Название книги в оригинале: Лаптон Дебора. Жирные

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Лаптон Дебора » Жирные.





Читать онлайн Жирные. Лаптон Дебора.

Дебора Лаптон

Жирные

 Сделать закладку на этом месте книги

Предисловие

 Сделать закладку на этом месте книги

Первое издание «Жирных» вышло в 2012 г. – к тому моменту уже какое-то время неуклонно возрастал академический интерес к дискурсам, практикам и политике, окружающим тучные тела. Сейчас, несколько лет спустя, эта тема по-прежнему остается точкой, в которой пересекаются разнообразные и противоречивые позиции по вопросу идентичности и телесности. Паника по поводу так называемой эпидемии ожирения немного улеглась – возможно, потому что новостные медиа утратили к ней интерес и в фокусе государственной политики в области здравоохранения оказались другие вопросы. Тем временем взгляды фэт-активистов проложили себе путь в общественную дискуссию по поводу ожирения, хотя и сталкиваясь с сопротивлением и отрицанием. Ряд тем, которые я рассматриваю в первом издании, претерпели дальнейшую эволюцию, появились новые исследования, уделяющие более пристальное внимание интерсекциональным аспектам тучной телесности: какое влияние на индивидуальный опыт оказывают социальный класс, этническое происхождение или раса, половая идентичность, возраст и географическое местоположение. Дискуссия разгорелась также и по вопросу о том, кто может выступать от лица тучных людей или подвергать критическому анализу политику, проводимую в отношении ожирения, – должны ли они сами быть тучными людьми, или другим тоже позволено принимать участие в дебатах?

С тех пор как было выпущено первое издание этой книги, в массовой культуре произошел поворот в сторону визуального и человеческие тела любой формы и размера получили новое, более активное и всестороннее освещение в новых цифровых медиа. Благодаря этим медиа фэт-активисты и активисты бодипозитива получили возможность быть больше на виду и привлекать внимание к своим идеям и убеждениям. Тем не менее худое и подтянутое тело продолжает доминировать на этих новых цифровых площадках в качестве идеального образа тела, часто под знаком «фитнесмании» (fitspiration). Социальные сети способствуют тому, что порицание и стигматизация тучных людей усиливаются, и подобные установки, быстро распространяясь, охватывают все более широкую аудиторию. Новые цифровые медиа и устройства продвигают культуру интенсивного мониторинга состояния своего тела, параметры которого постоянно сравниваются с определенными нормами. На рынке появилось огромное количество приложений и портативных гаджетов, которые позволяют подсчитывать калории, измерять физическую активность и следить за весом тела, чтобы соответствовать этим идеалам. Таким образом, цифровые медиа подвергают тела всех размеров еще более пристальному вниманию, чем раньше, выставляя их напоказ и делая их объектом постоянного оценивания как на частном, так и на общественном уровне. Подобные темы и проблемы я рассматриваю во втором дополненном издании своей книги.


Дополнительные источники

Второе издание книги дополнено материалами из статей, опубликованных в научных журналах.

Lupton D.  (2014). “How do you measure up?” Assumptions about “obesity” and health-related behaviors and beliefs in two Australian “obesity” prevention campaigns // Fat Studies. Vol. 3. No. 1. P. 32–44.

Lupton D.  (2015). The pedagogy of disgust: the ethical, moral and political implications of using disgust in public health campaigns // Critical Public Health. Vol. 25. No. 1. P. 4–14.

Lupton D.  (2017). Digital media and body weight, shape and size: an introduction and review // Fat Studies. Vol. 6. No. 2. P. 119–134.

Глава  1

Вводная

 Сделать закладку на этом месте книги

Как-то вечером, переключая каналы, я наткнулась на эпизод американской версии реалити-шоу «The Biggest Loser»1. Кажется, это был финал, поскольку три оставшихся участника соревновались за окончательную победу. С болезненным любопытством я какое-то время наблюдала за чередой флешбэков, в которых детально раскрывался «путь» каждого из состязавшихся. Нацеленность этой телепрограммы на унижение, порицание и наказание участников просто поражала воображение. Нам показали, как участники с самого начала программы каждую неделю демонстрировали свои тела: женщины – в едва прикрывающих тело топах и шортиках, а мужчины – в шортах. В таком одеянии свисающие складки колышущейся плоти были выставлены на всеобщее обозрение – для зрителей в студии и телеаудитории. В одном из флешбэков показали, как каждый из участников первый раз публично взвешивался. Они вставали на весы, и их избыточный вес отображался в цифрах гигантского размера – ведь их ждала поистине титаническая задача, достойная Гаргантюа: сбросить вес до такой степени, чтобы «прийти в норму».

Выражение лиц участников и их слова свидетельствовали о глубоком чувстве стыда и унижения из-за собственной тучности. Например, одна женщина в тот момент, когда ей впервые пришлось продемонстрировать свое «ожирение», объявила, что ее тело внушает ей «отвращение». Флешбэки показывали, какому ежедневному наказанию подвергалась плоть участников, выполняющих мучительные упражнения, в то время как стройные, накачанные личные тренеры грубо на них орали, якобы «подбадривая» их и побуждая упорнее работать над своим телом. Участники обливались потом, у них краснели от натуги лица, одного из них даже вырвало от перенапряжения, они жаловались на боль и страдания из-за тренировок. Тем не менее в заключительном эпизоде шоу все три финалиста объявили, что «оно того стоило». Все они сбросили очень много и выглядели если не худышками, то, во всяком случае, людьми «нормального размера». Все как один прокомментировали, что, сбросив вес, они «вернули себе свою жизнь», как если бы тучные тела определяли до того момента их судьбу.

В сезоне 2012 г. австралийского шоу «The Biggest Loser» все внимание было сосредоточено на одиночестве и отчаянии, от которых страдали участники, прошедшие отбор в шоу как раз по той причине, что у них не было партнера и они отчаянно «искали любви». Их принуждали публично обнажать не только свои тела для ритуального взвешивания, но и души. Так, например, в проморолике передачи один из участников-мужчин указывал на свое тело со словами: «Посмотрите на меня – никто такое не полюбит!» Другой мужчина произносил: «Я готов к любви!», в то время как на экране вспыхивали слова «Полюби себя!»

Посыл такого рода телепередач совершенно очевиден. Тучные люди одиноки, их никто не любит, они эмоционально неустойчивы и подвержены печали; они заслуживают наказания в виде мучительных упражнений и суровой диеты; они как дети, которые нуждаются в строгой авторитетной фигуре, которая силой привьет им привычку к здоровому образу жизни, ведущему к похудению. В установке на любовь в сезоне 2012 г. содержались две мысли: тучные люди не любят себя, в противном случае они бы не позволили себе набрать такой вес; из-за их тучности никто не испытывает к ним сексуального влечения. Такие люди представали как внушающие одновременно и жалость, и презрение.

Как показывает подобного рода публичное унижение тучных людей, в современных западных обществах тучное тело стало точкой приложения стигматизирующего дискурса и практик, нацеленных на дисциплинирование, нормализацию и обуздание тучности. Несмотря на то что во многих западных странах тучных людей больше, чем худых, тучные люди по-прежнему маргинализируются, к ним относятся с насмешкой и даже отвращением. Такое впечатление, что в самой культуре заложено нечто, что заставляет отторгать тучность, которая рассматривается как подлежащая контролю, обузданию и наказанию. И в расхожих, и в экспертных оценках тучные люди предстают как «распустехи» – не только в буквальном, но и в символическом смысле. Их тела – гротескное физическое свидетельство того, что они не в состоянии контролировать свои ненасытные желания. Их плоть вспучивается, расплывается, занимая больше места, чем требуется телу, и вызывая негативную реакцию на свою избыточность. Тучность заслоняет идентичность этих людей, так что другие видят один только жир, а не «настоящего человека внутри», как выразился один из участников шоу «The Biggest Loser». В более широком смысле такая телепередача, а также другие массмедийные жанры, в том числе журналы о знаменитостях, новости, интернет-форумы, посвященные самосовершенствованию, и приложения для смартфонов и других гаджетов, служат своего рода педагогическими инструментами, которые демонстрируют, какие техники и режимы функционирования своего Я должен использовать человек западной культуры. Они демонстрируют особый тип идеального тела и идеального Я: в строгих границах, подлежащие постоянному контролю и оцениванию, предприимчивые, сами себя производящие (entrepreneurial).

«Жирные» – это книга о том, почему тучное тело подвергается такому суровому осуждению, почему оно является предметом столь интенсивного обсуждения, вращающегося вокруг того, как уменьшить это тело в размерах до приемлемых, с точки зрения социума и медицины, пропорций. Она посвящена живому опыту тучной телесности: каково это – быть тучным в жирофобном обществе. Но прежде всего это книга о жире как культурном артефакте: телесной субстанции и телесной форме, которые в контексте западных обществ первых десятилетий XXI в. осмысляются сквозь призму сложных и постоянно меняющихся систем дискурсов, практик, эмоций, материальных объектов и межличностных отношений. Сам по себе жир никаким смыслом не обладает. Тучность проживается, изображается и регулируется только в рамках исторического, социального и культурного контекста, который наделяет ее смыслом, точно так же как другие телесные характеристики или черты – цвет кожи или волос, молодость, рост – приобретают значение только в зависимости от контекста. Эти значения обладают подвижностью и изменчивостью, они меняются вместе с контекстом. Чтобы объяснить феномены, связанные с тучностью, нужно рассмотреть более общие вопросы, касающиеся человеческого тела и человеческого Я.

Прежде чем рассуждать о весе и размере тела, необходимо обсудить терминологию и понять, по каким критериям осуществляется выбор между такими определениями, как «тучный» («жирный»), «с избыточным весом» или «страдающий от ожирения». В контексте возникновения фэт-активизма этот выбор становится все более политически обусловленным и вызывающим разногласия. Многие исследователи и активисты предпочитают использовать термин «жирный» («тучный»), а не «с избыточным весом» или «страдающий от ожирения», считая, что в эти понятия заложен нормативный и патологизирующий смысл [Wann, 2009, p. xii]. Они полагают, что «ожирение» – это медицинский термин, который автоматически относит тучность к разряду патологий. Таким образом, говоря о человеке, что у него «ожирение», мы тем самым превращаем его в медицинский случай: он страдает от болезни «ожирение», он вне нормы, его здоровье подвергается огромному риску и ему требуется медицинское вмешательство, чтобы снизить вес. Фэт-активисты отвергают такие термины, как «недостаточный вес», «нормальный вес» и «избыточный вес», потому что эти понятия подразумевают, что существует некий идеальный вес без отклонений, к которому люди должны стремиться [Rothblum, 2012].

Подобно тому как геи, лесбиянки, бисексуалы и трансгендеры приняли решение использовать для собственных целей некогда уничижительное слово «квир», превратив его в позитивную самоидентичность и политический термин, ряд исследователей и активистов стремятся использовать слово «тучный» («жирный») для позитивного описания дородных людей. Эти авторы, признавая уничижительные коннотации слова «жирный», устоявшиеся за века стигматизации и морализаторского изображения тучного тела, тем не менее полагают, что этот термин по крайней мере находится за пределами медицинского дискурса. Как утверждает известная фэт-активистка Мэрилин Уонн [Wann, 2009, p. xii], «в слове “жир” нет ничего негативного или грубого, если только специально не вкладывать в него такой смысл; использование этого слова в дискриптивном, а не дискриминирующем значении поможет избавиться от предрассудков». Отдавая дань политической заряженности терминологии, сложившейся вокруг проблемы веса, я также предпочитаю использовать в свой книге слово «тучный» («жирный»), а не «с избыточным весом» или «с ожирением».

Как возникла «эпидемия ожирения»

 Сделать закладку на этом месте книги

Тучность стала предметом пристального интереса начиная с последнего десятилетия XX в. Врачи, специалисты в области здравоохранения и ученые начали активно писать о явлении, которое получило расхожее название «эпидемии» или «кризиса ожирения». В медицине и здравоохранении тучное тело давно уже ассоциировалось с нездоровьем, но именно в этот период произошло беспрецедентное усиление внимания специалистов и ученых к негативному воздействию ожирения на состояние здоровья и экономики. Пик озабоченности «эпидемией ожирения» пришелся на середину 2000-х. Журнал «Time» объявил 2004 г. «Годом ожирения». В том же году Всемирная организация здравоохранения приняла Глобальную стратегию по режиму питания, физической активности и здоровью, а центры по контролю и профилактике заболеваний предсказывали, что неправильное питание и отсутствие физических упражнений унесет в США больше жизней, чем табакокурение [Herrick, 2009, p. 53].

С 1990-х годов в отчетах медицинских организаций и учреждений здравоохранения стала проводиться идея о том, что в наше время гораздо больше людей, по сравнению с предыдущими эпохами, страдают от избыточного веса или ожирения; это в свою очередь стало ассоциироваться с распространением заболеваний, преждевременной смертностью и более тяжким бременем, которое ложится на системы здравоохранения в странах, затронутых проблемой ожирения, т.е. в подавляющем большинстве развитых стран. Ряд специалистов в области здравоохранения утверждали, что эпидемия ожирения принимает глобальный характер (так возник неологизм «глобожирение»), поскольку развивающиеся страны усваивают пищевые привычки западных наций, что приводит к увеличению в этих странах числа людей с избыточным весом [Lifshitz, Lifshitz, 2014; Swinburn et al., 2015]. Такого рода заявления привлекли внимание новостных СМИ, которые сочли этот новый кризис в области общественного здоровья достойным всестороннего освещения и выпустили множество репортажей на эту тему. Правительства стали спонсировать различные форумы и дискуссионные площадки, создавать рабочие группы, комиссии и стратегические планы, разрабатывать директивы, направленные на сдерживание кризиса ожирения; возникли программы по укреплению здоровья населения, призванные информировать людей о проблеме и помогать ее решать; внедрялись специально разработанные для школ и рабочих мест меры контроля за весом. Коммерческий сектор в свою очередь воспользовался этой возможностью, чтобы разработать и запустить на рынок продукцию, нацеленную на снижение веса и предназначенную для тех, кто все больше узнавал о связанных с ожирением рисках для здоровья, широко освещавшихся на всех публичных площадках.

Недавно опубликованные в медицинских журналах статьи призывают создать государственное финансирование для проведения бариатрических операций (устранение лишнего веса) в случаях «угрожающего здоровью ожирения» (т.е. экстремального с точки зрения индекса массы тела ожирения). Такие операции включают желудочное шунтирование (в просторечии – ушивание желудка) и желудочный бандаж – на желудок накладывается кольцо, которое разделяет его на верхний и нижний отдел, чтобы снизить объем поглощаемой и усваиваемой пищи (это экстремальное вмешательство в случае очень серьезной медицинской проблемы). Пропагандирование бариатрической хирургии – в массмедиа рассказывается о знаменитостях, подвергшихся такой процедуре, – предполагает, что тучность не просто болезнь, но болезнь, требующая радикального медицинского вмешательства. Частые случаи ухудшения качества жизни и хронических побочных эффектов этой операции, таких как постоянная тошнота или рвота, изменения в кишечном тракте и обвисание кожи, в подобных сообщениях полностью игнорируются [Groven, Råheim, Engelsrud, 2013; Ortiz, Kawachi, Boyce, 2017].

Исследования веса/исследования жира: критический подход

 Сделать закладку на этом месте книги

Реакцией на то, что ожирение было объявлено новым серьезным кризисом общественного здоровья, стало пристальное внимание к теме тучности со стороны значительного числа исследователей и специалистов по социальным и гуманитарным наукам, которые подошли к этой проблеме с критических и аналитических позиций. Критические исследования, посвященные тому, как тучные люди изображаются и воспринимаются как в экспертной, так и в популярной культурах, публиковались еще с конца 60-х, в особенности фэт-активистами, но лишь сравнительно недавно, на фоне возрастающей медикализации и патологизации тучности, стал формироваться обширный корпус литературы и возникла самостоятельная область исследования. На рубеже веков стали проводиться конференции, посвященные критическому анализу дискурса ожирения. Серия международных конференций «Стигма веса», как следует из самого названия, сосредоточена вокруг проблемы фэт-шейминга, дискриминации и стигмы. Эти мультидисциплинарные конференции проводятся ежегодно с 2013 г. Растет число интересных публикаций – монографий и сборников, – посвященных социальным, культурным, историческим и политическим аспектам тучности, в научных журналах появляется все больше статей на эту тему.

Антропологи рассматривают эту проблему с точки зрения кросс-культурного подхода: предмет их исследования – то, как тучность изображается и воспринимается в незападных обществах. Социологические и социально-психологические работы о тучности акцентируют внимание на том, как тучные люди оказываются в маргинализированной социальной группе, и ставят своей задачей выявить господствующий дискурс, наделяющий смыслом тучную телесность. С точки зрения специалистов по социальной и критической географии, для понимания культурно-социальных аспектов тучной телесности особенно важно измерение пространства и места. Гуманитарные дисциплины предлагают историческую перспективу, позволяющую увидеть, как тучная телесность осмысливалась, изображалась и переживалась в западных обществах разных эпох. Специалисты по литературоведению, культурологии, исследованиям в области медиа, исследованиям науки и технологий изучают доминирующие репрезентации тучности в литературе, изобразительном искусстве, театре, массмедиа, цифровых медиа и медицине. Ряд влиятельных философов либо непосредственно описывают онтологию тучной телесности, либо предлагают проницательные размышления о теле, которые используются специалистами в области социальных и гуманитарных наук, разрабатывающими теорию тучной телесности.

Слово «жир» в описании тучной телесности стало настолько популярным, что возникла даже особая область академического исследования и преподавания – «исследования жира» (fat studies). В своем введении к книге «Исследования жира: хрестоматия» («The Fat Studies Reader»), основополагающему сборнику работ с критикой доминирующих в культуре изображений жира, Уонн [Wann, 2009, p. ix] определяет исследования жира как «радикальную область исследований, которая стремится дойти до самой сути системы убеждений, связанных с телесным весом». Она утверждает, что исследования жира должны отвергнуть следующие допущения: «что тучные люди могут (и должны) сбросить вес… что тучность – это болезнь, тучные люди не обладают хорошим здоровьем и долго не живут… что худые люди красивы, а толстые безобразны» [Ibid.]. Теперь у этой междисциплинарной области исследований есть свой собственный научный журнал «Fat Studies», первый номер которого вышел в 2012 г.: издатели и редколлегия явно не сомневались, что научный интерес к этой области будет поддерживаться достаточно долго. Ряд ученых, пишущих на эту тему, предпочитают обозначать свою деятельность как «критические исследования веса» или «критические исследования ожирения». Акцент делается на слове «критические», поскольку эти исследователи стремятся выявить и оспорить некритически воспринимаемые представления об ожирении/тучности, господствующие в массовом дискурсе, а также в биомедицинской литературе и литературе из области здравоохранения.

Конструирование «ожирения»

 Сделать закладку на этом месте книги

Одна из главных претензий авторов, критически рассматривающих проблему тучности, касается социально сконструированной природы «эпидемии ожирения»: отсюда частое использование в литературе кавычек, в которые заключено это словосочетание, чтобы подчеркнуть его спорный смысл. Как уже много лет утверждают специалисты по гуманитарным и социальным наукам, знание в области биомедицины и здравоохранения не является очевидным, состоящим из вечных «истин», которые только и ждут того часа, когда их «обнаружат» исследователи. Как и в случае с любым видом знания, эти системы знания представляют собой социокультурные конструкты, обретающие смысл вследствие принимаемых исследователями решений: какие проблемы изучать, какие методы сбора данных использовать и каким образом анализировать и интерпретировать полученные данные. С этой точки зрения все болезни и физические состояния также являются социальными конструктами. Я не хочу сказать, что все эти феномены не обладают биологическими, материальными проявлениями, но физические проявления неизбежно подвергаются интерпретации и воспринимаются в зависимости от существующих установок и представлений, которые сами непрерывно меняются.

На такой подход к медицинскому знанию и болезням повлияла обширная литература по социологии и антропологии тела, возникшая за последние 40 лет. Авторы, занимающиеся социологией и антропологией тела, исследуют человеческое тело как сложную структуру, точку пересечения биологии, общества и культуры. Они находятся под влиянием постструктуралистского взгляда на взаимосвязь социальных процессов, дискурса и властных отношений, в особенности идей французского философа и историка Мишеля Фуко. «Дискурс» в постструктуралистском подходе понимается в широком смысле – как упорядоченный и целостный способ репрезентации и обсуждения людей, событий или явлений, представленный в публичном пространстве: от бытовых разговоров, массмедиа и интернета до экспертных высказываний и текстов. Дискурсы всегда существуют внутри конкретного исторического, политического и культурного контекста. Дискурсы отражают и закрепляют расхожие представления, определяя то, как мы осмысливаем и проживаем свою телесность, как мы обращаемся с собственным телом. Анализ дискурса стал популярным жанром критического разбора того, как различные формы человеческой телесности репрезентируются в массмедиа, экспертной литературе и в частных сообщениях людей о том, как они осмысливают и переживают свою телесность [Jacobus, Keller, Shuttleworth, 1990; Lupton, 1992; Mitchell, Snyder, 1997].

Понятие дискурса часто используется в качестве важного концепта в исследованиях жира/критических исследованиях веса. Такого рода разборы не просто деконструируют дискурсивное измерение тучности, они также стремятся выявить измерение власти в подобных репрезентациях. Те, кто занимается исследованиями жира/критическими исследованиями веса, часто задаются следующими вопросами: чьи интересы обслуживаются благодаря воспроизведению доминирующего дискурса о тучности? Какие практики создаются, оправдываются и поддерживаются этими дискурсами? Каким образом эти дискурсы поддерживают различие между Я и Другим? Можно ли сопротивляться этим дискурсам и практикам, можно ли их разрушить?

Согласно постструктуралистскому подходу к проблеме тучности состояние под названием «ожирение» возникло только после того, как было принято решение присвоить это наименование определенному сочетанию телесных характеристик. Сам ярлык «ожирение» присваивается определенным индивидам в соответствии с индексом массы тела (ИМТ), который в свою очередь является результатом решения ввести специфические телесные характеристики в математическую формулу, чтобы на выходе получить число. Точно так же принимается решение произвести произвольную разметку, чтобы обозначить на шкале «недостаточный вес», «нормальный вес», «избыточный вес» и «ожирение». Когда эти «зарубки», опять-таки в произвольном порядке, были сдвинуты вниз по шкале, еще больше людей стали считаться «страдающими от ожирения» и тем самым больными и подверженными множеству рисков, несмотря на то что масса тела у них осталась такой же, какой была до изменения разметки шкалы. Точно так же никакой «эпидемии ожирения» не существовало до тех пор, пока в игру не были введены определенные способы сбора и оценки данных о массе тела у населения. Такие решения всегда обладают социальной, культурно-исторической и очень часто политической природой.

Критические исследования проблематики ожирения и тучности опираются также на социологическую литературу по теме медикализации [Conrad, 1992; Lupton, 1997; Clarke, Shim, 2011; Ortiz, Kawachi, Boyce, 2017], выявляя и подвергая критике стремление медицины взять под свое крыло определенные телесные феномены или социальные проблемы, тем самым переводя их в разряд подлежащих медицинскому диагностированию и лечению. В истории полно примеров состояний, которые когда-то считались «медицинской проблемой» или «патологией», но затем утратили свой медикализированный статус. Наделение тучности статусом медицинской проблемы [Rasmussen, 2012; Ortiz, Kawachi, Boyce, 2017] происходит по той же схеме, что и некогда медикализация и патологизация таких состояний (conditions), как, например, истерия или гомосексуальность.

Кросс-культурный подход в антропологических исследованиях позволяет выявить различные способы осмысления и переживания размеров и веса тела. Антропологи используют термин «культурно обусловленный синдром» для описания социокультурного конструирования видов патологии [Griffith, 2014]. Болезнь или состояние считаются «культурно обусловленными», если они специфичны для системы представлений, сложившейся в конкретном культурном контексте, например в определенной стране или подгруппе в пределах той или иной географической зоны. Некоторые антропологи утверждают, что ожирение является таким культурно обусловленным синдромом, специфичным для современного западного культурного контекста. Они указывают, что состояние «ожирения» определяется на основании представлений о том, что тучность – это нездоровье и физическое проявление слабоволия и отсутствия самодисциплины, а также на основании соответствующих технологий (весы, сантиметровая лента, диетические справочники и т.п.), с помощью которых производятся измерения тучности, чтобы присвоить ей ярлык и начать ее лечить [Ritenbaugh, 1982].

Антропологические исследования показали, что в ряде незападных стран тучность рассматривается как физически привлекательная черта, знак хорошего здоровья и благополучия, а не как примета болезни или отклонения [Kulick, Meneley, 2005; Brewis et al., 2011]. Историки, исследующие концепцию тучности в западных обществах прежних эпох, отмечают, что представления о тучной телесности и способы обхождения с нею изменялись с течением времени [Gilman, 2010; Forth, 2012; 2013]. Это не значит, что тучность лишь недавно стала восприниматься как отталкивающая и вызывающая презрение. Отношение к тучному телу с древности было амбивалентным, лишь в определенных условиях тучность рассматривалась как позитивная телесная характеристика. Хотя в некоторые эпохи тучность считалась знаком здоровья и процветания, тем не менее в культурном восприятии внешнего вида возобладали другие устойчивые идеи, складывавшиеся веками. Со времен Античности философы и врачи говорили о том, что контроль над режимом питания и размерами тела необходим не только для физического здоровья, но и для нравственного. Уже в те времена размер тела ассоциировался со стандартами и принципами надлежащего поведения, позволявшими судить о значимости и ценности человека [Carden-Coyne, Forth, 2005; Forth, 2012; 2013].

Тучность – динамическая и постоянно меняющаяся категория в современном непрофессиональном сознании и в медицинской культуре. Например, несмотря на то что индекс массы тела, используемый в клинике для обозначения людей как страдающих от «избыточного веса» или «ожирения», очень четко идентифицирует тех, кто подпадает под эти категории, представления о тучности остаются относительными и произвольными. Человек, у которого не нашли клинического ожирения или даже избыточного веса согласно индексу массы тела, тем не менее может считать себя тучным, потому что перестал влезать в одежду, которую носил раньше; в то время как тот, кто всю жизнь обладал дородным телосложением,









не считает себя «тучным», даже если так думают о нем другие, потому что это привычное для него телесное состояние. Даже в клиническом контексте тучность зависит от разных обстоятельств. Тому, у кого 35 по индексу массы тела (это «ожирение»), семейный терапевт, скорее всего, посоветует сбросить вес; в то время как тот, кто снизил показатель 65 («экстремальное ожирение») до 35 благодаря желудочному бандажу, с точки зрения своего хирурга больше не считается подлежащим медицинскому вмешательству. Не только сам человек считает себя значительно похудевшим, но и его врач, который привык наблюдать и лечить пациентов с экстремальным ожирением, полагает, что он «в пределах нормы» или же что у него просто «избыточный вес, как у многих людей», поэтому его тучность вполне приемлемая, а не «опасная» для здоровья [Throsby, 2012, p. 6]. Некоторые критики даже утверждают, что все мы до такой степени интернализировали «жирофобическую ненависть к себе», что даже худые люди недовольны размерами своего тела и испытывают настоятельную потребность в самодисциплине, чтобы оставаться худыми, и что большинство людей «чувствуют себя толстыми» в те или иные периоды своей жизни [Mitchell, 2005; Burgard et al., 2009, p. 337; Wann, 2009].

«Ожирение» под вопросом

 Сделать закладку на этом месте книги

На критические исследования и фэт-активизм также повлияли политические движения, связанные с политикой идентичности, телесными различиями и преодолением засилья медицины. Один из таких влиятельных трендов – растущий скептицизм общественности в отношении медицины и стремление образованных слоев общества и представителей среднего класса оспорить авторитет медицины. Важную роль здесь играет интернет, предоставляя пользователям альтернативные источники медицинской информации: люди могут искать в Сети интересующие их медицинские подробности и вступать в группы поддержки, члены которой делятся информацией и личным опытом. Это создает для активистов возможность критиковать медицинское знание и призывать к политическим действиям [Kivits, 2013; Lupton, 2016c; 2017b].

Феминизм второй волны, бросивший вызов доминирующему дискурсу женской телесности, стал влиятельнейшим предшественником фэт-активизма и критических исследований, посвященных тучности. Подавляющее большинство фэт-активистов – женщины, называющие себя феминистками. В 1980-х, 1990-х годах и в начале XXI в. авторы феминистского толка выпустили множество важных книг и статей о социокультурных аспектах расстройств пищевого поведения, таких как анорексия, булемия и компульсивное переедание, и их связи с концепцией идеального – худого – женского тела (см., напр.: [Bordo, 1993; van’t Hof, Nicolson, 1996; Malson, 2003; Squire, 2003]). С начала века в ответ на дискурсы и практики борьбы с ожирением их критический фокус сместился в сторону исследования того, каким образом идеи женской телесности пересекаются с культурными представлениями о тучности. Интересно, что обе эти темы соотносят размеры тела, идеал женской телесности и контроль над телом с питанием и упражнениями. Об этом мы будем говорить в последующих главах.

Гей-, или квир-движение также повлияло на фэт-активизм и академические исследования, посвященные тучности. Близкое сходство прослеживается между исследованиями жира/критическими исследованиями веса и социокультурными исследованиями ВИЧ/СПИД. Когда ВИЧ/СПИД возник как новое медицинское явление в начале 1980-х годов, то, поскольку впервые он был обнаружен у мужчин-геев в связи с их сексуальными практиками, вокруг него сложился комплекс моральных суждений, наделявших его как медицинским, так и бытовым значением. Представители социальных и гуманитарных дисциплин создали значительный корпус исследовательских текстов, выявляющих и подвергающих критике эти значения, а также осмысливающих социокультурные аспекты ВИЧ/СПИД (см., напр.: [Patton, 1986; Bersani, 1987; Watney, 1987; Carter, Watney, 1989; Lupton, 1994]). Важной частью критических исследований ВИЧ/СПИД был политический активизм. Гей-активисты, как и фэт-активисты, стремились развенчать стигматизирующий моралистический дискурс, сложившийся вокруг этого состояния. Таким образом, академические исследования и культурный активизм вокруг ВИЧ/СПИД, а также исследования и политический активизм феминизма во многом создали почву для возникновения фэт-активизма и исследований жира.

Еще одно социальное движение и область академического интереса, обнаруживающие большое сходство с исследованиями жира и критическими исследованиями веса, – это критические исследования инвалидности. «Социальная модель» инвалидности рассматривает инвалидность как социальный конструкт. Сторонники этого подхода утверждают, что люди с ограниченными телесными возможностями или расстройствами, создающими отклонение от нормы, оказываются стигматизированными и исключенными из социума, поскольку их изображают неполноценными [Hughes, Paterson, 1997; Shakespeare, 2006]. Те, кто отстаивает социальную модель, оспаривают представление об инвалидности как о «личностном дефиците» и указывают на нехватку физического пространства, фондов и служб поддержки для людей с инвалидностью. Они утверждают, что подлинный источник «инвалидности», «недееспособности» этих людей – это неспособность общества создать приемлемые условия для людей с физическими или интеллектуальными отклонениями от нормы. Активисты, занимающиеся проблемами инвалидности, требуют улучшения качества служб поддержки для инвалидов, а критические академические исследования инвалидности изучают социокультурные аспекты инвалидности [Mitchell, Snyder, 1997; Shildrick, 2012; Goodley et al., 2017]. Некоторые авторы, пишущие о тучной телесности, утверждают, что тучность надо рассматривать как инвалидность, и с этой целью заимствуют ряд теоретических положений, разработанных критическими исследованиями инвалидности (об этом я буду более подробно говорить дальше). В более широком смысле и тех, и других исследователей (тучности и инвалидности) объединяет общее стремление выявлять и оспаривать стигму, маргинализацию, исключение и порицание, возникающие в качестве реакции на ненормативные телесные особенности и возможности.

Множество критических исследований ожирения привлекают внимание к разнообразию культурных форм, отображающих человеческую телесность. Начиная с конца XX в. было опубликовано множество работ в области гуманитарных и социальных наук, посвященных изображению тучности в литературе, кино, новостных репортажах, здравоохранительных кампаниях и рекламе. Когда в массмедиа стала широко освещаться «эпидемия ожирения», фокус критических исследований сместился на негативное изображение тучной телесности. Исследователи пытались критиковать такое стигматизирующее изображение тучности и его воздействие на то, как мы воспринимаем и проживаем свою телесность и идентичность.

Прежде у людей было не очень много возможностей реагировать в форме сопротивления или активизма на негативное изображение их телесности в массмедиа, но с появлением интернета и цифровых технологий возникли новые медиа, предлагающие пользователю возможность гораздо более активного вовлечения. Новые цифровые медиа и устройства, особенно появившиеся в последнее десятилетие, опирающиеся на идеал совместного использования и демократии участия [Beer, 2013; van Dijck, 2013; John, 2017], дали людям всех телесных типов возможность не только потреблять медиаконтент, но и самим его создавать, комментировать, делиться в соцсетях и управлять им.

Визуальные изображения различных типов человеческой телесности оказывают огромное влияние на то, как воспроизводятся и создаются нормы и представления об идеальном и маргинализированном теле. Селфи, или автопортрет с помощью смартфона, – один из примеров того, как цифровые устройства и соцсети способствуют производству и широкой циркуляции образов себя [Rettberg, 2014; Hess, 2015; Senft, Baym, 2015]. Гифки и мемы – еще один пример визуального отображения человеческой телесности. Гифки – это очень короткие закольцованные видео без звука, а мемы – картинки с остроумными подписями. Они активно используются в качестве реакции на что-то или для передачи настроения. Пользователи могут создавать их сами или просто делиться ими с другими пользователями. Еще один способ передачи информации – хештег, повсеместно используемый в соцсетях (особенно на таких платформах, как Instagram, Tumblr и Twitter), чтобы привлечь внимание, сделать отсылку, пометить тему, группу или сообщество.

Все это происходит в сложной кроссплатформенной среде: формы и практики цифровой репрезентации постоянно меняются, в цифровых медиа все интенсивнее идет процесс конвергенции, они становятся самореферентными. Цифровые медиа и устройства – это социокультурные артефакты. Как и любой вид материальной культуры, эти артефакты можно изучать и подвергать критическому анализу, чтобы понять, как именно они создают и воспроизводят доминирующие нормы, нравственные ценности, мнения по умолчанию и практики, касающиеся веса, размеров и формы человеческого тела [Lupton, 2014]. В этой книге я постоянно ссылаюсь на критические разборы изображения в новостных медиа тучности и других форм человеческого тела и показываю, как эти исследования используются для того, чтобы сопротивляться фэт-шеймингу и стигматизации.

Обзор глав

 Сделать закладку на этом месте книги

В главе 2 я рассматриваю разные способы «думать о жире»: с точки зрения борьбы с ожирением, критического биохимического подхода, либертарианского подхода, с точки зрения этики, критических исследований веса/исследований жира и фэт-активизма. Мы поговорим о выдающихся теоретиках, чьи работы были использованы в социокультурном анализе жира, и тем самым очертим теоретический контекст, необходимый для наших дальнейших рассуждений.

В главе 3 речь пойдет о том, как осуществляется управление телом в дискурсе ожирения. Здесь мы будем преимущественно опираться на такие фукианские концепты, как правительность, биовласть, биополитика и практики себя, чтобы показать, какой вклад вносят дискурсы медицины и здравоохранения в представления о теле как нуждающемся в дисциплине, мониторинге и надзоре для выявления и предотвращения ожирения.

В главе 4 рассматриваются нравственные смыслы, лежащие в основе современных представлений о тучности, а также склонность считать тучное тело гротескным и трансгрессивным, вызывающим глубокое чувство отвращения. В этой главе я утверждаю, что тучное тело бросает вызов доминирующим представлениям о контроле над границами тела и таким образом представляет угрозу для идеализированных образов Я и телесности, а также социального порядка.

В главе 5 я исследую телесное переживание тучности: что такое быть тучным, ощущать себя тучным. Я опираюсь на эмпирические данные исследований, в ходе которых опрашивались тучные люди, а также на работы исследователей, занимающихся проблемой жира, посвященные опыту переживания тучности, и на материал из соцсетей и других интернет-источников.

В главе 6 рассматривается движение фэт-активистов, их политика и дискурс в отношении тучного тела. В ней также освещаются дебаты по поводу политики принятия размеров своего тела и того, кто имеет право говорить о тучной телесности.

Книга завершается рядом коротких заключительных комментариев о том, можно ли утверждать, что влияние дискурса ожирения стало ослабевать, и о природе и источниках сопротивления этому дискурсу, а также обзором важнейших тем, лежащих в основе дискуссий, о которых идет речь в книге.

Глав а 2 

Как думать о жире

Обзор различных точек зрения 

 Сделать закладку на этом месте книги

В экспертной, популярной и научно-исследовательской литературе представлены разнообразные точки зрения относительно тучной телесности. Самая известная – это «борьба с ожирением»: согласно ей тучность – это серьезная угроза здоровью и социальная проблема, которую нужно безотлагательно решать и предотвращать. Но существуют и другие мнения, которые по разным причинам оспаривают позицию борьбы с ожирением. После краткого обзора этой позиции мы перейдем к обсуждению различных критических подходов к проблеме тучности, таких как биомедицинский, либертарианский и этический, а также поговорим о критических исследованиях веса/исследованиях жира и фэт-активизме.

Борьба с ожирением

 Сделать закладку на этом месте книги

Для тех, кто проводит исследования и пишет с позиций борьбы с ожирением, – ученых, государственных деятелей, людей, отвечающих за формирование политики в той или иной области, практикующих специалистов в области медицины, питания, здравоохранения (в том числе эпидемиологии и укрепления здоровья населения), а также специалистов в области социальных наук – жир, как правило, не является тем, что нужно проблематизировать и подвергать критическому осмыслению. Для них тучность (которую они предпочитают обозначать как «избыточный вес», «лишний вес» или «ожирение») – это серьезный риск для здоровья, которому подвергаются те, кто попадает в категорию страдающих от ожирения или избыточного веса: тучность ассоциируется с сердечно-сосудистыми заболеваниями, диабетом и преждевременной смертью. С этой точки зрения, число людей с ожирением и избыточным весом стремительно увеличивается и уже достигло беспрецедентного уровня во многих странах, как западных, так и развивающихся, отсюда и частое употребление в подобной литературе терминов «эпидемия ожирения» и «глобожирение» – последний означает распространение эпидемии в мировых масштабах.

Теоретики и практики борьбы с ожирением утверждают, что нужно принимать срочные меры по поводу растущей угрозы ожирения из-за риска для здоровья, который, по их мнению, связан с тучным типом тела. Они призывают людей с избыточным весом или ожирением худеть, чтобы избежать заболеваний, сократить с этой целью потребление пищи и питья и делать больше физических упражнений в качестве превентивных мер. Во вступлении к отчету британского правительства (2011 г.) под названием «Здоровые жизни, здоровые люди: призыв бороться с ожирением» говорится:

Избыточный вес и ожирение – прямое следствие усвоения с пищей и питьем большого количества калорий, которые почти не расходуются. Мы должны честно признаться самим себе, что в нашей жизни необходимы перемены, позволяющие контролировать вес. Увеличение физической активности очень важно, но для тех из нас, кто страдает от избыточного веса и ожирения, ключ к решению проблемы – меньше есть и пить, чтобы сбросить вес [Department of Health, 2011, p. 3].

Дискурс борьбы с ожирением приобрел огромную известность благодаря той славе, которую ему создали новостные СМИ, документальные телефильмы, реалити-шоу, книги, журналы и сайты, посвященные проблемам здоровья и веса и рекламирующие товары для похудения, а также благодаря заявлениям представителей правительства и кампаниям по укреплению здоровья населения. «Эпидемия ожирения» неустанно освещалась в новостных медиа стран Северного полушария, таких как США, Великобритания, Канада, а с конца 1990-х годов и в Австралии, а в научных отчетах о проблеме ожирения все более настойчиво утверждалось, что ожирение – это угроза общественному здоровью и здравоохранительной системе. В ответ на эти отчеты новостные медиа выпускали еще больше материалов по теме. Многочисленные репортажи говорили об «эпидемии ожирения», «кризисе ожирения», «войне с ожирением», подхватывая выражения, используемые специалистами в области медицины и здравоохранения, а также теми, кто отвечал за политику в этих сферах. Таким образом, новостные СМИ были главным источником, транслировавшим своей аудитории чувство катастрофы и угрозы, связанной с ожирением [Lupton, 2004; Gard, Wright, 2005; Boero, 2007; Saguy, Almeling, 2008; Holland et al., 2011].

Исследователи, работавшие в парадигме борьбы с ожирением, стремились в своих работах выявлять «факторы риска» для ожирения, физиологические процессы, провоцирующие ожирение, генетические причины ожирения; предлагали медицинские решения, а также решения, связанные с изменением образа жизни и питания; устанавливали статистические отношения между весом и различными заболеваниями и состояниями, такими как повышенное кровяное давление, диабет второго типа, сердечно-сосудистые заболевания, ранняя смертность. Исследователи в области здравоохранения сосредоточились на выявлении «групп риска», статистическом «картографировании» географических областей и классификации социальных групп, чтобы выявить, в каких областях и слоях преобладают люди с ожирением или избыточным весом. Социологи старались выявить социальные факторы, обусловливающие поведение, которое становится причиной тучности (нездоровое питание, недостаток физических упражнений); социальные группы, более всего «подверженные риску» ожирения, и причины такой подверженности; а также географические зоны проживания групп с «высоким уровнем риска». По результатам таких исследований, устанавливавших области распространения, причин и последствий ожирения, было создано множество очень влиятельных и хорошо финансируемых организаций в отдельных странах и на международном уровне, в том числе Международная ассоциация изучения проблемы ожирения и Международная целевая группа по ожирению. Множество стран в Северном полушарии финансируют большое количество кампаний за здоровый образ жизни, цель которых – просвещать население по поводу рисков, связанных с ожирением, а также побуждать тех, кто уже оказался в зоне такого риска, сбрасывать вес. В их числе – британские кампании «Change4Life» («Измени жизнь навсегда») и «Food4Thought» («Пища для ума»), американские «Small Steps» («Малыми шагами»), «Let’s Move» («Всегда в движении») и «Strong4Life» («Сила навсегда»), австралийские «Measure Up» («На уровне»), «Swap It, Don’t Stop It» («Меняйся к лучшему») and «LiveLighter» («Живи налегке»).

Дискурс борьбы с ожирением в основном возлагает всю ответственность за контролем над весом на индивида. Однако внутри этого дискурса все же есть направление, которое основыв



ается на более социологическом и пространственном подходе к проблеме ожирения, выявляя социально-экономические причины увеличения числа людей с избыточным весом и ожирением. Некоторые эксперты по борьбе с ожирением говорят о «жирогенной среде» (obesogenic environment), или о среде, облегчающей появление ожирения [Lipek et al., 2015]: изобилие дешевой, низкого качества, высококалорийной пищи, огромное количество точек фастфуда и популярность рекламы фастфуда; женщины влились в рабочую силу и стали меньше готовить дома здоровую пищу, дети и подростки все больше привыкают к сидячему образу жизни (телевизор, компьютерные игры), люди малоподвижны в силу современных рабочих и транспортных условий. В этих дискурсах устройство городов рассматривается как фактор, который может способствовать «эпидемии ожирения» или, наоборот, помогать бороться с ней. Определенные реальные структуры (physical institutions) – дом, школа, работа – были выбраны основным местом распространения информации о контроле над весом [Pearce, Witten, 2016]. Структурные факторы, которые, как считается, способствуют распространению ожирения, очень трудно изменить, потому что они являются частью сложного переплетения производства, маркетинга и дистрибуции сельскохозяйственной продукции, а также глубоких социальных изменений в рабочей и повседневной жизни. Тем не менее различные потребительские лоббистские группы и организации постоянно призывают правительство наложить ограничения на деятельность крупных производителей продуктов питания (например, установить контроль за рекламой вредной еды), обеспечить больше велодорожек и парков, где люди могли бы заниматься физическими упражнениями, изменить вид питания в школьных столовых и т.д.

Озабоченность стремительным распространением ожирения повсюду в мире, в том числе в развивающихся странах, стала проявлением тревоги, вызванной глобализацией, разрушением традиционного уклада жизни и модернизацией. Дискурсы, сложившиеся вокруг идеи глобожирения, проводят мысль о том, что глобализация и модернизация нанесли ущерб традиционным пищевым привычкам, приведя к обогащению немногих и обнищанию остальных. «Традиционная культура» в этих дискурсах рассматривается как культура «благородного дикаря», здоровая в своем естественном состоянии, но портящаяся теперь под действием «цивилизации» [Gilman, 2010]. Гилман [Gilman, 2008] указывает на сходство дискурсивной репрезентации «эпидемии ожирения» с дискурсами вокруг вспышек тяжелого острого респираторного синдрома (ТОРС), коровьего губчатого энцефалита (коровьего бешенства, КГЭ) и птичьего гриппа: все эти заболевания связывали с загрязнителями в пищевой цепи. Эти болезни, как и ожирение, объяснялись загрязнением, порчей пищевых продуктов вследствие процессов модернизации, отходом от традиционных способов производства и потребления пищи. В незападных странах в дискурсах ожирения преобладает обобщенный образ «Запада» (обычно Соединенных Штатов), портящего традиционные национальные культуры и насаждающего тучность. Например, в Китае ожирение рассматривается как результат «вестернизации» китайского общества: импортированная вредная западная пищи замещает традиционную китайскую, «здоровую». Дискурс ожирения в Китае свидетельствует, таким образом, о беспокойстве по поводу стремительных перемен в китайском обществе, ведущих к деградации традиционной морали и вырождению нравов в результате проникновения западного образа жизни в традиционную культуру [Gilman, 2010].

Критические подходы

 Сделать закладку на этом месте книги

Дискурс борьбы с ожирением подвергается критике с разных теоретических и политических позиций.


Критический биомедицинский подход

С прямой критикой доминирующего дискурса на его же собственной территории, т.е. с помощью контраргументов, выдвинутых на основании анализа научно-медицинской и эпидемиологической литературы, выступают исследователи и наблюдатели, которых я объединила под рубрикой «критический биомедицинский подход». Сюда относятся эксперты из самых разных областей, главным образом представители социальных наук, но также и специалисты в области медицины и здравоохранения.

К выдающимся представителям критического биомедицинского лагеря относятся американцы Глен Гессер, инструктор по лечебной физкультуре, написавший книгу «Большая жирная ложь: правда о вашем весе и здоровье» [Gaesser, 2002], Пол Кампос, ученый-юрист и автор книги «Миф об ожирении: Почему одержимость американцев своим весом вредит здоровью» [Campos, 2004] и Дж. Эрик Оливер, политолог, перу которого принадлежит книга «Политика жира: Что скрывается за эпидемией ожирения в Америке» [Oliver, 2006]. Хотя все эти авторы пишут в основном в расчете на широкую аудиторию, они также публиковались в уважаемых медицинских и научных изданиях, таких как «New Scientist» и «The International Journal of Epidemiology», и в академических монографиях (см., напр.: [Campos et al., 2006; Campos, 2011]). Они утверждают, что дискурс борьбы с ожирением базируется на ошибочной интерпретации данных или излишних обобщениях, и используют данные из альтернативных научных источников, чтобы показать, что их собственные научные утверждения являются более «точными» и «истинными», чем доводы сторонников борьбы с ожирением. Они доказывают, что открытия исследователей проблемы ожирения – это «псевдооткрытия, подаваемые в качестве непреложного факта», имеющие под собой «очень шаткие основания», по выражению Оливера [Oliver, 2006, p. x].

Вот как вкратце можно изложить основные доводы представителей критического биомедицинского подхода.

• Число тучных людей, по сравнению с тем, что было несколько десятилетий назад, вовсе не увеличилось в драматических пропорциях. Действительно, наблюдается небольшое увеличение средней массы тела, но это нельзя считать «эпидемией ожирения».

•  Продолжительность жизни в западных странах увеличилась, а не уменьшилась, несмотря на якобы растущие темпы «эпидемии ожирения» и предполагаемую угрозу жизни и здоровью, которую несет в себе ожирение.

• Нет никаких статистических доказательств того, что тучность обязательно подразумевает риск для здоровья. Статистика показывает, что негативные для здоровья последствия обнаруживаются только у людей на крайнем конце спектра («морбидное ожирение» в медицинской терминологии). Данные показывают, что у людей старшего возраста лишний вес, наоборот, бывает даже полезен для здоровья.

• Эпидемиологическая литература не смогла продемонстрировать, что значительное снижение веса улучшает здоровье тучных людей. А вот постоянные попытки тучных людей сбросить вес, напротив, могут ухудшить их здоровье из-за экстремальных диет, порочного круга снижения и набора веса или неправильного питания.

• Тучность зачастую является симптомом, а не причиной заболеваний.

•  Упражнения, тренирующие сердечно-сосудистую систему, и регулярная физическая активность важнее для здоровья, чем вес.

С учетом такого рода критики дискурса борьбы с ожирением представители критического биомедицинского подхода призывают сосредоточиться на «здоровом образе жизни», подразумевающем регулярные физические упражнения и правильное питание, а не на снижении веса как таковом. Они столь же страстно пропагандируют свои теории здоровья и хорошей физической формы, как сторонники борьбы с ожирением пропагандируют снижение веса. Тем самым они все равно действуют в рамках биомедицинской парадигмы, просто отдают предпочтение другим научным открытиям и аргументам [Gard, Wright, 2005].

Тем не менее некоторые из этих авторов уделяют внимание тому, что они считают политическим аспектом дискурса «эпидемии ожирения». Они утверждают, что сторонники борьбы с ожирением выдвигают свои слабо обоснованные доводы потому, что их финансируют фармацевтические компании и компании, производящие товары для снижения веса; их позиция позволяет им получать крупные гранты на исследования, поскольку они являются представителями организаций и ведомств, которые могут добиваться выделения значительных средств на борьбу с «кризисом ожирения». Оливер, например, пишет: «Люди, которые заявляют, что ожирение – серьезная угроза для здоровья, больше всех выигрывают от того, что ожирение классифицируется как болезнь» [Oliver, 2006, p. 6]. Кампос высказывается еще более решительно, утверждая, что в основе заявлений некоторых исследователей и активных сторонников принятия определенной государственной политики, поддерживающих «пропаганду ожирения», лежат финансовые интересы и что они намеренно вводят публику в заблуждение во имя этих интересов [Campos, 2004, p. xvii]. Он настаивает на том, что эти эксперты сознательно подвергают дискриминации тучных людей, объявляя их «социальными изгоями», насаждая против них «предубеждения и нетерпимость». Как мы видим, представители этого критического подхода могут быть столь же склонны к обобщениям и экстремальным высказываниям, как и их оппоненты из лагеря борьбы с ожирением.

В последнее время стали появляться работы таких эпидемиологов, как Кэтрин Флегал, которые также оспаривают доводы сторонников идеи «эпидемии ожирения». Так, например, в статье, опубликованной в журнале Американской медицинской ассоциации в 2013 г. [Flegal et al., 2013], Флегал со своей командой обнародовала результаты исследования, показывающие, что, в пределах одного и того же отрезка времени, американцы, обладающие «избыточным весом» согласно индексу массы тела, менее подвержены риску смерти, чем американцы с «нормальным весом». Несмотря на публикации в уважаемых журналах, эти эпидемиологи подвергаются резкой критике со стороны своих коллег: главным образом потому, что они усомнились в общепринятой позиции относительно природы и масштабов «эпидемии ожирения». Критики также высказали мнение, что такого рода исследования препятствуют экспертам в области медицины и здравоохранения продвигать простую и ясную идею ожирения. Один известный эпидемиолог в своем выступлении на государственном радиоканале даже назвал это исследование «кучей мусора»; для опровержения методов и находок исследования был организован симпозиум и опубликовано несколько писем в том же журнале [Hughes, 2013].

Небольшое число мятежных диетологов также пишут скептические научные работы, в которых подвергают критике науку об ожирении. Эти критики призывают других специалистов по диетологии отказаться от чрезмерной сосредоточенности на снижении веса с помощью диет и отстаивают подход, согласно которому здоровье доступно людям самых разных телесных пропорций. Как и те критики, о которых речь шла выше, радикальные диетологи утверждают, что залог здоровья – это физическая нагрузка и здоровое питание, а не вес сам по себе [Aphramor, 2005; Aphramor, Gringas, 2008; Aphramor, 2011].

В задачи этой книги не входит оценивать аргументы и контраргументы сторонников борьбы с ожирением и тех, кто относится к этой идее скептически, поскольку это уже было подробно и плодотворно изучено в других работах (см. авторов, упомянутых









выше, а также [Gard, Wright, 2005; Gard, 2011]). Моя цель, скорее, в том, чтобы подчеркнуть, что хорошо обоснованные альтернативы доминирующей точке зрения на ожирение существуют и что их необходимо учитывать, если мы хотим понять, как современные западные общества реагируют на проблему тучности. Интересно отметить, что, несмотря на постоянно расширяющийся корпус текстов, созданных представителями критического биомедицинского подхода, их аргументы по большей части еще не были до конца осознаны и не получили ответа от сторонников борьбы с ожирением и массмедиа. Эти авторитетные и влиятельные инстанции продолжают придерживаться той точки зрения, что необходимость борьбы с ожирением бесспорна.


Либертарианские скептики

Авторы, на которых мы ссылались выше, обычно придерживаются либеральных политических взглядов, упрекая производителей товаров для похудения в том, что они заинтересованы с финансовой точки зрения в продвижении политики борьбы с ожирением. Ирония состоит в том, что их аргументы были подхвачены консервативными организациями и политическими группами правого толка, такими как Центр свободы потребителей США (US Center for Consumer Freedom) – объединение ресторанов, компаний, производящих продукты питания, и потребителей, которые борются с представлениями о необходимости сокращения потребления пищи во имя здоровья, поскольку видят, что подобная тенденция угрожает их доходам. Такие группы сопротивляются контролю государства над пищевыми привычками и рекламой еды, отстаивая вместо этого право на личную ответственность, автономность и выбор потребителя и отвергая государственное регулирование [Halse, 2009; Herrick, 2009]. Подобные организации и индивиды образуют еще одну группу скептиков, у которых свой коммерческий интерес: они не хотят потерять потребителей своей продукции. Такие скептики часто «забывают» упомянуть, что они лоббисты отрасли, защищающие свои собственные коммерческие интересы [Gard, 2011].

К скептикам от тех или иных отраслей примыкают либертарианские политические лоббисты, зачастую представители правого политического крыла или прорыночных аналитических центров в США и Великобритании, с презрением относящиеся к «государству-няньке», которое пытается навязать свои взгляды гражданам. Некоторые авторы из этого лагеря, например написавшие книгу «Национальный режим питания: Разоблачение крестового похода против ожирения» (Diet Nation: Exposing the Obesity Crusade) [Basham, Gori, Luik, 2006], даже пытаются представить сторонников борьбы с ожирением «социалистами», которые сопротивляются законам капитализма [Gard, 2010]. Эта группа рассматривает попытки государства убедить граждан сбросить вес с помощью кампаний по оздоровлению населения, вторжения в кабинеты врачей, законотворческой работы, направленной на уменьшение эффектов «жирогенной среды», контроля над поставками определенных продуктов в школы как посягательство на свободу и автономию индивида. Несмотря на то что эти группы принимают на вооружение некоторые утверждения представителей критического биомедицинского подхода, чтобы подкрепить собственные доводы, они все же не оспаривают напрямую аргументы науки об ожирении [Ibid.].


Этические вопросы

Отдельно от дискуссий вокруг обоснованности доводов науки об ожирении ряд специалистов по этике в сфере медицины и здравоохранения поставили вопрос об этичности кампаний и программ, направленных на борьбу с ожирением. Они утверждают, что тотальная сосредоточенность на проблеме веса нарушает права человека: так, кампании по оздоровлению, а также рекламирование спортивных услуг и продукции для контроля веса, направленные на стигматизацию и высмеивание тучных людей, нарушают право на достоинство. Они указывают, что тучные люди также постоянно подвергаются дискриминации и плохому обращению из-за их внешности (в том числе и со стороны медицинских работников), нападкам на свою частную жизнь и репутацию, на них оказывают давление, убеждая сбросить вес (см. также гл. 5), – все это является нарушением прав человека.

Авторы, критически относящиеся к этическим проблемам, возникающим в связи с требованием контроля над весом, утверждают, что обязательство медиков и представителей здравоохранения оберегать достоинство и тайну частной жизни, обращаться со всеми одинаково и «не навредить» постоянно нарушается в связи с тем, как изображают тучных людей и как с ними обращаются. Они задаются вопросом, насколько оправданно непрошеное патерналистское вмешательство в жизнь тучных людей, на которых взваливают ответственность за вес их тела, пытаясь заставить их изменить свой образ жизни и похудеть, особенно если это вмешательство приводит к бесконечным циклам диет и повторного набора веса, а также к чувству вины и стыда у тучных людей [Holm, 2007; Puhl, Heuer, 2010; O’Hara, Gregg, 2012; Phelan et al., 2015].

В этих работах также обсуждаются этические и нравственные аспекты бариатрического хирургического вмешательства, предлагаемого в качестве «решения проблемы» ожирения. Были поставлены следующие вопросы: стоимость процедуры, побочные эффекты, потенциально несправедливое назначение процедуры только тем, кто может себе ее позволить; в какой степени обеспечивается автономия и информированное согласие пациента и следует ли осуществлять хирургическую модификацию органов, не являющихся дисфункциональными или больными [Hofmann, 2010]. Вытекающие из обращения к бариарической хирургии как способу борьбы с «эпидемией ожирения» представления о тучности как об индивидуальной и медикализированной проблеме, которые игнорируют социально-экономические факторы, связанные с весом, также оказываются серьезной этической проблемой [Garrett, McNolty, 2010].

Этот подход, который в целом опирается на биоэтические представления, сформировавшиеся в медицине и здравоохранении, не слишком противоречит медикализированному дискурсу ожирения. Тучность по-прежнему ассоциируется с нездоровым образом жизни и болезнью, просто этот подход настаивает на том, что с людьми, которые с точки зрения медицины считаются страдающими от «избыточного веса» или «ожирения», нужно обращаться уважительно, соблюдая их права. В самом деле, в работах этих авторов часто выражается озабоченность тем, будут ли люди, «страдающие от ожирения», обращаться за медицинской помощью и соглашаться на предписанное лечение, если их подвергают стигматизации (см., напр.: [Schmalz, Colistra, 2016]). Психологическое влияние стигмы веса на тучных людей начинает само по себе рассматриваться как медицинская проблема, которая требует вмешательства профессионалов [Rankin et al., 2016; Farhangi et al., 2017].


Критические исследования веса/ исследования жира

Как я уже отмечала в предыдущей главе, возникновение «эпидемии ожирения» нашло отклик у представителей гуманитарных и социальных наук, которые предложили множество интересных исследований социальных, исторических, культурных и политических аспектов тучной телесности и дискурса ожирения. Некоторые из этих авторов называют свою работу «критическими исследованиями веса» или «критическими исследованиями ожирения», другие предпочитают термин «исследования жира», а ряд авторов, придерживающихся сходных взглядов, тем не менее не относят себя ни к одному из направлений.

Ряд социологов подвергли детальному критическому разбору исследования и программные документы по проблеме ожирения в области медицины и общественного здравоохранения. Как и представители критического биомедицинского подхода, они привлекают внимание к использованию алармистской риторики в специальной литературе, где чрезмерно раздувается статистика, данные по конкретной социальной группе или стране переносятся на другую страну или группу, в докладах допускаются недостоверные или сомнительные утверждения, сложные многосоставные данные преобразуются в упрощенные и потому вводящие в заблуждение «факты», а ничем не подкрепленные предположения превращаются в научные факты. Однако, в отличие от многих авторов (в том числе и некоторых фэт-активистов), пишущих в расчете на широкую публику, эти социологи не стремятся утверждать, что специалисты в области медицины и здравоохранения коррумпированы или обслуживают собственные интересы, сознательно продвигая ложную статистику, чтобы сбить с толку общественность. Вместо этого они пытаются выявить в подобных текстах научные неточности, сложности и противоречия, с помощью социологического подхода обозначая базовые допущения, определяющие выводы, которые делаются исследователями ожирения ([Gard, Wright, 2005; Gard, 2009; 2010; 2011; Monaghan, 2005a; Jutel, 2006]; см. также дальнейшее обсуждение этой позиции в гл. 3).

Специалисты в области социальных и гуманитарных наук (социология, критическая социальная психология, антропология, гуманитарная география, философия, литературоведение, а также междисциплинарные области гендерных, медиа– и квир-исследований) создали корпус ценных текстов, в которых проливается свет на культурные смыслы тучной телесности. Они изучают опыт проживания тучной телесности, применяя техники глубинного интервью и фокус-групп. Они также используют метод текстуального анализа, исследуя такие тексты, как директивные документы, материалы оздоровительных кампаний, телевизионные программы, видео с физическими упражнениями, произведения художественной литературы и театральные постановки, статьи в журналах и газетах, социальные сети и кинофильмы, чтобы показать, как изображается тучная телесность и каким образом эти тексты транслируют своей аудитории доминирующие смыслы. Некоторые из этих исследователей подвергают детальному критическому разбору науку об ожирении, о чем уже говорилось выше. Многие из них используют постструктуралистский подход, чтобы выявить политические аспекты и отношение власти к восприятию тучных людей в современных западных обществах.

На исследования жира в гуманитарных и социальных науках особое влияние оказали работы Мишеля Фуко, посвященные телу, медицинской клинике и медицинскому взгляду, биовласти и биополитике в современных неолиберальных обществах [Foucault, 1973; 1988; 1991; Фуко, 1998; 2003; 2008]. Термины «биовласть» и «биополитика» подразумевают способы производства и воспроизводства властных отношений в контексте человеческой телесности. С этой точки зрения исследователи и практики в области медицины и здравоохранения играют важную роль в том, какими характеристиками наделяется тело, в его регуляции и в надзоре над ним: они выносят решение, что считать «нормальным», а что подлежит экспертному вмешательству. Проведенный Фуко анализ клинического медицинского взгляда, конституирующего и дисциплинирующего тело пациента, в критической литературе применяется к медицинским дискурсам, которые решают, каким должен быть «правильный» вес и размер тела, и характеризуют одни типы телесности, в том числе тучные тела, как патологические, а другие – как нормальные.

По Фуко, основное свойство власти, действующей в медицинском контексте, состоит в том, что она обладает диффузной и капиллярной природой. Она полагается на готовность пациента прийти со своей проблемой к врачу, подробно описать свои симптомы и позволить врачу исследовать свое тело и проинтерпретировать его симптомы. Врач не принуждает пациента участвовать в этом взаимодействии, но в силу своей медицинской подготовки и авторитета дисциплинирует и нормализует тело пациента, помогая тому восстановить здоровье [Armstrong, 1995; Lupton, 1997]. Точно так же дискурсы и стратегии здравоохранения, опираясь на авторитет экспертного знания, нормализуют целевые группы и побуждают их осваивать практики заботы о себе, чтобы избежать заболеваний [Lupton, 1995; 1996; Petersen, Lupton, 1996].

Работы Фуко о правительности и неолиберализме используются авторами, которые занимаются критическим исследованиями веса/исследованиями жира и изучают дискурсы и практики здравоохранения, конструирующего «проблему ожирения» у населения и затем берущего ее под контроль. Техники правительности связаны с нормализацией, или с внедрением дисциплин, знаний и технологий, с помощью которых индивидам предписывается, как они должны себя вести и обращаться со своими телами. Фукианский концепт «практик себя» [Foucault, 1988; Фуко, 2008] также был взят на вооружение, чтобы проанализировать, каким образом относящиеся к здоровью императивы становятся частью конструирования производящего самого себя субъекта, который культивируется в неолиберальных обществах. Практики себя – это способы, с помощью которых индивиды воздействуют на свое тело и свое Я, чтобы достичь счастья и самореализации. Правительность объединяет как практики себя, так и более явные формы внешнего управления, например оздоровительные предписания, которые осуществляются государственными организациями или иными институциями во имя стратегических целей. Эти предписания интернализируются индивидами, которые затем осуществляют их на практике (или же сопротивляются им) в совокупности с другими усилиями, предпринимаемыми с целью достичь идеала «хорошего», «полезного» и «здорового» гражданина [Lupton, 1995; 1996; Petersen, Lupton, 1996].

Ряд ученых, исследующих стигматизирующие аспекты тучной телесности, опираются на работы социолога Ирвинга Гофмана [Goffman, 1963]. Гофман писал о том, как негативные реакции других людей – ярко выраженные неодобрение или отвержение – «портят» идентичность человека. Такого рода реакции, приводящие к возникновению социальной стигмы, могут быть спровоцированы тем, что воспринимается как отличие от нормы или как вид физического уродства. Социальная стигма, результатом которой становится «испорченная идентичность», создает раскол между Я и Другим и влечет за собой такие последствия для социальной жизни стигматизированного индивида, как исключение, маргинализация, остракизм, социальная дискриминация, ограничение доступа к престижным профессиям, жилью, образовательным возможностям и т.д. Таким образом, социальная стигма может стать причиной эмоционального дискомфорта и социально-экономических трудностей. Ценность этой работы, посвященной социальной стигме, становится очевидна в контексте исследований тучной телесности: тучные люди подвергаются оскорблениям и унижению, их стыдят, высмеивают и изображают в массмедиа и популярной культуре как больных, безответственных, невежественных и находящихся за пределами нормы.

Работы французского философа Мориса Мерло-Понти о воплощенном (телесном) бытии также важны для понимания того, как тучные люди проживают свою телесность. Мерло-Понти [Merleau-Ponty, 1962; 1968; Мерло-Понти, 1999; 2006] подчеркивает, что субъективность (самосознание) всегда переживается через телесность. Несмотря на главенствующее в западной мысли представление о том, что разум и тело отделены друг от друга, Мерло-Понти утверждает, что нам никогда не удается полностью отрешиться от нашего телесного Я. Наше «бытие-в-мире», или переживаемый нами опыт, всегда является воплощенным и всегда осуществляется во взаимодействии с телами других людей. То, как другие люди с нами взаимодействуют, прикасаются к нам, видят нас, – важнейшая часть нашего «бытия-в-мире». В отношении тучной телесности такой подход к телу и Я подразумевает, что они не стабильны и неизменны, а текучи и зависят от взаимодействия с другими людьми. Культурологи и социологи используют такой подход, чтобы исследовать опыт проживания тучной телесности.

Французские философы Делез и Гваттари [Deleuze, Guattari, 1985; 1988; Делез, Гваттари, 2007; 2010], размышляя о теле, вводят еще одно важное измерение – пространственное. Они разработали концепцию «ассамбляжа», «сборки», чтобы с ее помощью объяснить, как тела взаимодействуют не только с другими телами, но также и с дискурсами, практиками, материальными объектами, нечеловеческими живыми организмами, пространством и местом. Эта концепция выходит за рамки сфокусированности на языке, присущей обычно постструктуралистским теоретическим и исследовательским подходам, и акцентирует роль материальных объектов в формировании Я и тела. Делез и Гваттари предлагают также понятие «территорий», описывающее особенности пространства и места и взаимодействия человеческих и нечеловеческих существ, которые происходят внутри этих территорий, через них и между ними. Здесь снова подчеркивается текучая и динамичная природа осознаваемой и переживаемой телесности. Понятия ассамбляжей и территорий особенно активно используются критическими и социальными географами, исследующими материальные и темпоральные измерения, внутри которых перемещаются и проигрываются (are enacted) тела. С помощью этого подхода выявляются различные нюансы и сложности, связанные с тем, каким образом тела занимают пространство в тех или иных местах и как люди разных размеров используют пространство и взаимодействуют с другими людьми и вещами [Longhurst, 2001; Whatmore, 2006; Colls, Evans, 2014].

Феминистские философы также оказали огромное влияние на исследования жира, особенно если учитывать преобладание феминистских авторов среди тех, кто пишет о теле в целом. Например, феминистские исследователи часто опираются на работы Элизабет Гросс [Grosz, 1994; 1995], чтобы выявить скрытые значения женской телесности, в том числе тучных женских тел. Понятие «абъекции» у Юлии Кристевой [Kristeva, 1982; Кристева, 2003] и работы Маргрит Шилдрик о «телах с течью» (leaky bodies) [Shildrick, 1997; 2007; 2012] оказали непосредственное влияние на осмысление тучной телесности. Эти исследователи выявляют символические культурные значения, приписываемые женской телесности, которые подчеркивают текучие состояния женского тела, его неспособность удерживать и его склонность к протечкам (как в переносном, так и в буквальном смысле слова). Они показывают, каким образом тучное женское тело (и феминизированное мужское тучное тело) позиционируется как символический Другой по отношению к Я. Они утверждают, что протечка и проницаемость женской телесности в буквальном и переносном смысле бросают вызов доминирующим западным идеалам сдержанности и контролю над телом/Я. Женские тела репрезентируются в культуре и рассматриваются как низшие, с нехваткой, постоянно рискующие вызвать отвращение. Они – Другой по отношению к идеалу подтянутого, непроницаемого и контролируемого тела белого мужчины из среднего класса.

Из этого следует, что в наше восприятие того или иного типа телесности обычно уже заложены определенные эмоциональные реакции. Тела, которые соответствуют нормативным идеалам, вызывают восхищение и принятие, а тела, отклоняющиеся от нормы, – тревогу, жалость, гнев, презрение и даже ненависть. Авторы, занимающиеся критическими исследованиями инвалидности, отмечают, что люди с ограниченными возможностями часто подвергаются стигматизации и маргинализации, потому что они вызывают у других чувство глубокого беспокойства по поводу телесных норм и того, что значит быть человеком. Любые психические и физические отклонения от нормы воспринимаются как признак зависимости, недостатка автономности и субъектности. Те, кто считаются не соответствующими подобным нормам, воспринимаются как нечто чужеродное, как «не вполне люди» [Shildrick, 2007; 2012; Behuniak, 2011]. В «культурном воображаемом» [Shildrick, 2012, p. 32] тела людей с отклонениями вызывают острую аффективную реакцию, выражающуюся в отвержении на уровне слов и действий. Такого рода реакции проникнуты сильным желанием выявить и затем изгнать Другого. Похожее культурное воображаемое существует и в отношении тучных тел, которые считаются аномальными и потому вызывающими страх и тревогу.

Из делезовского подхода выросли дальнейшие теоретические разработки в области того, что принято называть «социоматериализмом» или «новым материализмом», – акторно-сетевая теория [Latour, 2005; Латур, 2014]; работы таких феминистских исследователей, как Донна Харауэй [Haraway, 1991; 2015; Харауэй, 2016], Рози Брайдотти [Braidotti, 2002; 2013] и Карен Барад [Barad, 2003; 2007], – изучающие тесное взаимодействие человеческих и нечеловеческих существ. Это микрополитический подход, который исследует, как отношения власти осуществляются и воспроизводятся на уровне повседневных привычек и практик [Fox et al., 2018; Lupton, 2018]. Он делает акцент не только на пространстве и месте, но и на других материальных аспектах человеческой телесности. В случае с телесным весом к таким аспектам относятся практики производства, потребления, дистрибуции и готовки продуктов питания, цифровые медиа, физические упражнения, компании, производящие товары для похудения, практики лечения и т.д. Новый материализм изучает агентные способности (agential capacities), создаваемые этими ассамбляжами, чтобы понять, что могут делать тела [Goodley, Lawthom, Cole, 2014; Fox et al., 2018; Fox, Alldred, 2017]. Его также интересует эмоциональное измерение телесных ассамбляжей, но в основном этот подход сосредоточивается на том, как чувства материализуются в виде способности оказывать и испытывать воздействие. Внимание заостряется на том, каким образом эмоция/аффект/чувство может действовать в качестве реляционной силы [Kyrölä, 2016; Fox, Alldred, 2017].

Некоторые исследователи также применяют квир-теорию, испытавшую в свою очередь сильное воздействие феминистской теории. Этот подход оказался особенно влиятельным в литературоведении, культурологии и в работах фэт-активистов о тучной идентичности и телесности. Квир-теория создана исследователями, стремившимися критически осмыслить культурное конструирование сексуальной идентичности, гендера и сексуального желания с акцентом на гей-, лесбийской, бисексуальной и трансгендерной идентичностях, которые подвергаются маргинализации в мейнстримном сообществе (см., напр.: [Butler, 1990; Sedgwick, 1990; Сэджвик, 2003]). Понятие «квира» часто применяется в более широком смысле по отношению ко всем индивидам или социальным группам, не вписывающимся в требования нормативности. С этой точки зрения делать такую тему, как тучная телесность, «квирной» – значит ставить под вопрос доминирующие, принятые по умолчанию смыслы, связанные с этой темой, и выявлять властные отношения, заложенные внутри этих смыслов и закрепляемые ими, в особенности те, что обнаруживают себя в попытках подвести одни группы под категорию «нормальных», а другие – под категорию «девиантных», «отклоняющихся». Квир-теория стремится выявлять и деконструировать эти смыслы, превращать их из скрытых в явные и расшатывать их, бросая им вызов или оказывая сопротивление. Квир-теория рассматривает эти идентичности не как жесткие и стабильные, а как подвижные и динамичные. Квир-теоретики утверждают, что такие идентичности, как гендерная, сексуальная и тучная, являются перформативными и текучими: они не являются сущностной составляющей субъективности и тем самым открыты для изменений и дискуссий. В последнее время в исследованиях квир-телесности начал использоваться интерсекциональный подход: например, изучение квир-, феминистской и инвалидной телесности [Kafer, 2013] или же пересечений в изображении квира и расы в популярных медиа [Kohnen, 2015].

Использование цифровых технологий – еще одна ключевая сфера телесности, к которой можно применить эти теоретические подходы. В исследованиях оцифрованной телесности с самых первых дней существования интернета присутствовали размышления о взаимодействии человеческого и нечеловеческого [Lupton, 2017a]. И здесь важнейшую роль сыграли работы Харауэй, особенно о кибертелах. Для Харауэй киборг – это одновременно и буквальное переплетение человеческого с нечеловеческим, и метафора возможностей гибридной и гетерогенной телесности, противостоящей нормативным идеалам [Haraway, 1991; 1995]. В мире, где человеческое тело все больше «переводится» в цифровые форматы, когда люди перемещаются в пространстве, используют мобильные устройства или выходят в интернет, их тела через взаимодействие с технологиями становятся ассамбляжами плоти-кода-устройств-данных [Lupton, 2016a; 2017a]. Дигитально-телесные ассамбляжи возникают и циркулируют в экономике цифровых данных (digital data economy) интернет-реальности; они подвергаются пересборке, реконфигурации и становятся доступны огромному числу неизвестных пользователей. Любое исследование, в котором анализируются способы функционирования цифровых медиа и устройств и порождаемых ими смыслов и практик, должно учитывать природу взаимосвязанности подобных медиа, а также циркуляцию, реконфигурацию и переориентацию их контента.


Фэт-активизм

Не все авторы, пишущие в русле критических исследований веса/исследований жира, считают себя активистами. Они позиционируют себя скорее как беспристрастных критиков или исследователей, которые анализируют социокультурные смыслы тучности. Фэт-активизм же, напротив, открыто занимает ярко выраженную энергичную политическую позицию, направленную на достижение социальной справедливости и борьбу с дискриминацией тучных людей. Фэт-активисты используют самые разнообразные термины: фэт-прайд, принятие жира, принятие размера тела, – чтобы продемонстрировать свою главную цель: оспаривать и переосмысливать сложившиеся вокруг тучной телесности преимущественно негативные смыслы, чтобы сделать тучные тела видимыми, влиятельными, полными сил, здоровыми и позитивными.

Мы разрушаем стереотипы. Мы в пух и прах разбиваем идеи о том, что тучные женщины – жертвы, или что девочка должна быть худенькой, если хочет заполучить себе мальчика, или что толстушки должны носить мешковатые балахоны. Мы толстые, и мы счастливы – почти всегда [Mitchell, 2005, p. 217].

В работах тех, кто определяет себя как фэт-активистов, эмоциональный аспект тучной телесности обозначается гораздо более отчетливо и красноречиво, нежели в остальной критической литературе: в особенности чувства унижения, фрустрации и гнева, испытываемые тучными людьми в связи с тем, что их маргинализируют и патологизируют, изображая как ленивых и безответственных; а также противоречивость переживаний по поводу тучной телесности в ряде случаев. Многие авторы этого направления подчеркивают более широкие политико-экономические аспекты нынешней сосредоточенности на контроле за весом, утверждая (подобно тем скептикам, о которых речь шла выше), что правительство, медицинская профессия в целом, фармацевтическая индустрия, рекламные компании и компании, производящие товары для похудения, преувеличивают риски, связанные с тучностью, чтобы делать на этом деньги или ради удовлетворения личных амбиций. Они заявляют, что причиной заболеваний и плохого здоровья является не тучность сама по себе, а негативное отношение со стороны общества, которое ведет к маргинализации тучных людей, моральным санкциям и дискриминации, в результате чего они оказываются социально и экономически уязвимыми (см., напр.: «Исследования жира: хрестоматия» – The Fat Studies Reader [Rothblum, Solovay, 2009]; «Педагогика жира: хрестоматия» – The Fat Pedagogy Reader [Cameron, Russell, 2016]).

Фэт-активизм созвучен деятельности представителей феминистского движения и движений за права черных, геев, лесбиянок и людей с ограниченными возможностями, которые выявляют основанные на физических характеристиках и сопутствующих им негативных культурных ассоциациях маргинализацию и дискриминацию женщин, черных, геев, лесбиянок и людей с ограниченными возможностями и активно с ними борются. Члены этих движений, основанных на политике идентичности, на личном опыте переживают стигматизацию и дискриминацию, которые они стремятся выявить, чтобы с ними бороться. Чтобы побудить к действиям, необходимым для запуска социальных перемен, они опираются на давно копившиеся тяжелые чувства участников движений – их обиду, гнев и фрустрацию.

Фэт-активисты – это в подавляющем большинстве женщины, придерживающиеся феминистских взглядов на тучную телесность и определяющие себя как тучных. Некоторые из них пишут востребованные книги и ведут популярные блоги о дискриминации и политике жира, многие активисты участвуют в группах поддержки и мероприятиях, на которых освещаются вопросы дискриминации, ратуют за принятие законов против дискриминации тучных людей и работают над позитивными образами тучной телесности, прежде всего женской. Не все из них обращаются к теоретическим подходам и академической литературе, посвященной тучной телесности. Однако многие фэт-активисты используют подходы, предлагаемые социальными и гуманитарными науками, а некоторые сами являются исследователями, пишущими не столько для широкой, сколько для академической аудитории (см., напр.: [Solovay, Rothblum, 2009; Cooper, 1997; 2009; 2010; Murray, 2005; 2008; 2009a; 2009b]).


* * *

Подходы, рассматриваемые в этой главе, весьма разнообразны, часто состязаются или конфликтуют друг с другом по вопросу о том, как следует понимать тучную телесность, и о том, какие практики или виды вмешательства необходимы либо для того, чтобы ограничить распространение тучности, либо для того, чтобы сопротивляться политике борьбы с ожирением и фэт-шеймингом. В следующей главе мы более подробно рассмотрим виды вмешательств, предлагаемых или предписываемых медицинскими и здравоохранительными ведомствами, а также государственными структурами, для того чтобы мониторить, регулировать и дисциплинировать тучность.

Глава 3 

Как управлять тучными телами

 Сделать закладку на этом месте книги

Тучные тела стали объектом обширной сети стратегий и технологий слежения, мониторинга и регулирования, осуществляемых финансируемыми государством организациями, медицинскими экспертами и коммерческими предприятиями. В этой главе рассматривается, каким образом тучными телами управляют с помощью этих стратегий и технологий, а также лежащих в их основе представлений, неявного знания и властных отношений.

Власть медицины и «эпидемия ожирения»

 







false;>Сделать закладку на этом месте книги

Медицина и здравоохранение – взаимопересекающиеся влиятельные институты, которые оказывают огромное воздействие на то, как люди понимают, воспринимают и переживают свою телесность. Медицинские дискурсы и практики направлены на тело индивида в клиническом контексте, в то время как в здравоохранении медицинское знание применяется в отношении здоровья групп населения. Оба института сыграли ключевую роль в конструировании проблемы «эпидемии ожирения» и консультировании людей по вопросу о том, как они должны организовать свою повседневную жизнь в целях поддержания своего веса на «нормальном» уровне ради сохранения здоровья. Из этого следует, что, хотя знания и практики медицины и здравоохранения обычно расцениваются как полезные и свободные от идеологии, они часто невольно подкрепляют скрытые предположения относительно природы тучности. Я не берусь утверждать, в отличие от некоторых более непримиримых фэт-активистов и критиков идеи ожирения, что эксперты в области медицины и здравоохранения сознательно стигматизируют тучных людей и способствуют «фэт-геноциду», убеждая тучных людей сбрасывать вес, или что они испытывают сознательную ненависть к тучным людям и стремятся построить свою карьеру за их счет (хотя, возможно, для крошечной части этих специалистов это действительно так). В медицине и здравоохранении власть осуществляется гораздо более тонким, диффузным и сложным способом. Позиция «борьбы с ожирением» и связанные с ней требования, исследования, товары, практики, дискурсы и смыслы – это сложное социальное явление, включающее множество социальных акторов, групп и организаций самого широкого спектра, от системы образования, семьи, научного сообщества, правительства до массмедиа и культуры товаров широкого потребления [Gard, Wright, 2005; Gard, 2011].

Медицина и здравоохранение существуют в культурном контексте, в котором циркулируют определенные давно устоявшиеся представления о тех или иных типах телесности. Как и другие влиятельные институты, медицина и здравоохранение используют, воспроизводят, а нередко и подкрепляют эти представления на уровнях, о которых часто не подозревают практики и теоретики, работающие в этих областях [Lupton, 1995; 2012; Petersen, Lupton, 1996]. Так, в случае с тучностью исследователи в области здравоохранения и сторонники политики борьбы с ожирением склонны принимать на веру различные представления и дискурсы, осмысляющие тучные тела, точно так же, как это делают массмедиа, представители системы образования и непрофессионалы, в том числе и сами тучные люди.

Однако высказывания по поводу жира специалистов в области медицины и здравоохранения, в силу того что их влиятельность как производителей знания в последней инстанции по вопросам здоровья и телесности подкрепляется доверием, оказываемым предположительно беспристрастным и объективным научным методам и статистике, обладают большей легитимностью, чем любой другой источник знания. Несмотря на уверенные заявления экспертов, многие аспекты причин и следствий избыточного веса и ожирения плохо осознаются учеными и исследователями в сфере медицины [Gard, Wright, 2005; Gard, 2011]. Делая свои заявления, эти эксперты опираются на убеждения, которые кажутся здравыми и самоочевидными, основанными на веками господствовавших представлениях о том, как функционирует тело и как поддерживать здоровый образ жизни, а также на относительно новых страхах и тревогах по поводу опасностей технологий, особенно в отношении детей [Gard, Wright, 2005; Monaghan, 2005a; Jutel, 2006; 2009].

Социальное конструирование «избыточного веса» и «ожирения»

 Сделать закладку на этом месте книги

Как я отмечала в главе 2, ряд критиков утверждают, что само использование медицинского термина «ожирение» медикализирует тучную телесность, перемещая ее в сферу медицинского лечения и превращая в медицинскую проблему: болезнь или преморбидное состояние. Всемирная организация здравоохранения классифицирует ожирение как болезнь. Если человека, согласно индексу массы тела (ИМТ – BMI), оценивают как страдающего от ожирения, то его автоматически зачисляют в разряд больных, независимо от реального состояния его здоровья [Ross, 2005, p. 95]. Но концепты «жир», «избыточный вес» или «ожирение» – это произвольные социальные категории, которые по-разному определялись в разных исторических, социальных и культурных контекстах. В самом деле, категория «избыточный вес» часто смешивается в экспертных и непрофессиональных дискурсах с категорией «ожирение».

В биомедицинской литературе существуют серьезные разногласия и высокая степень неопределенности по поводу того, какой объем жира следует считать избыточным и какой тип телесного жира наиболее опасен (например, на животе или на других частях тела) [Gard, Wright, 2005; Ross, 2005; Evans et al., 2008]. Как указывает Росс:

…проблема с определением ожирения состоит в том, чтобы решить, где начинается избыточность. Сколько для этого требуется жировой ткани? Насколько жирным должен быть человек с ожирением? Каковы преимущества и недостатки тучности? Насколько тучным нужно быть, чтобы стать обузой для себя самого или бременем для общества? И насколько тучным нужно быть, чтобы тебя зачислили в разряд больных? [Ross, 2005, p. 92].

Тучность и раньше часто описывалась в медицинской литературе как патология, но только в 2000-х избыточный вес (который надо отличать от ожирения) стал самостоятельной клинической категорией. Прежде термин «избыточный вес» использовался для описания симптома или признака – в 2000-х с его помощью стали описывать само состояние или болезнь с собственным набором симптомов, стратегий лечения и превентивных методов. Как и ожирение, избыточный вес медикализировался и стал рассматриваться как медицинская категория. Патологизации избыточного веса способствовал ряд факторов: предположение, что внешний вид тела определяет природу индивида; стандартизированное измерение тучности с помощью «объективного» научного инструмента – весов или ИМТ; предпочтительное использование количественных измерений и статистического анализа в биомедицине; медицинский дискурс как риторическая стратегия в продв



ижении товаров, предназначенных для сбрасывания веса [Jutel, 2006; 2009].

Категоризация ожирения как болезни привела к тому, что появилось огромное множество медицинских способов «лечения» этой болезни: так, появились медики – специалисты в этой области, которые стали предлагать медикаментозные способы похудения, а также хирургические решения этой проблемы. Ряд критиков утверждают, что патологизация тучности как «избыточного веса» или «ожирения» делает тех, кого классифицировали таким образом, уязвимыми для манипуляций со стороны коммерческих предприятий, стремящихся сбыть свою продукцию, предназначенную для похудения, в том числе лекарственные препараты и специальные пищевые добавки [Murray, 2009a; Jutel, 2009; Wann, 2009]. Несомненно, существует мощная индустрия товаров для похудения, воздействующая на уязвимые стороны, тревоги и страхи людей, которых медицина диагностировала как страдающих от избыточного веса или ожирения или которые сами себя считают «слишком жирными».

В своей книге «Эпидемия ожирения» Гард и Райт [Gard, Wright, 2005] предлагают хорошо аргументированную критику медицинской и здравоохранительной литературы по вопросу ожирения. Они выявляют многочисленные неточности, искажения, дезориентирующие предположения и обобщения в научных и эпидемиологических исследованиях, которые внесли свой вклад в идею о том, что ожирение достигло «критического» или «эпидемического» уровня и что превышение произвольно определенных «нормальных» показателей ИМТ автоматически негативно воздействует на здоровье людей. Гард и Райт утверждают, что во всех этих областях существует множество противоречивых и взаимоисключающих находок и наблюдений, сделанных исследователями, что затрудняет вынесение уверенных и однозначных заключений по этому вопросу. Они указывают, что многие из обобщений, которые делаются специалистами по ожирению и экспертами в области здравоохранения, попросту игнорируют недостаток внутренне непротиворечивых, ясных и убедительных данных, позволяющих делать заявления вроде «причина ожирения – в недостатке физических упражнений и переедании», и продолжают выдвигать такого рода утверждения.

В своей следующей книге «Конец эпидемии ожирения» [Gard, 2011] Гард продолжает критический разбор ортодоксальной биомедицинской позиции по вопросу ожирения. Он обращает внимание на алармистскую риторику в соответствующей литературе, в которой раздувается статистика, собранные по конкретным социальным группам или странам данные постоянно переносятся на другие группы и страны, а высказанные в отчетах сомнительные утверждения и предположения превращаются в научные факты. Гард приводит примеры гипербол в научных статьях и в тех случаях, когда цитируются мнения исследователей проблемы ожирения и сторонников политики борьбы с ожирением. Когда приводятся мнения этих экспертов по поводу экспоненциального роста числа людей, страдающих от ожирения, используются такие выражения, как «взрывной рост ожирения», «ожирение свирепствует», «ожирение цветет пышным цветом». Прогнозы о том, сколько людей будет страдать от ожирения в ближайшем будущем, тоже носят апокалиптический характер: утверждения о том, что в ближайшие 15 или 20 лет подавляющее большинство людей станут тучными или что продолжительность жизни нынешнего поколения детей в западных странах, по сравнению с их родителями, уменьшится из-за ожирения, повторяются на разные лады во всех странах специалистами в области медицины и здравоохранения. Все эти заявления в дальнейшем начинают широко распространяться в СМИ и в конце концов становятся общим местом, известным каждому.

Как показывает Гард, несмотря на то что эти категоричные высказывания воспринимаются как «факты», они основаны на сомнительных и по большей части не подкрепленных никакими конкретными данными теоретических выкладках. Его книга – это подробный критический анализ того, каким образом политическая повестка и предзаданные допущения повлияли на способ интерпретации медицинских и эпидемиологических данных, связанных с телесной массой. Помимо значимости такого анализа в свете дискуссии о том, существует ли эпидемия ожирения и насколько она серьезна, ценность его состоит прежде всего в том, что он привлекает внимание к рабочим практикам и экспертному знанию специалистов в области медицины и здравоохранения: к тому, каким образом они конструируют «эпидемию ожирения» как медицинскую проблему.

Государство и организации используют различные технологии измерения и оценки для скрупулезного изучения телесности и выявления «нормальных» и «патологических» параметров телесной массы. В числе этих технологических средств – весы, измерители роста, мерные рулетки, шагометры, тренажеры, диетические справочники, видео по фитнесу; компьютерные фитнес-игры (например, Wii Fit), включающие в себя оздоровительные и физические упражнения; диетические таблетки и специальное диетическое питание; назначаемые врачом медикаментозные средства для похудения; приложения для смартфонов и планшетов, а также высокотехнологичные хирургические операции для снижения веса. Измерения и количественная оценка являются ключевыми инструментами в регулировании и дисциплинировании тел, продуцируя нормы, с которыми люди могут себя сравнивать. Они создают определенный тип телесного ассамбляжа, который конструируется вокруг императивов дискурса борьбы с ожирением, а также внедряют особую культуру товаров (commodity culture), основанную на идее привлекательности худощавого тела. Концепция ассамбляжей применительно к медико-санитарному просвещению населения представляет собой сочетание фукианской идеи тела как объекта управления с идеей ассамбляжей у Делеза и Гваттари: «правительные ассамбляжи», как их называет Лэхи [Leahy, 2009, p. 173]. Постоянный интерактивный процесс конструирования такого рода ассамбляжа производит категории телесности – тучное тело, нормальное тело, – с которыми обращаются по-разному, в зависимости от категории. Телесные измерения изъяты из социально-экономического контекста, в котором живут тела: сложность и разнообразие этого контекста сводится к простоте измерений и статистики [Rich, Evans, De Pian, 2011].

ИМТ и определение «ожирения»

 Сделать закладку на этом месте книги

Индекс (ИМТ), который ортодоксальная медицина использует для измерения, стандартизации и категоризации телесной массы, в том числе для определения того, что такое избыточный вес и ожирение в противоположность «нормальности», подвергается резкой критике со стороны тех, кто скептически настроен по отношению к проблеме ожирения. ИМТ как способ измерения появляется в широком спектре контекстов: в кабинете врача, в области здравоохранения, где делаются попытки мониторить население, чтобы замерять уровни избыточного веса и ожирения; в кампаниях за здоровый образ жизни; школах, страховых компаниях, компаниях, производящих товары для похудения; тренажерных залах, популярных СМИ; как один из критериев при отборе в вооруженные силы и т.д. ИМТ рассчитывается на основе показателей веса и роста человека: полученная цифра обозначает степень тучности. Считается, что на основе одного только веса невозможно определить, является ли масса тела «нормальной», «недостаточной» или «избыточной», поскольку рост людей широко варьируется в пределах популяции. Тем самым можно предположить, например, что очень высокий человек будет весить больше, чем коротышка. Таким образом, ИМТ для измерения телесной массы использует показатели и веса, и роста. Чтобы вычислить ИМТ, нужно вес человека поделить на квадрат его роста. Полученный результат сопоставляется с таблицей, состоящей из граф недостаточного, нормального и избыточного веса, а также ожирения. Если ИМТ попадает в графу «избыточный вес» или «ожирение», то такой человек считается находящимся в «зоне риска», т.е. потенциально подверженным заболеваниям, ассоциирующимся с избыточным весом, и состояние его здоровья требует медицинского вмешательства либо перемены образа жизни. ИМТ настолько широко используется, что его стали считать главным фактором, ответственным за возникновение «эпидемии ожирения», потому что он дает возможность классифицировать индивидов и создавать статистику измерения телесной массы в различных группах населения, что позволяет сравнивать различные группы на основе физического местоположения, пола, возраста, социального класса, этнической принадлежности и т.д. [Halse, 2009]. Но во всех этих экспертных и массовых случаях использования ИМТ из виду упускается (или замалчивается) то немаловажное обстоятельство, что этот индекс представляет собой произвольную цифру. Так, нижняя планка избыточного веса на шкале ИМТ была понижена в 1998 г. национальными институтами здоровья в США, что привело к тому, что еще больше людей было зачислено в категорию страдающих от избыточного веса, хотя на самом деле вес их тела не изменился [Halse, 2009; Wann, 2009]. «Эпидемия ожирения» основывается на этих подвижных цифрах, из-за чего число людей с «избыточным весом» резко увеличивается.

Критики также указывают, что ИМТ является неточным методом измерения веса тела по отношению к росту, поскольку он не учитывает вариативность, основанную на мышечной и костной массе, а также возраст и пол. Он измеряет массу тела, а не массу жира. Сам по себе он не показывает, здоров ли человек или находится в «зоне риска» и ему угрожает ухудшение здоровья. Он бесполезен в случае с детьми и не учитывает различия между этническими группами [Gard, Wright, 2005; Evans, Colls, 2009]. Аура научности, окружающая ИМТ, постоянное его использование в качестве метода измерения веса тела в медицинских и здравоохранительных инстанциях, его математическая формула – все это придавало ему валидность и весомость объективного факта, очищенного от всякой субъективности, с которым не поспоришь. Однако ИМТ далек от субъективности и в самом своем содержании, и в том, как он используется. Как только человек получает вердикт «избыточного веса» или «ожирения» согласно ИМТ, его начинают убеждать изменить свой образ жизни, чтобы сбросить вес и стать «нормальным». Таким образом, ИМТ функционирует как регулятивная, дисциплинирующая и нормализирующая телесная метрика, проводящая различия между «нормальным» и «патологическим» – категориями, в которых заложены моральные смыслы и суждения [Gard, Wright, 2005; Evans et al., 2008; Evans, Colls, 2009; Halse, 2009].

В то время как эти стандартизированные способы измерения телесной массы используются для того, чтобы медикализировать индивидов с избыточным весом или ожирением, некоторые фэт-активисты утверждают, что в «жироненавистническом обществе жирными становятся все» [Wann, 2009, p. xv]. Это значит, что культурные императивы, вынуждающие людей контролировать свой вес, настолько влиятельны и убедительны, что люди, которые, согласно ИМТ, попадали бы в категорию «нормального» или даже «недостаточного» веса, могут испытывать тревогу по поводу размеров своего тела в попытке приблизить его к идеалу тела с безупречными пропорциями. Эти критики утверждают, что все мы, независимо от размеров нашего тела, вынуждены постоянно сравнивать себя с этим идеалом и чувствовать себя ущербными, если не удается этому идеалу соответствовать. Другие судят о нашей человеческой ценности на основании этих произвольных и неточных измерений. Те же, кому удалось вписаться в категорию «нормального» размера тела согласно ИМТ, вынуждены постоянно работать над тем, чтобы не выпасть за рамки этой категории, из страха получить ярлык «жирных» [Wann, 2009].

Биополитика и личная ответственность за вес своего тела

 Сделать закладку на этом месте книги

Для тех, кто пишет об управлении телами, концепты биополитики, биовласти и биограждан являются ключевыми. Все эти концепты взяты из работ Фуко об отношении государства к гражданам в контексте неолиберальной политики. Как утверждает Фуко [Foucault, 1991; Фуко, 2003], неолиберальные правительства для поддержания общественного порядка и процветания полагаются не столько на принудительные или карательные меры, сколько на то, что граждане добровольно примут их запреты. В работах о практиках заботы о себе [Foucault, 1988; Фуко, 2008] он подчеркивает, что управление телом индивида – это часть представлений о хорошо регулируемом гражданине, который берет на себя ответственность за свое здоровье и благополучие. Такие граждане совершенно необходимы современному неолиберальному государству, потому что они производительны и инициативны. Они всегда должны быть здоровы и в хорошей форме, чтобы вносить свой вклад в работу государства в качестве производительных граждан и не становиться экономическим бременем для государства из-за плохого здоровья, которое потребует здравоохранительных ресурсов. Отсюда и интерес государства к тому, чтобы надзирать над своими гражданами и мониторить их здоровье в масштабах всего населения, выявляя группы, находящиеся в «зоне риска», и уделяя им особое внимание, чтобы граждане делали все от них зависящее для того, чтобы регулировать свои тела с целью поддержания здоровья [Lupton, 1995; 1999; Petersen, Lupton, 1996].

Фукианский теоретический подход к взаимоотношениям государства и тела/Я легко применим в контексте идеи контроля над весом. Можно утверждать, что императивы, требующие контроля над весом тела и его снижения, которые артикулируются на уровне правительственных директив и поддерживаемой государством здравоохранительной политики, являются частью аппарата власти в неолиберальном государстве, стремящемся регулировать, нормализировать и дисциплинировать своих граждан с целью сделать их более производительными. Для этого неолиберальные правительства мобилизуют ресурсы, привлекая экспертов в области медицины, здравоохранения и социальных наук, а также технологии рекламы и социального маркетинга, чтобы довести до всеобщего сведения информацию о рисках, ассоциирующихся с тучностью.

Очевидно, что многие влиятельные общественные площадки, в том числе журналы по медицине и здравоохранению, государственные директивы, поддерживаемые государством кампании за здоровый образ жизни, новостные репортажи, а также реклама товаров для похудения, изображают телесный вес как сферу личной ответственности. Кампании по борьбе с ожирением – это форма общественной педагогики, сознательно использующей манипулятивные методы, чтобы подтолкнуть людей, в том числе с помощью шока, к тому, чтобы они изменили свое поведение. Как и многие другие общественные кампании за здоровый образ жизни, они применяют покровительственный, «сверху вниз», – а иногда и карательный – подход, чтобы «просвещать» целевые группы [Lupton, 1995; Tulloch, Lupton, 1997]. В распространяемых ими текстах постоянно подчеркивается, что человек должен сам осознать, что он слишком толстый, и начать что-то с этим делать. Например, британская кампания «Change4Life» («Измени жизнь навсегда») открыто заявляла, что в зоне риска, связанного с ожирением, находятся все, и призывала все население подвергнуть тщательному анализу свой образ жизни, чтобы люди осознали, что они либо уже страдают от ожирения, либо придерживаются такого образа жизни, который рано или поздно приведет к ожирению [Evans, Colls, Horschelmann, 2011].

Я провела критический анализ дискурса маркетинговых исследований и нормативных документов, лежащих в основе двух австралийских кампаний по борьбе с ожирением, «Measure Up» («На уровне») и «Swap It, Don’t Stop It» («Меняйся к лучшему»). Я проанализировала материалы самих кампаний, а также отчеты о результатах формативного и оценочного исследований, на которых строились эти кампании, чтобы проникнуть в суть того, как и почему возникают такие кампании, на каких принципах и каких представлениях об ожирении и о здоровом/нездоровом образе жизни они основаны. Мой анализ выявил ряд ключевых допущений в основе аргументации и логики этих кампаний. Сюда относятся представления о том, что идея «здоровья» обладает смыслом и ценностью, очевидными для всех, и что здоровье является приоритетом для любого человека. Кампании также опирались на идею о том, что человек с избыточным весом или ожирением обладает слабой физической подготовкой, подвержен риску хронических заболеваний, преждевременного старения и ранней смерти и что тучность, тем самым, нежелательное физическое состояние. Доводы кампаний подразумевали, что человек несет ответственность за свое здоровье и является рациональным и логически мыслящим актором. В изученных мною материалах говорилось, что изменение поведения – это «правильный выбор». Предполагалось, что общественности не хватает необходимой информации о рисках для здоровья. Стало быть, предоставление этой информации – это путь к изменению поведения, причем нформация должна быть подана таким образом, чтобы пробудить озабоченность проблемой, заставить целевую аудиторию осознать эту проблему как свою собственную.

С критической точки зрения всем этим подходам недостает понимания сложности связанного со здоровьем поведения людей и того, что это поведение укоренено в историческом, экономическом, культурном и социальном контекстах. Подобные кампании придерживаются подхода, который можно назвать «ЗОЖ» (healthism) [Crawford, 1980]: здоровью отдается приоритет перед всеми остальными проблемами. В документах кампаний не было практически никаких следов рефлексии по поводу индивидуалистического и подчас принудительного характера послания, которое они стремились распространить. Они не принимали в расчет социальные детерминанты, оказывающие влияние на телесный вес и состояние здоровья. Хотя и признавалось, что такие структурные факторы, как неблагополучное социально-экономическое положение, могут создавать «сопротивление» призывам оздоровительных кампаний, эти факторы рассматривались как то, на что эти кампании повлиять не могут. Таким образом, члены неблагополучных групп просто сбрасывались этими кампаниями со счетов.

В неолиберальных обществах преобладает концепция «свободы воли». Она предполагает, что потребители/граждане опираются на собственную оценку рисков и выгод, когда делают выбор относительно товаров и стиля жизни. Государство поддерживает свободный рынок и в то же время «информирует» граждан о рисках, которые могут быть связаны с теми или иными товарами. Влиятельнейшие и доходные сегменты рынка предлагают потребителям фастфуд и напитки, ассоциирующиеся с избыточным весом, а также продукцию для похудения. В неолиберальных обществах поощряется и то и другое: считается, что потребитель/гражданин сам сделает разумный выбор, какую продукцию следует покупать для того, чтобы сделать ее частью своего проекта по самореализации [Guthman, DuPuis, 2006; Guthman, 2009a]. Таким образом, идеальный потребитель/гражданин способен продолжать потреблять в контексте изобилия соблазнительной еды, но при этом ограничивать свое потребление, чтобы продемонстрировать способность к самодисциплине.

Из-за такого акцента на личной ответственности за вес тела и состояние здоровья людей, которым присвоили ярлык «страдающих ожирением», винят за все имеющиеся у них болезни, поскольку считается, что причина их состояния – недостаток самоконтроля и самодисциплины. Ряд медицинских текстов по теме ожирения изобилуют откровенно морализаторскими утверждениями о том, что контроль над телесным весом – это вопрос самоконтроля и личной ответственности. Тем самым они подразумевают, что тучным людям не хватает самоконтроля и дисциплины, чтобы соответствовать стандартам «нормального» веса. Например, Мюррей [Murray, 2009a, p. 81] цитирует опубликованную в престижном «Медицинском журнале Австралии» (Medical Journal of Australia) статью, где предлагается одну из граф (довольно узкую) ИМТ назвать «золотой серединой»2, к которой индивиды должны стремиться, а удерживание своего веса в пределах этой графы должно стать моральным обязательством граждан.

Несмотря на то что в ряде нормативных, биомедицинских и здравоохранительных документов подчеркивается значимость структурных аспектов среды обитания людей, затрудняющих контроль над весом («жирогенная среда»), все же в подавляющем большинстве случаев ответственность возлагается целиком на индивида. Жирогенный подход, предполагающий, что, поскольку в современных обществах пища более доступна, люди больше едят и, следовательно, толстеют, слишком упрощает картину. Он исходит из допущения, что в своем «естественном» состоянии человеческое тело худое (при условии нормального состояния окружающей среды) и что в условиях доступности некачественной пищи все люди могут прийти к ожирению, поскольку не в силах будут противостоять искушениям переедания или отсутствия физических упражнений [Gard, Wright, 2005; Colls, Evans, 2009; Guthman, 2009a; Rich, Evans, 2009]. Специалисты в области критической географии утверждают, что подобные дискурсы, как правило, описывают определенные группы в конкретных географических зонах как более подверженные «риску» ожирения, чем остальные. Такие группы, обычно неблагополучные также и в социально-экономическом отношении, еще больше стигматизируются и маргинализируются из-за того, что их называют подверженными «риску» ожирения, причиной которого считается не столько их неблагополучие, сколько их предполагаемое невежество и неспособность взять на себя ответственность за собственное здоровье [Colls, Evans, 2009; 2014].

Педагогика отвращения

 Сделать закладку на этом месте книги

В оздоровительных кампаниях по борьбе с ожирением призывы к публике взять на себя ответственность за вес своего тела часто сочетаются с отталкивающими образами и текстами, которые должны вызывать у людей чувство стыда и отвращения к себе. Австралийская кампания по борьбе с ожирением, впервые вышедшая в эфир в 2012 г., выпустила видеоролик, в котором мужчина средних лет достает из холодильника у себя на кухне кусок вчерашней пиццы. Держа ее в одной руке с явным намерением слопать, другой рукой он щупает свой живот: в этот момент камера внезапно как бы проваливается внутрь его тела. Голос за кадром произносит: «Когда вы едите больше, чем нужно, а двигаетесь меньше, чем нужно, вы не просто обрастаете жирком на талии. Токсичным жиром обрастают внутренние жизненно важные органы, и происходит опасный выброс химических веществ, который приводит к сердечно-сосудистым заболеваниям, диабету и раку». Зрителям показывают пузырящуюся ярко-желтую массу с кровяными прожилками – жир, покрывающий лоснящиеся красные внутренние органы. Камера возвращается назад к мужчине, который задумчиво глядит сквозь приоткрытую дверь на своих юных сыновей, увлеченно играющих в компьютерную игру. Голос за кадром продолжает: «Жирок на талии – это плохо, но токсичный жир на внутренних органах – еще хуже». Зрителя оставляют в неизвестности: подведет ли этот отец свою семью, поддавшись искушению съесть пиццу и заработать себе токсичный внутренний жир?

В других роликах показывали мужчину, который пьет из жестяной банки напиток с высоким содержанием сахара; женщину, решившую добраться до магазина пешко









м, а не на машине; мужчину, который решил не заезжать в ресторан фастфуда; женщину, поднимающуюся по лестнице, а не на эскалаторе, и другую женщину, отказывающуюся от упаковки «вредной еды» в супермаркете. Во всех этих видео использовали образы того, что называли «токсичным жиром», покрывающим внутренние органы, чтобы показать, как потребление вредной пищи или недостаток физических упражнений может привести к образованию этой субстанции внутри тела.

Все эти ролики – часть кампании «LiveLighter» («Живи налегке»), изначально финансировавшейся Департаментом здравоохранения Западной Австралии, Раковым советом Австралии и Национальным фондом сердца, а затем проводившейся и в других частях Австралии. Подобные образы и тексты, нацеленные на то, чтобы спровоцировать отвращение, – обычное явление для австралийских оздоровительных кампаний, но их также часто используют и в Северной Америке [Gagnon, Jacob, Holmes, 2010; Linnemann, Hanson, Williams, 2013]. Например, в кампании, организованной в 2009 г. Городским советом Нью-Йорка, была сделана попытка отучить людей от потребления шипучих сладких напитков, превратив их в нечто отвратительное и показав последствия этого потребления для телесных тканей. В рекламном телевизионном ролике этой кампании показывали мужчину, который жадно поглощает из жестяной банки густой желтый жир, стекающий у него по подбородку: так зрителям хотели продемонстрировать, что напитки с высоким содержанием сахара мгновенно превращаются в липкий телесный жир. Жир испещрен кровяными прожилками – чтобы показать, что человек, пьющий из банки, поглощает именно телесный жир, а не пищевой. В печатной рекламе изображалось, как эту же субстанцию наливают в стакан из банки.

Телереклама кампании 2013 г. была нацелена на сладкие фруктовые напитки: в ней показывали тучный мужской торс с надписью большими буквами «ожирение», перебинтованную ногу с ампутированными пальцами с надписью «диабет», пульсирующие красные внутренние органы (как в кампании «Живи налегке») с надписями «ампутация», «инфаркт», «слепота», «отказ почек».

Чтобы убедить свою аудиторию отказаться от вредных привычек или, наоборот, усвоить правильные практики поведения ради своего здоровья, организаторы оздоровительных кампаний, так же как это делается в коммерческой рекламе, часто стремятся вызвать эмоциональную реакцию. Это касается не только страха перед проблемами со здоровьем, тяжелыми заболеваниями, увечьями и ранней смертью, но и стыда, чувства унижения, беспокойства по поводу своей сексуальной непривлекательности, а также отвращения. Браун и Грегг [Brown, Gregg, 2012] описывают, как оздоровительные кампании используют «педагогику раскаяния» в борьбе с запоями, показывая в своих роликах молодых людей, переживающих негативный опыт потери контроля над своим телом (рвота, нежеланные сексуальные контакты, драки) в результате интоксикации. Термин «педагогика отвращения» также пригоден для обозначения использования оздоровительными кампаниями отвращения в качестве мотивационного фактора.

Логика, лежащая в основе использования подобной образности, вызывающей интенсивную эмоциональную реакцию у целевой аудитории, заключается в том, что представители этой аудитории, по мнению здравоохранительных организаций, апатичны или же сопротивляются обращенным к ним призывам вести здоровый образ жизни [Lupton, 1995; Gagnon, Jacob, Holmes, 2010; Crawshaw, 2012]. В материалах, опирающихся на педагогику отвращения, могут использоваться факты и цифры, чтобы придать вес заявлениям кампании, но это не меняет того, что они прежде всего весьма откровенно предназначены для того, чтобы вызвать негативную аффективную реакцию. Множество авторов литературы по вопросам здравоохранения, в которой обсуждаются материалы подобных кампаний, отстаивают необходимость использования того, что они называют «шоковой тактикой», «тревожной», «угрожающей» или «графической образностью», нацеленной на то, чтобы заставить целевую аудиторию изменить свое поведение. Так, например, организаторы кампании «Живи налегке» отмечают, что в кампании «используются новаторские шоковые стратегии, которые вышибают людей из их беспечного, легкомысленного отношения к избыточному весу или ожирению… Это бескомпромиссный творческий подход, использующий откровенную образность» (из брошюры кампании).

Как я уже отмечала выше в этой главе, подобные кампании выполняют педагогическую функцию, потому что они выступают с позиций авторитета, просвещая целевую аудиторию и обеспечивая ее информацией. Чтобы достичь необходимой убедительности, они изображают определенный тип тела – в данном случае тучное тело – и определенный вид поведения как морально предосудительный, достойный порицания и отвратительный. Таким образом, они присоединяются к дискурсу и образности фэт-шейминга и ненависти к жиру, еще больше их усиливая.

Управление телами детей

 Сделать закладку на этом месте книги

Детям и проблеме «детского ожирения» в литературе по вопросам медицины, здравоохранения и общественного здоровья и в массмедиа начинают уделять особое внимание с того момента, как возникает дискурс «эпидемии ожирения». В первой половине XX в. пухлый младенец или ребенок считался здоровым и цветущим и матерей поощряли кормить их так, чтобы они продолжали оставаться в такой же форме. Считалось, что пухлый младенец лучше защищен от болезней. Предполагалось, что толстый ребенок в конце концов перерастет свою полноту. Однако в 1970-х годах стало расти беспокойство по поводу медицинских последствий детского ожирения и толстых детей начали патологизировать [Boero, Thomas, 2016; Quirke, 2016]. Высказываются утверждения, что уровень избыточного веса и ожирения у детей в западных странах стал резко расти с конца 1990-х годов и что их здоровье в настоящем и будущем подвергается в результате серьезному риску. Так, например, на развороте одной сиднейской газеты в ноябре 2011 г. была опубликована посвященная детскому ожирению статья, в которой высказывались хорошо нам теперь знакомые утверждения: «Детское ожирение стало эпидемией… Почти четверть австралийских детей страдают от избыточного веса или ожирения, и врачи опасаются, что, если эта тенденция продолжится, нынешнее поколение детей умрет в более раннем возрасте, чем их родители» [Browne, 2011, p. 8].

Ряд специалистов по социологии образования и географии детства изучают, каким образом детские тела регулируются и управляются посредством дискурсов и стратегий, связанных с озабоченностью телесным весом. Некоторые из этих исследователей используют термины «биопедагогические стратегии» или «телесная педагогика» для обозначения способов воспитания, с помощью которых индивидов обучают определенным образом воспринимать и использовать свои тела. С точки зрения ученых, придерживающихся подобного подхода, государственные стратегии и нормативы борьбы с ожирением, направленные на детей и юношество, выходят за рамки озабоченности телесным весом и здоровьем представителей этой целевой группы и трансформируются в стремление регулировать их и управлять ими в целом. Они утверждают, что дискурс «кризиса ожирения» облегчает внедрение стратегий слежения и надзора практически во все сферы повседневной жизни детей и юношества [Gard, Wright, 2005; Evans et al., 2008; Colls, Evans, 2009; Harwood, 2009; Rich, Evans, 2009].

Эти авторы указывают, что если в прежние времена основы физической подготовки и правильного питания преподавались в школах просто как часть общих практик здорового образа жизни, то теперь на волне дискурса «эпидемии ожирения» все внимание переориентировано на контроль над весом. В результате дети стали особой мишенью поддерживаемых государством стратегий борьбы с ожирением, как убедительно показали американская кампания «Let’s Move» («Всегда в движении»), Целевая группа по детскому ожирению и британская кампания «Change4Life» [Boero, Thomas, 2016; Mason, 2016]. С учетом того, что образовательный процесс позволяет мониторить большое число детей, школы рассматриваются как идеальные площадки для того, чтобы просвещать детей и юношество относительно того, что в биомедицинской литературе обозначается как причины тучности, и для создания программ физической активности и правильного питания, которые, как считается, должны снизить риски для здоровья, связанные с тучностью. В школах также все в больших объемах вводятся технологии измерения и надзора, предназначенные для контроля над весом учеников, в том числе сканирование отпечатков пальцев, позволяющее отслеживать, что ученики берут на обед, регулярное взвешивание и измерение роста для вычисления ИМТ, использование шагометров, чтобы подсчитывать количество шагов, которые дети делают за день, измерение кожных складок и проверка ланч-боксов [Evans, Colls, 2009; Rich, Evans, 2009; Rich, Evans, De Pian, 2011]. В число этих технологий стали входить различные цифровые устройства и программы: приложения, цифровые мониторы частоты пульса и трекеры физической активности, предназначенные для более пристального наблюдения за телами учеников [Gard, Lupton, 2017; Lupton, Williamson, 2017]. Здесь также создаются виртуальные правительные ассамбляжи, абстрагированные от живой телесной реальности повседневной жизни молодых людей.

Подобные стратегии и нормативы надзора и измерения и создание правительных ассамбляжей, сфокусированных на идее ожирения, несут в себе потенциально негативные последствия для молодых людей, на которых они направлены. Многие критически настроенные представители социальных наук выражают обеспокоенность теми посланиями, которые дети и молодые люди получают относительно размеров своего тела в процессе воспитания, нацеленного на профилактику ожирения. Они утверждают, что сосредоточенность на телесном весе усиливает низкую самооценку у многих молодых людей по поводу своей внешности, особенно у тех, кого записывают в страдающих избыточным весом или ожирением, а также приводит к таким расстройствам пищевого поведения, как анорексия и булимия. Они также обеспокоены тем, что излишняя сосредоточенность на занятиях по физической подготовке в школе может оказаться контрпродуктивной, из-за того что учеников заставляют заниматься физическими упражнениями ради снижения веса. Особенно это верно в отношении детей, которых идентифицируют как страдающих от избыточного веса или ожирения, и поэтому особенно пристально за ними наблюдают, зачастую назначая им дополнительные физические упражнения (в некоторых школах их называют «жирные круги», fat laps). Таким образом, тучные дети подвергаются стигматизации, а иногда и публичному шеймингу, и всех детей подталкивают к тому, чтобы воспринимать физические упражнения как способ похудеть, а не как самодостаточный род занятий [Gard, Wright, 2005; Evans et al., 2008; Beausoleil, 2009; Rail, 2009; Rich, Evans, 2009; Rich, Evans, De Pian, 2011; Ward, Beausoleil, Heath, 2017].

Исследования детей, которые были идентифицированы как «слишком тучные» и тем самым стали объектом медицинского вмешательства, показывают, что они испытывают такую же ненависть к себе, как и тучные взрослые, и точно так же считают себя нездоровыми. Школы, оздоровительные кампании и бесконечные репортажи в СМИ на тему ожирения внушают детям, что тучные тела плохи с моральной и медицинской точек зрения, а также непривлекательны, а худые тела наделены здоровьем и хорошей физической формой. Дети часто озвучивают подобные убеждения, независимо от размера их собственного тела [Ward, Beausoleil, Heath, 2017].

Некоторые авторы используют термин «пищевые расстройства» для обозначения не только переедания, но и любых нездоровых пищевых привычек, постоянных диет, экстремальных способов контроля над весом, компульсивного переедания, а также более серьезных расстройств пищевого поведения, таких как анорексия и булимия. Они утверждают, что такое поведение может возникнуть у учащихся под влиянием чрезмерной сосредоточенности школ на контроле над весом тела [Evans et al., 2008; Beausoleil, 2009]. В особенности это сказывается на девочках из среднего класса: в школе от учеников требуются высокая результативность и академическая успеваемость, а следовательно, высокий уровень самоконтроля и работоспособности. Требованию высокой успеваемости сопутствует требование регулировать и дисциплинировать свое тело, чтобы избежать лишнего веса. Такое стремление к совершенству порождает огромный стресс. У многих девочек в результате развиваются чувство вины и стыда, сомнения в себе и потребность держать свое тело под контролем, что приводит к появлению расстройств пищевого поведения. Интенсивная сфокусированность школьного обучения на успеваемости и результативности сама по себе не приводит непосредственно к расстройствам пищевого поведения, но она может способствовать созданию условий, в которых возникают подобные проблемы [Evans et al., 2008].

Семья как зона вмешательства

 Сделать закладку на этом месте книги

Семья также является той зоной, где осуществляется государственный контроль над весом детей и молодых людей. Здравоохранительные нормативы и агитационные материалы оздоровительных кампаний возлагают ответственность за мониторинг и регулирование телесного веса детей на родителей, в особенности на матерей [Burrows, 2009; Fullagar, 2009; Evans, Colls, Horschelmann, 2011]. Такой акцент на ответственности матерей возникает в 1970-х годах, в то же время, когда пухлых детей начинают патологизировать, и в то же время, когда все больше женщин начинают работать вне дома вследствие второй волны феминистского движения. «Работающая мать» стала объектом критики в медицинской литературе и массмедиа: ее упрекали в том, что она пренебрегает воспитанием детей и не заботится о том, чтобы они ели здоровую пищу и делали физические упражнения [Quirke, 2016]. Начиная с 1990-х годов в массмедиа стала широко обсуждаться тема ответственности родителей за телесный вес своих детей, например в таких телепередачах, как «Милая, мы убиваем детей» (Honey We’re Killing the Kids) и «Пищевая революция» (Food Revolution) с Джейми Оливером (см. гл. 4). В журналах о воспитании детей также говорилось о том, что родители должны проявлять бдительность и следить за тем, чтобы их дети не набирали лишний вес [Quirke, 2016].

Подобные призывы обычно затрагивают естественное родительское желание принимать участие в активном досуге своих детей и видеть, как они растут. Родителей побуждают подавать «хороший пример» детям и самим выполнять необходимые рекомендации по контролю над весом, а также следить за весом своих детей и за тем, чтобы они правильно питались и делали упражнения [Burrows, 2009; Fullagar, 2009; Friedman, 2015; Dame-Griff, 2016; Quirke, 2016]. Дети, являющиеся объектом подобной заботы, часто изображаются в медицинской литературе и массмедиа как гротескные и нелепые. Их жизнь и здоровье сводятся к одному лишь фактору: весу и внешности. Этих детей выставляют невинными и пассивными жертвами родительской нерадивости [Friedman, 2015].

Пристальное внимание к материнской ответственности за вес детей начинается с беременности. Беременных женщин постоянно предупреждают о рисках, которые влечет за собой их избыточный вес: если плод слишком большой, это грозит осложнениями при родах, мертворождением или детским ожирением [Jarvie, 2016]. Если женщина слишком тучная для «нормальной» беременной женщины, ей придется столкнуться с фэт-шеймингом: таких женщин выставляют «плохими матерями», которые подвергают риску здоровье плода [McNaughton, 2011; Warin et al., 2012; Parker, 2014; Bombak, McPhail, Ward, 2016; Jarvie, 2016]. Интервью с британскими беременными женщинами, которым поставили диагноз «материнского ожирения», показали, что многие из них переживали вину за то, что у них «слишком большой» ребенок. Медицинские работники постоянно твердили им, что если ребенок слишком большой, это в дальнейшем неблагоприятно скажется на его здоровье или же возникнут осложнения во время родов. Как сказала одна женщина: «Я очень беспокоилась, что у меня может быть большой ребенок и что я в этом виновата… Это ведь немножко как клеймо, да? Если у тебя большой ребенок, считается ведь, что это не слишком хорошо?» (цит. по [Jarvie, 2016, p. 23]). Женщины также использовали негативные обозначения большого ребенка, такие как «китенок», «поросенок», «пузырь» [Ibid.].

Как только ребенок появляется на свет, на матерей возлагают ответственность за то, чтобы их дети не толстели, а сами они должны быть хорошими «ролевыми моделями», используя практики себя, позволяющие избегать избыточного веса. Вину за избыточный вес ребенка возлагают на мать, вплоть до обвинений в «жестоком обращении с детьми» в случаях экстремального ожирения у детей, когда ребенка угрожают забрать из семьи [Bell, McNaughton, Salmon, 2009; McNaughton, 2011]. Массмедиа постоянно рассказывают о том, как нерадивые матери позволяют своим детям есть «вредную еду» и слишком много смотреть телевизор [Boero, 2009; Rich, Evans, 2009]. В результате многие матери считают, что они прежде всего должны нести ответственность за то, что едят их дети и сколько они весят, и испытывают чувство вины и стыда, если им кажется, что им не удается соответствовать этим требованиям [Warin et al., 2008; Fullagar, 2009; Maher, Fraser, Wright, 2010].

Концепт «хорошего материнства» подразумевает неустанный надзор над собой (как ролевой моделью) и своими детьми, чтобы предотвратить угрозу ожирения, и требует от женщин одновременно и обеспечивать детей едой, и отказывать им в ней. Устанавливается прямая связь материнской любви с обеспечением детей едой, которая официально считается здоровой, а матери, «не сумевшие» уберечь детей от тучности, объявляются безответственными. Матери, которые позволяют детям переедать или есть неправильную еду, изображаются как потакающие, неспособные сказать «нет» вредным привычкам детей и установить дисциплину. Тучные дети в этом дискурсе изображаются как вышедшие из-под контроля, а их матери – как слабые и неэффективные [Bell, McNaughton, Salmon, 2009; Boero, 2009; Halse, 2009]. Так, например, в агитационных телероликах кампании «Change4Life» матери изображались как те, кто обеспечивает семью едой, особенно матери из рабочего класса, которые в программных документах кампании позиционировались как нуждающиеся в совете по поводу правильной еды для своей семьи. В пояснительной документации указывалось, что материнская любовь к детям иногда приводит к неразумному потаканию: матери перекармливают детей или кормят их «вредной пищей» (именно так неразумная материнская любовь изображалась в агитационных роликах). Таким образом, устанавливалась прямая зависимость детской полноты от слишком интенсивной или неподобающей эмоциональной связи между матерью и ребенком, из-за которой матери не удавалось взять на себя ответственность за ребенка и проявить свою власть. Кампания стремилась заменить эмоциональное отношение «рациональными» решениями, принимаемыми матерью. «По-настоящему любить» своего ребенка означало кормить его «правильной» едой, которая не приведет к ожирению, даже если придется постоянно сражаться с детьми, которые хотят совсем другой еды [Evans, Colls, Horschelmann, 2011].

Группы меньшинств и контроль над весом

 Сделать закладку на этом месте книги

Другие группы, которым официальные дискурсы также уделяют особое внимание, – это представители рабочего класса и бедных слоев населения, а также этнические меньшинства и расовые группы. Так же, как и женщин, представителей этих маргинализированных и неблагополучных в социально-экономическом отношении групп принято изображать как неспособных соблюдать самодисциплину, необходимую для поддержания стройности и худощавости. Идеальное подтянутое и дисциплинированное худощавое тело принадлежит не просто мужчине, но белому представителю среднего класса. Другие тела оцениваются в сравнении с этим идеалом и часто оказываются проигрывающими ему [Strings, 2015; Dame-Griff, 2016; Sanders, 2017]. Культурные аспекты, такие как традиционная национальная пища, считаются низшими по отношению к культуре белого среднего класса и подвергаются стигматизации из-за своих отличий от этой нормы [Kirkland, 2011; Dame-Griff, 2016]. Так, например, из-за ведущей роли измерительных технологий в школе в роли Другого оказываются не только белые тучные дети, но и небелые, которые часто диспропорционально представлены в числе тех, кого классифицируют как страдающих от избыточного веса или ожирения [Azzarito, 2009; Burrows, 2009].

В семейном контексте матери из небелых этнических или расовых групп позиционируются как нерадивые и попустительствующие полноте своих детей; считается, что таким матерям требуется особое «образование», чтобы они могли более эффективно исполнять свои обязанности по контролю над весом своих детей [Bell, McNaughton, Salmon, 2009; Boero, 2009; Evans, Colls, Horschelmann, 2011; McNaughton, 2011]. В самых экстремальных случаях в США некоторым матерям предъявляют обвинения в жестоком обращении или пренебрежении родительскими обязанностями, причем иногда детей у них изымают и передают на патронатное воспитание [Friedman, 2015; Mason, 2016].

В то время как в североамериканских и канадских журналах, посвященных воспитанию в семье, детское ожирение подавалось главным образом как проблема белого среднего класса [Quirke, 2016], мишенью новостных репортажей и оздоровительных кампаний стали также и матери из этнических меньшинств и расовых групп [Dame-Griff, 2016; Darroch, Giles, 2016; Sanders, 2017]. Один из таких примеров – кампания в США «Всегда в движении» («Let’s Move!»), которая изображала черных и латиноамериканских матерей как «плохих», потому что они позволяют своим детям толстеть: как выразилась Мишель Обама, «закармливают детей до смерти». Сами дети позиционировались как условные граждане (contingent citizens), которых общество согласно считать американцами только при условии, что им удастся снизить вес до надлежащего уровня. В своем обращении к черной и испаноязычной общинам Мишель Обама преподносила себя как идеальную небелую мать, которая тщательно мониторит и регулирует вес и здоровье своего тела и тел своих дочерей, подавая пример своим детям и всей нации [Dame-Griff, 2016].

Такое приписывание небелому этносу или расе, бедным слоям и рабочему классу неспособности регулировать свою телесность и контролировать вес тела восходит к XIX в., когда представления о здоровье и болезни формировались под воздействием идей о расовом и классовом превосходстве [Lupton, 1995; Petersen, Lupton, 1996]. В Соединенных Штатах попытки сдержать с помощью идей «гигиены» и евгеники «заразу», якобы идущую от иммигрантов и недавно получивших свободу черных американцев, повлияли на формирование классовой иерархии социальных групп. Предрасположенность к полноте рассматривалась как один из наследственных признаков «низших классов», небелых и еврейских иммигрантов, которые считались «низшими» и «примитивными» по сравнению с «высшими» и «цивилизованными» белыми американцами из среднего и верхнего среднего класса. К началу XX в. худощавое тело считалось самым цивилизованным типом, воплощающим в себе культурные ценности сдержанности и самоконтроля, которых были лишены «примитивные» социальные группы [Farrell, 2009; Gilman, 2010]. В наше время тело тучной черной или темнокожей женщины отмечено двойной стигмой избыточной сексуальности и невоздержанной прожорливости: в обоих случаях она не способна контролировать свои желания и подвержена риску заболевания [Strings, 2015; Dame-Griff, 2016; Darroch, Giles, 2016; Sanders, 2017]. Такие женщины считаются «социальным мертвым грузом», потому что они не только подвергают риску свое здоровье, но и становятся бременем для здравоохранительной системы [Strings, 2015, p. 108].

Дискурсы об избыточном весе и ожирении, как правило, превращают расовые и этнические группы в однородное поле, предполагая, что все они одинаковы по своему поведению и генетическим характеристикам. Представители этнических меньшинств и расовых групп постоянно изображаются, на основе культурных стереотипов, как менее физически привлекательные, а представители рабочего класса и бедных слоев – как невежественные, не получившие должного образования и потому нуждающиеся в просвещении, в том, чтобы им показали, как правильно себя вести, чтобы держать свой вес под контролем. В доминирующих дискурсивных репрезентациях представителей небелых или неблагополучных в социально-экономическом отношении групп не прослеживается понимание того, что в представлениях и убеждениях этих людей относительно еды, физической формы, тучности и идеального тела могут присутствовать ценностные аспекты, отличающиеся от ценностей, воплощенных в официальных нормативах и науке об ожирении [Azzarito, 2009; Burrows, 2009; Kirkland, 2011]. Например, интервью с черными и белыми канадскими жен



щинами показали, что черные женщины гораздо чаще, чем белые женщины и все мужчины, выражали сопротивление дискурсу ожирения и представлениям о том, что худоба равнозначна здоровью и что ИМТ является точным инструментом измерения веса тела [Ristovski-Slijepcevic et al., 2010].

Другое важное открытие в результате изучения незападных культур состоит в том, что многие их представители не рассматривают телесный вес или состояние здоровья как индивидуализированный феномен. Тело и состояние здоровья считается частью более крупного ассамбляжа семьи, общины, религии и страны [Christie, Verran, 2014; Warbrick et al., 2016]. Тем не менее западные представления о личной ответственности за поддержание «нормального» веса тела и осуществление здоровых практик все больше проникают во многие незападные культуры, распространяясь особенно широко среди иммигрантов или в мультикультурных обществах с преобладанием западной культуры [Abou-Rizk, Rail, 2015; Besio, Marusek, 2015; Darroch, Giles, 2016]. В группах меньшинств могут также сосуществовать конфликтующие между собой представления о причинах тучности и плохого здоровья: индивидуалистические западные представления сочетаются с идеями о влиянии этнического происхождения или культурного багажа на состояние тела. Например, интервью с коренными канадками – беременными или недавно родившими женщинами – показывают, что они усвоили дискурс о тучности как о чем-то постыдном, результате переедания и недостатка самодисциплины. Однако они также выражали убеждение, что женщины из коренного населения по своей природе предрасположены к тучности или гестационному диабету из-за присущих их расе генетических характеристик или же из-за культурных факторов, таких как лень и нелюбовь к физическим упражнениям [Darroch, Giles, 2016].

Цифровой самомониторинг

 Сделать закладку на этом месте книги

Цифровые медиа, специализирующиеся на теме здоровья, так же как и оздоровительные кампании, функционируют в режиме общественной педагогики [Rich, Miah, 2014; Lupton, 2017b]. Ряд веб-сайтов, посвященных практикам похудения, предлагает людям возможность мониторить процесс сбрасывания веса и делиться своим опытом, удачами (и неудачами) с другими пользователями, мотивируя и поддерживая их. Сайт «SparkPeople», насчитывающий 160 млн подписчиков, – один из таких примеров. Разработчики сайта предлагают пользователям бесплатную подписку, позволяющую получить доступ к счетчику калорий, персонализированной фитнес-программе, информации и поддержке других подписчиков и экспертов, а также приложениям на мобильных устройствах. Подписчикам также предлагаются различные задания и база рецептов для похудения и здорового питания. В разделе отзывов можно найти фотографии «до» и «после» подписчиков, которые сбросили вес, следуя рекомендациям сайта. Если кликнуть на раздел «О нас», то становится понятно, что разработчики используют информацию, которую подписчики загружают на сайт, для «высокоточного таргетирования» на основании пользовательских данных, собранных сайтом, – «кладезя» для рекламодателей.

Приложения и в особенности устройства, которые можно носить на себе (смарт-часы, сенсорные напульсники и одежда), позволяют еще точнее мониторить и измерять вес и потребление и расход энергии [Crawford, Lingel, Karppi, 2015; Lupton, 2016b]. Мобильные приложения, появившиеся в 2008 г., стали с тех пор очень популярны. Пользователям мобильных устройств теперь доступны миллионы приложений, которые они могут загружать на свой гаджет. Приложения, полезные для контроля над весом, можно найти в категории здоровья и фитнеса в магазинах приложений, и они пользуются большим спросом. Они дают информацию о рецептах, здоровом питании, помогают следить за приготовлением и потреблением пищи. Согласно данным платформы App Annie, которая анализирует тренды в индустрии приложений, такого рода приложения часто выходят в первую десятку в магазине приложений Apple в США, среди них три чаще всего скачиваемых: Fitbit, счетчик калорий от MyFitnessPal и Running for Weight Loss (программа для бега и похудения). Все это приложения самоконтроля, которые рекламируются как помогающие в процессе сбрасывания веса. Существуют приложения, которые подсчитывают процент жира в теле пользователя: например, «Body Fat %» («Процент телесного жира»), «Fat Checker» («Учет жира») и «Kids Fat» («Жир у детей»), а такие «развлекательные» приложения, как «Fat Meter» («Счетчик жира»), будто бы высчитывают вес тела на основе програ









ммы распознавания лица.

Такие приложения, как «Тренер по похудению» («Weight Loss Coach») от Fooducate, предлагают несколько различных количественных функций. Это приложение очень популярно (от 1 до 5 млн скачиваний в Google Play), оно отслеживает потребление пищи, регулярность упражнений (синхронизируясь с приложением «Health» на смартфоне Apple), уровни сна и голода, измеряет качество и количество калорий, а также использует камеру смартфона, чтобы сканировать штрихкоды продуктов и сгенерировать на основе полученных данных «персонализированную оценку питательных веществ» и советы по здоровому питанию. Приложение представлено в соцсетях, где пользователи могут задавать вопросы другим пользователям, получать и давать поддержку и мотивацию. В соответствии со своим названием («Тренер по похудению») приложение ориентировано на педагогические стратегии и стратегии сбора данных. Согласно описанию разработчика приложения, представленному в магазине приложений Apple, сканирующая функция приложения позволяет получить информацию, «которую производители не хотели бы вам показывать»: добавленный сахар, трансжиры, высокофруктозный кукурузный сироп, глутамат натрия, ГМО, пищевые красители, добавки и т.п. Это приложение можно персонализировать, если пользователь введет данные о своем возрасте, поле, весе, росте, уровне активности, желаемом уровне похудения, желаемой степени контролирования потребления углеводов, об особом физическом состоянии (например, беременности или повышенном уровне холестерина), диетических предпочтениях (например, необработанные продукты или еда для вегетарианцев) и о наличии пищевых аллергий или непереносимости отдельных продуктов. Таким образом, подобные приложения собирают большое количество индивидуальных данных, от состояния здоровья до предпочтений в еде (или непереносимости тех или иных продуктов). Многие из этих данных появляются в окне приложения, где также отражены такие метрики, как расчет «качества калорий» и расчет количества калорий, которые пользователь потратил из своего «бюджета калорий». На форуме, где пользователи обсуждают приложение, выкладываются селфи пользователей, демонстрирующих свои похудевшие или натренированные тела, указывается количество сброшенных килограммов (или фунтов), выкладываются фотографии еды. Пользователи делятся этой информацией друг с другом или с теми, для кого они открывают к ней доступ. Разработчики указывают в своих правилах доступа к информации, что они делятся агрегированной демографической информацией и информацией об использовании приложения со своими деловыми партнерами, в том числе с производителями продуктов питания и розничными магазинами.

Носимые электронные устройства, такие как популярная линейка Fitbit, совмещают несколько видов биометрических данных носителей. Среди товаров линейки Fitbit – устройства, которые можно прикреплять на одежду, напульсники или смарт-часы, а также беспроводные весы, которые синхронизируются с приложением Fitbit. Как указано на сайте компании [Fitbit, 2017], эти устройства предназначены для людей, которые хотят улучшить состояние своего здоровья и свою физическую форму, сбросить вес и следить за различными состояниями своего тела (физическая активность, тренировки, сон), а также за потреблением пищи и весом тела. Для репрезентации идеального потребителя этих устройств используются фотографии и видео спортивных и стройных молодых людей, которые занимаются бегом, велоспортом, гуляют с собакой, занимаются в тренажерном зале и танцуют на вечеринках. Пользователям предлагается использовать опцию «Инструктирование по калориям» и устанавливать в приложении свои цели по упражнениям и идеальному весу (среди них «набрать», «поддерживать», «сбросить»).

Специальные приложения и носимые устройства, которые мониторят вес тела и уровень физической активности, были разработаны для детей: родителей призывают приобретать эти приложения и устройства и убеждать детей ими пользоваться. В их число входит Leapfrog Leapband – напульсник с цифровыми сенсорами, подключенными к приложению, который позиционируется на рынке как развлекательный товар с функцией физических упражнений, предназначенный для детей дошкольного возраста. Родители могут устанавливать в этом устройстве задачи для детей на физическую активность. Дети зарабатывают очки в игре, совершая движения, подражающие виртуальной зверюшке. Такие приложения для детей, как «Kurbo», предназначены специально для практик сбрасывания веса: сюда входит онлайн-инструктирование (в том числе по Skype) по вопросам питания и похудения, подсказки и напоминания для похудения, мониторинг питания и упражнений. Дети получают ежедневные задания на физические упражнения, им приходят оповещения, когда потребление пищи достигает «красного» уровня (т.е. выходит за рамки ежедневного лимита калорий).

Все эти приложения, а также другие цифровые ресурсы, такие как онлайн-программы по сбрасыванию веса, смарт-часы, беспроводные весы и носимые устройства самомониторинга, работают на такую концепцию телесности, которая подразумевает пристальное наблюдение и сбор личных биометрических данных. Предполагается, что с помощью этих методов получения знания о себе и телесной дисциплины можно добиться хорошего состояния здоровья, высокого уровня физической подготовки и поддерживать вес тела на уровне, соответствующем особым нормам (обычно ИМТ). Эти приложения и устройства порождают и поощряют такие формы собственного Я – оцифрованного и количественного,  – когда их использование для пристального наблюдения за своими биометрическими показателями и получения более детального знания о себе считается необходимым для повышения уровня жизни и физического благополучия [Crawford, Lingel, Karppi, 2015; Lupton, 2016b; Fotopoulou, O’Riordan, 2017].

Эти технологии для работы с человеческим телом создают новые ассамбляжи оцифрованной биополитики. Они функционируют как новая форма общественной педагогики (public pedagogy) [Fotopoulou, O’Riordan, 2017], часто беря на себя откровенно властную роль и обучая пользователей, как именно им следует обращаться со своим телом. Как и другие методы просвещения в области здоровья, приложения и носимые устройства сводят телесные возможности и физическую внешность к специфическим нормам. Приверженцы таких методов утверждают, что вес тела можно регулировать с помощью подсчета калорий и физических упражнений, исходя из представлений о том, что количественные аспекты потребления пищи и физической активности, а также пристальное наблюдение за числовыми показателями – эффективный способ дисциплинирования тел. Таким образом, эти приложения и устройства представляют собой еще один способ подтолкнуть людей к тому, чтобы они считали себя ущербными и отклоняющимися от нормативных идеалов и брали на себя личную ответственность за то, чтобы регулировать свои тела, управляя ими ради приведения их в соответствие с этими нормами.


* * *

В этой главе я попыталась привлечь внимание к массивам профессионального знания и социальным институтам, которые стремятся идентифицировать тучные тела как ущербные и больные и превратить их тем самым в объект контроля. Дискурсы и практики в отношении тучной телесности, получающие воплощение в этих знаниях и институтах, стремятся очертить контуры тучности как особого явления, определяя ее как медицинское состояние, требующее вмешательства. В следующей главе речь пойдет о более глубоких социокультурных основаниях осмысления тучной телесности: о неписаных нормах и смыслах, репрезентирующих тучность как нечто неправильное и неподобающее не только с медицинской, но и с моральной точки зрения.

Глава 4 

Трансгрессивное тучное тело

 Сделать закладку на этом месте книги

Почему тучное тело вызывает такую острую негативную эмоциональную реакцию? Почему его пытаются жестко контролировать, сдерживать и обуздывать? В этой главе мы ищем ответ на эти вопросы, исследуя понятия трансгрессии, отвратительного (the abject) и гротескного тела, а также то, как с помощью проецирования чувства отвращения на тучное тело поддерживается бинарная оппозиция «Я/Другой».

Тучность и нравственность

 Сделать закладку на этом месте книги

Внешний вид тела, манера поведения транслируют специфические культурные смыслы тем, кто на это тело смотрит. Некоторые особенности внешности «считываются» или истолковываются самим человеком и другими как отражение особенностей индивида внутри этого тела. На основании социокультурных значений, приписываемых определенным телесным характеристикам, выдвигаются предположения относительно Я как неотъемлемой части этого тела [Grosz, 1995; Lupton, 1995; Brandt, Rozin, 1997a; Shildrick, 2012; Kafer, 2013]. Многие из этих предположений распределяются по полюсам доминирующих бинарных оппозиций: мужское/женское, белое/черное, цивилизованное/дикое, удерживающееся в границах (contained)/гротескное, нормальное/патологическое и здоровое/больное. Таким образом, тело как бы выдает некую тайную «истину» относительно Я внутри этого тела. Физические размеры тучного тела оказываются сами по себе символом, который по-разному может истолковываться теми, кто смотрит на это тело со стороны, и тем, кому это тело принадлежит. Тучные тела занимают больше физического места, чем другие тела: они привлекают внимание – взгляд других – своими размерами. Часто это взгляд осуждающий и морализирующий.

Постоянное ассоциирование тучности с болезнью и слабым здоровьем приводит к тому, что тучное тело становится носителем негативных смыслов, связанных с болезнью. Болезнь с давних пор связывается с идеей утраты контроля, беспорядком, расстройством, хаосом и угрозой рациональности [Lupton, 2012]. Быть больным в современном обществе значит быть маргинализированным, потому что болезнь рассматривается как телесное состояние, которое сопротивляется ожиданиям, предъявляемым хорошо функционирующим и производительным гражданам. Как я уже писала в главе 3, в обществе, где хорошие граждане управляют своим здоровьем, регулируя и оберегая его, неспособность справиться с этой задачей – заболеть или преждевременно умереть – рассматривается как провал личной ответственности. Заболевшие люди постоянно оказываются мишенью морализирующих предположений относительно «образа жизни, который они выбрали», в особенности если они в открытую пренебрегают здравоохранительными предписаниями или медицинскими рекомендациями. Когда болезнь рассматривается как результат небрежности, беспечности, недостатка самодисциплины, распущенного или противозаконного поведения, заболевший человек становится объектом морального порицания [Brandt, Rozin, 1997a; Lupton, 1994; 1995; 2012].

Дискурс ожирения обладает свойствами морализирующих дискурсов, которые приписывают смыслы множеству медицинских состояний, считающихся результатом «образа жизни»: например, легочные заболевания возникают из-за курения, болезнь печени – из-за чрезмерного потребления алкоголя, гепатит передается через инъекции наркотиков или половым путем. Между изображением ожирения и ВИЧ/СПИД в культуре есть большое сходство, особенно в 1980-е годы, когда впервые появляется ВИЧ. В обоих случаях определенные телесные практики – сексуальные контакты между мужчинами, гетеросексуальный промискуитет или инъекции наркотиков в случае с ВИЧ/СПИД, переедание и лень в случае с тучностью – рассматриваются как вызывающие болезнь. Мужчины-гомосексуалы, гетеросексуалы с большим количеством партнеров и потребители инъекционных наркотиков стигматизировались и изображались в массмедиа как те, кто отклоняется от нормы в своих телесных практиках и не способен к самоконтролю, необходимому для предотвращения заражения ВИЧ, подобно тому как тучные люди стали объектом дискурсов, приписывающих им ненормальные, хаотические физические практики, а также склонность поддаваться необузданным желаниям [Watney, 1987; Carter, Watney, 1989; Lupton, 1994; Brandt, Rozin, 1997b].

Моральные смыслы, связанные с тучной телесностью, основываются не только на современных медицинских дискурсах, но и на долгой истории религиозных представлений о теле. Рацион питания и размеры тела лишь совсем недавно стали рассматриваться в медицинском контексте. Но всегда существовала прочная связь между представлениями о теле и потреблении пищи и религиозными и духовными верованиями. Древние греки считали контроль над телесным весом частью духовной взаимосвязи между пищей, телом и богами. Тучность в древнегреческой и римской медицинской мысли рассматривалась как патологический результат нарушения телесного равновесия [Gilman, 2010].

С появлением христианства связь между святостью, духовностью, аскетизмом и худым телом упрочилась. Иудеохристианская этика включает в себя систему представлений о пищевых практиках и постах как священных ритуалах, основанных в свою очередь на древних представлениях о здоровье и духовности. Первые христиане считали тело Божьим храмом, поэтому тучное и нездоровое тело было признаком неполноценных отношений с Богом, нравственной порчи и уязвимости для греха чревоугодия. Чревоугодие связывалось с похотью (сексуальным аппетитом) и считалось животным проявлением и признаком отсутствия контроля над телом. Отказ от пищи был самым наглядным доказательством самодисциплины. Благочестивое тело, истощенное и костлявое, свидетельствовало о контроле над плотскими желаниями, а тучное тело было воплощением греха и неспособности обуздать свои желания. Раннехристианские авторы описывали свою борьбу с желаниями, направленными на еду и питье: получать удовольствие от еды, вместо того чтобы просто поддерживать свое тело, означало предаваться греху и вожделению плоти [Bynum, 1987; Klein, 2001; Gilman, 2010; Carden-Coyne, Forth, 2005; Bacon, 2015].

«Наука о питании» и концепция «тела-машины», возникшие в XIX в., заложили основы для рекомендаций, предписывающих, какой тип пищи и в каком количестве нужно потреблять, чтобы избежать тучности. Дискурсы о тучности стали связываться не столько с христианскими верованиями, сколько с идеями «науки». Тем не менее по поводу связи между тучностью и потворством своим низменным желаниям по-прежнему высказывались моральные предположения, основанные на религиозных убеждениях. С развитием психологии возникло убеждение, что тучность – это результат слабоволия. В основе новых идей относительно здоровья и функционирования тела лежали многовековые представления о контроле над тем, что потребляет тело, как о морально-этической задаче. Религия усвоила доказательства новой науки, чтобы обосновать собственные представления о тучности: таким образом, в современном мире наука и нравственность, покоящаяся на христианских убеждениях, совместно вырабатывают смыслы, приписываемые тучности и тучному субъекту [Turner, 1991; Lupton, 1996; Gilman, 2010].

В своих работах по истории восприятия тучности в западных культурах Форт [Forth, 2012; 2013] указывает, что чрезмерная тучность или чрезмерная худоба постоянно бросали вызов доминирующим культурным нормам в отношении идеальной формы и размера человеческого тела. Он рассуждает о самой жировой субстанции, чтобы понять, почему телесный жир всегда вызывал сильные аффективные реакции: не только страх или отвращение, но и восхищение, желание, удовольствие. Форт поясняет, что жир как субстанция представлен в культуре амбивалентно, его не так просто втиснуть в бинарные категории. На протяжении веков жир считался признаком плодородия и изобилия, но также и переизбытка, ведущего к разложению и порче. Жировая субстанция легко переходит из твердого состояния в жидкое и даже газообразное: в жидком состоянии жир очень скользкий, в твердом – податливый, легко тающий. Таким образом, в каждой культуре во все времена вокруг жира складывалось множество символических смыслов и метафор. Форт утверждает, что когда жир локализуется внутри человеческого тела, связанные с ним аффективные реакции переносятся на людей, у которых в теле слишком много жира. Их часто описывают как сальных, потных или вонючих, как если бы их плоть была порченой, протекающей, сочащейся телесными жидкостями. Тучных людей презирают из-за мягкости и дряблости их тела, им приписывают слабую волю и неповоротливый ум. С того момента как с этой телесной субстанцией стали ассоциироваться идеи болезни и ранней смерти, жир превратился в некое чужеродное, потенциально токсичное вещество, которое нужно изгнать, чтобы сохранить моральную чистоту и здоровье тела.

Тучные тела в массмедиа

 Сделать закладку на этом месте книги

Множество исследователей привлекают внимание к зачастую очень негативному изображению тучной телесности в массмедиа. Сначала они, и в особенности феминистские критики, были в основном сосредоточены на том, как в массмедиа изображается худое тело в качестве идеала женственности. Ряд критиков утверждали, что худые тела, изображаемые как красивые и сексуально привлекательные в таких массмедиа, как журналы о моде, реклама, телевидение и массовое кино, представляют собой малораспространенный и труднодостижимый тип телесности, преподносимый как идеал, к которому должна стремиться каждая женщина. Устанавливается прочная связь между подобным идеалом телесности и такими расстройствами пищевого поведения у женщин, как анорексия, булимия и непрерывные диеты, а также чувством стыда, тревоги и собственной неполноценности у женщин, которые не могут добиться соответствия идеалу [Bordo, 1993; Hesse-Biber et al., 2006; Whitehead, Kurz, 2008]. Также проводились исследования того, как истощенные тела людей (в подавляющем большинстве женщин), прибегавших к голоданию и другим разрушительным пищевым практикам, подавались в массмедиа как зрелище экстремальной телесности [Spitzack, 1993; Allen, 2008].

Когда стал входить в силу дискурс борьбы с ожирением, исследователи медиа переключили свое внимание на то, как в массовой культуре изображаются тучные тела. В главе 1 я упоминала о телевизионном реалити-шоу «The Biggest Loser», которое изначально появилось в США в 2004 г., но затем стало транслироваться в местной версии во многих странах, в том числе в Великобритании, Австралии, ряде европейских и азиатских стран, ЮАР, Брунее и других арабских странах [Anonymous, 2012]. Я писала об унижении, которому подвергаются участники программы: их тучные тела выставляются напоказ, а цифры, обозначающие их вес, демонстрируются на огромных экранах.

В первые десятилетия нового века появилось множество телешоу, которые преподносят тучных людей как гротескных и больных, подвергая их критике и насмешкам [Raisborough, 2016]. У таких телепрограмм, как «The Biggest Loser» и другие реалити-шоу, посвященные проблеме похудения и образа жизни: «Милая, мы убиваем детей» («Honey, We’re Killing the Kids»), «Революция фастфуда с Джейми Оливером» («Jamie Oliver’s Fast Food Revolution»), «Неуклюжие толстяки» («Embarrassing Fat Bodies»), «Наесться тайком» («Secret Eaters») и «Супержирный против Супертощего» («Supersize vs Superskinny»), – высокие рейтинги, показывающие огромный интерес со стороны телеаудитории. Некоторые из этих телешоу, например «Supersize vs Superskinny», построены на постоянном сопоставлении телесности и образа жизни тучных и очень худых людей. При таком сопоставлении тучные люди очень невыигрышно смотрятся на фоне худых. Нам показывают, что тучные люди страдают из-за своей телесности и в то же время – что они нуждаются в порицании и вмешательстве извне, чтобы достичь уровня самодисциплины, необходимой для уменьшения размеров тела.

В этих шоу часто используется прием «до и после»: нам показывают, как тучные тела уменьшаются до размеров, которые считаются более приемлемыми. Частью этого жанра также являются откровенные признания: участники, как правило с интимными подробностями, рассказывают, как сильно стыдились своего избыточного тела и как им понадобились дисциплина и упорный труд под руководством личных тренеров и диетологов, работающих в телепрограмме, чтобы добиться своей цели: сбросить огромный вес [Monson, Donaghue, Gill, 2016; Hass, 2017]. Те, кому удалось сбросить вес больше всех, считаются самыми успешными участниками: «победителями», как их называют в шоу «The Biggest Loser» – «Тот, кто сбросил больше всех». Они «победители», потому что продемонстрировали самый высокий уровень самодисциплины и целеустремленности, о чем свидетельствует колоссальное уменьшение размера их тела.

Такой подход, «переделывание», – часть общей тенденции в массовой культуре: людей побуждают активно переосмыслить свой образ жизни, чтобы реализовать «свое лучшее Я». Это элементы практик себя, описанных у Фуко. В случае с массивным похудением, которого добиваются участники шоу «The Biggest Loser» и других популярнейших реалити-шоу про «перестройку» образа жизни [Raisborough, 2011], практики себя включают признание проблемы, принятие обязательства решить эту проблему и согласие ради достижения этой цели выставить на всеобщее обозрение те части своего Я, которые могут вызывать жалость и подвергаться высмеиванию и унижению. Истории о похудении в массмедиа обычно подразумевают, что люди, сумевшие уменьшить свое тело до идеальных размеров, способны сопротивляться искушению и вести себя добродетельно. Анализ историй о похудении в австралийском журнале о мужском здоровье показал, что в них делается акцент на упорном труде и целеустремленности, которые помогли сбросить вес. Так же как в реалити-шоу, здесь фигурируют исповеди мужчин о том, как они испытывали стыд и отвращение по отношению к своему телу. Во всех историях делался упор на то, что теперь эти мужчины могли по праву гордиться своим постройневшим телом, самодисциплиной и ответственным подходом к задаче снижения веса [Couch et al., 2017].

Массмедиа в первые десятилетия XXI в. и их потребители одержимы не только демонстрацией сбрасывания веса у «обычных» людей, но и размером, формой и жировой прослойкой тел знаменитостей. Популярные журналы, телепередачи и веб-сайты о жизни знаменитостей регулярно поздравляют различных знаменитостей (почти все они – женщины) с тем, что им удалось сбросить вес, если они выглядят похудевшими. И наоборот: знаменитостей порицают и высмеивают, стоит им набрать вес. Их тела демонстрируются во всех подробностях, регистрируются малейшие признаки жировых отложений на животе или целлюлита. Такие женщины, как сестры Кардашьян, Келли Осборн, Тайра Бэнкс, Опра Уинфри, Бритни Спирс и Кирсти Аллен, чьи тела переживают драматические перемены от полноты или лишнего веса до приемлемых размеров и обратно, являются постоянными объектами надзора и осуждения на подобных форумах.

Существуют также сайты, посвященные «тучным знаменитостям», где выложены фотографии «до и после», показывающие, как их тела менялись от худых к тучным. Один из таких веб-сайтов, под названием «21 растолстевшая знаменитость» («21 Celebrities That Got Fat») [Anonymous, 2010], особенно изощряется в осуждающих и издевательских высказываниях, например: «вот 21 знаменитость, которых поцеловала жаба»3. Фотографии «до и после» сопоставляют сексуально привлекательные и «уродливые» тела знаменитостей – мужчин и женщин. Многие из этих знаменитостей, несмотря на то что они по-прежнему выглядят привлекательными и ухоженными на фото «после», объявляются «уродливыми» просто потому, что набрали вес. Есть также веб-сайты, посвященные знаменитостям, которые «зашли слишком далеко» в сбрасывании веса и теперь выглядят чрезмерно худыми, почти истощенными: на их счет высказывается предположение, что они страдают от расстройства пищевого поведения. Акцент делается на том, что знаменитости должны быть стройными в рамках определенных норм и не становиться «пугающе тощими»: баланс, который чрезвычайно трудно поддерживать тем, кто постоянно находится в свете софитов.

Тучные тела «обычных людей» постоянно изображаются в репортажах об «эпидемии ожирения» как деформированные и расползшиеся, часто используются крупные планы, чтобы исказить реальные пропорции их тела. В новостных медиа и телевизионных реалити-шоу постоянно используются стратегии публичного шельмования. Нам все время показывают, как тучные люди жадно поглощают в огромных количествах «вредную» пищу – гамбургеры и чипсы. Этот визуальный ряд прочно закрепляет убежденность в том, что причина тучности – избыточное и жадное поглощение «вредной» еды. Исследование о том, как в австралийских новостях освещается ожирение, зарегистрировало, в частности, постоянное использование таких оскорбительных высказываний по отношению к тучным людям, как «жирные задницы», «дряблая плоть», «лентяи», «отвратительные неряхи», «рыла в кормушке» [Holland et al., 2011, p. 39]. В сочетании с такими часто употребляемыми в репортажах словами, как «расползшийся», «дряблый», «жиреющий на глазах», эти выражения отсылают к образу тела, стремительно разрастающегося до чудовищных пропорций [Lupton, 1996; Inthorn, Boyce, 2010; Holland et al., 2011].

Купер [Cooper, 2007] употребляет термин «безголовые толстяки», чтобы описать распространенный в подобных медиа феномен: камера снимает тучных людей так, чтобы в кадр не попала голова. Хотя эта техника, судя по всему, используется для того, чтобы сохранить анонимность, в результате возникает эффект обезличенного, объективированного тела. Человек из уникальной личности превращается просто в кусок плоти – наглядный урок о том, что случается с теми, кто «позволяет себе» растолстеть.

Такие телешоу, как «Милая, мы убиваем детей» и «Революция фастфуда с Джейми Оливером», а также более ранее шоу Оливера под названием «Министерство еды с Джейми» («Jamie’s Ministry of Food»), посвящены семьям с маленькими детьми. В этих программах ведутся долгие малоприятные рассуждения о тучных детях и о том, как родители «убивают» их, «позволяя» им толстеть. Ведущие разговаривают с родителями сочувственным тоном, предлагая им экспертные советы, как сделать так, чтобы их дети не обзавелись во взрослом возрасте болезнями, к которым предположительно приводит детская полнота, и вроде бы стремятся помочь. Тем не менее они провоцируют у родителей чувство вины, страха и стыда своей тактикой описания телесности и поведения их детей. Например, чтобы напугать родителей и тем самым заставить их изменить свой подход к воспитанию, они с помощью компьютерной графики показывают им, какими будут тела их детей во взрослом возрасте, если те не избавятся от своих вредных привычек. Все дети без исключения выглядят на этих изображениях тучными, непривлекательными и нездоровыми. Акцент делается преимущественно на внешнем виде, а тело тучного взрослого представлено как отталкивающее и больное – такой телесности нужно избежать любой ценой.


Вес, форма и размер тела в новых цифровых медиа

Новые цифровые медиа предоставляют новые возможности создания и широкого распространения образов человеческой телесности [Lupton, 2017a]. Сама природа онлайн-медиа, предполагающая вовлеченность и участие людей, позволяет выражать свое мнение на публичных площадках гораздо большему числу людей, чем медиа предыдущих эпох. Люди также получают возможность комментировать материалы более традиционных медиа в соцсетях и на интернет-форумах. Например, зрители могут комментировать происходящее в телешоу «The Biggest Loser», обмениваясь мнениями по поводу участников, соревнующихся в этой программе [Hass, 2017].

Такого рода репрезентации часто основываются на уже существующих представлениях о тучной телесности. На множестве различных цифровых платформ постоянно возникают рассуждения о том, что жирная пища вредна, из-за нее толстеют, а стало быть, становятся больными и неполноценными. Компания маркетинговых исследований Crimson Hexagon [Ramachandran, 2016] проанализировала упоминания о жиросодержащих продуктах на форумах популярных сайтов для родителей. Это исследование показало, что участники обсуждений негативно относились к подобной пище, причем сосредоточивались скорее на общей проблеме уровня содержания жира в этих продуктах, нежели на собственном опыте их потребления. В этих обсуждениях преобладали насмешливые комментарии по поводу тучных людей и потребляемой ими пищи, а также споры или советы по поводу жирной пищи и последствий ее потребления для здоровья.

Социальные сети и платформы для обмена контентом изображают тучных людей как объект презрения и насмешки. Контент-анализ образов ожирения на платформе YouTube [Yoo, Kim, 2012] показал, что здесь очень распространены в высшей степени негативные изображения тучных людей, среди них такие, которые приписывают им личную ответственность за их вес (видео с тучными людьми, поедающими вредную пищу) и выставляют их на посмешище. Еще одно исследование видеороликов на YouTube [Hussin, Frazier, Thompson, 2011], найденных в поиске на слово «жир», показало, что множество таких видео, набирающих большое количество просмотров, содержат контент, обесценивающий тучных людей. Мужчины подвергаются фэт-стигматизации в два раза чаще, чем женщины, а белые люди – гораздо чаще, чем представители других этнических или расовых групп. Подавляющее большинство тех, кто принимает участие в активном шельмовании или очернении тучных людей, – также белые мужчины.

Мой собственный поиск по запросу «тучные люди» на платформе YouTube выявил множество пользующихся популярностью видео, в которых тучные люди выставлялись на посмешище. В роликах с таким названиями, как «Толстяки позорятся», фигурировали тучные люди, которые спотыкались и падали, ломали мебель или каким-то иным образом попадали









в публичные унизительные ситуации; здесь также представлены такие видео, как «Самые толстые люди в мире» и «Конфуз толстяков», – в них тучные тела показаны в стиле фрик-шоу. У всех этих роликов были миллионы просмотров. В идущем на YouTube сериале под названием «Доктор для толстяков» («Fat Doctor») тучность откровенно медикализирована. В нем показывают хирурга – специалиста по бариатрическим процедурам. В сериале он изображается спасителем своих пациентов, последним прибежищем в борьбе с ожирением. Натуралистичные сцены операций, которым они подвергаются, высвечивают измерение физического наказания, претерпеваемого пациентами, стремящимися похудеть. Эта образность перекликается с образами внутренних органов и субстанций в рекламе здравоохранительной кампании «Livelighter» – здесь также задействована педагогика отвращения как способ продемонстрировать угрозу для здоровья, которую несет в себе тучная телесность.

Чтобы добиться максимального эмоционального воздействия, создатели гифок и мемов используют предельные формы стереотипизации, зачастую оказывающиеся оскорбительными и дискриминационными [Milner, 2016; Miltner, Highfield, 2017; Phillips, Milner, 2017]. Мой поиск в Google мемов про жир выявил мемы, не просто стигматизирующие тучные тела, но и откровенно оскорбительные и жестокие. Вот лишь некоторые из примеров: нелестные изображения тучных людей, сопровождающиеся такими текстами, как «Я толстый, потому что ожирение у меня в роду. – Ожирение у тебя в заду!», «Я ленивый, потому что я толстый, я толстый, потому что ленивый», «Иногда, когда мне грустно, я хочу отрезать себе… еще один кусочек пирога» и т.д. Среди гифок про жир на платформе GIFY также обнаружилось множество негативных изображений тучных людей, в том числе персонажей мультфильмов (Гомер Симпсон) и реальных людей в нелепых и унизительных ситуациях. Эти гифки показывают людей с колышущимися в танце огромными животами, плюхающихся в бассейны, жадно что-нибудь поедающих, перемазанных едой и т.п. Здесь также основным объектом насмешки выступают тучные белые мужчины.

Многие фотобанки теперь предлагают изображения для иллюстрации новостных сообщений, постов в блогах или аналитических статей. Поиск таких фотографий по запросу «тучные люди едят» выявил множество изображений, на которых едой, потребляемой тучными людьми, в большинстве случаев был высококалорийный жирный фастфуд. Тучные женщины, мужчины и дети жадно поедают гамбургеры, пиццы, картошку фри, жареную курицу, торты с кремом, развалившись на мягком кресле или диване. Некоторые из них полуодеты, или же одежда подчеркивает их огромные животы. На одном фото тучный мужчина изображен в виде гамбургера с человеческой головой. На другом изображении из пасти прожорливого гамбургера торчат ноги тучного человека. У некоторых людей на фото связки сарделек на шее. В надписях, сопровождающих эти изображения, использована весьма показательная лексика, например: «фото толстого диванного овоща, который поедает огромный гамбургер и смотрит телик», «толстая женщина жадно вгрызается в сладкий пирог».

На всех такого рода изображениях подчеркивается соблазнительность еды, которую в массовой и медицинской культурах принято называть «вредной» и «ведущей к ожирению», – она провоцирует чревоугодие и потакание своим вредным привычкам. В самых экстремальных случаях она изображается как порабощающая человеческое тело: она увеличивает его размеры (в особенности размеры живота), человек беспомощен перед своей необоримой страстью к этой еде, она словно бы контролирует человека, одержимого желанием поглощать ее (и быть ею поглощенным).

Такого же рода образность и эмоции можно обнаружить в мемах про еду, независимо от того, изображают ли они тучных или обычных людей. Часто они транслируют амбивалентные переживания по поводу «вредной» еды: удовольствие от нее – и чувство вины или ненависти к себе, возникающие из-за потакания своим слабостям. Мемы про еду часто представляют собой изображения огромных порций «мусорной» еды и людей, пожирающих ее глазами. На других изображена просто еда и люди со счастливыми лицами, а надпись гласит, например: «Меня спрашивают, когда я хотел бы перекусить. Всегда. Каждый день. Весь день напролет. Везде»; «Я сижу на диете из морепродуктов. Ведь вокруг просто море продуктов!» Иногда вместо людей используются изображения животных (особенно кошек), например, мем с кошкой, которая отчаянно пытается прорваться сквозь жалюзи, – надпись гласит: «Тут кто-то что-то сказал про еду?». Другой мем с котом, у которого пасть набита едой, подписан: «Я ни о чем не жалею. Ни о чем». Переживания, главным образом выражаемые этими мемами, – ненасытная страсть к еде и утрата контроля над своим всепоглощающим аппетитом.

Как я утверждаю в главе 3, приложения – это еще один чрезвычайно влиятельный вид медиа, в задачи которого входит мониторинг, репрезентация и даже геймификация человеческой телесности. Изображение социальных групп в видеоиграх зачастую воспроизводит и усиливает негативные или дезориентирующие стереотипы, в том числе связанные с расизмом, сексизмом, ЗОЖ и нормами женской телесности, отдающими предпочтение холеным молодым спортивным и худым телам [Lupton, 2015; Lupton, Thomas, 2015]. Мой поиск на слово «жир» в магазине приложений выявил массу приложений, изображающих тучные тела в негативном свете, в их числе несколько игр, в которых тучные люди представали уродливыми, жадными, ленивыми и бестолковыми: нелепые персонажи, которых нужно заставлять заниматься упражнениями, помогающими сбросить вес. В игре «Fit the Fat 2» выведен мультяшный толстяк. В описании игры, составленном ее разработчиками, сказано: «Наш друг – любитель покушать. А в зале позаниматься? Ну… не особо. Как видите, он слегка, ммм… толстоват. Если честно, он весит 230 кг». Пользователи должны заставить «нашего друга» выполнить ряд физических упражнений.

В других приложениях пользователи (по умолчанию не толстые) превращают свои изображения или изображения других людей в толстяков. Например, разработчики «FatGoo» так описывают свое приложение: «Толстеть – это классно! Создайте уморительные толстые фотки своих друзей и родных». Другие приложения из этой серии называются «Толстячок – щеки во весь экран» («Fatty – Make Funny Fat Face Pictures»), «Жирей веселей» («Fatify – Get Fat»), «Фэтосессия» («FatBooth»), «Твою жрать!» («Fat You!»).

Еще один жанр приложений про жир – использование оскорбительных выражений, чтобы пристыдить людей и заставить их похудеть. Например, такое приложение – «Carrot Hunger – Talking Calorie Counter» («Морковка-голодовка – говорящий счетчик калорий»). Разработчик создавал его как «осуждающий счетчик калорий», который будет «наказывать тебя за слабости». Приложение умеет сканировать штрихкоды продуктов, чтобы определить содержание в них калорий. Если оно решит, что в вашей еде слишком много калорий, то будет обзывать вас «дряблым жирдяем». Оно даже отправляет твиты с оскорбительным содержанием в ваши соцсети, чтобы все ваши подписчики в Twitter были в курсе. Хотя такого рода приложения и считаются невинным развлечением, на самом деле они вносят огромный идеологический вклад в стигматизацию тучности и отвержение тучных людей.

Одновременно с тем как негативные изображения тучных людей начали в изобилии заполонять новые цифровые медиа, те же самые публичные площадки стали использоваться людьми, которые проповедовали фитнес, бодибилдинг, экстремальную худобу и расстройства пищевого поведения и хотели продемонстрировать свои физические достижения. Их изображения отражают идеалы телесности, лежащие в основе дискурса фэт-шейминга. Ряд исследований зафиксировали появление огромного количества изображений, связанных с идеологией про-ана (онлайн-сообщества, посвященные пропаганде анорексичного образа жизни) и «худомании» (thinspiration), на онлайн-форумах и в блогах [Ferreday, 2003; Mulveen, Hepworth, 2006; Norris et al., 2006] и в соцсетях, таких как YouTube [Syed-Abdul et al., 2013], Facebook [Juarascio, Shoaib, Timko, 2010; Boero, Pascoe, 2012], Tumblr [De Choudhury, 2015], Instagram [Marcus, 2016], Pinterest и Twitter [Ghaznavi, Taylor, 2015]. Некоторые соцсети пытались ограничить такого рода обсуждения, запрещая определенные изображения и хештеги, но сторонники про-ана находят очень изобретательные способы обойти цензуру. Они используют неправильное написание – вместо pro ana пишут pro anna, вместо thinspiration – thynspiration, ставят хештег #thyghapp вместо thigh gap («просвет между ляжек» – имеется в виду идеал худых ног), #ed (сокращенно от eating disorder, пищевое расстройство), #promia (pro-bulimia) или #bonespo (от слова «bone», кость), – чтобы обмениваться сообщениями с единомышленниками [Lavis, 2014; Marcus, 2016; Cobb, 2017]. Такими хештегами, как #EDRecovery, #AnorexiaRecovery и #BulimiaRecovery (вылечиться от пищевого расстройства, анорексии, булимии), пользуются люди, которые пытаются вернуться в нормальную колею после опыта ограничительных пищевых практик, получить поддержку и поддержать других, попавших в такое же положение [LaMarre, Rice, 2017; LaMarre, Rice, Jankowski, 2017].

Изображения тела стали центральной практикой для представителей про-ана на онлайн-форумах и в соцсетях, отчасти как способ обойти цензуру этих платформ. Это свидетельствует о значительном сдвиге в дискурсивных репрезентациях практик голодания и анорексичных тел – от разговоров на форумах с другими сторонниками про-ана к использованию визуального ряда с соответствующими хештегами, чтобы передать смысл и консолидировать сообщество [Cobb, 2017]. Как указывает Лэвис [Lavis, 2014], отношение к про-ана зависит от контекста. Хештеги #thinspiration или #thinspo используются не только сторонниками про-ана, но и теми, кто просто хочет похудеть или пытается вылечиться от расстройства пищевого поведения. Только в более широком контексте (например, использование в сочетании с другими хештегами и определенными изображениями) можно определить, относятся они к про-ана или к чему-то другому. Похоже, что Twitter – единственная социальная сеть, где сторонники про-ана почти совсем не подвергаются цензуре. Многие пользователи Twitter пользуются хештегами про-ана, часто в сочетании с изображениями изнуренных полуобнаженных женских тел в белье, обтягивающих спортивных шортах и топах, чтобы лучше были видны выпирающие ребра, ключицы и позвоночник, плоские животы и худые ноги. На этих изображениях экстремально худые тела подаются как сексуально привлекательные [Ghaznavi, Taylor, 2015; Cobb, 2017; Woolley, 2017].

Движение «фитнесмания» (fitspiration или fitspo) – популярный способ репрезентации телесности в таких соцсетях, как Twitter, Pinterest и Instagram. Между фитнесманией и худоманией есть очевидное сходство – большое внимание уделяется худобе и строгому контролю над питанием [Cobb, 2017; Holland, Tiggemann, 2017; LaMarre, Rice, 2017]. Однако в дискурсе и образности фитнесмании пропагандируется идеал физически активного тела – не только худого (но не истощенного), но также сильного и мускулистого [Boepple et al., 2016; Boepple, Thompson, 2016; Hakim, 2018; Tiggemann, Zaccardo, 2016; Cobb, 2017; Holland, Tiggemann, 2017]. Более того, фитнесмания отличается от худомании тем, что вовлекает в свои ряды значительное количество мужчин, особенно молодых, которые демонстрируют свои подтянутые тела на этих интернет-платформах [Hakim, 2018]. Это связано с тем, что в массовой культуре становится очень популярным образ спортивного тела, в котором сочетаются идеалы внешнего вида, сексуальной привлекательности и здоровья. Женщин и мужчин побуждают стремиться к этим идеалам, которые требуют более серьезных подвигов самодисциплины, нежели просто поддержание стройности. Фитнесмания – это не просто поддержание стройности, это еще и регулярные интенсивные тренировки и правильное питание, чтобы всегда быть в идеальной спортивной форме с хорошо накачанными мышцами.

Культура фитнесмании требует активного физического функционирования. Один из аспектов такой идеализации спортивного тела – более значительный упор на то, как должно выглядеть мужское тело: сексуально привлекательным благодаря тренировкам в зале и контролю над весом [Hakim, 2018]. Один из главных лозунгов фитнесмании – «Стройный – значит сильный!» (strong is the new skinny) [Boepple et al., 2016]. В постах в соцсетях с хештегами фитнесмании мужчины и женщины обычно изображаются в купальных или спортивных костюмах, максимально открывающих тело. Исследуя посты в Instagram с хештегом #fitspo, я обнаружила, что этот хештег часто используется не только спортивными моделями, но и моделями софт-порно.

Тучность и худоба, избыточная и подтянутая плоть – все это внешние знаки того, насколько хорошо человек способен контролировать собственное тело. Грань между дисциплинированным спортивным худым телом, которое пропагандируется на сайтах, посвященных худомании, фитнесу, диете, похудению и чистому питанию, и очень худым телом, идеализируемым на сайтах про-ана, очень тонка. Изображения тел р



азличных размеров в диапазоне от очень худого до тучного предполагают, что аппетит нужно строго регулировать и контролировать и что чревоугодие по-прежнему остается смертным грехом, за который человек несет наказание в виде болезней, преждевременной смерти, публичного шельмования, исключения, отвержения и стигматизации.

В дискурсах про-ана, худомании и фитнесмании худоба приравнивается к привлекательности и здоровью и морально связана со способностью контролировать лень и не потакать своим желаниям [Boepple, Thompson, 2016; Cobb, 2017; Holland, Tiggemann, 2017]. В цифровых и прочих медиа худое, подтянутое, дисциплинированное тело – ни грамма лишней плоти! – часто ассоциируется с болью и самоотречением. Если раньше плоть умерщвляли с помощью таких религиозных практик, как самобичевание и голодание, чтобы обрести духовную чистоту и обуздать животные страсти [Gerber, Hill, Manigault-Bryant, 2015], то в наши дни используются такие средства, как интенсивные тренировки, строгие диеты, экстремальное похудение, как в телешоу «The Biggest Loser», и тугое нижнее белье, вроде корсетов или корректирующего белья, которое болезненно сдавливает и обуздывает выпирающую плоть.

Фитнесмания как стиль жизни пропагандирует особый режим питания. Еда, которая фигурирует в контенте с хештегом #fitspo, обычно помечена тегами «чистая» и «здоровая»: зеленые соки, фрукты, салаты. Стиль фитспо подразумевает интенсивные упражнения и диету из низкокалорийных («здоровых») продуктов, необходимых для похудения. В соответствии с идеологией худомании (thinspo) потребление еды должно быть максимально ограниченным: сторонники этого стиля подсчитывают калории, чтобы продемонстрировать, как мало еды попало в тело, ведь еда мешает достичь желанного идеала истощенного тела. Как написала одна пользовательница в Twitter под хештегом #thinspo, «красивые девушки не едят!» Пользователи Twitter, использующие хештег #proana, высказываются даже еще более шокирующе: «что я чувствую: еда меня убивает» (и картинка «сантиметра» в виде петли виселицы).

Хештегам #thinspo и #proana в Twitter, Tumblr и других соцсетях часто теперь стал сопутствовать хештег #meanspiration/#meanspo (от слова «mean», злой). Он подразумевает резкие критические и оскорбительные выпады в сторону людей, которые выглядят недостаточно худыми: это такой способ мотивирования себя и других придерживаться радикальных ограничений в еде. Эти посты пишутся во втором лице: автор имеет в виду и саму себя, и свою аудиторию. В них часто содержится откровенный фэт-шейминг, например, как в этом найденном мной посте в Twitter: «Ты хочешь ему нравиться. А знаешь, почему ты ему не нравишься? Потому что ты жирная. Сбрось этот жир. Не ешь. Стань крошкой». Еще более шокирующие посты я обнаружила в соцсети Tumblr с хештегом #meanspiration: «Ты такая жирная. Ты просто жрешь, как ненормальная. Проголодалась? Ну, иди жри, набивай пасть жратвой. Плевать мне. Хочешь, чтобы тебя все ненавидели, видели, какая ты отвратительная, – иди жри, жирная задница». Некоторые авторы постов на этих платформах требуют, чтобы те, кто их читает, писали им злобные комментарии, наказывая их за переедание и одновременно мотивируя их продолжать борьбу.

Тучность, отвращение, абъекция

 Сделать закладку на этом месте книги

Образы, о которых шла речь выше, соответствуют устойчивому, с давней традицией дискурсу, в котором тучная телесность предстает как гротескная и патологическая. Гротескные тела отклоняются от нормы, выходя за ее рамки. Они сопротивляются четким границам, отменяя их, и занимают срединную, пороговую зону между жизнью и смертью. Они проницаемые, протекающие, ничего не удерживающие, трансгрессивные по отношению к собственным пределам. Они являются воплощением двойственности, которая сама по себе порождает большие опасения в культурном контексте, где двойственность угрожает идеалу несомненности. Гротескные тела прежде всего материальны: это изобилие желающей плоти, а не просто нейтральные контейнеры для бесплотного сознания – столь значимый для западной культуры идеал телесности [Bakhtin, 1965; Бахтин, 1990; Shabot, 2006].

В основе различий, которые проводятся между нормативными и аномальными телами, лежат представления о Я и Другом. Гротескное тучное тело включено в символическую бинарную оппозицию и противостоит цивилизованному худому телу: дурной Другой – изнанка идеализированного Я. Первое изображается как несдержанное и ничего не удерживающее, неконтролируемое, проницаемое, открытое всем ветрам; второе – как герметичное, непроницаемое, отгороженное от мира. Тучность и худоба – часть смысловой системы, которая связана с идеей необходимости контроля и герметичной закрытости тела/Я. На основе преобладающей в культуре модели «тела-машины», согласно которой поглощаемая и используемая энергия напрямую связана с телесной массой [Gard, Wright, 2005], в соответствии с картезианской концепцией тела, отделенного от разума и управляемого им, возникает предположение, что худое тело – это зримое воплощение способности строго контролировать потребление пищи. Тучные же тела, которые изображаются как избыточные в своем изобилии плоти, напротив, рассматриваются как физическая манифестация отсутствия у их обладателей самодисциплины и самоконтроля, их склонности к перееданию и неспособности поглощать пищу в умеренных количествах, а также заниматься физическими упражнениями. По этой логике, чрезмерное желание выражено в избытке плоти.

Люди, которые позволяют себе растолстеть, описываются как «распустившиеся», т.е. утратившие контроль над собственным телом, ослабившие вожжи самодисциплины [Hartley, 2001]. Таким образом, тучная плоть считается не только отвратительной в своих физических проявлениях телесного избытка и отсутствия герметичности (containment), но и свидетельствующей о неполноценности личности ее обладателя. Расхожее утверждение, что «внутри каждого тучного человека находится худой, пытающийся выбраться наружу», подразумевает, что тучная плоть – это темница для «подлинного» субъекта внутри. Тучная плоть – «ненастоящая», это своего рода личина, за которой скрывается истинное Я. Тучные тела – это Другой по отношению к удерживающемуся в рамках, дисциплинированному Я. Даже сами тучные люди часто определяют свое тело как Другого по отношению к их «истинному» Я; а для худых людей тучные – тот Другой, которым они очень боятся стать. Люди, не считающие себя тучными, часто выражают жалость и печаль по поводу тяжелой, как им кажется, участи тучных людей. Тучных людей принято считать несчастными, презирающими себя, одинокими, всеми отвергнутыми и стигматизированными [Norman, Rail, 2016].

В предыдущей главе я говорила о педагогике отвращения – этически сомнительном методе убеждения, который часто используется в кампаниях по борьбе с ожирением. Ряд исследователей, изучающих феномен отвращения в развитых обществах, таких как США и другие страны Северного полушария, указывают на связь отвратительного с чем-то нечеловеческим (анималистическим), а также с экстремальными проявлениями человеческого тела (мертвое, очень больное или каким-то образом поврежденное). «Отвращение, связанное с напоминанием о животности» – это переживание, возникающее, когда что-то напоминает нам о животной, плотской реальности, скрывающейся под тонким слоем цивилизации, сталкивающей нас с идеей нашей собственной телесности, уязвимости и неизбежного распада старения и смерти [Rozin, Fallon, 1987; Haidt et al., 1997; McGinn, 2011]. Подобное отвращение распространяется на продукты человеческого тела и связано с разрывом «телесной оболочки» [Haidt et al., 1997] – ранами, видом внутренних органов, кровью, рвотой, испражнениями, видом трупа и т.п. Подоплека у такого типа отвращения – символическая и философская, связанная с утратой рационального контроля над телом, его «разгерметизацией», с отрицанием картезианской дуальности разума и тела, которая утверждает превосходство человека над остальными животными [Ibid.]. Это имеет непосредственное отношение к педагогике отвращения, задействованной в здравоохранительных кампаниях, о чем свидетельствуют уже обсуждавшиеся нами рекламные примеры, в которых активно фигурировали кровоточащие, гангренозные, ампутированные или пораженные болезнью органы.

Ряд теоретиков также упоминают то, что я называю «лиминальным отвращением»: отвращение, вызываемое нарушением или смешением культурных границ [Douglas, 1969; Дуглас, 2000; Kristeva, 1982; Кристева, 2003; Miller, 1997]. Лиминальное отвращение пересекается в определенных аспектах с «напоминанием о животности», но между ними есть и отличия. Лиминальное отвращение может вызываться органическими промежуточными субстанциями: нечто вязкое, сочащееся, склизкое. Подобное вещество нельзя четко классифицировать в соответствии с бинарными оппозициями – внутри/снаружи, твердое/жидкое, жизнь/смерть, – и поэтому оно провоцирует тревогу, дискомфорт и отвращение. Такой тип отвращения также можно встретить в рекламных роликах здравоохранительных кампаний, например, на это направлен образ вязкого жира в кампании «LiveLighter» и нью-йоркских кампаниях против газированных напитков. Однако лиминальное отвращение может быть связано не только с органической субстанцией. Согласно хорошо известным работам Мэри Дуглас [Дуглас, 2000; Douglas, 1969] о чистоте и опасности, всякий аномальный феномен, в том числе конкретные люди и социальные группы, может расцениваться как нечистый, заразный и отвратительный внутри космологической системы с четко простроенными принципами осмысления мира и взаимодействия с ним. К явлениям, которые считаются аномалиями, относятся с отвращением, потому что они угрожают общественному порядку и принципам общественного управления.

Это ставит вопрос о моральном и политическом использовании отвращения. Некоторые исследователи утверждают, что отвращение может использоваться как способ различения между Я и Другим, ведущий к поощрению предрассудков, а также к маргинализации исключенных групп и ущербу для их человеческого достоинства [Nussbaum, 2004; Taylor, 2007; de Melo-Martín, Salles, 2011; Tyler, 2013]. Подобное «нравственное отвращение» может истолковываться как реакция, изначально основанная на представлениях о правильном социальном поведении. Отвращение часто сопровождается гневом и презрением к тем, кто расценивается как «отвратительный». Практики, считающиеся безнравственными с точки зрения общепринятых норм поведения в определенном социально-культурном контексте, могут вызывать отвращение даже в том случае, если нет непосредственной связи с чем-то материальным. Это проявляется в суждениях, приписывающих «правильность» одним социальным группам и «неправильность» другим на основе не угрозы биологического заражения, а оценки моральных качеств и социального статуса [Miller, 1997; Nussbaum, 2004; Shimp, Stuart, 2004; Deigh, 2006; Durham, 2011; McGinn, 2011; Tyler, 2013].

Моральное отвращение тесно связано и с напоминанием о животности, и с лиминальным отвращением, особенно в том, как оно выражается по отношению к угрозе здоровью. Индивиды и социальные группы, которые воспринимаются как похожие на животных из-за отсутствия контроля над своим телом или как выпадающие за культурные границы (не соблюдают необходимые правила гигиены и поэтому заболевают, нанося вред своему телу), часто вызывают реакцию морального отвращения. Нуссбаум [Nussbaum, 2004], говоря о том, как отвращение и стыд используются в правовой сфере, утверждает, что отвращение иррационально, поскольку оно является проекцией наших страхов и тревоги по поводу физического распада и смерти на определенных индивидов и социальные группы – социально маргинализированных и стигматизированных людей. Вместо того чтобы попытаться помочь им изменить их неблагоприятное социальное положение, мы воспринимаем их как отвратительных низших существ. Мы отворачиваемся от них, считая, что они не совсем люди. Таким образом, отвращение оказывается угрозой достоинству и человеческой ценности тех, на кого оно направлено. Нуссбаум утверждает, что именно по этой причине отвращение не должно играть роли в создании и осуществлении законов, поскольку оно подразумевает, что не все люди являются людьми. Это ставит вопрос о допустимости использования педагогики отвращения в кампаниях общественного здравоохранения.

Хайдт с коллегами [Haidt et al., 1997] утверждают, что все типы отвращения функционируют в качестве реальных или символических «стражей храма тела», оберегающих тело от болезней, загрязнения, утраты достоинства или духовной скверны. Я бы добавила к этому, что все типы отвращения вращаются вокруг различий между Я и Другим. Те, кто находится на вершине социальной иерархии, обычно считаются менее отвратительными, чем все прочие [Nussbaum, 2004; Deigh, 2006; Tyler, 2008]. На протяжении веков зараженные и больные постоянно изображались и описывались как хаотический и внушающий страх Другой. Другой привычным образом осмысливается как «рискованный, опасный»: загрязняющий, распространитель заболеваний, угрожающий моральной чистоте и физическому здоровью индивида или группы [Crawford, 1994; Gagnon, Jacob, Holmes, 2010; Lupton, 2013]. В том, что касается заболеваний, на протяжении истории такие группы, как евреи, китайцы и другие иностранцы, небелые люди, проститутки и «распутные» женщины, а также бедные слои населения, постоянно становились объектом направленного на них отвращения из-за их предполагаемых безнравственности, нечистоплотности и неспособности контролировать свои телесные позывы [Nelkin, Gilman, 1991; Lupton, 1995; Brandt, Rozin, 1997a].

Отвращение тесно связано с эмоциями страха и ненависти, присущими расизму, сексизму, гомофобии и дискриминации тучных, пожилых и людей с ограниченными возможностями. Ряд примеров из современной культуры показывает, что пожилые люди с болезнью Альцгеймера нередко описываются как «зомби» или «ходячие трупы» [Behuniak, 2011], а старое тело изображается как безобразное, распадающееся, больное, страдающее недержанием [Van Dongen, 2001]. Когда члены определенных социальных групп изображаются как отвратительный Другой, зачастую происходит соскальзывание от «людей» к «монстрам». Подобных индивидов начинают дегуманизировать и демонизировать, их перестают воспринимать как «настоящих» людей, обладающих такими же правами, как и все остальные [Nussbaum, 2004; Behuniak, 2011; Tyler, 2013]. Подобные проблемы попросту игнорируются и сбрасываются со счетов органами здравоохранения, которые продолжают использовать негативные эмоции в социальных кампаниях, подвергая не только целевые группы, но и все сообщество в целом воздействию образности, провоцирующей страх и отвращение. Они не осознают последствий, которые могут повлечь за собой намеренно внушаемые этими кампаниями чувства страха, стыда, отвращения, вины, унижения, ненависти к себе и тревоги, и не понимают, что навязываемые ими образы могут вызывать дискомфорт у любого, кто их видит, независимо от его принадлежности к целевой аудитории.

Подобные эмоциональные реакции отчетливо прослеживаются в изображении тучных тел в современных западных культурах [Shapiro, 1994; Hartley, 2001; Kent, 2001; Murray, 2008; Forth, 2013]. Тучная плоть бросает вызов приличиям своей текучестью и избыточностью. Она колышется, свисает складками, перетекает в пространство других людей, устрашая их своими чудовищными пропорциями. Отсюда известный образ тучного человека, который занимает слишком много места в тесных пределах самолетного кресла: его плоть вторгается со своего «законного» места в чужое, вызывая раздражение и даже гнев, а еще презрение и отвращение из-за того, что она так непристойно расползается во все стороны. Люди, считающие себя тучными, очень хорошо знают, как другие воспринимают их тело. Они сами нередко интернализируют все эти смыслы, испытывая отвращение к себе и стыд из-за размеров своего тела и неспособности обуздать потребность в «нездоровой» пище. Например, участники одной британской группы по снижению веса описывали свои проблемы с режимом питания и сбрасыванием веса в квазирелигиозных терминах как борьбу с греховными желаниями плоти. Они говорили о том, как «оступались», «падали», «снова вступали на скользкий путь порока», пытались избежать «искушения» [Bacon, 2015]. Подобную терминологию можно найти в руководствах по диетам и похудению наряду с такими выражениями, как «вина», «добродетель», «запрет», «грех» [Contois, 2015].

В ярком рассказе Мюррей о том, какой ей видится ее собственная тучная телесность, пока она сидит в кабинете у врача, подчеркнута подвижность, изменчивость тучной плоти:

Под взглядом доктора я становлюсь огромной и расплывчатой. Я чувствую, как моя плоть переливается через края стула, стекая по его ножкам, растекаясь масляными лужами по полу. Я словно расползаюсь по комнате, заполняя все уголки его кабинета своей тучной плотью… Я – топка









я, склизкая плоть [Murray, 2008, p. 11].

В рассказе Мюррей передана гротескная природа ее тучной плоти и ее отвращение к себе самой, когда она представляет себе, как она, наверное, выглядит в глазах врача. Она описывает свое гротескное тело как пачкающее, отвратительное в своей несдержанности, своем скользком расползании, отрицании границ. В ее словах отзывается ненависть к себе, которую испытывают тучные люди из-за своего тела и из-за того, как, по их мнению, их воспринимают другие.

Оуэн также дает яркое описание своих переживаний по поводу объемов своего тучного тела в тисках нормативов общественных мест:

Мое тучное тело выплескивается за пределы отведенных ему семнадцати дюймов самолетного кресла… оно просачивается наружу, нарушая границы предписанных параметров. Авиалинии сконструировали эти крохотные пространства, чтобы максимально увеличить свою прибыль, и многим (возможно, большинству) из нас не так-то просто в них втиснуться. Тем не менее мое тело, выходящее за пределы подлокотника, условную границу условного места, приводит в бешенство людей, сидящих рядом со мной. Это их  место, говорят они мне. Но, как бы мы ни старались, мое тело не может вписаться в пределы «моего» места. Отказ моего тела соответствовать этим произвольно установленным социальным и межличностным границам приносит нам всем неудобства и может даже взбесить моего попутчика. Из-за моего непокорного тела возникает масса вопросов: подлежит ли пространство вообще делению? А если так, то кто имеет право его делить и почему? В самом ли деле пространство, в которое просачивается моя тучность, принадлежит моему попутчику? Должны ли эти места оставаться неизменными, стандартными, или же их можно раздвигать и сужать при необходимости? Где кончается их место и начинается мое? А если место – наше , если оно – часть нас, то где тогда кончаются они и начинаюсь я? [Owen, 2015 (курсив в оригинале)].

Отвращение – реакция на тучные тела других людей, как в следующем пассаже:

Их тяжеловесность, огромные размеры, рыхлость вызывают у меня физиологическую брезгливость. Я с отвращением наблюдаю за их маневрами, как они оценивают ширину прохода, размер и прочность кресла. Складки плоти свисают с подбородков, рук, животов. Я словно чувствую вес этой дряблой, наполненной жиром кожи. У меня сводит желудок, и желчь поднимается к горлу – инстинктивная реакция при виде этих людей [Shapiro, 1994, p. 71].

Отвращение часто используется в воспитательных целях в школьном классе, сообщениях в прессе и здравоохранительных кампаниях, чтобы вызвать у людей беспокойство по поводу тучности [Leahy, 2009]. Отвращение обладает нравственными коннотациями: оно возникает, когда «что-то неправильно», когда есть какая-то аномалия, которую нужно исправить. Эмоциональная реакция на тучность сочетает в себе тем самым физическое отвращение при взгляде на телесную избыточность с моральным осуждением человека, который позволил своему телу стать таким огромным и расползающимся.

Концепция абъекции (abjection) относится к бессознательному уровню отвращения (disgust). Для Кристевой [Kristeva, 1982; Кристева, 2003] отвратительное (the abject) – это то, что трудно удержать, оно лиминально, оно преодолевает телесные границы. Не поддающееся четкому определению, обладающее пограничным, лиминальным, статусом, оно вызывает чувство брезгливости, ощущение тошноты и страх заражения. Отвратительное – внешняя угроза, от которой мы должны себя оградить, но создается ощущение, что это нечто, содержащееся внутри нас: его необходимо изгнать, чтобы обрести телесную чистоту. Отвращение (disgust) – двойной ответ на внешнюю и внутреннюю угрозу, реакция на представление о том, что отвратительное (the abject) может содержаться внутри меня самого.

Неконтролируемая природа тучного тела – рыхлого, подвижного, без четких границ, источающего различные субстанции – вызывает абъекцию. Отвратительное тучное тело вызывает желание дистанцироваться от него и одновременно уберечь собственное тело от превращения во что-то такое же отвратительное. Тем самым попытки уменьшить размеры тучного тела с помощью диет, упражнений, лекарств или хирургии можно осмыслить как попытки сопротивления отвратительному жиру внутри себя, который должен быть изгнан. Тучность других людей репрезентирует экстернализированную отвратительную субстанцию: мы проецируем страх и отвращение по поводу нашего собственного тела, которое может выйти из-под контроля, на тело Другого. Из-за того что в культуре тучное тело издавна постоянно отождествлялось со смертью и болезнью, оно внушает страх и отвращение, потому что представляется уже находящимся в процессе умирания. Проецирование на тучное тело страха смерти и телесного распада – стратегия, позволяющая поддерживать границы своего «правильного Я» [Kent, 2001].

Женственность, текучесть, тучность

 Сделать закладку на этом месте книги

Как я писала в главе 2, феминистские исследователи особенно активно критикуют императивы современной западной культуры, направленные на женщин, прежде всего требование быть стройной. Уже не менее полувека, с момента возникновения феминизма второй волны, феминистские критики пишут о том, что представления о типе телесности, соответствующем идеалу привлекательного женского тела, лежат в основе переоценки худобы и стигматизирования тучности у женщин. Книга Сьюзи Орбах «Жир – это феминистская тема» [Orbach, 1978] – новаторская влиятельная работа, в которой вопрос о размерах женского тела был поставлен с открыто феминистских позиций. Тем не менее она тоже была подвергнута критике со стороны исследователей жира за осуждающую позицию по отношению к тучности и негативное ее изображение.

С тех пор феминистские исследователи выпустили множество книг и статей в журналах на тему веса и женского тела. В 1980-х и 1990-х годах главное внимание в феминистской литературе уделялось расстройствам пищевого поведения – анорексии и булимии. Многие феминистские критики утверждали, что огромное давление, оказываемое на девочек и женщин, от которых требуют соответствия идеалу стройного тела, привело к тому, что большинство женщин постоянно сидят на диете и взвешиваются, а некоторые из них становятся жертвами расстройств пищевого поведения. Хотя в этих работах действительно исследовались смыслы, приписываемые тучности в соотношении с идеалом худобы, в фокусе их внимания была прежде всего «среднестатистическая» женщина или девочка, которая ошибочно считала себя толстой и поэтому тратила много времени и эмоциональной энергии на диеты и упражнения, чтобы похудеть. Обычно авторы таких работ говорят о «культе» или «тирании» худобы и о том, как идеал стройного тела влияет на жизнь большинства женщин, которые чувствуют, что никогда не смогут его достичь. Феминистские критики также сосредоточиваются на проблеме изображения тучного женского тела в массмедиа, убедительно показывая, как с помощью образов моделей и знаменитостей, а также рекламных образов и дискурсов нам постоянно навязываются представления о том, что худая женщина привлекательна, а тучная – асексуальна и отвратительна (см., напр.: [Chernin, 1981; Bordo, 1993; Hesse-Biber, 1996]).

С начала 2000-х годов, когда возникла «эпидемия ожирения», внимание феминистских авторов, интересующихся темой веса женского тела, значительно сместилось в сторону тучной телесности, и в настоящее время существует обширная феминистская литература, посвященная этой проблеме. Феминистские исследователи утверждают, что женская телесность в западных культурах считается проблематичной, потому что символические значения беспорядка, неспособности контролировать телесные границы традиционно ассоциировались с женским телом. Женское тело осмысливается как проницаемое, протекающее, открытое всем ветрам из-за приписываемой женщине эмоциональной неустойчивости и специфически женских физиологических процессов – менструации, кормления, беременности, родов и менопаузы: все они представляют собой неконтролируемое истечение телесных жидкостей. Телесные состояния беременности и родов также не поддаются представлениям о Я/Другом, герметичном субъекте, поскольку предполагают размывание границ между своим собственным телом и телом другого [Kristeva, 1982; Кристева, 2003; Bordo, 1993; Grosz, 1994; Shildrick, 1997; Longhurst, 2001]. В основе культурно обусловленных реакций на тучное женское тело лежат эти устойчивые представления о неконтролируемом и негерметичном женском теле.

Высказывается предположение, что приписываемые женщинам эмоциональность и склонность к более сильным переживаниям и более открытому выражению своих чувств также тесно связаны со стереотипными представлениями о тучной женщине. Тучные женщины считаются особенно эмоционально неустойчивыми: еда для них – это способ справляться с эмоциями, они неспособны контролировать потребление пищи и предаются компульсивному перееданию [Murray, 2008]. Распространено мнение, что тучная женщина, как и женщина с булимией, страдает от эмоциональных проблем, которые проявляются в склонности наедаться до отвала. Женщина с булимией потом извергает из себя еду, вызывая у себя рвоту, и остается худой или «нормального» веса; тучная женщина удерживает еду в себе и остается тучной.

Размеры тучного женского тела также не соответствуют культурным ожиданиям. В современных западных обществах от женщины ждут, что она будет занимать как можно меньше места, сдвинув ноги и прижав руки к телу, не позволяя своей плоти выходить за рамки. Тело большого размера воспринимается как неженственное, как мужской атрибут: женщины должны быть изящными, слабыми и хрупкими – подчиняющимися мужчине. Ряд феминистских авторов утверждают, что росту влияния женщин в публичной сфере и в престижных профессиях сопутствует стремление женщин занимать небольшое физическое пространство, чтобы не создавать угрозы мужской власти [Hartley, 2001; Longhurst, 2001]. «Феминистская» ориентация в отношении размера и внешнего вида тела также считается одной из причин ожирения. В дискурсе борьбы с ожирением особенной критике подвергаются лесбиянки, которые якобы создают угрозу здоровью, отвергая нормы женской красоты, в том числе идеал стройного тела. Их обвиняют и в отклонении от норм сексуальной ориентации, и в отсутствии женственности [McPhail, Bombak, 2015].

С точки зрения своих размеров тучное женское тело одновременно и асексуальное, и гиперсексуальное. У тучного женского тела огромные, выдающиеся груди, бедра и ягодицы – специфические знаки женской телесности. Однако, поскольку тучные женщины рассматриваются как мужеподобные, непривлекательные и неженственные, их считают асексуальными, потому что, как считается, они не вызывают сексуального желания у мужчин [Hartley, 2001; Longhurst, 2001; 2005; Murray, 2008]. Интервью с тучными женщинами показали, что некоторые из них ощущают себя менее женственными из-за размеров своего тела и что по этой же причине мужчины считают их асексуальными [Tischner, Malson, 2011; Gailey, 2012; Bombak, Monaghan, 2017]. Даже беременные женщины, чьи сексуальность, плодовитость и женские репродуктивные способности получают наглядное воплощение в беременном теле, часто страдают из-за образа своего тела, потому что их увеличивающиеся тела закодированы как «тучные» [Nash, 2013; Jarvie, 2016].

Любопытно, что анорексичные и тучные тела воспринимаются и изображаются в массовой культуре схожим образом. И те и другие в высшей степени феминизированы: анорексическое тело рассматривается как результат невротической женственности и гиперконтроля, а тучное – как результат неконтролируемых женских позывов. И те и другие воспринимаются как асексуальные из-за их экстремальных пропорций, не соответствующих идеалам женской красоты. И те и другие изображаются как ненормальные и гротескные. Их обладатели воспринимаются как эмоционально травмированные, поврежденные: одни по этой причине отказываются от еды, а другие, наоборот, едят слишком много, чтобы заглушить свои эмоциональные потребности. И те и другие иррациональны в своих желаниях и помыслах и отказываются видеть, что их образ жизни медленно их убивает: анорексички морят себя голодом, а тучные женщины еще больше толстеют. Для тех и других пища становится материальным объектом, наделенным неслыханной силой, вынуждающим человека утратить над собой контроль. Тела и тех и других подвергаются пристальному мониторингу и надзору. Для тех и других их тело является неотъемлемой частью их идентичности. Поэтому некоторые анорексичные и тучные женщины отвергают медикализированные дискурсы, патологизирующие их телесность, утверждая, что их тела «нормальны».

Испорченная маскулинность и тучная телесность

 Сделать закладку на этом месте книги

В силу того что основная критика культурного измерения тучной телесности исходила от феминистских исследователей, в фокусе их внимания были прежде всего женщины и их опыт, связанный с тучностью. Однако менее обширная литература, посвященная тучным мужчинам, показывает, что они переживают такие же чувства стыда, унижения и отвращения к собственному телу и точно так же воспринимаются другими как неполноценные, низшие существа, лишенные самоконтроля [Gill, 2008; Brandon, Pritchard, 2011; Monaghan, Hardey, 2011; Natvik et al., 2015; Whitesel, Shuman, 2016]. Озабоченность диетами и контролем над весом, уже более века присущая западным обществам, распространяется не только на женщин, но и на мужчин. Исторически сложилось так, что первыми о необходимости контроля над весом заговорили мужчины, создававшие теории и писавшие об их практическом применении; среди их последователей было также большинство мужчин [Turner, 1991; Bell, McNaughton, 2007; Gilman, 2010; Monaghan, Hardey, 2011].

Мужская тучная телесность – это в определенном смысле вызов доминирующим идеалам маскулинности. Хотя худоба и не является основным параметром идеального мужского тела, как оно представлено в массовой культуре, тем не менее его отличительные черты – это сила, спортивность и отлично развитая мускулатура, в противоположность дряблости, рыхлости и брюшку [Bell, McNaughton, 2007]. Идеальное мужское тело все чаще демонстрируется на публичных площадках, например в соцсетях, где его изображениям сопутствует хештег #фитнесмания. Живот с «шестью кубиками» пресса, мускулистая грудь – узнаваемые признаки вожделенного идеала мужского тела, в противоположность таким презираемым чертам, как «пивное брюхо», похожее на живот беременной женщины, и дряблая, обвисшая «женская» грудь (иногда ее презрительно называют «мужские сиськи»). Как я уже упоминала, идеальное мужское тело должно быть максимально герметичным, его границы должны быть непроницаемыми, строго отделяя его от внешнего мира. По контрасту с этим идеалом тучное мужское тело описывается как мягкое, дряблое, лишенное мускулов и силы «нормального», идеализированного мужского тела. Из-за своей мягкости, округлости и пышности это тело воспринимается как приближенное к стереотипу женского тела. Здесь вновь тучность сама по себе ассоциируется с избыточной женственностью.

Поскольку тучное постоянно кодируется как женское, как свойство неконтролируемой, нерегулируемой и негерметичной женской телесности, тучные мужчины считаются женственными, их тела выглядят немужественными из-за своих мягких округлых очертаний. Им не хватает фаллической твердости идеализированного мужского тела, поэтому распространено представление о том, что тучный мужчина не испытывает сексуального желания или влечения к женщинам. В культуре тучный мужчина изображается как инфантильный неуклюжий простофиля, лишенный таких типичных мужских свойств, как авторитетность и властность [Mosher, 2001]. Тучные мужчины считаются асексуальными – мужчина-ребенок или евнух – из-за детской пухлости их тела: они недостаточно маскулинны, чтобы обладать мужской энергией и испытывать сексуальные желания. Также считается, что они не способны привлечь интерес потенциального сексуального партнера. В массовой культуре тучный мужчина часто изображается либо монстром с вытесненными сексуальными желаниями, либо жалким персонажем, в чьих ухаживаниях никто не заинтересован [Harker, 2016]. В некоторых частях гей-сообщества, в котором мужской сексуальной привлекательности, как правило, уделяется больше внимания, чем в гетеросексуальных культурах, тучные мужчины испытывают отвержение и дискриминацию со стороны других геев [Whitesel, Shuman, 2016]. Гомер Симпсон – архетипический тучный мужчина: мягкий, круглый, глупый, жадный, ленивый, достойный только презрения. Как я писала выше, в новых медиа гифки с Гомером Симпсоном часто используются для изображения тучных мужчин наряду с мемами и роликами YouTube на тему «промахи толстяков». На самом деле тучные мужчины появляются в подобных жанрах медийного фэт-шейминга гораздо чаще, чем женщины. Худые мужчины также гораздо больше, чем худые женщины, подвергаются бодишеймингу в визуальных материалах новых цифровых медиа. Они часто выступают объектами насмешек в гифках и мемах, их изображают как неполноценных по сравнению с мускулистыми мужчинами, на фоне которых они выглядят слабыми и непривлекательными. Подобные культурные артефакты симптоматичны для представлений о мужской внешности, сосредоточенных исключительно вокруг идеализированного мускулистого спортивного тела как доминирующего типа маскулинности [Wagner, 2016].

Мужчины часто очень остро чувствуют несоответствие своей физической и спортивной формы идеализированным моделям маскулинности. Мужчины – жители северной Англии, которых интервьюировал Монахан [Monaghan, 2007; Monaghan, Hardey, 2011], использовали выражение «жирный ублюдок» для описания самих себя и других тучных мужчин. Иногда они употребляют это выражение с гордостью, но чаще – в уничижительном смысле, имея в виду отсутствие самоконтроля и физической привлекательности. «Гордый жирный ублюдок» – на некоторых сайтах его называют «Большим Красивым Мужиком» (см. [Monaghan, 2005b], а также гл. 6) – описывает свою тучность либо как неотъемлемую часть наслаждения такими радостями жизни, как культура пабов или чревоугодие, либо как проявление беспечности или пренебрежения своим физическим здоровьем. Представитель рабочего класса, определяя себя как «жирного ублюдка», сопротивляется как ограничивающим требованиям медицинского и здравоохранительного дискурсов в отношении веса, так и пристрастиям среднего класса, одержимого идеей сурового контроля над телом во имя эстетических идеалов. Тем не менее и в этой среде вполне очевидна амбивалентность. Называя себя «жирным ублюдком», такой человек как бы наносит предупреждающий удар, направленный против тех, кто высмеивает размеры его тела. Для некоторых мужчин, опрошенных Монаханом, самоназвание «жирные ублюдки» было, несомненно, частью «испорченной идентичности», о которой говорит Гофман [Goffman, 1963; Gill, 2008]. Таким образом, это прозвище одновременно и отражает уничижительные смыслы мужской тучности, и сопротивляется им – в зависимости от того, кто использует этот термин и в каком контексте.

Несмотря на отвращение и презрение, проявляемые в отношении мужской тучности, сами тучные мужчины часто не готовы прибегать к таким способам снижения веса, как диеты, потому что подобные практики закодированы как женские и ассоциируются с тщеславием и помешанностью на своем внешнем виде – стереотипными отрицательными нарциссическими чертами, приписываемыми женщинам (или гомосексуалам) [Gill, 2008; Mallyon et al., 2010]. Даже минимальная озабоченность своей внешностью и желание ее изменить высмеиваются в нормативной мужской культуре как «девчачьи» или «гейские». Например, австралийские мужчины, участвовавшие в диетических программах, не стремились поделиться с другими информацией о том, что они сидят на диете, чтобы похудеть, потому что это угрожало их чувству мужественности [Mallyon et al., 2010]. Интервью с мужчинами из различных частей Англии и Австралии показали, что, хотя они одобряли идею «заботы» о своем теле с помощью практик контроля над весом и крайне отрицательно относились к избыточному весу, они все же считали, что нарциссическая одержимость своим внешним видом не подобает мужчине [Gill, 2008]. Исследование, посвященное мужчинам – членам клуба для похудения в северной Англии, показывает, что они склонны объяснять избыточные размеры и вес своего тела «мышечной массой». Они утверждали, что, поскольку у них развитые мускулы, то и вес тела, соответственно, больше. Они боялись слишком сильно похудеть, потому что не хотели выглядеть истощенными и костлявыми, отмечая, что такое тело выглядит скорее больным, чем здоровым. Они полагали, что избыточный вес лучше излишней худобы, потому что мужское тело должно быть скорее крупным, нежели изящным и худощавым. Подобные исследования показывают, что представления о «тучности» и «ожирении» всегда произвольны. Некоторые мужчины, сбросившие большой вес, больше не считали себя тучными и были довольны своим весом, несмотря на то что согласно ИМТ у них по-прежнему был избыточный вес или ожирение. Опыт этих мужчин противоречил идее о том, что ИМТ – единственный метод, позволяющий дать определение ожирению [Monaghan, 2007].

В то время как в области гуманитарных дисциплин и социальных наук существует множество интересных и глубоких работ на тему текучести и проницаемости (пористости) женского тела, о чем мы уже говорили выше, очень мало написано о смыслах, связанных с текучестью мужского тела, за исключением работ, посвященных ВИЧ/СПИД и гомосексуальности. Хаотичность и проницаемость этого тела, которое преподносится как идеально герметичное по сравнению со всеми прочими типами телесности, т.е. тела белого молодого гетеросексуального здорового мужчины, крайне редко исследовались [Longhurst, 2001]. Исследование Лонгхёрст [Ibid.] новозеландцев и шотландцев обоего пола на руководящих должностях показало, что все опрошенные настоятельно подчеркивали важность «корпоративного» облика на работе: ухоженность, «корпоративная униформа» (деловой костюм), а также подтянутое и стройное тело. Все эти практики себя должны были предъявлять корпоративную идентичность, подразумевавшую строгий контроль над телесными границами, непроницаемость для проникновения извне и тем самым авторитетность и рациональность. «Хорошо выглядеть» – один из важнейших императивов успешной управленческой идентичности и у женщин, и у мужчин. Неспортивное, дряблое, тучное тело – это, с их точки зрения, провал, несоответствие идеальному образу. Как выразился один мужчина-управленец, «жирный неряха в дорогом костюме все равно жирный неряха. Нехорошо так говорить, но это так и есть» (цит. по [Longhurst, 2001, p. 114]). Интервью с канадскими мальчиками, проходившими курс похудения в больнице, показали, что детям уже очень хорошо были известны культурные значения, связывающие тучность с мягкой женственной телесностью. Они хотели не только похудеть, но и заполучить «рельефную» мускулатуру, чтобы соответствовать идеалу мужского тела [Ward, Beausoleil, Heath, 2017].


* * *

В этой главе речь шла об основных дискурсах и практиках, определяющих заложенные в культуре реакции на тучную телесность. Я постаралась объяснить, почему тучная телесность считается отталкивающей и безнравственной, почему она вызывает такие сильные эмоции, а также продемонстрировала гендерную природу подобных реакций. В следующей главе мы рассмотрим, как столь негативно заряженные смыслы и эмоции влияют на людей, которые считают себя – или считаются другими – тучными.

Глава 5 

Быть/чувствовать себя тучным

 Сделать закладку на этом месте книги

Каково это – быть тучным человеком в культурном контексте, порицающем жир и тучность? Каким образом тучные тела подвергаются дискриминации, какие чувства испытывают тучные люди по поводу своего тела и попыток сбросить вес, каков их опыт перемещения в пространстве? Тучность – это инвалидность? Эта глава посвящена подобного рода вопросам.

Дискриминация тучных

 Сделать закладку на этом месте книги

«Отвращение к жиру», «ненависть к жиру», «угнетение тучных», «превосходство худых», «жирофобия», «охота на ведьм в отношении тучности и тучных людей», «предубеждения против веса» – эти и многие другие термины постоянно используются фэт-активистами для описания стигматизации и осуждения, которым подвергаются тучные люди. Тучные люди социально не защищены, они сталкиваются со стигматизацией и предрассудками в ряде социально-экономических областей. Статистически они чаще, чем остальные, живут в бедности, зарабатывают меньше, оказываются безработными, занимаются низкоквалифицированным трудом, у них ниже уровень образования и уровень жизни. К тучным людям менее уважительно относятся сотрудники магазинов, они реже состоят в браке и часто подвергаются насмешкам и оскорбительным замечаниям со стороны коллег, друзей, членов семьи и незнакомцев в публичном пространстве. Медработники также относятся к ним негативно, считая их ленивыми, глупыми, недисциплинированными и никчемными, и рассматривают их тучность как результат слабоволия. Тучные люди часто уклоняются от визитов к врачу, потому что боятся негативной оценки со стороны врача, который заставит их взвешиваться. Тучные дети чаще оказываются жертвами преследования и предубеждений со стороны других детей, сталкиваются с остракизмом, высмеиванием и буллингом [Ernsberger, 2009; Halse, 2009; Wann, 2009].

Приводят ли социально-экономические проблемы к тучности или, наоборот, тучность приводит к бедности и прочим социально-экономическим проблемам – это дискуссионный вопрос. Описанные выше формы дискриминации тучных людей могут приводить, например, к тому, что они будут не в состоянии получить высокооплачиваемую работу. Существует мнение, что низкий социально-экономический статус тучных людей может стать причиной проблем со здоровьем, поскольку сочетание бедности, стигматизации из-за веса и обусловленного ими невысокого социального статуса порождает постоянный стресс. В сочетании с низким уровнем жизни и невозможностью заниматься физическими упражнениями и питаться высококачественными продуктами такая подверженность стрессу провоцирует заболевания, которые человек не может лечить из-за отсутствия доступа к высококачественной медицинской помощи [Ernsberger, 2009].

Стигма, социальный остракизм и дискриминация, сопутствующие тучной телесности, очень во многом напоминают стигматизацию и дискриминацию, связанные с «неправильной» сексуальной ориентацией, этническим происхождением или расой, цветом кожи, религией или ограниченными возможностями здоровья. Однако существенная разница состоит в том, что тучность в нормативной культуре рассматривается как возникшая по вине самого человека, как телесная особенность, которую можно изменить, если только у тучного человека достанет самоконтроля и самодисциплины. Тем самым часто тучные люди рассматриваются как заслуживающие дискриминации, от которой они страдают, потому что они сами виноваты в своей тучности.

Комментарии, которые Джули Гутман, преподаватель Калифорнийского университета в Санта-Крузе, получила от студентов, записавшихся на ее курс по политике ожирения, свидетельствуют о негативном отношении к тучным людям [Guthman, 2009b]. Несмотря на то что в курсе, посвященном скептическому взгляду на «эпидемию ожирения», подробно разбиралась проблема социального конструирования и политического измерения ожирения и рассматривалась аргументация фэт-активистов, Гутман обнаружила, что многие студенты по-прежнему озвучивали доминирующие ортодоксальные представления о тучности как крайне нежелательном негативном и патологическом состоянии, свидетельствующем о неспособности человека взять на себя ответственность за свое здоровье и внешность. Некоторые студенты выразили резко отрицательное отношение к попыткам одной из приглашенных спикеров – известной фэт-активистки, гордо и открыто признающей свою тучность, – показать им, что тучность не следует воспринимать негативно. Как сказал один из студентов, «по-моему, это просто слабость – вместо того чтобы постараться похудеть, она примирилась со своей распухшей личностью… мне кажется, в глубине душе ей бы очень хотелось похудеть» [Ibid., p. 1121].

Гутман считает, что эти реакции – знак всемогущества и вездесущности дискурсов неолиберализма (см. гл. 3), культивирующих представление о свободных субъектах, которые способны контролировать свою судьбу и сами определяют свою жизненную траекторию. Ее студентам было чрезвычайно трудно рассматривать тела других людей и свое собственное тело вне этих дискурсов. Несмотря на то что курс знакомил их с альтернативным способом мышления, они все равно придерживались мнения, что личная ответственность и контроль над телом очень важны, – если не ради здоровья, то, во всяком случае, ради сексуальной привлекательности и возможности «с кем-то встречаться». Многие из них считали, что размер тела – это вопрос личного выбора, «силы воли», позволяющей сопротивляться соблазнам вредной еды, и желания «взять свою жизнь под контроль», «самосовершенствоваться». «Тучность – это выбор, а не дурацкое оправдание отсутствия самоконтроля», – написал другой студент [Guthman, 2009b, p. 1126]. Подобные взгляды систематически излагаются в новостных репортажах об ожирении в за









падных странах [Lupton, 2004; Boero, 2007; Saguy, Almeling, 2008; Holland et al., 2011], в документальных фильмах и телевизионных реалити-шоу о тучных людях, пытающихся похудеть [Inthorn, Boyce, 2010].

Тучность и тело как товар

 Сделать закладку на этом месте книги

В дискурсе тела как товара ценности физической привлекательности и самодисциплины считаются сами собой разумеющимися. Внешний вид тела призван продемонстри



ровать ценность того, что внутри, ценность Я, поэтому так важно совершенствовать свою внешность. Моложавый, подтянутый и привлекательный внешний вид – часть никогда не заканчивающегося проекта себя, в рамках которого тело рассматривается как пластичное и незавершенное, требующее постоянной работы и обновления, ухода, ремонта [Bordo, 1993; Shilling, 1993; Featherstone, 2010; Wegenstein, Ruck, 2011]. И действительно, некоторые эксперты называют распространенный в наше время подход к восприятию и оценке своего тела и тела другого человека «косметическим взглядом». Этот взгляд конструируется с помощью доминирующих дискурсов технологий, практик и ожиданий, складывающихся вокруг идеи «улучшения тела», чтобы оно выглядело как можно более привлекательным [Wegenstein, Ruck, 2011]. С точки зрения подобных представлений о теле, самодисциплина означает, что для достижения и поддержания идеала своего Я (best self) необходимы время, усилия и деньги. Эти усилия необходимо прикладывать постоянно, ведь телу грозит обрушение в хаос старения, дряблости и тучности, если только не придерживаться изо дня в день стратегий ухода за телом.

В том, что я в другой своей работе назвала «триединством еды/здоровья/красоты» [Lupton, 1996], главная характеристика еды – худеют от нее или толстеют, помогает она достичь идеала здорового, стройного тела или, наоборот, отвлекает от этой задачи. В результате множество людей постоянно думают о том, насколько калорийна потребляемая ими пища и как она может повлиять на их здоровье или внешний вид. Даже те, кто не считают себя толстыми, не могут избавиться от подобной озабоченности, что в ряде случае провоцирует тревогу, вину, стыд и отвращение к себе из-за невозможности соответствовать стандартам здоровья, красоты и самоконтроля [Lupton, 1996; Jallinoja, Pajari, Absetz, 2010]. Люди, которые самоидентифицируются как тучные или с избыточным весом, часто описывают свои усилия как борьбу с непреодолимым чревоугодием. Им прекрасно известно, что их тучные тела – воплощение морального поражения [Gill, 2008; Gimlin, 2008; Murray, 2008; Tischner, Malson, 2008; Webb, 2009; Monaghan, Hardey, 2011]. Тучные люди, пытающиеся похудеть, обычно полны надежд на светлое будущее: стоит только сбросить вес, и они станут более привлекательными, здоровыми и получат принятие и поддержку со стороны других. Но в действительности, даже и сильно похудев, они продолжают ощущать себя неполноценными, так и не достигшими воображаемого идеала телесности [Natvik et al., 2015; Bombak, Monaghan, 2017]. Процесс похудения детально описывается во множестве блогов, посвященных этой теме. Блогеры описывают этот процесс как напряженную борьбу между стремлением похудеть и почти непреодолимым желанием наесться «до отвала», «запоем». Одна женщина под ником Token Fat Girl (Образцово-показательная Толстушка), которая описывает себя как «запойного едока», пишет в своем блоге:

У меня ожирение, и дело не в умеренном или «нормальном» питании. Я со своих восьми лет озабочена своим весом и сижу на диетах так долго, что уже даже не помню, что такое нормальное питание и на что оно похоже.

Dietgirl (Диетчица), еще одна блогерка, также отмечает: «Для меня еда никогда не была просто едой – это был побег от мира, утешение, механизм, помогавший справляться с реальностью».

Такие блогеры часто говорят о том, что несчастны из-за своего внешнего вида; с помощью похудения они надеются добиться того, чтобы не только хорошо выглядеть, но и хорошо себя чувствовать. Skinny Hollie (Худышка Холли) очень хотела бы измениться внешне, но находит процесс похудения чрезмерно долгим: «Как бы мне хотелось поскорее дойти до такого момента, когда мне снова станет нравиться то, что я вижу в зеркале. Честно говоря, моя внешность меня расстраивает». Еще одна блогерка пишет, что когда она поняла, что очень растолстела, то почувствовала, что утратила контроль над своим телом и вынуждена теперь прикрывать свою избыточную плоть: «На пляже с друзьями я стала скрывать свое тело. Я стыдилась своего тела, чувствовала себя уродиной, каким-то животным». Дальше она пишет, что, похудев, снова смогла почувствовать себя счастливой: «Теперь я довольна собой и горжусь тем, что смогла все преодолеть и добиться такого результата. Следите за новостями: работа над собой продолжается!»

Как показывают эти слова, несмотря на то что большинство людей больше не следуют иудеохристианской этике самоограничения во имя духовных целей (см. гл. 4), идея награды за аскетизм – если не в виде святости, то в виде здоровья и сексуально привлекательной внешности – никуда не делась. Современные представления о тучном теле сочетают старинные идеи нравственности и морального поведения, противостоящего искушениям плоти, с эстетической концепцией телесности. Сохранять стройность – значит не только обуздывать желания, но и соответствовать нормативным идеалам красоты.

Тучные люди, постоянно сидящие на диете, то теряют, то снова набирают вес, и это в итоге подталкивает некоторых из них к тому, чтобы подвергнуться бариатрической операции, лишь бы эта непрекращающаяся битва за контроль над весом наконец закончилась [Throsby, 2008; 2012; Murray, 2009b]. Те, кто прошел эту процедуру, нередко рассматривают ее как способ привести тело в относительно нормальный вид, чтобы обрести возможность контролировать свой вес: с их точки зрения, это «первый шаг» в сторону самодисциплины. Теперь их больше «не контролирует еда»: контроль перешел к ним, благодаря ограничениям, которые операция накладывает на потребление пищи и аппетит. Любопытно, что сбрасывание веса в результате бариатрического хирургического вмешательства часто и самими похудевшими, и другими людьми считается «жульничеством». Поскольку похудение произошло благодаря операции, утрачивается его нравственное измерение: ведь человек похудел не с помощью самодисциплины и аскетических практик [Throsby, 2008; Groven, Råhein, Engelsrud, 2013]. Пропагандирование бариатрической хирургии представляет тучность как медицинскую проблему, затушевывая социально-экономические факторы [Ortiz, Kawachi, Boyce, 2017].

Пространство, место и тучные тела

 Сделать закладку на этом месте книги

Все тела перемещаются и могут быть наблюдаемы в пространстве. Телесный опыт и субъективность конструируются посредством пространства и места в динамичных и гетерогенных отношениях с физическим миром [Longhurst, 2001]. Взаимодействие тел с другими телами, пространством и материальными объектами производит определенный телесный ассамбляж, который соответствует или не соответствует параметрам данного пространства. Для тел, которые не соответствуют норме: слишком маленькие, слишком высокие, слишком большие, с физическими отклонениями, слишком старые или слишком юные, – перемещение в пространстве и приспособление к нему могут оказаться проблематичными. Тем самым пространство и материальные объекты могут рассматриваться не столько как нейтральные или дружественные в своем культурном значении, сколько как материальные и дискурсивные конструкции, вносящие свой вклад в ассамбляж и дисциплинирование тел [Longhurst, 2001; 2005; Hetrick, Attig, 2009; Shildrick, 2012].

Тучные люди постоянно сталкиваются с проблемой соответствия пространству. В числе пространственных особенностей тучности – затруднения, которые испытывает большое тело, когда ему приходится втискиваться в пространства, предназначенные для тел меньшего размера, например места в общественном транспорте, кинотеатрах и театрах, кресла в машине, седло велосипеда, узкие лестницы, турникеты, примерочные и туалетные кабинки. Люди, которым по работе приходится путешествовать самолетом, могут столкнуться с трудностями в связи с размером кресла или ремня безопасности [Longhurst, 2005; Brandon, Pritchard, 2011]. Этнографическое исследование, основанное на опросах американских пациентов, посещавших клинику бариатрической хирургии [Brewis et al., 2017], показало, насколько болезненной может быть проблема «неприспособленности» к пространству для тех, чье тело значительно крупнее, чем предписано нормой. Они вспоминали неловкие или неприятные ситуации, когда сидения оказывались слишком маленькими или хрупкими, когда тяжело было сесть в машину или выйти из нее, когда надо было маневрировать в тесных рабочих пространствах или проходить большие расстояния. Один мужчина сказал, что для него «большой труд» перемещать свое тучное тело: он с трудом поднимается по лестницам и не в состоянии втиснуться за столик в ресторане. Другой рассказал, что ему приходится просить в самолете, чтобы ему удлинили ремень безопасности, и что он постоянно беспокоится, что будет вынужден купить два места на рейсе. Женщина, работавшая медсестрой, жаловалась на то, что ей трудно перемещаться на рабочем месте и использовать оборудование, потому что место не приспособлено для крупного человека.

Хетрик и Аттиг [Hetrick, Attig, 2009] в качестве примера приводят ситуацию с тучными учащимися, от которых требуется сидеть за стандартными партами. Они испытывают физическую и эмоциональную боль из-за того, что должны втискивать свое большое тело в тесное пространство, а также чувство глубокого стыда из-за публичного унижения. Тучные тела, слишком большие, чтобы удобно разместиться за стандартной партой, оказываются стиснутыми жесткими пространственными границами (контейнер в буквальном смысле слова), которые не приспособлены для их удобства:

Чтобы сидеть за этим партами, где сиденья и столешницы крепятся к нерегулируемому каркасу или где столешницы – откидные крышки, мы должны втиснуть, зажать, затолкать живот и бедра в это пространство, придавить их к безжалостному металлу, дереву или пластику. Чем дольше сидишь за такой партой, тем сильнее этот жесткий материал врезается в твою избыточную плоть – и тем сложнее бывает вырваться из этого плена [Hetrick, Attig, 2009, p. 197].

С точки зрения теории Фуко, подобные ограничения, налагаемые на тучные тела, являются частью дисциплинарного надзирающего взгляда, который стремится нормализовать и контролировать тела, считающиеся избыточными и неподконтрольными. Когда другие наблюдают за передвижениями тучных людей, их попытками втиснуться в слишком маленькое для них пространство, взгляд другого становится частью властного аппарата, который одновременно и производит фигуру тучного тела (the figure of the fat body), и стремится его регулировать [Longhurst, 2005; Murray, 2008; Hetrick, Attig, 2009; Huff, 2009]. Так, например, кабинет врача – ключевое место, где постоянно осуществляются надзор, дисциплинарный взгляд и моральное суждение в отношении тучных людей. Тучные люди вынуждены рассказывать врачу о своем образе жизни, о том, что им не удается следовать медицинским рекомендациям относительно похудения: все это – часть установки на патологизацию тучности. Тучные люди не в силах избежать подобных расспросов, потому что их тучность слишком зрима для доктора. Как отмечает Мюррей [Murray, 2008; 2009a], всякий раз, когда она посещала врача, ее тучность объявлялась причиной того или иного заболевания. Врачи постоянно советовали ей похудеть, потому что ее тело «человека с ожирением» автоматически воспринималось как проблемное. От нее ждали признания в том, что ее тело патологично и что она осознает ненормальную природу своей телесности.

Появление в публичных местах может быть непростым для тучных людей, потому что они ощущают на себе оценивающие взгляды других, особенно там, где их плоть выставлена на всеобщее обозрение, – на пляжах и в бассейнах. Исследования, посвященные тучным людям, показывают, что они испытывают стыд из-за своего тела и переживают социальное унижение, которому их нередко подвергают другие. Например, один мужчина с севера Англии рассказал о том, как над ним посмеялись молодые парни, когда он во время отпуска сидел на солнышке в шортах: «Они смеялись и шутили, и так продолжалось какое-то время, и только когда они прошли мимо, я понял, что они смеялись надо мной, из-за того что я такой толстый. И… э… ну… это было очень обидно» (цит. по [Brandon, Pritchard, 2011, p. 87]). Это чувство неловкости по поводу своего тела динамично и подвержено изменениям в зависимости от социально-культурного контекста, в котором оказывается человек: «В Азии я чувствую себя колоссом и постоянно сжимаюсь, чтобы занимать как можно меньше места, но в Океании, в окружении крупных людей, я расслабляюсь» [Longhurst, 2005, p. 253].

Тучные люди не только замечают, как другие смотрят на них и оценивают их тела, но и сами, по их признанию, выносят оценочные суждения в отношении других тучных людей, например, стоит ли тем выставлять свое тело напоказ. Как сказала одна женщина, «я знаю, люди моих размеров сидят на пляже в купальниках, но [смех] лучше бы они этого не делали. Эм… понимаете… я сама толстая, я имею право сказать – “лучше бы они этого не делали”» (цит. по [Tischner, Malson, 2008, p. 263]). Тучные люди не только оказываются объектами надзирающего дисциплинарного взгляда, но и сами обращают этот взгляд на других людей и самих себя.

Походы в супермаркет за продуктами или в кафе и рестораны – это особенно эмоционально нагруженный опыт для тучных людей из-за предположительной связи между потреблением пищи и тучной телесностью. Тучные люди рассказывают, как незнакомые мужчины и женщины в магазинах заглядывают к ним в тележки с продуктами, словно желая удостовериться в своих предположениях о причинах их тучности [Tischner, Malson, 2008; Brewis et al., 2017]. В кафе и ресторанах тучные люди чувствуют огромную неловкость из-за того, какую еду и в каких количествах они едят на глазах у других посетителей. Другие (в том числе незнакомые) люди позволяют себе замечания в их адрес насчет того, стоит ли им есть сладкое, жареное или большие порции. Если тучный человек старается не есть при посторонних, потому что чувствует стыд из-за направленного на него осуждающего взгляда, то про него начинают думать, что он наедается втайне в силу компульсивного или аддиктивного поведения [Murray, 2008, p. 59], так же как это делают люди с булимией, скрывающие от других запойное поедание и очищение с помощью рвоты. Из-за подобных убеждений тучному человеку очень трудно есть как на людях, так и дома, потому что он постоянно ощущает на себе оценивающий осуждающий взгляд. Даже если другие видят, что тучный человек ест «здоровую» или низкокалорийную еду, они все равно будут строить догадки на его счет: например, что он «на диете» или что он или она старается выглядеть на людях «прилично», а дома наедается до отвала. Таким образом, прием пищи в публичных пространствах для тучных людей всегда тесно связан с заложенными в культуре представлениями о взаимосвязи тучности, потворства своим желаниям и недостатка самодисциплины. В результате тучные люди, в особенности женщины, редко позволяют себе излишества в еде (вопреки представлениям о них как о «пищевых наркоманах»). Наоборот, они постоянно ограничивают себя в еде, пытаясь соответствовать культурным ожиданиям относительно размеров тела и надлежащего режима питания [Tischner, Malson, 2008; Murray, 2008; 2009a].

Часто люди, которым удалось сильно похудеть, с трудом привыкают к своему уменьшившемуся телу. Требуется время, чтобы приспособиться к новым размеру и форме своего тела, к тому, как реагируют на него другие люди, и к новому опыту перемещения и пребывания в публичных местах. Итальянские женщины, которых интервьюировали через год после бариатрической операции, отмечали, что все еще не до конца привыкли к тому, что они теперь меньшего размера и не так заметны для окружающих. Из-за стремительной потери веса человеку трудно принять изменения в теле: многие говорят, что по-прежнему ощущают себя «ожиревшими» [Faccio, Nardin, Cipolletta, 2016]. Исследование, посвященное норвежским мужчинам, подвергшимся бариатрической операции [Natvik et al., 2015], выявило, что они положительно восприняли возможность более свободно передвигаться, потому что теперь их тело было не таким тяжелым и заполоняющим пространство. Теперь, когда они стали не такими тучными и массивными, как раньше, им было физически легче двигаться. Они также чувствовали себя более привлекательными для потенциальных сексуальных партнеров, и им стало проще осуществлять личные гигиенические процедуры. Они были рады тому, что благодаря значительному похудению их уже не так пугала перспектива преждевременного ухудшения здоровья и одиночества. Однако стремительная потеря веса и изменение размеров тела оказались для них неожиданностью, и им пришлось приспосабливаться к тому, что они сильно уменьшились в размерах, причем некоторые из них чувствовали себя слабыми и обессилевшими.

Более амбивалентное отношение к бариатрической хирургии продемонстрировали американцы – члены клуба для тучных мужчин-геев, один из которых подвергся этой операции [Whitesel, Shuman, 2016]. Соглашаясь с тем, что такая операция – личное дело каждого, они тем не менее считали, что это противоестественное, нелепое и опасное вмешательство, нарушающее целостность тела и способствующее дискриминации по размеру тела. Их также беспокоили возможные непривлекательные побочные эффекты – обвисшая кожа, шрамы. Такие телесные изменения казались им менее приемлемыми, чем тучное тело.

Тучность – инвалидность?

 Сделать закладку на этом месте книги

Представлению о тучности как инвалидности уделяется определенное внимание в критических подходах к дискурсу ожирения. Как я писала в главе 1, так же как и фэт-активисты, активисты, для которых инвалидность является социальной моделью, утверждают, что переживание инвалидности опосредуется сложившимися вокруг нее социально-культурными смыслами, а также материальными характеристиками физического пространства, в котором должны функционировать люди с ограниченными возможностями здоровья. Таким образом, активисты и критические исследователи инвалидности стремятся противостоять негативным и стигматизирующим представлениям об инвалидности и ратуют за социальные изменения и улучшение бытовых условий для людей с ограниченными возможностями.

Некоторые эксперты сравнивают опыт тучности с опытом физической инвалидности, поскольку физическая среда структурирована таким образом, что тучным телам и телам с ограниченными возможностями трудно в этой среде передвигаться и приспосабливаться к ее параметрам [Cooper, 1997; Chan, Gillick, 2009; Huff, 2009; Aphramor, 2009; Brandon, Pritchard, 2011]. Активисты с инвалидностью утверждают, что пространства, в которых они вынуждены передвигаться, еще больше ограничивают их возможности, поскольку не приспособлены к их телесности, – точно так же фэт-активисты указывают, что публичные пространства не приспособлены для тучной телесности. Вопрос о том, какое пространство требуется тучному телу, например в самолете, и следует ли тучным людям платить за дополнительное место, имеет отношение к дискуссии о том, «какое пространство позволительно занимать телу в среде, сконструированной корпорациями XXI века» [Huff, 2009, p. 184].

В 1997 г. фэт-активистка Шарлотта Купер опубликовала в журнале «Disability & Society» («Инвалидность и общество») статью под названием «Можно ли называть тучную женщину инвалидом?» Основной ее посыл состоял в том, что, несмотря на проблематичность применения термина «инвалид» по отношению к тучному человеку, вполне дееспособному в других аспектах своей телесности, все же существует определенное сходство жизненного опыта тучных людей и людей с ограниченными возможностями. Купер пишет, что политическое измерение социальной модели инвалидности (см. гл. 1) заставило ее задуматься о сходстве ее собственного опыта тучной телесности с опытом инвалидности. Обосновывая свою идею о том, что тучность следует рассматривать как инвалидность, Купер [Cooper, 1997, p. 33] утверждает, что (по крайней мере в то время, когда она писала эту статью) политику, связанную с тучностью, принято считать «недоразумением», поскольку проблемы тучных людей кажутся несерьезными по сравнению с проблемами людей с ограниченными возможностями. В ответ на это она заявляет, что ярлык «инвалидность» способствует более серьезному отношению к тучным людям и помогает увидеть проблемы, с которыми они сталкиваются как стигматизированные члены общества, подвергнутые остракизму.

У доминирующих социально-культурных способов реагирования на тучные тела и на тела с инвалидностью много общего. И та и другая форма телесности подвергаются маргинализации и дискриминации: эти тела считаются отклоняющимися от нормы, неполноценными, невидимыми, подобного телесного состояния нужно всеми силами избегать. Тучных людей и инвалидов изображают как достойных жалости. Телесность тучных людей и людей с инвалидностью рассматривается как требующая медицинского вмешательства. Как уже отмечалось выше, тучным людям, как и многим людям с инвалидностью, трудно «договориться» с физическими пространствами, и они «инвалидизируются» из-за неприспособленности этих пространств к их телесным особенностям. В ряде западных стран, таких как США, Великобритания, Канада и Швеция, тучным людям действительно обеспечивается защита от дискриминации на основании законодательных актов, направленных на все виды инвалидности или функциональных нарушений, которые рассматриваются как ограничивающие жизнедеятельность в ее основных аспектах [Chan, Gillick, 2009].

Основное отличие в отношении к тучным людям и людям с ограниченными возможностями состоит в представлении о том, что люди с ограниченными возможностями «ничего не могут с этим поделать», в то время как тучные люди виноваты в своем состоянии и могли бы его изменить, если бы только «постарались как следует» [Cooper, 2007; Chan, Gillick, 2009]. Поэтому неприязненные и оскорбительные комментарии по адресу тучных людей, привлекающие внимание к весу их тела, часто оказываются допустимыми, в то время как по отношению к людям с инвалидностью это, как правило, невозможно. Люди с ограниченными возможностями здоровья, не являющиеся тучными, могут также разделять это негативное отношение к тучным людям, в том числе и представления о том, что тучность – это вина самого человека, а не результат несчастья, как в случае с инвалидностью [Cooper, 2007].

Со своей стороны тучные люди могут решительно отказываться преподносить себя как инвалидов из-за стигматизирующих смыслов, сопутствующих таким телесным особенностям, а также потому, что они не считают себя инвалидами. Интервью с семью тучными американцами, приведенные в одном исследовании [Chan, Gillick, 2009], показывают, что опрошенные отказались признать себя инвалидами из-за своей тучности. Их мнения разделились по поводу уровня личной ответственности в связи с тучной телесностью. Большинство считали, что у них наследственная тучность, которая тем самым находится за пределами личного контроля, или же что их тучность обусловлена такими факторами, как болезнь, психологические или психиатрические проблемы, а также нарушение обмена веществ. Тем не менее они рассказывали и о попытках сбросить вес с помощью диет и упражнений. Таким образом, они избегали отождествления тучности с инвалидностью, поскольку в их состоянии определенную роль играл выбор. Даже те из них, кто был готов считать себя инвалидом из-за других физических состояний (артрит, диабет, психические заболевания), отказывались считать инвалидностью тучность.


* * *

В этой главе исследовался непосредственный опыт тучных людей с акцентом на болезненных переживаниях и чувстве исключенности и отвержения, с которыми многие из них сталкиваются. Здесь мы снова подчеркиваем, что тучные люди изображаются как маргинализированный и порицаемый Другой по отношению к идеализированному Я. Однако многие тучные люди и организованные группы, создаваемые фэт-активистами, подвергают критике подобные стигматизирующие и дискриминационные смыслы и практики и стремятся им противостоять. В ответ на усиление и распространение дискурса борьбы с ожирением набирают силу фэт-активизм и бодипозитивные движения. Об этом речь пойдет в следующей главе.

Глава 6 

Переосмысление жира

Фэт-активизм и политика принятия размеров своего тела 

 Сделать закладку на этом месте книги

В предыдущей главе речь шла о негативных переживаниях как части повседневной жизни множества людей с тучной телесностью. В этой главе мы, наоборот, будем говорить о позитивных аспектах в изображении тучности, главным образом в контексте фэт-активизма, который бросает вызов доминирующим смыслам, сложившимся вокруг тучной телесности, и стремится их разрушить. Я также затрагиваю ряд вызывающих критику спорных моментов в политике тучности и намечаю возможные пути дальнейших размышлений на основе критических исследований инвалидности и нового материализма.

Открыто и гордо тучные

 Сделать закладку на этом месте книги

Множество тучных женщин и, в меньшей степени, мужчин, особенно те, кто поддерживает политику принятия тучности, «публично заявили» о своей тучности и настаивают на позитивном изображении тучных тел. Они утверждают, что к тучности не следует относиться как к чему-то непривлекательному или нездоровому и что доминирующие негативные смыслы вокруг тучной телесности можно переопределить, если присвоить себе само слово «жир» и начать двигаться в направлении позитивной и жизнеутверждающей подачи своей телесности. Таким образом, с точки зрения фэт-активистов и тех, кто отстаивает политику принятия размеров тела, телесность может быть переобозначена и, следовательно, заново сконструирована благодаря дискурсивным и политическим изменениям в актуальных дискурсах о тучности. Под воздействием подобных политических и дискурсивных действий, подрывающих доминирующий дискурс, само тучное тело во всей своей материальности, разумеется, никуда не денется, но изменение смыслов вокруг этой материальности приведет к изменению опыта проживания своей тучной телесности.

Фэт-активизм возник в США в конце 1960-х годов в контексте поворота к политизации проблемы структурного неравенства и мобилизации движения за гражданские права в таких маргинализированных социальных группах, как женщины, геи, лесбиянки и черные. «Манифест освобождения тучных» (The Fat Liberation Manifesto), написанный членами Тучного Подполья (Fat Underground), требует уважения и равноправия для тучных людей и призывает покончить с «угнетением тучных» [Solovay, Rothblum, 2009, p. 4]. С того времени фэт-активизм неуклонно набирал силу, в особенности в ответ на появление в конце 1990-х дискурса «эпидемии ожирения», – хотя и, за несколькими исключениями, преимущественно в североамериканском контексте [Johnston, Taylor 2008; Cooper, 2009].

Американская Национальная ассоциация по продвижению принятия жира (National Association to Advance Fat Acceptance) – ведущая мировая организация по принятию тучности. В ее задачи входит борьба со структурной дискриминацией тучных тел: например, они требуют, чтобы авиакомпании и кинотеатры устанавливали широкие кресла, и призывают законодательно воспретить дискриминацию тучных на рабочих местах. В числе подобных активистских групп – канадская низовая организация «Симпатяга, Свин и Сытый по горло» (Pretty, Porky, and Pissed Off), созданная феминистскими и квир-художниками и активистами в 1996 г.: ее члены участвуют в публичных демонстрациях и перформансах, чтобы привлечь внимание к дискриминации тучных людей и показать, что тучные тела сексуально привлекательны и желанны [Johnston, Taylor, 2008]. В Англии возникли «Жирстеры» (Chubsters) – группа «самопровозглашенных» тучных женщин, в шутку называющих себя девчонками-гангстерами, которые нападают на тех, кто оскорбляет тучных людей, заявляя, что тучность – признак нездоровья, и похваляясь своими диетами и тренировками. Ряд альтернативных медиа предлагают альтернативный взгляд на тучные тела: в их числе самиздатовские журналы (обычно их называют «зинами»4), такие как «Тучная девчонка: Зин для тучных дайков и женщин, которые их желают» (FaT GiRl: A Zine for Fat Dykes and Women Who Want Them) и «Сайз Квин: Для квиров королевских размеров и наших верных подданных» (Size Queen: For Queen Size Queers and Our Loyal Subjects) [Snider, 2009]. Такая форма фэт-активизма позволяет увидеть разнообразие типов телесности, сексуальных ориентаций и практик.

С момента своего возникновения в 1990-х интернет стал для фэт-активистов инструментом, позволяющим распространять информацию и мобилизовать сторонников для социальных акций. Возникло множество цифровых медиаплатформ, посвященных фэт-активизму и борьбе с фэт-шеймингом: их иногда называю









т «фэтосферой» [Pausé, 2016; Webb et al., 2017]. На этих платформах представлен иной взгляд на тучность: от порнографических сайтов для тех, у кого тучность – сексуальный фетиш (гетеросексуальные, гей– и лесби-порнографические изображения), до огромного количества сайтов самопомощи (онлайн-группы для обсуждений, странички в соцсетях и блоги, посвященные личному опыту тучных людей).Фэт-активисты ведут многочисленные блоги с таким названиями, как «Большой жирный блог», «Жирные телки рулят», «Неистовые Свободомыслящие Толстяки», «Толстяки Юнайтед», «Накорми меня!» Обычно на таких сайтах есть раздел «О нас», в котором рассказывается о создателях, их личном опыте тучной телесности и их политической позиции принятия жира. Многие блоги также регулярно обновляют информацию об экспертных дискуссиях по поводу влияния ожирения на состояние здоровья, о критике здравоохранительных кампаний по борьбе с ожирением и материалах в СМИ.

Новейшие цифровые медиа предоставляют более широкие возможности для привлечения читателей и подписчиков, а с помощью изображений и структурирующей функции хештегов можно подчеркнуть те или иные вопросы, связанные с тучной телесностью. Например, в Facebook создаются страницы, в Tumblr – блоги, а в Twitter – группы, объединяющие исследователей жира и фэт-активистов. Некоторые из этих сайтов и сообществ в соцсетях являются интерсекциональными, объединяя позиции квир-активистов, черных активистов и активистов с инвалидностью, которые борются с фэт-шеймингом и дискриминацией, привлекая внимание к ущемлению прав тучных людей и привилегированности белых в дискурсе других фэт-активистов. Один из таких примеров – сообщество в Facebook «It Gets Fatter!» («Дальше – толще!»). Его модераторы описывают сообщество как «бодипозитивный проект, созданный тучными цветными квир-людьми для тучных цветных квир-людей» [Humphreys, 2016].

Поворот к визуальным медиа на онлайн-платформах внес свой вклад в инициативы движения за принятие жира. В борьбе с негативным изображением тучности и стилем обезличенных «безголовых толстяков» такие сайты, как «Проект адипозитивности» (The Adipositivity Project, 2016), предлагают профессионально выполненные высокого художественного качества изображения тучных людей, демонстрирующих свое тело (это главным образом женщины, но есть и мужчины, и трансгендеры). Такие цифровые устройства, как смартфоны, позволяющие пользователю легко делать селфи и делиться ими с другими, дали тучным людям возможность самостоятельно выбирать, в каком виде они хотят себя изображать. На сайтах обмена изображениями – Instagram, Pinterest, Tumblr – они часто используют разнообразные хештеги, такие как #fat positive (#жиропозитив), #fatbabe (#жиродетка), #bodypositive (#бодипозитив), #thickspiration (#толстомания), #fatspiration (#жиромания) и #fatacceptance (#принятие жира), чтобы задать тональность восприятия своих селфи [Dickins et al., 2011; Marcus, 2016; Pausé, 2016; Webb et al., 2017]. Проект «Fatshion February» («Жиромодный февраль») приглашает тех, кто считает себя тучным, каждый февраль выкладывать свои фото в модных нарядах с хештегом #fatshionFebruary: идея в том, чтобы показать, что тучные люди тоже интересуются модой и им нужна одежда, которая бы им подходила, и дизайнеры, которые разрабатывали бы свои линии для людей больших размеров. Этот подход также основывается на популярном в ориентированных на изображения соцсетях жанре селфи «наряд дня» (OOTD – outfit of the day) [Pausé, 2014].

Также появляются эротические и порнографические изображения, на которых тучные мужчины и женщины представлены сексуально активными и привлекательными, – как в «зинах», о которых речь шла выше, так и в популярных журналах. Создаются веб-сайты и онлайн-сообщества, посвященные изображению эротически привлекательных тучных мужчин и женщин [Monaghan, 2005b; Lavis, 2015]. Существует особое направление в порнографии, где очень тучные женщины в обнаженном или полуобнаженном виде что-то поедают (а не предаются действиям сексуального характера), причем в эротическом фокусе оказываются их пышные животы и еда, которую тучная женщина кладет себе в рот. Главная площадка для домашних видео в таком жанре – YouTube [Lavis, 2015]. Такие сайты, как Fantasy Feeder (Культ Кормления), – еще один пример онлайн-сообщества, где жир является фетишем. Пользователи на таких сайтах не просто потребляют подобные изображения, но и сами активно выкладывают фото себя и других людей, предлагая остальным пользователям рассматривать их и комментировать, а также принимают участие в онлайн-обсуждениях и организуют встречи друг с другом. Селфи в стиле «безголовые толстяки» также нередко выкладываются на Fantasy Feeder, но на этот раз по личному выбору тех, кто сам себя в таком виде сфотографировал и выложил на всеобщее обозрение. На таких сайтах также можно найти советы, как легко и недорого поправиться на высококалорийной пище [Woolley, 2017].

Порнографические сайты и журналы для геев также публикуют изображения тучных мужчин – так называемое «пухлое порно» (chubby porn). Есть и сайты для гетеросексуалов, на которых можно найти изображения «больших красивых мужиков» и «медведей» (т.е. тучных и волосатых), где особое внимание уделяется удовольствию от кормления мужчин (Gainers – «жиртрест» и Belly Builders – «пузобилдинг»), а набирание веса рассматривается как эротическая практика [Kulick, 2005; Monaghan, 2005b].

Кроме того, возник ряд исполнительских групп (особенно в США), таких как «Большой Бурлеск», «Гламазонки», «Крупные Крошки», которые ставят перед собой задачу эротической, чувственной подачи тучной женской телесности: танец живота, тучные исполнительницы в кафешантанах и стриптизерши.

Социальные сети используются не только для позитивного – эстетического и эротического – продвижения образа тучного тела, но и для целей активизма, который стремится опровергнуть представления о том, что тучные люди должны приноравливаться к общепринятым нормам привлекательности. Такие модальности дискурса, как «я не толстяк-паинька» и «ожирение как стиль жизни» (часто выступающие в качестве хештегов), используются многими активистами для борьбы с представлениями о том, что тучные люди должны подчиняться нормам [Pausé, 2015; 2016]. Как указывает Позэ [Pausé, 2015], такие пользователи намеренно «плохо себя ведут, “неправильно” подавая тучность в интернете». Они сопротивляются стереотипу «толстяка-паиньки» (имеются в виду тучные люди, которые стараются хорошо одеваться и стильно выглядеть и прикладывают все усилия, чтобы похудеть с помощью упражнений и диет, либо те, кто снимает с себя ответственность за свой вес, ссылаясь на генетические факторы). В противоположность «паиньке» «чумовой толстяк» (rad fatty) гордо и беззастенчиво предъявляет свою тучность (перечень забавных типажей такого рода см.: [Bias, 2014]). Среди изображений, которые чумовые толстяки выкладывают в интернете, тучные люди, наслаждающиеся едой, заклейменной как калорийная, вредная и «мусорная», или даже размазывающие эту еду по своему телу (жест, подчеркивающий чувственную природу вкушения запретной пищи). Во всех этих изображениях прославляются трансгрессия и избыток, удовольствия свободной от всех ограничений необузданной тучной телесности. В них представлено плотское во всех его проявлениях – телесное изобилие, сексуальность, чувственность и чревоугодие.

Tumblr, социальная медиаплатформа, на которой представлены различные типы трансгрессивных тел, стал особым пространством репрезентации тучной телесности. В сравнении с другими социальными медиаплатформами, такими как Facebook и Instagram, разработчики Tumblr в гораздо меньшей степени цензурируют контент, загружаемый на их платформу. Они терпимо относятся к обнаженному телу, порнографии и экстремальным телесным проявлениям. Блогеры на Tumblr часто выкладывают селфи в противовес дискурсам бодишейминга. Как пишет в своем блоге «Радикально видимая» одна тучная блогерка, называющая себя просто Сара:

Для меня селфи, которые я снимаю и показываю другим людям, – это способ сопротивления навязываемому в моей культуре нарративу красоты: они позволяют мне либо вписаться в него – хотя и считается, что для таких, как я, это невозможно, – либо полностью от него отказаться. Когда я рассматриваю свою коллекцию селфи, я, конечно же, не думаю, что я на всех этих фотках красивая, – и часто это именно так и задумывалось. Но быть способной взглянуть на себя в зеркало или на собственную фотографию, даже если она ужасная и в высшей степени нелестная, и остаться собой довольной, после всех тех долгих лет, когда я буквально шарахалась от своего отражения, – это очень мощное переживание [Sarah, 2014].

От природы тучные?

 Сделать закладку на этом месте книги

Один из важнейших доводов в литературе фэт-активизма касается вопроса личной ответственности за свою тучность. Многие активисты утверждают, что тучная телесность – это не следствие «выбора определенного образа жизни», как считают те, кто стоит на позициях борьбы с ожирением, а скорее результат совокупного действия генетических и физиологических факторов, в силу которых тучные тела активно накапливают жировые ткани. Таким образом, тучность – это врожденная физическая характеристика, такая как пол (gender), цвет кожи, раса или сексуальная ориентация. Эти авторы утверждают, что тучные люди являются тучными не потому, что они едят больше других, или меньше занимаются физическими упражнениями, или еще как-то потворствуют своим аппетитам или лени [Burgard et al., 2009; Wann, 2009]. Так, например, Уонн говорит: «Множество людей думают, что тучность – это мой выбор» – и дальше пытается показать, что тучная телесность вовсе не является ее выбором. Она заявляет, что всеобщая убежденность в том, что телесный вес является результатом личного выбора, – это «большая жирная ложь». Она утверждает, что никогда не переедает, регулярно делает упражнения и все равно остается тучной, потому что «природа сильнее воспитания» [Wann, 2005, p. 61].

Такие авторы полагают, что тучность – это просто вариант нормальной, естественной телесности, располагающийся на краю спектра. Уонн [Wann, 2009] утверждает, что вес тела распределяется по кривой точно так же, как и рост: от очень низкого до очень высокого роста – от очень худого до очень тучного тела. Описывая разнообразие вариантов роста и веса, она вновь использует термин «естественный», чтобы показать, что биологическая вариативность – неотъемлемое свойство разнообразия телесных типов. Даже при том, что доступ к таким ресурсам, как пища и лечение, может оказывать влияние на размеры тела, «всегда были и будут люди разного роста. И точно так же всегда были и будут люди разного веса» [Ibid., p. x].

Таким образом, подобный подход к тучности опирается на научный эссенциализм, схожий с тем, которого придерживается ортодоксальный медицинский подход. Притом что эти авторы стремятся оспорить утверждения о жире, продвигаемые доминирующей наукой об ожирении, они выборочно опираются на альтернативные медицинские теории по поводу ожирения, чтобы подкрепить свои доводы. Их тела «от природы тучные» из-за биологической предрасположенности набирать вес, следовательно, нельзя осуждать человека за тучность. Такая аргументация обнаруживает значительное сходство с доводами некоторых гей-активистов, которые с давних пор утверждают, что влечение к своему полу (а также бисексуальность или трансгендерная идентичность) – это не выбор, а биологический императив. Геем или лесбиянкой рождаются, а не становятся – так звучит их излюбленный довод. Таким образом, отклонения от нормативных размеров тела допустимы не только в силу либеральной идеи разнообразия, но и потому, что тучность (как и сексуальная ориентация) является генетически обусловленной.

Движение «Здоровье при любом размере» (Health at Every Size, HAES) также противопоставляет себя доминирующим дискурсам науки об ожирении, смещая фокус внимания с тучности и задачи похудения на необходимость сохранять здоровье при любом размере. Это движение, на что указывает его название, поощряет разнообразие вариантов размеров тела и приветствует любой тип телесности, не вынося оценочных суждений по поводу того, какой тип тела следует считать «здоровым», а какой нет. Главный аргумент этого движения, созданного в 2010 г. американским психотерапевтом и диетологом Линдой Бэкон, состоит в том, что здоровье и хорошая спортивная форма достижимы независимо от размеров тела. Основная идея этого подхода: сбрасывание веса путем бесконечных диет и изнурительных упражнений не должно быть главной целью тех, кто хочет вести здоровый образ жизни, самое важное – это здоровье и предупреждение болезней, но не стоит слишком сильно сосредотачиваться на контроле над потреблением пищи, еда и движение должны приносить удовольствие и радость. Именно с таких позиций движение HAES противостоит преобладающим в культуре ЗОЖ и тела как товара представлениям о том, что здоровье тесно связано с весом. Таким образом, цель – сохранять здоровье, не обращая внимания на вес [Burgard, 2009; Brady, Gringas, Aphramor, 2013].

Это движение полностью отвергает ИМТ, утверждая, что у каждого тела свой индивидуальный «естественный» вес, при котором оно наиболее здорово. Некоторые сторонники такого подхода считают, что каждому человеку присущ определенный вес, к которому он физиологически предрасположен (и у каждого он свой), и при весе меньше или больше этой индивидуальной нормы могут возникать проблемы со здоровьем. Задача в том, чтобы не выходить за рамки этой нормы, соблюдая правильный режим питания и занимаясь упражнениями. Вместо того чтобы выполнять жесткие медицинские предписания и сосредоточиваться исключительно на результате, человек должен следовать интуиции своего тела, которое подскажет ему, какую диету и какие упражнения выбрать. Нужно научиться прислушиваться к инстинкту голода и насыщения и есть в соответствии с этим потребностями, независимо от того, ведет такая стратегия к похудению или нет. В рекламном проспекте движения (2008) Бэкон пишет: «У каждого из нас есть внутренняя система, позволяющая сохранять здоровье – при здоровом весе. Прислушиваясь к сигналам голода, насыщения и аппетита, вы поможете своему телу найти естественный для него вес».

Одна из важнейших составляющих философии HAES (неслучайно вторая специальность Бэкон – психотерапевт) – научиться принимать размер и вес своего тела и полюбить себя. Главный посыл «Здоровья при любом размере» звучит так: «Вы можете  относиться к себе хорошо. Вы можете  чувствовать себя любимыми и полными сил – и вы можете улучшить свое здоровье – независимо  от того, похудеете вы или нет» [Bacon, 2010, p. 2 (курсив в оригинале)]. Человек обретет способность, исходя из своего самочувствия, интуитивно понимать, хорошо ли он поел или достаточно ли двигался. Идеал в том, чтобы «заботиться о теле», а не контролировать и наказывать его в попытках сбросить вес. Людей учат прислушиваться к сигналам своего тела, чтобы определить, надо ли есть ту или иную пищу, голодны они или сыты. Здоровье определяется как «процесс повседневного существования, а не прямое следствие веса тела» [Burgard, 2009, p. 44]. Таким образом, подход HAES настаивает на том, что при любом весе одни люди здоровы, а другие нет – в зависимости от широкого спектра переменных, как физиологических, так и связанных со средой.

Этика и феминистская политика жира

 Сделать закладку на этом месте книги

Некоторые исследователи сочли жизненно необходимым для своего личного, политического и исследовательского проекта «публично заявить» о своей тучности или, во всяком случае, о своем одобрительном отношении к тучной телесности. Феминистский критический подход к проблеме тучности так прочно связан с политикой принятия жира, что иногда феминистским авторам очень трудно бывает признаться в том, что сами они хотели бы похудеть. В статье, опубликованной в феминистском философском журнале «Hypatia» (Гипатия), Энн Кэйхилл написала о конфликте между своей феминистской идентичностью и решением похудеть:

Я стала одной из Тех, Кто Похудел. Более того, я стремительно становлюсь Тем, Кто Похудел и Не Набрал Вес Снова. Для кого-то такая идентичность более чем приемлема, но для меня, феминистки и философа, она была чем-то вроде плохо сидящей одежды [Cahill, 2010, p. 485–486].

Кэйхилл продолжает: «С самого начала вопрос о цели был очень важным. Чего я, женщина-феминистка, добиваюсь, меняя свое отношение к еде?» [Ibid., p. 486]. Она оправдывает свое решение ограничить потребление пищи и заниматься физическими упражнениями по специальной программе для похудения желанием стать крепче физически, а не стремлением соответствовать стереотипам женской привлекательности или улучшить здоровье. Ее целью было «максимальное увеличение способности двигаться  – быстро, уверенно, мощно… Я хотела привнести силу и энергию во все, что я делаю. Я хотела обрести бойцовский вес» [Cahill, 2010, p. 486 (курсив в оригинале)].

Такой упор на силу, а не на худощавость – по контрасту с тем, что она описывает как «тощую хрупкость» [Ibid.], – позволил ей работать по программе похудения, добившись значительного снижения веса и одновременно накачав мышцы с помощью бега и тренировок, и при этом не чувствовать, что она предала свои феминистские принципы. Кейхилл утверждает, что благодаря своей академической подготовке в качестве философа-феминистки она занималась подобными телесными практиками, прекрасно осознавая подстерегающие ее ловушки – ненависть к своему телу и страх перед едой, и смогла сделать целью этих практик силу и качество жизни, а не красоту и контроль над неуправляемым телом. Она пишет, что никогда не идентифицировала себя как «тучную», не чувствовала отвращения к своему телу и рассматривает свое прежнее «более крупное» тело просто как «отличающееся» от того, каким оно стало благодаря программе похудения.

Еще одна этическая головоломка для феминисток, преданных принципам и идеям принятия размеров тела и фэт-активизма, – это бариатрическая хирургия, практика, которую многие фэт-активисты подвергают суровой критике. Обычно они описывают подобное хирургическое вмешательство как гротескную и экстремальную процедуру, нацеленную на «излечение» телесного состояния (тучности), которую они отвергают как опасную для здоровья. Некоторые называют ее «ампутацией желудка», «лоботомией кишок», «хирургическим голоданием» или «нанесением увечий» [Wann, 2005, p. 62]. Фэт-активисты утверждают, что решение подвергнуться этой операции равносильно признанию ортодоксальных биомедицинских представлений о том, что «ожирение» – это болезнь, несущая исключительную угрозу для здоровья, и отказу от идеи о том, что тело любого размера надо принимать без осуждения.

Саманта Мюррей – австралийская феминистка-культуролог, автор исследовательских работ, посвященных принятию жира и теории культурных значений тучности у женщин (см., напр.: [Murray, 2005; 2008; 2009a; 2009b]). Она опубликовала ряд критических работ о том, как тела тучных женщин подвергаются морализаторс



ким и оценочным суждениям, а также тонко и проницательно описала опыт проживания собственной тучной телесности. Она также писала с критических позиций о том, как тела тучных людей (в том числе и ее тело) неизменно рассматриваются врачами как патологические, поскольку тучность расценивается как угроза здоровью (см. гл. 5). И тем не менее после всех тех лет, которые она посвятила академическому исследованию жира и политике принятия размеров тела, Мюррей приняла радикальное решение подвергнуться бариатрической операции.

Мюррей пишет [Murray, 2009b], что, оставаясь преданной идеям движения за освобождение тучных людей и идеалам разнообразия размеров тела, в повседневной жизни она испытывала большие трудности из-за своей тучной телесности. Когда Мюррей поставили диагноз инсулинорезистентности в тяжелой форме, поликистоза яичников и гормонального сбоя, врачи прописали ей особый режим питания. Спустя год никаких улучшений в ее состоянии не произошло, и тогда врач рекомендовал ей бандажирование желудка. Это предложение, как она пишет, «привело ее в ярость», поскольку шло вразрез с ее политическими идеалами, и она чувствовала, что предаст их, если согласится на операцию. Кроме того, Мюррей, как уже говорилось выше, была автором резко критических текстов о том, как медицина стремится выставить тучность причиной проблем со здоровьем. И вот теперь она была вынуждена признать, что ее собственная тучность стала причиной серьезных проблем со здоровьем, и согласиться на хирургическую процедуру, к которой она столь критично относилась.

«Публичное признание своей тучности» для академического автора может быть очень непростым опытом, как пишет Лонгхёрст [Longhurst, 2005, p. 248]. В «жирофобной» культуре, утверждает она, попытка выстроить свою идентичность вокруг этого аспекта своей телесности/своего Я приводит к ряду самоограничений. Некоторые люди, возможно, посчитали бы ее «недостаточно тучной», чтобы претендовать на такого рода идентичность. Кроме того, она не хочет создать впечатление, будто бы только тучные люди могут писать о тучности.

Я думала о том же, когда писала эту книгу. Я никогда не считала себя тучной и не пыталась похудеть. Размеры моего тела соответствуют нормативным стандартам приемлемого веса, и поэтому я никогда не сталкивалась с откровенной дискриминацией, исключением и стигмой, с которыми вынуждены иметь дело тучные люди. Собирая материалы и работая над этой книгой, я размышляла о том, не подвергнусь ли я критике со стороны фэт-активистов, которые не примут меня в сестринство тучных женщин, пишущих исследования, исходя из собственного опыта тучной телесности. И все же я считаю, что представления о том, что только открыто признавшие свою тучность люди могут писать критические работы о тучности, несправедливы и уводят по ложному пути. Можно даже утверждать, что, исключая людей, не соответствующих тучному типу телесности, тучные люди производят ту самую процедуру исключения, которую сами же и критикуют. В самом деле, в то время как одни фэт-активисты довольно пренебрежительно относятся к не-тучным людям, пишущим о тучности (см., напр.: [Cooper, 2010]), другие, как я отмечаю в главе 1, считают важным подчеркнуть, что все люди, независимо от размеров тела и веса, испытывают на себе влияние дискурса ожирения и стигмы веса.

Невозможно оценить, насколько сильно влияют на жизнь человека жирофобия и фэт-шейминг, только на основании его внешности (тучный он или худой). Очень худые люди могут страдать от недоедания или морить себя голодом; люди «обычного» размера, вполне возможно, сидят на жесткой диете, сопровождающейся скачками веса, мучают себя физическими упражнениями, страдают от компульсивного переедания с последующей чисткой и прочих расстройств пищевого поведения, потому что недовольны размерами своего тела и считают, что они «недостаточно худые» и не соответствуют доминирующим нормативным идеалам. Люди, которые воспринимаются другими как «стройные» или «обычные», в том числе и те, кто раньше был полнее, но потом сбросил вес, возможно, также сталкиваются с подобными трудностями. Как показали исследования людей с расстройствами пищевого поведения, они часто страдают из-за отвращения к себе и стыда за свое тело, считая себя «толстыми», хотя на самом деле могут быть очень худыми.

Кроме того, политика жира не должна ограничиваться борьбой только с тем, как в обществе относятся к тучным людям. Не только тучные люди являются мишенью дискурсов ожирения. Как уже говорилось в главе 3, матери маленьких детей также оказываются под давлением морализирующих и навязывающих чувство вины императивов политики борьбы с ожирением, здравоохранительных кампаний и массмедиа, обсуждающих «проблему детского ожирения». Купер [Cooper, 2010] утверждает, что взгляды и опыт самих тучных людей зачастую не представлены в академических исследованиях на тему тучности/ожирения. Я считаю, что голоса матерей маленьких детей также редко привлекают внимание исследователей, за исключением тех случаев, когда исследователи хотят выяснить, насколько прилежно матери выполняют рекомендации по контролю над весом их детей. Независимо от того, являются ли эти женщины сами тучными, им вменяется в обязанность принимать меры по предотвращению (или устранению) ожирения у их детей – и это очень эмоционально и морально нагруженная задача. Я знакома с этим не понаслышке, поскольку я мать двух дочерей, пытающаяся совместить свои собственные феминистские и этические принципы с заботой об их физическом и эмоциональном благополучии.

Мать, заботящаяся о своих детях и обеспокоенная контролем над их весом, сталкивается с рядом сложных этических вопросов. Как обеспечить здоровье детей, не внушив им попутно страх перед жиром и ненависть к собственному телу, если оно не соответствует идеалу худощавой телесности? Что делать с сопротивлением со стороны детей, которые отказываются есть здоровую пищу и выполнять необходимые упражнения? Что делать, если твой ребенок считает себя «слишком толстым»? Должны ли матери тучных детей поощрять своих отпрысков «гордиться своей тучностью», как то предписывает фэт-активизм, и оставить попытки заставить их похудеть, тем самым пойдя наперекор неолиберальным представлениям о «хорошей матери»? Таковы непростые вопросы, с которыми вынуждена иметь дело семья с маленькими детьми или детьми-подростками в контексте усиливающего общественного дискурса о «кризисе детского ожирения» и возлагаемой на матерей ответственности за обеспечение идеального здоровья и всестороннего развития их детей.

Критика фэт-активизма и бодипозитивного движения

 Сделать закладку на этом месте книги

Несмотря на то что фэт-активизм и феминистский подход к проблеме тучности пользуются широким признанием в критических исследованиях веса/исследованиях жира, необходимо все же отметить ряд спорных моментов в этих подходах. Как я уже отмечала, представители фэт-активизма или движения принятия размеров своего тела в подавляющем большинстве женщины-феминистки, которые определяют себя как тучных. Иногда они пытаются исключить других людей из участия в исследованиях жира или фэт-активизме, в том числе худых или обычного размера, обвиняя их в том, что те умалчивают о своем «привилегированном положении худых». Такой подход отказывается принимать во внимание опыт других людей, связанный с дискурсами и практиками борьбы с ожирением. Он основывается на монолитной эссенциалистской политической позиции, где значение имеет размер и вес тела, и пренебрегает растущим интересом к интерсекциональности в критической литературе и политических движениях, связанных с типами телесности и идентичности [Nash, Warin, 2017].

Я уже писала о том, что дискриминации и навязыванию чувства вины и стыда со стороны доминирующих дискурсов ожирения подвергаются не только тучные женщины. Другим социальным группам в исследованиях жира и фэт-активизме уделяется мало внимания. Мало изучен опыт тучных детей. Можно также задаться вопросом, где место тучному мужскому телу в рамках феминистской и активистской литературы, посвященной тучности. Работы феминистских авторов и активистов сосредоточиваются почти исключительно на проблеме последствий дискурса ожирения для тучных женских тел. Намного меньше исследований посвящено последствиям для тучных мужских тел. Для тучных мужчин существует гораздо меньше площадок, созданных для сопротивления негативным смыслам мужской тучности, ее позитивной репрезентации и поддержки членов стигматизированной группы. Кроме того, в литературе фэт-активизма пока что преобладает американоцентричный взгляд на проблему, и почти совсем не обсуждается вопрос о том, насколько американская специфика релевантна для других западных стран и тем более – незападных [Cooper, 2009].

Еще один любопытный вопрос, связанный с фэт-активизмом и фэт-идентичностью, заключается в том, не следует ли расценивать попытки присвоить себе термины «жир, жирный, тучный», чтобы с помощью такого самоописания присоединиться к угнетаемому меньшинству, как эссенциалистский подход к тучности. Такой подход оспаривается теми, кто пишет с позиций квир-исследований, поскольку они рассматривают идентичности не как жестко фиксированные (как в эссенциалистских представлениях о «биологической тучности», разделяемых многими фэт-активистами), а как постоянно меняющиеся: чтобы обрести бытие, идентичность нуждается в перформативных и конститутивных актах [Butler, 1990; Sedgwick, 1990; Сэджвик, 2002; LeBesco, 2001]. Представление о том, что каждый из нас в определенный момент своей жизни «чувствует себя толстым» в «жирофобном обществе», согласуется с идеей постоянной изменчивости тучных идентичностей – как в опыте одного человека, так и в рамках всего спектра типов человеческой телесности.

Позиция фэт-активистов подвергается критике со стороны других феминисток, в том числе тех, кто идентифицирует себя как тучных и как активистов. Например, Мюррей [Murray, 2005; 2008] обеспокоена тем, что фэт-активизм слишком сосредоточивается на индивидуальном измерении, на том, что тучным людям необходимо начать по-другому думать о себе. Подобный индивидуалистический подход, утверждает она, ведет к расколу между сознанием и телом: тучные люди должны «полюбить себя» несмотря на свою тучную телесность, т.е. с помощью силы духа изменить свое самоощущение. Опираясь на концепт «бытия-в-мире» Мерло-Понти, она ут









верждает, что подобный раскол между телом и духом онтологически невозможен, поскольку всякий человеческий опыт укоренен в теле. Мюррей указывает, что реакции окружающих на тучных людей в равной степени важны и определяют то, как тучные люди воспринимают свое тело/свою личность. Как бы ни старался отдельный тучный человек думать о своем теле в позитивном ключе, реакции окружающих, если они негативны, будут постоянно подрывать этот способ самовосприятия.

Мюррей [Murray, 2005; 2008] также утверждает, что движение принятия размеров тела опирается на представление о Я, которое поддается изменениям на основе рационального знания, и таким образом отводит привилегированное положение разуму, господствующему над плотью и отличающемуся от нее. Предполагается, что существует некая монолитная «тучная личность», которую тучные люди должны активно прославлять, когда они «публично заявляют о своей тучности». Такая «гордящаяся своей тучностью личность» не может позволить себе признаться, что ей или ему не всегда нравится быть тучной/тучным. Дискурс фэт-активизма не поощряет и не принимает амбивалентное отношение к тучности, поскольку оно рассматривается как сдача позиций в пользу негативных дискурсов вокруг тучной телесности. Мюррей подчеркивает двойственность и амбивалентность в самой политике жира: необходимо признать, что тучным людям, как бы они ни старались, не всегда удается думать позитивно о своей тучной телесности, они испытывают амбивалентные чувства по поводу своей тучности или даже ненависть к себе и отвращение к своему телу и другим тучным телам. Тучные люди, утверждает она, «неявным и сложным образом вовлечены» во все те дискурсы и практики, которые конструируют их как тучных субъектов, даже если они пытаются противостоять этим дискурсам и практикам [Murray, 2008, p. 90].

Все это показывает, что тучные люди не в состоянии изъять себя из сети значений, дискурсов, практик, материальных объектов и других тел, в которой они проживают свой телесный опыт. Они представляют собой ассамбляжи из тех явлений, которые формируют их тела и личности. Тучные люди не могут принудить других считать тучность чем-то позитивным, даже если они сами так думают. Однако организации, посвященные принятию размеров, часто отстаивают ту точку зрения, что тучные люди должны отделять свое «истинное Я» от окружающей это Я тучной плоти, поскольку ценность имеет прежде всего личность. Нужно смотреть «по ту сторону» тела и ценить внутренние качества. Однако в то же время эти движения побуждают тучных людей позитивно осмысливать свою тучную телесность, воспринимать тучность как привлекательную, естественную и здоровую, а не как нечто безобразное и патологическое [Murray, 2008]. Мюррей [Ibid.] подчеркивает это основополагающее противоречие: с одной стороны, ценность приписывается Я, существующему отдельно и «внутри» тела, а с другой – самому этому телу, что свидетельствует о двойственном отношении к тучности. Она призывает признать и принять эту двойственность субъективности (ambiguity of subjectivity) – это стало бы решающим шагом на пути признания динамичности, незавершенности и гетерогенности измерения самости и телесности.

Подход HAES («Здоровье при любом размере») также можно подвергнуть критике. В манифесте этой организации, написанном Линдой Бэкон и ее коллегами, все выглядит очень просто: полюби себя – и другие тебя полюбят; доверься инстинктам своего тела – и обретешь здоровье. Это весьма похвальная философия, которой удается избегнуть фэт-стигматизации и виктимблейминга, столь распространенных в медицинских, здравоохранительных и общественных дискуссиях по поводу веса тела. И тем не менее некоторые элементы дискурса HAES необходимо подвергнуть критическому анализу, в том числе выявить его противоречия и показать, в чем негибкость стиля мышления, лежащего в основе этого метода, – точно так же, как это было сделано по отношению к научному дискурсу борьбы с ожирением. В своих работах о HAES Бэкон постоянно ссылается на некое естественное «заданное значение» веса, которое предохраняет от появления излишнего веса, если человек будет следовать подсказкам своего тела. Установка «отдать контроль телу» предполагает, что тело – это некая естественная сущность, обладающая особой мудростью, которая не зависит ни от среды, ни от опыта, пережитого этим телом. Эти представления о «твоем теле» как отдельной от «тебя» сущности – самый проблематичный момент в дискурсе HAES. Этот дискурс воспроизводит классический картезианский дуализм разума/личности, отделенного от тела/плоти, переворачивая его с ног на голову. Здесь не превосходство рационального разума над материальным телом, а «мудрое» и всезнающее тело, которому разум/Я должен уступить контроль.

Возьмем, к примеру, концепцию «внутренних подсказок». В литературе движения говорится, что это естественные, инстинктивные, биологически детерминированные подсказки, поэтому к ним стоит прислушиваться. Но социология тела, а также социология еды и потребления пищи [Lupton, 1996] показали, что мотивации никогда не бывают полностью «внутренними», они всегда пропускаются через социально-культурные фильтры, определяясь нашим личным жизненным опытом и нашим местом внутри определенного культурного контекста, в котором мы родились и выросли. Бэкон сама до некоторой степени признает эту идею, когда сравнивает в небольшом разделе своей книги отношение французов и американцев к еде и пищевым практикам, но не использует ее в дальнейшем в своих рассуждениях. Она также признает наличие эмоциональных аспектов в потреблении пищи и в пищевых пристрастиях. Но и здесь она расценивает эти телесные ощущения как индивидуальные, а не как социально обусловленные, и как отдельные от Я, а не составляющие его неотъемлемую часть: как элементы «неаутентичного тела», которым не нужно подчиняться. Так к каким же телесным ощущениям мы должны прислушиваться? Какие из них – «мудрые» и «подлинные» и как нам отличить их от «неподлинных»?

Другой аспект философии HAES, требующий пристального критического рассмотрения, – идея о том, что нам нужно принять свое тело независимо от его размера, что повысит нашу самооценку, а это и есть наша цель. Но пытаться улучшить самооценку изнутри значит упускать из виду никуда не девшуюся реальность предубеждений против жира в нашем обществе. Бэкон [Bacon, 2010, p. 5] утверждает, что HAES «даст вам все необходимые инструменты… чтобы жить в теле, которое вы любите». Но это все равно что сказать, что предрассудки, дискриминацию и стигму на основании таких характеристик, как этническое происхождение, раса или возраст, можно преодолеть, если «полюбить себя». Подобный подход нацелен на то, чтобы изменить поведение индивидов, а не социальные установки, поэтому проблема не выходит за рамки личной [Murray, 2008]. Каким бы ни было личное отношение человека к своему телу, внешние социальные смыслы останутся неизменными, а предрассудки, дискриминация и стигматизация никуда не денутся. Сами тучные люди, как бы они ни старались, в такой безжалостной социальной среде все равно будут испытывать большие трудности с принятием своего тела. Неспособность «полюбить себя» может стать еще одним источником стыда и вины.

Один из основателей интерсекциональной бодипозитивной группы «Дальше – толще!», Асам Ахмад, написал у себя в блоге пост, в котором он подверг критике идею бодипозитива [Ahmad, 2016]. Он утверждает:

В бодипозитивном движении делается такой упор на позитивное самовосприятие, что иногда возникает ощущение, что если тебе не нравится твое тело, то ты неудачник. Быть все время «позитивным» – это все равно что все время разыгрывать роль, из которой тебе не позволено выйти.

Как пишет Ахмад, императив «полюбить себя» в бодипозитивном дискурсе может превратиться в такую же обузу, как и доминирующие нормы, предписывающие самодисциплину и личную ответственность за свое похудение. Эта установка смещает внимание в сторону эмоциональной работы, которую тучные люди должны проделывать, чтобы полюбить себя, отвлекая его от проблемы ответственности других людей за изменение своего мнения и сопротивление социальному фактору фэт-шейминга. Тучные люди, пытающиеся похудеть, продолжающие испытывать негативные чувства по поводу размеров своего тела и укрывающие его от взглядов окружающих, рассматриваются как пособники фэт-шеймеров. Ахмад задается вопросом, что такое бодипозитивный дискурс для тучных людей с низким социально-экономическим статусом, трансгендеров, небелых или инвалидов: что значит «полюбить свое тело» в социально-экономическом и политическом контексте, в котором все эти характеристики усиливают их маргинализацию.

Пробин [Probyn, 2008] также критикует стремление фэт-активизма уделять исключительное внимание позитивным репрезентациям тучного тела в популярной культуре, упуская из виду другие проблемы. Она отмечает, что «семиотический перевертыш» [Probyn, 2008, p. 402], позволяющий отменить смыслы, ассоциирующиеся с тучностью, и «объективировать жир в целях сопротивления» [Ibid., p. 403], не затрагивает политические и социальные основы дискурса ожирения и тучной телесности. Как и другие авторы, по наблюдениям которых фэт-активизм и критические исследования жира слишком часто ограничивают свой анализ критикой дискурса и репрезентации [Guthman, DuPuis, 2006], она призывает к более глубокому и существенному анализу, позволяющему выявить сельскохозяйственные комплексы, производящие и поставляющие на рынок продукты плохого качества, и оценить тот вред, который наносит здоровью людей потребляемая ими пища.

Эти критики считают, что фэт-активистам необходимо признать, что тучная телесность не всегда повод для радости, она может быть причиной негативных физических проявлений (как это произошло с Мюррей, вынужденной подвергнуться бариатрической операции), поэтому необходимо прежде всего изучать последствия для здоровья людей (независимо от их тучности), связанные с экономикой производства, дистрибуции и маркетинга продуктов питания. Они полагают, что одно дело – выявлять и оспаривать дискриминационные установки по отношению к тучным людям, но совсем другое – отрицать наличие затруднений или страданий, связанных с тучной телесностью и с потреблением некачественных продуктов питания, опасных для здоровья. В самом деле, я бы сказала, что неистовый индивидуализм и отрицание любых ограничений, налагаемых политикой борьбы с ожирением, весьма характерные для дискурса некоторых фэт-активистов, утверждающих, что люди могут есть все, что захотят, и обзаводиться телом любых размеров, во многом напоминают дискурс «свободного выбора», продвигаемый либертарианскими скептиками (см. гл. 2), которые устраивают кампании против государственных ограничений, налагаемых на производство, маркетинг и потребление некачественных продуктов питания, под лозунгом свободы от «государства-няньки».

Еще одну точку зрения на эту дискуссию высказывает Керклэнд [Kirkland, 2011], которая критикует то, что она называет «средовым» нарративом ожирения (другие авторы именуют его «жирогенной» моделью), утверждая, что такие феминистки, как Пробин, которые привлекают внимание к структурным причинам ожирения, склонны навязывать свои ценности белого среднего класса представителям социально неблагополучных слоев общества. Керклэнд считает, что при всей своей благонамеренности, подобные попытки граничат с морализаторством, высокомерием и бесцеремонным наказывающим вторжением, поскольку они все равно подразумевают, что представители неблагополучных социальных групп должны принимать «ответственные решения», как только будут устранены предполагаемые «препятствия на пути изменений». Она считает, что подобная критика не принимает в расчет ведущееся в исследовательской литературе обсуждение обоснованности науки об ожирении (см. гл. 2) и просто принимает на веру предположения и допущения традиционных медицинских и здравоохранительных подходов к проблеме ожирения.

Споры в этой области напоминают те, что ведутся в среде критических исследователей и активистов инвалидности. Как уже говорилось в главе 5, некоторые исследователи тучности сравнивают опыт тучных людей и людей с инвалидностью и используют социальную модель инвалидности для объяснения опыта проживания тучной телесности. С социальной моделью тучности или инвалидности очень трудно спорить, приводя доводы, что, возможно, следовало бы признать, что опыт тучной телесности может быть очень обременительным из-за веса и размеров тела. Однако, как отмечает Шейкспир [Shakespeare, 2011] в связи с инвалидностью, если оставить в стороне вопрос о дискриминации, которой могут подвергаться люди с инвалидностью, на уровне повседневной жизни, если говорить откровенно, лучше не быть инвалидом, чем иметь дело с неудобствами, дискомфортом и подчас мучительными хроническими болями. Такого рода заявление весьма неоднозначно воспринимается представителями критических исследований инвалидности, так же как и аналогичное заявление в отношении тучности, особенно феминистскими авторами, пишущими в русле либерально-гуманистической критики, которая настаивает на том, что необходимо принимать, поддерживать и поощрять любые проявления телесности. Тем не менее такую позицию также необходимо учитывать и обсуждать в открытую.

Шаг вперед

 Сделать закладку на этом месте книги

Продвинуться вперед позволяют критические исследования инвалидности и новый материализм. Эти теоретические подходы ставят акцент на стихийной и динамичной природе телесности, что позволяет отойти от эссенциалистской позиции, преобладающей в исследованиях жира и фэт-активизме.

В своих работах на тему инвалидности и телесности Шилдрик [Shildrick, 2012] рассматривает вопрос о том, «кто может высказываться» о различных формах маргинализированной и ненормативной телесности. Она признает необходимость критики «дефицитной» концепции инвалидности, а также проведения антидискриминационной политики и создания материальных форм поддержки для людей с ограниченными возможностями здоровья. Однако Шилдрик утверждает, что всего этого недостаточно, чтобы противостоять тому, как инвалидность представлена в социокультурном воображении, которое упорно продолжает считать инвалидов неполноценными людьми. Шилдрик считает, что необходимо более основательное критическое исследование феноменологического опыта тела с инвалидностью, а также глубинных (и теперь часто скрываемых) предрассудков, из-за которых к людям с инвалидностью относятся со страхом, отвращением и неприятием. Она полагает, что все мы, независимо от наших телесных особенностей и возможностей, так или иначе участвуем в порождении и упрочении подобных смыслов и поэтому должны всячески им сопротивляться: «требуется как осмысление того, почему инвалидность кажется угрозой нормативному большинству, так и переосмысление потенциала, заложенного в телесных отличиях» [Shildrick, 2012, p. 35]. Шилдрик также отстаивает необходимость «квирного» переосмысления нормативных категорий и бинарных оппозиций, позволяющего включить в мейнстримное мышление все многообразие телесных форм и возможностей. Она описывает [Ibid., p. 37] этот подход как «постконвенциональную» теорию телесности, которая выявляет уязвимость и нестабильность всех форм телесности.

Новый материализм также предлагает подход, включающий понимание уязвимости и нестабильности наряду с признанием агентных способностей (agential capacities). Как я пыталась показать в этой книге, размер тела, переживаемый в опыте, – это изменчивый неоднородный феномен, который меняется во времени и пространстве. Это стихийный ассамбляж из плоти-культуры-пространства-нечеловеческих существ, смыслы которого меняются в зависимости от контекста. Тело, которое считается и переживается как ненормально «тучное» в определенном времени и пространстве, может быть «нормальным» в других контекстах.

Исследователи стали использовать этот подход, чтобы выявить микрополитику ассамбляжей, в которые встроены эти стихийные формы телесности, делая акцент не только на дискурсивных, но и на материальных аспектах ассамбляжей. Недавние исследования были посвящены социоматериальным аспектам голодания (self-starvation) [LaMarre, Rice, 2017; LaMarre, Rice, Jankowski, 2017; Norman, Moola, 2017], проживания своей тучности [Fox et al., 2018; Norman, Moola, 2017], отношения к бариатрической хирургии [Whitesel, Shuman, 2016], образов тучных тел в популярных СМИ [Kyrölä, 2016] и альтернативной политики тела/еды [Lupton, 2018]. Важная особенность этого подхода – внимание к жизненной и физиологической энергии как части агентных способностей этих ассамбляжей [Ibid.]. Этот подход описывается как теория «становления тела», поскольку он стремится привлечь внимание к динамике и изменчивости телесности и освоить этику разнообразия и сложности телесного опыта [LaMarre, Rice, Jankowski, 2017]. Барад [Barad, 2003] обращает внимание на то, как работают границы между явлениями, подразумевающие выбор в пользу исключения или включения. Непрерывные и динамичные практики проведения различий (в том числе дискурсивные практики, определяющие границы того, что может быть сказано) являются частью агентности (agency): «Агентность – это не устойчивая характеристика (attribute), а непрерывная реконфигурация мира» [Ibid., p. 818]. Использование подобного подхода дает любому исследователю право «высказываться» о тучной телесности и политике тучности независимо от размеров его/ее тела или идентичности, работать над обнаружением и опровержением социокультурных заблуждений, из-за которых тучные люди продолжают подвергаться угнетению и шельмованию, а также над выявлением и активизацией агентных способностей, которые помогают разрушать подобные негативные смыслы и практики.

Вместо заключения

 Сделать закладку на этом месте книги

В заключение – несколько подытоживающих замечаний о том, как люди сопротивляются доминирующим императивам, проистекающим из дискурса борьбы с ожирением, а также о том, можно ли сказать, что этот дискурс начал постепенно утрачивать свое влияние, и об основных сквозных темах в затронутых в этой книге обсуждениях телесности, Я и власти медицины в современных западных обществах.


Сопротивление дискурсу борьбы с ожирением

Фукианские работы о биовласти и правительности подвергаются критике за то, что индивиды в них, как правило, рассматриваются как объекты манипуляций со стороны императивов доминирующих институтов, таких как медицина, здравоохранение и массмедиа. Однако в контексте проблемы контроля над весом становится понятно (хотя бы на примере огромного числа людей, считающихся в западных странах «ожиревшими» или «с избыточным весом»), что люди далеко не всегда подчиняются этим императивам. К большому огорчению представителей здравоохранения и медицины, направляющих свои усилия на контроль над весом у населения, множество людей откровенно сопротивляются их рекомендациям по поводу изменения образа жизни, несмотря на лавину предупреждений на экспертных и популярных площадках обо всех рисках, связанных с избыточным весом и ожирением. Хотя люди с готовностью воспроизводят доминирующие дискурсы о здоровом питании и регулярных физических упражнениях, необходимых для контроля над весом и сохранения здоровья, они при этом очень часто не следуют этим советам на практике. Это примеры того, что Уокердайн [Walkerdine, 2009, p. 205] описывает как «молчаливого Другого по отношению к субъекту биовласти» – сопротивляющийся субъект, «тела, которые отказываются регулировать себя».

Что движет этим сопротивлением? Нельзя сказать, что это происходит из-за банальной нехватки информации, как часто предполагают исследователи в области здравоохранения. Продвижение идеи «эпидемии ожирения» и соответствующие здравоохранительные кампании были настолько назойливыми, что вряд ли хоть кто-то остался в неведении об их призывах снижать вес. Множество людей принимают альтернативное решение или, вполне возможно, активно сопротивляются этим экспертным дискурсам. Возможно, они придерживаются точки зрения, в корне отличающейся от позиции медицины и здравоохранения; или у них другие интересы и ценности, не совпадающие с буржуазным идеалом саморегулирующегося субъекта, стремящегося к здоровью и долголетию. Возможно, им сильно не нравится, что государственные органы и медицинские работники учат их, какой образ жизни им следует вести, и ограничивают их свободу делать то, что им нравится.

Некоторым людям просто больше нравится быть тучными, а не худыми. Тучное тело – это крупное тело, оно придает тучному человеку солидности, внушительности. Некоторые тучные мужчины говорят об ощущении своей значимости, власти благодаря очень крупному телу, которое занимает большое физическое пространство и сразу привлекает к себе внимание, например, так обстоит дело в черной рэп-культуре. В культурном контексте, где небольшое худощавое мужское тело воспринимается как женственное, лишенное традиционной мужской силы, про тучное мужское тело, по крайней мере, можно сказать, что оно большое и мощное. Некоторые тучные женщины также отмечали, что тучность делает их заметными и придает им ощущение своей силы на рабочем месте, равноценное мужскому ощущению телесной мощи и власти [Bell, McNaughton, 2007; Tischner, Malson, 2008; Tischner, 2011].

Как было показано в предыдущей главе, фэт-активисты в высшей степени активно и яростно сопротивляются доминирующим смыслам, сложившимся вокруг тучности, а также любому намеку на то, что им следовало бы похудеть. Так что понятие «жирный ублюдок», используемое мужчинами из британского рабочего класса, вполне может быть формой сопротивления ограничивающим императивам дискурса борьбы с ожирением – в том случае, когда оно является выражением гордости, а не стыда, и обозначает принадлежность к группе людей с таким же типом телесности. Представления о том, что «все мы разные», ИМТ всего лишь цифра, а люди должны сами решать, избыточный ли у них вес, исходя из своих субъективных ощущений и специфики своего телесного типа [Monaghan, 2007; Evans, Colls, 2009; Ristovski-Slijepcevic et al., 2010], могут быть способом сопротивления нормализирующим императивам медицинского просвещения и популярных СМИ, пропагандирующих идею зависимости здоровья от веса тела.

Эмоциональная реакция – еще один важный аспект того, как люди воспринимают регулятивные практики биовласти. Эмоции могут побуждать людей подчиняться доминирующим дискурсам об ожирении: страх выглядеть непривлекательно, страх стигматизации, насмешек и отвращения со стороны окружающих, страх заболеть и умереть в раннем возрасте или же, наоборот, удовольствие и гордость за достигнутый результат – похудение и обретение дисциплинированного стройного тела. Как я уже показывала, здравоохранительные кампании постоянно пытаются вызывать у людей подобные эмоциональные реакции, чтобы убедить их придерживаться стратегий контроля над весом. Но эмоциональный отклик является ключевым и для сопротивления биопедагогике. Например, в школьном контексте – это скука, порождаемая очередной попыткой преподать старую науку о пользе упражнений и здорового питания, или же чувство унижения из-за публичных измерений или проверки содержимого коробки для ланча [Evans et al., 2008; Evans, Colls, 2009; Leahy, 2009].

Некоторые матери, сталкиваясь с тем, что их пытаются выставить ответственными за контроль над собственным весом и весом их детей, принимают решение сопротивляться доминирующим смыслам, предъявляя свое пышное тело как «материнское» и «уютное» и утверждая, что забота о детях важнее, чем беспокойство по поводу веса, и что приготовление питательной и вкусной еды для семьи важнее, чем подсчет калорий [Warin et al., 2008; Fullagar, 2009]. Из этого следует, что многие матери считают приготовление пищи важной частью любящих отношений с детьми. Важны не только правильное питание и здоровый вес, но и радость от общения в семье, эмоциональные аспекты любви и совместного удовольствия от еды [Lupton, 1996]. Женщины продолжают ценить «пухлых младенцев», и их стремление продемонстрировать цветущего и упитанного ребенка вступает в противоречие с распространенными медицинскими советами относительно риска, которому подвергается слишком толстый младенец [Keenan, Stapleton, 2010; Dame-Griff, 2016; Jarvie, 2016]. Эти эмоциональные аспекты материнской заботы и семейных отношений часто упускаются из виду или отвергаются из-за их иррациональности в официальных дискурсах о материнской ответственности за правильное питание ребенка и его вес.

Также очень важно учитывать аффективные отношения, устанавливающиеся у людей с пищей или напитком, для понимания того, почему они могут отказываться от советов экспертов по поводу похудения. Для многих людей еда – одно из важнейших удовольствий в жизни и способ побаловать себя. В интервью по поводу императивов, связанных с едой и здоровьем, люди часто негодуют на аскетизм, навязываемый им подобными предписаниями. Еда может быть формой отдыха от повседневных стрессов и трудностей, развлечением, способом избавиться от скуки или напряжения. В рассказах людей о том, как они позволяют себе отведать «вредной» или «жирной» пищи, часто встречаются выражения «запретное/постыдное удовольствие» или «награда» [Lupton, 1996; Madden, Chamberlain, 2010]. Понятие «заслуженного удовольствия» (negotiated pleasures) лежит в основе доводов, с помощью которых люди объясняют, почему они продолжают есть «вредную» еду: если ты потребляешь главным образом здоровую пищу, то иногда можно себе позволить такое угощение [Jallinoja, Pajari, Absetz, 2010]. Тучные люди говорят о том, какое удовольствие им приносит чувство свободы, когда они едят то, что им нравится, не опасаясь ловушки, в которую их загоняет надзирающий и неодобрительный взгляд окружающих: тем самым ничем не ограниченное удовольствие от еды подается как форма свободы и мятежа [Tischner, Malson, 2008; Tischner 2011].

В этих подходах к еде отчетливо видна непрекращающаяся борьба между этикой рациональности и самоконтроля и идеей важности доступа к собственным эмоциям и телесным потребностям и желаниям. Удовольствие может доставлять не только успешный контроль над своим телом во имя здоровья и физической привлекательности, но и отказ от этого жесткого контроля, гедонистическое удовлетворение своих желаний. Гротескное тело, почти всегда трансгрессивное, тем не менее не всегда стигматизировано. В определенных обстоятельствах и определенные моменты жизни (например, дома после утомительного рабочего дня, в Рождество, в пабе или на вечеринке в выходные) многие люди позволяют себе известную степень гедонистической трансгрессии, отказываясь от ограничений, которые они накладывают на себя в остальное время. Эта трансгрессия может включать в себя сознательные риски в нарушение медицинских и здравоохранительных предписаний и советов: курение, неумеренное потребление алкоголя и поедание «вредной» еды [Lupton, 1995; 1996; 1999].

Как я уже говорила, новые цифровые медиа создают множество возможностей для выражения эмоционального отклика на тучные тела, особенно при помощи визуальных медийных форм и комментариев на онлайн-форумах. В анализе комментариев читателей статей за 2013 год о политике вокруг ожирения в австралийских онлайновых новостных СМИ и на форумах, посвященных актуальным вопросам [Farrell et al., 2016], выделялась эмоциональная составляющая этих комментариев. Исследователи отмечают ряд ключевых тем. В их числе гнев по поводу предполагаемого отсутствия нравственных стандартов и надлежащего поведения матерей, что и приводит, по мнению комментаторов, к ожирению. Комментаторы также рассматривали тучных людей как отвратительного Другого, утверждая, что из-за них остальные люди несправедливо подвергаются ограничению своих свобод, например налогу на сахаросодержащие продукты, и что тучные люди должны себя строже контролировать, чтобы похудеть. Обида, негодование, презрение, попытки пристыдить – эмоции, которыми буквально пропитаны подобные реплики.

Однако онлайновые комментарии не только воспроизводят стигматизирующие репрезентации тучных тел, но и открывают возможность распространения альтернативных представлений. Например, Хэсс в своем анализе блогов, онлайн-новостей и комментариев по поводу участников шоу «The Biggest Loser» [Hass, 2017] показала, что некоторые онлайновые медиа «давали отпор» этим нарративам, запрашивая мнение фэт-активистов по поводу программы и подробно описывая скверное обращение с участниками шоу и то, как тяжело им было оставаться в форме, не набирая снова вес, и чувствовать себя успешными, даже и выиграв состязание. Некоторые из участников создавали аккаунты в Twitter и Facebook, чтобы общаться с фанами и группой поддержки. Одни участники всячески поддерживали метод «The Biggest Loser» на своих платформах, но другие были настроены резко критично, рассказывая о негативных аспектах своего опыта участников шоу, в том числе о вреде для психического и физического здоровья. Таким образом, социальные сети давали участникам шоу возможность выразить свое подлинное мнение, скрытое за фасадом публичной персоны, культивируемой в телепрограмме.

Здесь снова можно задействовать концепт телесных ассамбляжей, чтобы должным образом описать сложность циркуляций аффектов, отношений власти, взаимодействий с материальными объектами, чувственного опыта и межличностных отношений, которые производят сборку и пересборку тел. Представления людей о своем теле, вне зависимости от его размеров, подвержены переменам. Представление о себе как о тучном человеке динамично и в высшей степени зависит от контекста. В одних ситуациях люди могут быть восприимчивы к доминирующим биопедагогическим императивам по поводу контроля над весом, а в других эти смы









слы отвергаются или просто забываются. Таким образом, экспертные дискурсы борьбы с ожирением не в состоянии территориализировать тела беспрепятственно или навсегда.


Конец «эпидемии ожирения»?

Социолог Майкл Гард в своей книге «Конец эпидемии ожирения» [Gard, 2011] утверждает, что к 2010 г. идея «эпидемии ожирения» стала утрачивать свою популярность на медицинских форумах и в СМИ. Он считает, что глобальный кризис здоровья, предсказанный официальными медицинскими и здравоохранительными инстанциями, к 2010 г. так и не наступил и что в конце 2000-х годов интерес СМИ начал угасать. Гард высказывает предположение, что проблема жира стала уходить из фокуса общественного внимания из-за мирового финансового кризиса в конце 2000-х. Появление множества публикаций, в которых свое мнение выражали авторы, скептически настроенные по отношению к идее «эпидемии ожирения», по-видимому, также сыграло свою роль, поскольку благодаря им была оспорена и подорвана официальная позиция по этому вопросу. Как пишет Гард, аргументы скептиков какое-то время в основном игнорировались авторитетными медицинскими и здравоохранительными кругами, но к 2005 г. мнение несогласных стало постепенно учитываться.

В своем обзоре медицинской и здравоохранительной литературы за 2016 и 2017 гг. я пишу о том, что некоторые эксперты в области медицины и здравоохранения осведомлены о существовании альтернативных точек зрения и ссылаются на таких критиков, как Кампос, в своих работах. Но отклик со стороны этих экспертов на критику состоит главным образом в том, что они продолжают спорить с несогласными и призывают людей худеть во имя здоровья. Притом что некоторые специалисты стали лучше осознавать всю сложность проблемы веса и похудения, остальные продолжают утверждать на влиятельных общественных площадках, что людям просто нужно больше упражняться и меньше есть, чтобы похудеть. Например, статья в «Ланцете» за 2016 г. начинается с предложения: «Современный подход к ожирению признает многообразие факторов, отвечающих за избыточный вес и определяющих степень полезности похудания для здоровья» – но буквально в следующей фразе предлагается освященное веками индивидуалистическое решение: «Ключевыми условиями для похудения являются перемена образа жизни, режим питания и увеличение физической активности» [Bray et al., 2016, p. 1947].

В последнее время правительства западных стран, похоже, стали меньше финансировать здравоохранительные кампании по борьбе с ожирением. Пик внимания СМИ к проблеме ожирения пришелся на середину – конец 2000-х. Хотя массмедиа и продолжают сообщать об «эпидемии ожирения» и повторять тревожные заявления о том, что ожирение угрожает здоровью населения и что число людей с ожирением продолжает расти, эта тема стала освещаться значительно меньше, чем десять лет назад. Окончательная утрата интереса СМИ к такой специфической проблеме, как ожирение, наверное, неизбежна, ведь журналистам трудно сохранять внимание к какой-то определенной теме долгое время, если в ней не появляется новых поворотов. Так, несомненно, произошло с освещением в СМИ ВИЧ/СПИД, когда необычайно сильный интерес к этому заболеванию на протяжении нескольких лет в 1980-е иссяк в 1990-х годах [Lupton, 1994]. Теперь эта болезнь очень мало освещается в новостях, несмотря на то что она по-прежнему продолжает поражать миллионы людей по всему миру, особенно в некоторых африканских и азиатских странах.

Во втором десятилетии XXI в. журналисты до определенной степени стали признавать неоднозначность дискурса борьбы с ожирением и существование фэт-активизма. Анализ онлайновых репортажей на тему ожирения в США и Австралии в 2013–2015 гг. [Cain, Donaghue, Ditchburn, 2017] показал, что их тональность, по сравнению с более ранними материалами, несколько изменилась. Внимание СМИ стала привлекать проблема фэт-шейминга и стигматизации тучных людей. Эти репортажи по-прежнему придерживались идеи, что «эпидемия ожирения» существует и что она требует реакции со стороны правительства, дизайнеров городской среды, пищевой промышленности и самих людей. Обычно такая позиция подавалась в форме заботы о здоровье и благополучии людей с избыточным весом или ожирением. Акцент все еще ставился на личной ответственности и перемене образа жизни, но стали признаваться и социально-экономические факторы, влияющие на пищевое поведение, такие как продвижение высококалорийной продукции в пищевой промышленности. Несмотря на то что фэт-шейминг стал признаваться как проблема, фэт-активисты все равно часто подвергались критике за то, что они, по мнению СМИ, слишком далеко заходят в своем сопротивлении дискурсу борьбы с ожирением.

Я сделала поиск по Гугл Ньюс сообщений в мировой прессе на тему ожирения за сентябрь 2017 г. (на английском языке). Этот поиск показал, что материалы с запугиванием и шельмованием все еще встречались в ведущих медиа. Среди них статья в «The Times» под заголовком «Ожирение – одна из самых распространенных причин смерти в мире» и на сайте Mirror.co.uk под названием «Печеночный кризис в Англии: пьянство и ожирение – “невидимые убийцы”, отнимающие жизнь у 10 мужчин из 50». «The Telegraph» использовала классическое изображение женщины в стиле «безголовые толстяки» как иллюстрацию к статье: «Все, кому за 40, должны провериться на диабет, а миллионам придется сесть на диету, говорит представитель госсанитарной службы». В «The Australian» была опубликована статья с выделенной фразой «Ожирение становится серьезной проблемой», чтобы заострить внимание на предполагаемом влиянии ожирения на здоровье населения и бюджет здравоохранения. Статья в «The New York Post» была проиллюстрирована изображением двух безголовых толстяков, на этот раз мужчин, соприкасавшихся голыми животами, – в статье утверждалось, что у мужчин среднего возраста, женатых на женщинах с ожирением, выше риск заболеть диабетом. Еще одна тема, оказавшаяся в фокусе внимания СМИ в сентябре 2017 г., – эффективность нового вида лечения ожирения, рукавной резекции желудка, и позитивное изображение хирургического подхода к телам, которые считаются слишком тучными. В «The Daily Mail» и других изданиях публиковались материалы о том, что британское правительство планирует рекомендовать врачам общей практики, чтобы те отправляли своих пациентов с ожирением, которым угрожает диабет, на курсы кулинарии и физподготовки, чтобы им там помогли изменить свои привычки и похудеть.

Рейсборо [Raisborough, 2014] выявила то, что она считает недавно возникшей тенденцией к повышению невидимости тучных людей в «серьезных медиа», в том числе в новостях. Однако, как я попыталась показать в этой книге, в популярной культуре тучные люди еще очень далеки от невидимости, если принять во внимание весь спектр современных медиа. Тучные люди в подобных культурных продуктах более видимы, чем когда-либо, наряду с худыми, спортивными и истощенными телами. Я показываю, что современные цифровые медиа и устройства множеством способов конструируют вес, размеры и форму тела, в том числе с помощью репрезентаций, практик и перформативных проявлений, связанных с тем или иным типом тела. Пользователи этих медиа и устро



йств потребляют, создают, комментируют и перепощивают фотографии, видео, хештеги, посты и личные биометрические данные, имеющие отношение к их телам и телам других людей. Понадобятся дальнейшие исследования, чтобы описать всю сложность такого рода конфигураций, учитывая скорость, с которой меняются цифровые технологии и их использование.

Еще одна тема для дальнейших исследований – пересечения между цифровыми пищевыми и цифровыми телесными культурами: например, как продвижение «чистого» питания пересекается с онлайновым дискурсами про-ана, худомании и фитнесмании или как «пищевое порно» пересекается с фэт-активизмом и бодипозитивом. Использование индивидами таких цифровых медиаартефактов, как приложения, игровой софт, хештеги, гифки, мемы и селфи, – пока неосвоенная область исследований, которая сулит удивительные открытия.

То, в каких целях используется наша личная информация, часто акторами, о которых мы почти ничего не знаем, – еще одна тема для исследования. Информация о телах и состоянии здоровья чрезвычайно ценна для ряда акторов в экономике цифровых данных, не только для разработчиков технологий, генерирующих подобные данные, но и для тех, кому они эти данные перепродают, – исследователей, правительственных организаций, страховых медицинских организаций, компаний, занимающихся анализом данных и профайлингом, а также хакеров и киберпреступников. Например, компании, страхующие жизнь и здоровье, начинают использовать личные данные о потреблении пищи и весе тела, генерируемые устройствами и приложениями для самоконтроля, чтобы принять решение по объему страхового покрытия и величине страховых взносов. Основные сети супермаркетов поощряют покупателей участвовать в программах лояльности клиентов, отслеживая, какие продукты они обычно приобретают, и начинают предлагать бонусы за использование данных с носимых устройств, отслеживающих физическую активность. Корпоративные оздоровительные программы выступают партнерами производителей носимых устройств, чтобы побуждать сотрудников контролировать свою физическую активность, режим питания и вес тела [Lupton, 2016b].

Так же как и потоки личных данных, генерируемые онлайновым поиском, использование приложений и «умных» устройств и взаимодействие в соцсетях, эти инициативы способствуют усилению слежки за телами и повседневными практиками людей со стороны их работодателей или коммерческих предприятий. Цифровые данные, оставленные людьми во время онлайновых интеракций, можно собирать и использовать для создания персонализированных профилей, отражающих потребительские привычки и телесные параметры. Профили с данными и выводы, которые можно сделать о людях на основании этой информации, могут иметь серьезные последствия для их жизненных возможностей, вплоть до отказа в правах и услугах [Libert, 2014; Rosenblat et al., 2014]. На основании этих данных разрабатываются предположения относительно состояния здоровья людей и их потребительских привычек [Crawford, Schultz, 2014; Rosenblat et al., 2014], что может вести к упрочению или усилению дискриминации и маргинализации. Следовательно, важно, чтобы исследователи, занимающиеся цифровизацией веса, формы и размеров тела, критически относились к проблемам, связанным с профайлингом данных, приватностью и безопасностью личных данных, а также с тем, как эти данные используются сторонними лицами.


Дискурс ожирения в более широком контексте

Я заканчиваю книгу размышлениями о более широком контексте представленных в ней тем. Дискурс ожирения и тучной телесности можно рассматривать как очень показательный пример отношения в современных западных обществах к болезням, рискам для здоровья и телу. Дискурс ожирения – влиятельный способ репрезентации и конструирования телесности, который в определенный исторический момент отодвинул на задний план панику, вызванную вспышкой СПИД/ВИЧ в 1980-х или пандемией атипичной пневмонии в 2000-х.

Анализ причин, в силу которых дискурс ожирения достиг такой влиятельности, выявил основные сюжеты осмысления телесности и контроля над ней.

• Авторитет научной медицины, которая создает определения телесности, позволяющие проводить различия между «нормальным» и «патологическим».

• Необходимость личной ответственности за свое здоровье, «мудрый выбор» самих себя производящих граждан в неолиберальных обществах.

• Использование государством биопедагогических стратегий, чтобы проинформировать граждан об их личной ответственности за дисциплинированное потребление в политическом контексте, в котором также поощряется и активное потребление.

• Диалектика аскетических императивов дисциплинированного потребления во имя здорового тела – и удовольствий потребления как части гедонистического наслаждения жизнью.

• Рост использования измерительных технологий, таких как цифровые устройства и программы, в силу чего возникает виртуальный телесный ассамбляж, состоящий из данных о «факторах риска».

• Сращение идеи здоровья с представлениями о физической привлекательности, худощавой телесности и самосовершенствовании.

• Нравственные смыслы, которые устанавливают связь между недостатком самодисциплины и болезнью. Отвращение и абъекция по отношению к больным, нездоровым и ненормативным телам.

• Конструирование идеи Я и Другого в отношении телесности и представления о контроле над границами и текучестью тела.

• Идеал твердого, непроницаемого, дисциплинированного тела, на который должны ориентироваться другие типы телесности.

Эти особенности того, как мы осмысливаем и воспринимаем на чувственном уровне телесность, выходят далеко за рамки дискуссии об «эпидемии ожирения». Это поднимает основополагающие вопросы о природе телесности и субъективности в современных западных обществах и о роли медицины и здравоохранения в конструировании моральных категорий, регулировании тел и придании им смыслов, дисциплинировании или наказании инаковости.

Глоссарий

 Сделать закладку на этом месте книги

Абъекция  – реакция на «отвратительный» объект, вызывающий чувство тревоги, отторжения, страха и гадливости из-за своего лиминального статуса, когда размываются границы между Я и Другим.

Ассамбляж  – динамическое тело/Я, которое производится взаимодействием тела индивида с другими телами, нечеловеческими живыми организмами, материальными объектами, дискурсами, практиками, пространством и местом.

Бариатрическая хирургия  – хирургические процедуры, нацеленные на значительное снижение веса, такие как желудочный бандаж или другие способы уменьшения размеров и вместимости желудка.

Биовласть  – осуществление властных отношений с телом и посредством тела.

Биогражданин  – тип гражданина, производимого посредством процессов телесного мониторинга, наблюдения, регулирования и представлений об индивидуальной ответственности за свое здоровье.

Биопедагогика  – воспитательные практики, направленные на обучение людей тому, как им регулировать и дисциплинировать свое тело.

Биополитика  – дисциплинирование и мониторинг индивидов государством с помощью практик, регулирующих процедур и дискурсов, направленных на тело как на индивидуальном уровне, так и на уровне населения.

Глобожирение  – распространение проблемы ожирения и избыточного веса по всему миру.

Дискурс  – структурированный, внутренне взаимосвязанный способ репрезентации и обсуждения людей, событий или вещей, представленный на различных публичных площадках, от повседневных разговоров, популярных медиа и интернета до экспертных оценок и текстов.

Дискурс ожирения  – набор официальных и экспертных практик обсуждения и репрезентации тучных тел с медикализированной точки зрения.

Жирогенная среда  – сочетание социально-структурных факторов, которые, как считается, способствуют чрезмерному потреблению пищи и сидячему образу жизни, что в свою очередь ведет к избыточному весу и ожирению.

Избыточный вес  – медицинский термин для ИМТ между 25 и 29.

Индекс массы тела  (ИМТ ) – математическое вычисление, производимое путем деления веса тела человека на квадрат его роста. Полученный результат сопоставляется с таблицей, состоящей из граф «недостаточного», «нормального» и «избыточного» веса, а также «ожирения».

Культурно обусловленный синдром  – заболевание или состояние, специфичные для системы представлений, сложившейся в конкретном культурном или географическом контексте.

Медикализация  – процесс, в силу которого различные феномены получают определение болезней, патологий или состояний, требующих медицинского вмешательства.

Неолиберализм  – политический подход, присущий современным западным обществам, для которого характерен акцент на наличии у граждан свободного выбора, пусть даже они отчасти и направляются государством, и который пропагандирует идею добровольного принятия гражданами на себя ответственности за свое собственное здоровье и благополучие.

Новый материализм  – опирающийся на постструктурализм теоретический подход, который подчеркивает материальные аспекты взаимодействия человеческих и нечеловеческих существ.

Ожирение  – медицинский термин, обозначающий состояние тела, ИМТ которого превышает 29.

Постструктурализм  – теоретический подход, представленный главным образом работами французских философов, таких как Фуко, Делез, Гваттари и Кристева, в фокусе внимания которого – конституирование тел и Я (selves) посредством языка и дискурса и который подчеркивает контингентную, гибридную и перформативную природу тел и Я.

Правительность  – система управления, с помощью которой государство поощряет граждан брать на себя ответственность за их собственное здоровье и благополучие добровольно, а не по принуждению.

Территориализация  5 – динамический процесс, в котором взаимодействия между человеческими и нечеловеческими существами происходят внутри, посредством и между пространствами и местами.

Библиография

 Сделать закладку на этом месте книги

Abou-Rizk Z., Rail G.  (2015). Haram, she’s obese! Young Lebanese-Canadian women’s discursive constructions of “obesity” // Atlantis: Critical Studies in Gender, Culture & Social Justice. Vol. 37. No. 1. P. 129–142.

Ahmad A.  (2016). Moving beyond body positivity. <https://asamaccchhhmad.tumblr.com/post/147404819466/moving-beyond-body-positivity> (accessed 5 August 2017).

Allen J.T.  (2008). The spectacularization of the anorexic subject position // Current Sociology. Vol. 56. No. 4. P. 587–603.

Anonymous  (2010). 21 celebrities that got fat. <https://damncoolpictures.com/2010/06/21-celebrities-that-got-fat.html> (accessed 9 January 2012).

Anonymous  (2012). The Biggest Loser. <https://en.wikipedia.org/wiki/The_Biggest_Loser> (accessed 2 January 2012).

Aphramor L.  (2005). Is a weight-centred health framework saluto-genic? Some thoughts on unhinging certain dietary ideologies // Social Theory & Health. Vol. 3. No. 4. P. 315–340.

Aphramor L.  (2009). Disability and the anti-obesity offensive // Disability & Society. Vol. 24. No. 7. P. 897–909.

Aphramor L.  (2011). Helping people change: promoting politicised practice in the health care professions // Debating Obesity: Critical Perspectives / E. Rich, L. Monaghan, L. Aphramor (eds). L.: Palgrave Macmillan. P. 192–218.

Aphramor L., Gringas J.  (2008). Sustaining imbalance – evidence of neglect in the pursuit of traditional nutritional health // Critical Bodies: Representations, Identities and Practices of Weight and Body Management / S. Riley, M. Burns, H. Frith, S. Wiggins, P. Markula (eds). Houndmills: Palgrave Macmillan. P. 155–174.

Armstrong D.  (1995). The rise of surveillance medicine // Sociology of Health & Illness. Vol. 17. No. 3. P. 393–404.

Azzarito L.  (2009). The rise of the corporate curriculum: fatness, fitness, and whiteness // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 183–196.

Bacon H.  (2015). Fat, syn, and disordered eating: the dangers and powers of excess // Fat Studies. Vol. 4. No. 2. P. 92–111.

Bacon L.  (2010). Health at Every Size: The Surprising Truth About Your Weight. Dallas: Benbella Books.

Bakhtin M.  (1965). Rabelais and His World. Cambridge, MA: The MIT Press. [Рус. изд.: Бахтин М.М . (1990) Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Худ. лит.]

Barad K.  (2003). Posthumanist performativity: Toward an understanding of how matter comes to matter // Signs. Vol. 28. No. 3. P. 801–831.

Barad K.  (2007). Meeting the Universe Halfway: Quantum Physics and the Entanglement of Matter and Meaning. Durham: Duke University Press.

Basham P., Gori G., Luik L.  (2006). Diet Nation: Exposing the Obesity Crusade. L.: The Social Affairs Unit.

Beausoleil N.  (2009). An impossible task? Prevented disordered eating in the context of the current obesity panic // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 93–107.

Beer D.  (2013). Popular Culture and New Media: The Politics of Circulation. Houndmills: Palgrave Macmillan.

Behuniak S.M.  (2011). The living dead? The construction of people with Alzheimer’s disease as zombies // Ageing & Society. Vol. 31. No. 1. P. 70–92.

Bell K., McNaughton D.  (2007). Feminism and the invisible fat man // Body & Society. Vol. 13. No. 1. P. 107–131.

Bell K., McNaughton D., Salmon A.  (2009). Medicine, morality and mothering: public health discourses on foetal alcohol exposure, smoking around children and childhood overnutrition // Critical Public Health. Vol. 19. No. 2. P. 155–170.

Bersani L.  (1987). Is the rectum a grave? // October. No. 43. P. 197–222.

Besio K., Marusek S.  (2015). Losing it in Hawai’i: Weight Watchers and the paradoxical nature of weight gain and loss // Gender, Place & Culture. Vol. 22. No. 6. P. 851–866.

Bias S.  (2014). 12 good fatty archetypes. <https://stacybias.net/2014/06/12-good-fatty-archetypes/>.

Boepple L., Ata R.N., Rum R., Thompson J.K.  (2016). Strong is the new skinny: a content analysis of fitspiration websites // Body Image. Vol. 17. P. 132–135.

Boepple L., Thompson J.K.  (2016). A content analytic comparison of fitspiration andthinspiration websites // International Journal of Eating Disorders. Vol. 49. No. 1. P. 98–101.

Boero N.  (2007). All the news that’s fat to print: the American “obesity epidemic” and the Media // Qualitative Sociology. Vol. 30. P. 41–60.

Boero N.  (2009). Fat kids, working moms, and the “epidemic of obesity” // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 113–119.

Boero N., Pascoe C.J.  (2012). Pro-anorexia communities and online interaction: bringing the pro-ana body online // Body & Society. Vol. 18. No. 2. P. 27–57.

Boero N., Thomas P.  (2016). Fat kids // Fat Studies. Vol. 5. No. 2. P. 91–97.

Bombak A.E., McPhail D., Ward P.  (2016). Reproducing stigma: interpreting ‘overweight’ and ‘obese’ women’s experiences of weight-based discrimination in reproductive healthcare // Social Science & Medicine. Vol. 166. P. 94–101.

Bombak A.E., Monaghan L.F.  (2017). Obesity, bodily change and health identities: a qualitative study of Canadian women // Sociology of Health & Illness. Vol. 39. No. 6. P. 923–940.

Bordo S.  (1993). Unbearable Weight: Feminism, Western Culture, and the Body.Berkeley: University of California Press.

Brady J., Gringas J., Aphramor L.  (2013). Theorizing health at every size as a relationalcultural endeavour // Critical Public Health. Vol. 23. No. 3. P. 345–355.

Braidotti R.  (2002). Metamorphoses: Towards a Materialist Theory of Becoming. Polity: Cambridge.

Braidotti R.  (2013). The Posthuman. Cambridge: Policy Press.

Brandon T., Pritchard G.  (2011). “Being fat”: a conceptual analysis using three models of disability // Disability & Society. Vol. 26. No. 1. P. 79–92.

Brandt A., Rozin P.  (eds). (1997a). Morality and Health. N.Y.: Routledge.

Brandt A., Rozin P.  (1997b). ‘Introduction’ // Morality and Health / A. Brandt, P. Rozin (eds). N.Y.: Routledge. P. 1–11.

Bray G.A., Frühbeck G., Ryan D.H., Wilding J.P.  (2016). Management of obesity // The Lancet. Vol. 387. No. 10031. P. 1947–1956.

Brewis A., Trainer S., Han S., Wutich A.  (2017). Publically misfitting: extreme weight and the everyday production and reinforcement of felt stigma // Medical Anthropology Quarterly. Vol. 31. No. 2. P. 257–276.

Brewis A.A., Wutich A., Falletta-Cowden A., Rodriguez-Soto I.  (2011). Body norms and fat stigma in global perspective // Current Anthropology. Vol. 52. No. 2. P. 269–276.

Brown R., Gregg M.  (2012). The pedagogy of regret: Facebook, binge drinking and young women // Continuum. Vol. 26. No. 3. P. 357–369.

Browne R.  (2011). Lifting an unfair burden from Generation Next // The Sun-Herald. 27 November. P. 8–9.

Burgard D.  (2009). What is “Health at Every Size”? // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 42–53.

Burgard D., Dykewomon E., Rothblum E., Thomas P.  (2009). Are we ready to throw our weight around? Fat studies and political activism // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 334–340.

Burrows L.  (2009). Pedagogizing families through obesity discourse // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 127–140.

Butler J.  (1990). Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. N.Y.: Routledge.

Bynum C.  (1987). Holy Feast and Holy Fast: The Religious Significance of Food to Medieval Women. Berkeley: University of California Press.

Cahill A.  (2010). Getting to my fighting weight // Hypatia. Vol. 25. No. 2. P. 485–492.

Cain P., Donaghue N., Ditchburn G.  (2017). Concerns, culprits, counsel, and conflict: a thematic analysis of “obesity” and fat discourse in digital news media // Fat Studies. Vol. 6. No. 2. P. 170–188.

Cameron E., Russell C.  (2016). The Fat Pedagogy Reader: Challenging Weight-Based Oppression through Critical Education. N.Y.: Peter Lang.

Campos P.  (2004). The Obesity Myth: Why America’s Obsession with Weight is Hazardous to Your Health. N.Y.: Gotham Books.

Campos P.  (2011). Does fat kill? A critique of the epidemiological evidence // Debating Obesity: Critical Perspectives / E. Rich, L. Monaghan, L. Aphramor (eds). L.: Palgrave Macmillan. P. 36–59.

Campos P., Saguy A., Ernsberger P., Oliver E., Gaesser G.  (2006). The epidemiology of overweight and obesity: public health crisis or moral panic // International Journal of Epidemiology. Vol. 35. No. 1. P. 55–60.

Carden-Coyne A., Forth C.  (2005). The belly and beyond: body, self, and culture in ancient and modern times // Cultures of the Abdomen: Diet, Digestion, and Fat in the Modern World / C. Forth, A. Carden-Coyne (eds). N.Y.: Palgrave Macmillan. P. 1–11.

Carter E., Watney S.  (1989). Taking Liberties: AIDS and Cultural Politics. L.: Serpent’s Tail.

Chan N. K.-C., Gillick A.  (2009). Fatness as a disability: questions of personal and group identity // Disability & Society. Vol. 24. No. 2. P. 231–243.

Chernin K.  (1981). Womansize: The Tyranny of Slenderness. L.: The Women’s Press.

Christie M., Verran H.  (2014). The Touch Pad body: a generative transcultural digital device interrupting received ideas and practices in Aboriginal health // Societies. Vol. 4. No. 2. P. 256–264. <https://www.mdpi.com/2075-4698/4/2/256> (accessed 30 March 2015).

Clarke A.E., Shim J.  (2011). Medicalization and biomedicalization revisited: technoscience and transformations of health, illness and American medicine // Handbook of the Sociology of Health, Illness, and Healing: A Blueprint for the 21st Century / A.B. Pescosolido, K.J. Martin, D.J. McLeod, A. Rogers (eds). N.Y.: Springer New York. P. 173–199.

Cobb G.  (2017). “This is not pro-ana”: Denial and disguise in pro-anorexia online spaces // Fat Studies. Vol. 6. No. 2. P. 189–205.

Colls R., Evans B.  (2009). Introduction: questioning obesity politics // Antipode. Vol. 41. No. 5. P. 1011–1020.

Colls R., Evans B.  (2014). Making space for fat bodies? A critical account of “the obesogenic environment” // Progress in Human Geography. Vol. 38. No. 6. P. 733–753.

Conrad P.  (1992). Medicalization and social control // Annual Review of Sociology. Vol. 18. P. 209–232.

Contois E.J.H.  (2015). Guilt-free and sinfully delicious: a contemporary theology of weight loss dieting // Fat Studies. Vol. 4. No. 2. P. 112–126.

Cooper C.  (1997). Can a fat woman call herself disabled? // Disability & Society. Vol. 12. No. 1. P. 31–42.

Cooper C.  (2007). Headless fatties. <https://www.charlottecooper.net/docs/fat/headless_fatties.htm> (accessed 15 January 2012).

Cooper C.  (2009). Maybe it should be called Fat American Studies // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 327–333.

Cooper C.  (2010). Fat Studies: mapping









the field // Sociology Compass. Vol. 4. No. 12. P. 1020–1034.

Couch D., Han G.-S., Robinson P., Komesaroff P.  (2017). Men’s weight loss stories: how personal confession, responsibility and transformation work as social control // Health, online ahead of print. <https://doi.org/10.1177/ 1363459317724855>.

Crawford K., Lingel J., Karppi T.  (2015). Our metrics, ourselves: A hundred years of self-tracking from the weight scale to the wrist wearable device // European Journal of Cultural Studies. Vol. 18. No. 4–5. P. 479–496.

Crawford K., Schultz J . (2014). ‘Big data and due process: toward a framework to redress predictive privacy harms’. Boston College Law Review. No. 55 (1). P. 93–128.

Crawford R.  (1980). Healthism and the medicalization of everyday life // International Journal of Health Care Services. Vol. 10. No. 3. P. 365–388.

Crawford R.  (1994). The boundaries of the self and the unhealthy other: Reflections on health, culture and AIDS // Social Science & Medicine. Vol. 38. No. 10. P. 1347–1365.

Crawshaw P.  (2012). Governing at a distance: social marketing and the (bio)politics of Responsibility // Social Science & Medicine. Vol. 74. No. 1. P. 200–207.

Dame-Griff E.C.  (2016). “He’s not heavy, he’s an anchor baby”: fat children, failed futures, and the threat of Latina/o excess // Fat Studies. Vol. 5. No. 2. P. 156–171.

Darroch F.E., Giles A.R.  (2016). A postcolonial feminist discourse analysis of urban Aboriginal women’s description of pregnancy-related weight gain and physical activity // Women and Birth. Vol. 29. No. 1. P. e23–e32.

De Choudhury M.  (2015). Anorexia on Tumblr: a characterization study // Proceedings of the 5th International Conference on Digital Health 2015 (DH ’15). Florence: ACM Press. P. 43–50.

de Melo-Martín I., Salles A.  (2011). On Disgust and Human Dignity // The Journal of Value Inquiry. Vol. 45. No. 2. P. 159–168.

Deigh J.  (2006). The politics of disgust and shame // The Journal of Ethics. Vol. 10. No. 4. P. 383–418.

Deleuze G., Guattari F.  (1985). Anti-Oedipus. L.: Athlone Press. [Рус. изд.: Делез Ж., Гваттари Ф.  (2007). Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория.]

Deleuze G., Guattari F.  (1988). A Thousand Plateaus. L.: Athlone Press. [Рус. изд.: Делез Ж., Гваттари Ф.  (2010). Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург, М.: У-Фактория, Астрель.]

Department of Health (2011). Healthy Lives, Healthy People: A Call to Action on Obesity in England. L.: Department of Health.

Dickins M., Thomas S.L., King B., Lewis S., Holland K.  (2011). The role of the fatosphere in fat adults’ responses to obesity stigma: a model of empowerment without a focus on weight loss // Qualitative Health Research. Vol. 21. No. 12. P. 1679–1691.

Douglas M.  (1969). Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo. L.: Routledge & Kegan Paul. [Рус. изд.: Дуглас М.  (2000). Чистота и опасность: анализ представлений об осквернении и табу. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле.]

Durham D.  (2011). Disgust and the anthropological imagination // Ethnos. Vol. 76. No. 2. P. 131–156.

Ernsberger P.  (2009). Does social class explain the connection between weight and health? // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 25–36.

Evans B., Colls R.  (2009). Measuring fatness, governing bodies: the spatialities of the Body Mass Index (BMI) in anti-obesity politics // Antipode. Vol. 41. No. 5. P. 1051–1083.

Evans B., Colls R., Horschelmann K.  (2011). “Change4Life for your kids”: embodied collectives and public health pedagogy // Sport, Education and Society. Vol. 16. No. 3. P. 323–341.

Evans, J. Rich R., Davies B., Allwood R.  (2008). Education, Disordered Eating and Obesity Discourse: Fat Fabrications. L.: Routledge.

Faccio E., Nardin A., Cipolletta S.  (2016). Becoming ex-obese: narrations about identity changes before and after the experience of the bariatric surgery // Journal of Clinical Nursing. Vol. 25. No. 11–12. P. 1713–1720.

Farhangi M.A., Emam-Alizadeh M., Hamedi F., Jahangiry L.  (2017). Weight selfstigma and its association with quality of life and psychological distress among overweight and obese women // Eating and Weight Disorders: Studies on Anorexia, Bulimia and Obesity. Vol. 22. No. 3. P. 451–456.

Farrell A.  (2009). “The white man’s burden”: female sexuality, tourist postcards, and the place of the fat woman in early 20th-century U.S. culture // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 256–262.

Farrell L.C., Warin M.J., Moore V.M., Street J.M.  (2016). Emotion in obesity discourse: understanding public attitudes towards regulations for obesity prevention // Sociologyof Health & Illness. Vol. 38. No. 4. P. 543–558.

Featherstone M.  (2010). Body, image and affect in consumer culture // Body & Society. Vol. 16. No. 1. P. 193–221.

Ferreday D.  (2003). Unspeakable bodies: erasure, embodiment and the pro-ana community // International Journal of Cultural Studies. Vol. 6. No. 3. P. 277–295.

Fitbit (2017). <https://www.fitbit.com/au/home> (accessed 21 September 2017).

Flegal K.M., Kit B.K., Orpana H., Graubard B.I.  (2013). Association of all-cause mortality with overweight and obesity using standard body mass index categories: a systematic review and meta-analysis // Journal of the American Medical Association. Vol. 309. No. 1. P. 71–82.

Forth C.  (2012). Melting moments: the greasy sources of modern perceptions of fat // Cultural History. Vol. 1. No. 1. P. 83–107.

Forth C.E.  (2013). The qualities of fat: bodies, history, and materiality // Journal of Material Culture. Vol. 18. No. 2. P. 135–154.

Fotopoulou A., O’Riordan K.  (2017). Training to self-care: fitness tracking, biopedagogy and the healthy consumer // Health Sociology Review. Vol. 26. No. 1. P. 54–68.

Foucault M.  (1973). The Birth of the Clinic: An Archaeology of Medical Perception. L.: Tavistock. [Рус. изд.: Фуко М . (1998). Рождение клиники. М.: Смысл.]

Foucault M.  (1988). Technologies of the self // Technologies of the Self: A Seminar with Michel Foucault / L. Martin, H. Gutman, P. Hutton (eds). L.: Tavistock. P. 145–162. [Рус. изд.: Фуко М.  (2008). Технологии себя // Логос. № 2 (65). С. 96–122.]

Foucault M.  (1991). Governmentality // The Foucault Effect: Studies in Governmentality / G. Burchell, C. Gordon, P. Miller (eds). Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf. P. 87–104. [Рус. изд.: Фуко М.  (2003). Правительственность (идея государственного интереса и ее генезис) // Логос. № 4/5. С. 4–22.]

Fox N.J., Alldred P.  (2017). Sociology and the New Materialism: Theory, Research, Action. L.: Sage.

Fox N.J., Bissell P., Peacock M., Blackburn J.  (2018). The micropolitics of obesity: materialism, markets and food sovereignty // Sociology. Vol. 52. No. 1. P. 111–127.

Friedman M.  (2015). Mother blame, fat shame, and moral panic: “obesity” and child welfare // Fat Studies. Vol. 4. No. 1. P. 14–27.

Fullagar S.  (2009). Governing healthy family lifestyles through discourses of risk and Responsibility // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 108–126.

Gaesser G.  (2002). Big Fat Lies: The Truth about Your Weight and Your Health. Carlsbad, CA: Gurze Books.

Gagnon M., Jacob J.D., Holmes D.  (2010). Governing through (in)security: a critical analysis of a fear-based public health campaign // Critical Public Health. Vol. 20. No. 2. P. 245–256.

Gailey J.  (2012). Fat shame to fat pride: fat women’s sexual and dating experiences // Fat Studies. Vol. 1. No. 1. P. 114–127.

Gard M.  (2009). Friends, enemies and the cultural politics of critical obesity research // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 31–44.

Gard M.  (2010). Truth, belief and the cultural politics of obesity scholarship and public health policy // Critical Public Health. Vol. 21. No. 1. P. 37–48.

Gard M.  (2011). The End of the Obesity Epidemic. L.: Routledge.

Gard M., Lupton D.  (2017). Digital health goes to school: implications of digitising children’s bodies // Surveillance Futures: Social and Ethical Implications of New Technologies for Children and Young People / E. Taylor, T. Rooney (eds). L.: Routledge. P. 36–49.

Gard M., Wright J.  (2005). The Obesity Epidemic: Science, Morality and Ideology. L.: Routledge.

Garrett J.R., McNolty L.A.  (2010). Bariatric surgery and the social character of the obesity epidemic // The American Journal of Bioethics. Vol. 10. No. 12. P. 20–22.

Gerber L., Hill S., Manigault-Bryant L.  (2015). Religion and fat = Protestant Christianity and weight loss? On the intersections of fat studies and religious studies // Fat Studies. Vol. 4. No. 2. P. 82–91.

Ghaznavi J., Taylor L.D.  (2015). Bones, body parts, and sex appeal: an analysis of #thinspiration images on popular social media // Body Image. Vol. 14. P. 54–61.

Gill R.  (2008). Body talk: negotiating body image and masculinity // Critical Bodies: Representations, Identities and Practices of Weight and Body Management / S. Riley, M. Burns, H. Frith, S. Wiggins, P. Markula (eds). Houndmills: Palgrave Macmillan. P. 101–116.

Gilman S.  (2008). Fat: A Cultural History of Obesity. Cambridge: Polity.

Gilman S.  (2010). Obesity: The Biography. Oxford: Oxford University Press.

Gimlin D.  (2008). Older and younger women’s experiences of commercial weight loss Critical Bodies: Representations, Identities and Practices of Weight and Body Management. S. Riley, M. Burns, H. Frith, S. Wiggins, P. Markula (eds). Houndmills: Palgrave Macmillan. P. 175–192.

Goffman E.  (1963). Stigma: Notes on the Management of Spoilt Identity. L.: Penguin.

Goodley D., Lawthom R., Cole K.R.  (2014). Posthuman disability studies // Subjectivity. Vol. 7. No. 4. P. 342–361.

Goodley D., Lawthom R., Liddiard K., Cole K.R.  (2017). Critical disability studies // The Palgrave Handbook of Critical Social Psychology / B. Gough (ed.). Houndmills: Palgrave. P. 491–505.

Griffith L.  (2014). Culture-bound syndrome // The Wiley Blackwell Encyclopedia of Health, Illness, Behavior, and Society.

Grosz E.  (1994). Volatile Bodies: Toward a Corporeal Feminism. St Leonards: Allen & Unwin.

Grosz E.  (1995). Space, Time & Perversion: The Politics of Bodies. Sydney: Allen & Unwin.

Groven K.S., Råheim M., Engelsrud G.  (2013). Dis-appearance and dys-appearance anew: living with excess skin and intestinal changes following weight loss surgery // Medicine, Health Care and Philosophy. Vol. 16. No. 3. P. 507–523.

Guthman J.  (2009a). Neoliberalism and the constitution of contemporary bodies // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 187–196.

Guthman J.  (2009b). Teaching the politics of obesity: insights into neoliberal embodiment and contemporary biopolitics // Antipode. Vol. 41. No. 5. P. 1110–1133.

Guthman J., DuPuis M.  (2006). Embodying neoliberalism: economy, culture, and the politics of fat // Environment and Planning D: Society and Space. Vol. 24. P. 427–448.

Haidt J., Rozin P., McCauley C., Imada S.  (1997). Body, psyche, and culture: the relationship between disgust and morality // Psychology and Developing Societies. Vol. 9. No. 1. P. 107–131.

Hakim J.  (2018). “The Spornosexual”: the affective contradictions of male body-work in neoliberal digital culture // Journal of Gender Studies. Vol. 27. No. 2. P. 231–241.

Halse C.  (2009). Bio-citizenship: virtue discourses and the birth of the bio-citizen // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 45–59.

Haraway D.  (1991). Simians, Cyborgs and Women: The Reinvention of Nature. L.: Free Association.

Haraway D.  (1995). Foreword: Cyborgs and symbionts: living together in the new world order // The Cyborg Handbook / C.H. Gray (ed.). N.Y.: Routledge. P. xi–xx.

Haraway D.  (2015). Anthropocene, capitalocene, plantationocene, chthulucene: Making Kin // Environmental Humanities. Vol. 6. No. 1. P. 159–165. [Рус. изд.: Харауэй Д.  (2016). Антропоцен, Капиталоцен, Плантациоцен, Ктулуцен: создание племени // Художественный журнал. № 99. <https://moscowartmagazine.com/issue/39/article/771>].

Harker C.M.  (2016). Fat male sexuality: the monster in the maze // Sexualities. Vol. 19. No. 8. P. 980–996.

Hartley C.  (2001). Letting ourselves go: making room for the fat body in feminist scholarship // Bodies Out of Bounds: Fatness and Transgression / J. Braziel, K. LeBesco (eds). Berkeley: University of California Press. P. 60–73.

Harwood V.  (2009). Theorizing biopedagogies // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 15–30.

Hass M.  (2017). After the after: The Biggest Loser and post-makeover narrative trajectories in digital media // Fat Studies. Vol. 6. No. 2. P. 135–151.

Herrick C.  (2009). Shifting blame/selling health: corporate social responsibility in the age of Obesity // Sociology of Health & Illness. Vol. 31. No. 1. P. 51–65.

Hess A.  (2015). The selfie assemblage’ // International Journal of Communication. Vol. 9. P. 1629–1646.

Hesse-Biber S.  (1996). Am I Thin Enough Yet? The Cult of Thinness and the Commercialization of Identity. N.Y.: Oxford University Press.

Hesse-Biber S., Leavy P., Quinn C.E., Zoino J.  (2006). The mass marketing of disordered eating and eating disorders: the social psychology of women, thinness and culture // Women’s Studies International Forum. Vol. 29. No. 2. P. 208–224.

Hetrick A., Attig D.  (2009). Fat bodies, classroom desks, and academic excess // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 197–204.

Hofmann B.  (2010). Stuck in the middle: the many moral challenges with bariatric surgery // The American Journal of Bioethics. Vol. 10. No. 12. P. 3–11.

Holland G., Tiggemann M.  (2017). “Strong beats skinny every time”: Disordered eating and compulsive exercise in women who post fitspiration on Instagram // International Journal of Eating Disorders. Vol. 50. No. 1. P. 76–79.

Holland K., Blood R.W., Thomas S., Lewis S., Komesaroff P., Castle D.  (2011). “Our girth is plain to see”: an analysis of newspaper coverage of Australia’s Future “Fat Bomb” // Health, Risk & Society. Vol. 13. No. 1. P. 32–46.

Holm S.  (2007). Obesity interventions and ethics // Obesity Reviews. Vol. 8 (Suppl. 1). P. 207–210.

Huang R.-C., Stanley F., Beilin L.  (2009). Childhood obesity in Australia remains a widespread health concern that warrants population-wide prevention programs // Medical Journal of Australia. Vol. 191. No. 1. P. 45–47.

Huff J.  (2009). Access to the sky: airplane seats and fat bodies as contested spaces // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 176–186.

Hughes B., Paterson K.  (1997). The social model of disability and the disappearing body: towards a sociology of impairment // Disability & Society. Vol. 12. No. 3. P. 325–340.

Hughes V.  (2013). The big fat truth // Nature. Vol. 497. No. 7450. P. 428–430.

Humphreys L.  (2016). Involvement shield or social catalyst: Thoughts on sociospatial practice of Pokémon GO // Mobile Media & Communication. Vol. 5. No. 1. P. 15–19.

Hussin M., Frazier S., Thompson J.K.  (2011). Fat stigmatization on YouTube: a content analysis // Body Image. Vol. 8. No. 1. P. 90–92.

Inthorn S., Boyce T.  (2010). “It’s disgusting how much salt you eat!”: television discourses of obesity, health and morality // International Journal of Cultural Studies. Vol. 13. No. 1. P. 83–100.

Jacobus M., Keller E.F., Shuttleworth S.  (1990). Body/Politics: Women and the Discourses of Science. N.Y.: Routledge.

Jallinoja P., Pajari P., Absetz P.  (2010). Negotiated pleasures in health-seeking lifestyles of participants of a health promoting intervention // Health. Vol. 14. No. 2. P. 115–130.

Jarvie R.  (2016). “Obese sumo” babies, morality and maternal identity // Women’s Studies International Forum. Vol. 54 (Supplement C). P. 20–28.

John N.  (2017). The Age of Sharing. Cambridge: Polity.

Johnston J., Taylor J.  (2008). Feminist consumerism and fat activists: a comparative study of grassroots activism and the Dove Real Beauty campaign // Signs. Vol. 33. No. 4. P. 941–966.

Juarascio A.S., Shoaib A., Timko C.A.  (2010). Pro-eating disorder communities on social networking sites: a content analysis // Eating Disorders. Vol. 18. No. 5. P. 393–407.

Jutel A.  (2006). The emergence of overweight as a disease category: measuring up normality // Social Science and Medicine. Vol. 63. No. 9. P. 2268–2276.

Jutel A.  (2009). Doctor’s orders: diagnosis, medical authority and the exploitation of the fat body // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 60–77.

Kafer A.  (2013). Feminist, Queer, Crip. Bloomington: Indiana University Press.

Keenan J., Stapleton H.  (2010). Bonny babies? Motherhood and nurturing in the age of Obesity // Health, Risk & Society. Vol. 12. No. 4. P. 369–383.

Kent L.  (2001). Fighting abjection: representing fat women // Bodies Out of Bounds: Fatness and Transgression / J. Braziel, K. LeBesco (eds). Berkeley: University of California Press. P. 130–150.

Kirkland A.  (2011). The environmental account of obesity: a case for feminist skepticism // Signs. Vol. 36. No. 2. P. 463–485.

Kivits J.  (2013). E-health and renewed sociological approaches to health and illness // Digital Sociology: Critical Perspectives / K. Orton-Johnson, N. Prior (eds). Houndmills: Palgrave Macmillan. P. 213–226.

Klein R.  (2001). Fat beauty // Bodies Out of Bounds: Fatness and Transgression / J. Braziel, K. LeBesco (eds). Berkeley: University of California Press. P. 19–38.

Kohnen M.  (2015). Queer Representation, Visibility, and Race in American Film and Television: Screening the Closet. N.Y.: Routledge.

Kristeva J.  (1982). Powers of Horror: An Essay in Abjection. N.Y.: Columbia University Press. [Рус. изд.: Кристева Ю.  (2003). Силы ужаса: эссе об отвращении. СПб.: Алетейя.]

Kulick D.  (2005). Porn // Fat: The Anthropology of an Obsession / D. Kulick, A. Meneley (eds). N.Y.: Jeremy P. Tarcher/Penguin. P. 77–92.

Kulick D., Meneley A.  (2005). Introduction // Fat: The Anthropology of an Obsession / D. Kulick, A. Meneley (eds). N.Y.: Jeremy P. Tarcher/Penguin. P. 1–8.

Kyrölä K.  (2016). The Weight of Images: Affect, Body Image and Fat in the Media. L.: Routledge.

LaMarre A., Rice C.  (2017). Hashtag recovery: #eating disorder recovery on Instagram // Social Sciences. Vol. 6. No. 3. <https://www.mdpi.com/2076-0760/6/3/68/htm> (accessed 21 September 2017).

LaMarre A., Rice C., Jankowski G.  (2017). Eating disorder prevention as biopedagogy // Fat Studies. Vol. 6. No. 3. P. 241–254.

Latour B.  (2005). Reassembling the Social: An Introduction to Actor-Network-Theory. Oxford: Clarendon. [Рус. изд.: Латур Б.  (2014). Пересборка социального: введение в акторно-сетевую теорию. М.: Изд. дом ВШЭ.]

Lavis A.  (2014). Alarming engagements? Exploring pro-anorexia websites in/and the Media // Obesity, Eating Disorders and the Media / K. Eli, S. Ulijaszek (eds). L.: Routledge. P. 11–36.

Lavis A.  (2015). Consuming (through) the Other? Rethinking fat and eating in BBW videos Online // M/C Journal. Vol. 18. No. 3. <https://journal.media-culture.org.au/ index.php/mcjournal/article/view/973> (accessed 1 September 2017).

Leahy D.  (2009). Disgusting pedagogies // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 172–182.

LeBesco K.  (2001). Queering fat bodies/politics // Bodies Out of Bounds: Fatness and Transgression / J. Braziel, K. LeBesco (eds). Berkeley: University of California Press. P. 74–87.

Libert T.  (2014). Health privacy online: patients at risk // Data and Discrimination: Collected Essays / S. Pena Gangadharan, V. Eubanks, S. Barocas (eds). Washington, DC: Open Technology Institute. P. 11–15.

Lifshitz F., Lifshitz J.Z.  (2014). Globesity: the root causes of the obesity epidemic in the USA and now worldwide // Pediatric Endocrinology Reviews. Vol. 12. No. 1. P. 17–34.

Linnemann T., Hanson L., Williams L.S.  (2013). “With scenes of blood and pain”: crime control and the punitive imagination of The Meth Project // British Journal of Criminology. Vol. 53. No. 4. P. 605–623.

Lipek T., Igel U., Gausche R., Kiess W., Grande G.  (2015). Obesogenic environments: environmental approaches to obesity prevention // Journal of Pediatric Endocrinology and Metabolism. Vol. 28. No. 5–6. P. 485–495.

Longhurst R.  (2001). Bodies: Exploring Fluid Boundaries. L.: Routledge.

Longhurst R.  (2005). Fat bodies: developing geographical research agendas // Progress in Human Geography. Vol. 29. No. 3. P. 247–259.

Lupton D.  (1992). Discourse analysis: a new methodology for understanding the ideologies of health and illness // Australian and New Zealand Journal of Public Health. Vol. 16. No. 2. P. 145–150.

Lupton D.  (1994). Moral Threats and Dangerous Desires: AIDS in the News Media. L.: Taylor & Francis.

Lupton D.  (1995). The Imperative of Health: Public Health and the Regulated Body. L.: Sage.

Lupton D.  (1996). Food, the Body and the Self. L.: Sage.

Lupton D.  (1997). Foucault and the medicalisation critique // Foucault, Health and Medicine / A. Petersen, R. Bunton (eds). L.: Routledge. P. 94–110.

Lupton D.  (1999). Risk. L.: Routledge.

Lupton D.  (2004). “A grim health future”: food risks in the Sydney press // Health, Risk & Society. Vol. 6. No. 2. P. 187–200.

Lupton D.  (2012). Medicine as Culture: Illness, Disease and the Body. 3rd ed. L.: Sage.

Lupton D.  (2013). Risk. L.: Routledge.

Lupton D.  (2014). Apps as artefacts: towards a critical perspective on mobile health and medical apps // Societies. Vol. 4. No. 4. P. 606–622.

Lupton D.  (2015). Digital Sociology. L.: Routledge.

Lupton D.  (2016a). Digital companion species and eating data: implications for theorising digital data–human assemblages // Big Data & Society. Vol. 3. No. 1. <https://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1177/2053951715619947> (accessed 1 August 2017).

Lupton D.  (2016b). The Quantified Self: A Sociology of Self-Tracking. Cambridge: Polity Press.

Lupton D.  (2016c). Towards critical digital health studies: Reflections on two decades of research in health and the way forward // Health. Vol. 20. No. 1. P. 49–61.

Lupton D.  (2017a). Digital bodies // Routledge Handbook of Physical Cultural Studies / D. Andrews, M. Silk, H. Thorpe (eds). L.: Routledge. P. 200–208.

Lupton D.  (2017b). Digital Health: Critical and Cross-Disciplinary Perspectives. L.: Routledge.

Lupton D.  (2018). Vitalities and visceralities: alternative body/food politics in new digital Media // Alternative Food Politics: From the Margins to the Mainstream / M. Phillipov, K. Kirkwood (eds). L.: Routledge.

Lupton D., Thomas G.M.  (2015). Playing pregnancy: the ludification and gamification of expectant motherhood in smartphone apps // M/C Journal. Vol. 18. No. 5. <https://journal.media-culture.org.au/index.php/mcjournal/article/viewArticle/1012> (accessed 29 August 2017).

Lupton D., Williamson B.  (2017). The datafied child: the dataveillance of children and implications for their rights // New Media & Society. Vol. 19. No. 5. P. 780–794.

McGinn W.  (2011). The Meaning of Disgust. N.Y.: Oxfor



d University Press.

McNaughton D.  (2011). From the womb to the tomb: obesity and maternal responsibility // Critical Public Health. Vol. 21. No. 2. P. 179–190.

McPhail D., Bombak A.E.  (2015). Fat, queer and sick? A critical analysis of “lesbian obesity” in public health discourse // Critical Public Health. Vol. 25. No. 5. P. 539–553.

Madden H., Chamberlain K.  (2010). Nutritional health, subjectivity and resistance: women’s accounts of dietary practices // Health. Vol. 14. No. 3. P. 292–309.

Maher J., Fraser S., Wright J.  (2010). Framing the mother: childhood obesity, maternal responsibility and care // Journal of Gender Studies. Vol. 19. No. 3. P. 233–247.

Mallyon A., Holmes M., Coveney J., Zadoroznyj M.  (2010). “I’m not dieting, I’m doing it for science”: masculinities and the experience of dieting // Health Sociology Review. Vol. 19. No. 3. P. 330–342.

Malson H.  (2003). The Thin Woman: Feminism, Post-Structuralism and the Social Psychology of Anorexia Nervosa. L.: Routledge.

Marcus S.-R.  (2016). Thinspiration vs. thicksperation: comparing pro-anorexic and fat acceptance image posts on a photo-sharing site // Cyberpsychology. Vol. 10. No. 2. <https://cyberpsychology.eu/article/view/6178/5908> (accessed 12 August 2017).

Mason K.  (2016). Women, infants, and (fat) children: hidden “obesity epidemic” discourse and the practical politics of health promotion at WIC // Fat Studies. Vol. 5. No. 2. P. 116–136.

Merleau-Ponty M.  (1962). The Phenomenology of Perception. L.: Routledge & Kegan Paul. [Рус. изд.: Мерло-Понти М.  (1999). Феноменология восприятия. СПб.: Ювента, Наука.]

Merleau-Ponty M.  (1968). The Visible and the Invisible. Evanston, IL: Northwestern University Press. [Рус. изд.: Мерло-Понти М.  (2006). Видимое и невидимое. Минск: Логвинов.]

Miller W.  (1997). The Anatomy of Disgust. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Milner R.M.  (2016). The World Made Meme: Public Conversations and Participatory Media. Boston, MA: MIT Press.

Miltner K.M., Highfield T.  (2017). Never gonna GIF you up: analyzing the cultural significance of the animated GIF // Social Media + Society. Vol. 3. No. 3. <https://dx.doi.org/10.1177/2056305117725223> (accessed 12 August 2017).

Mitchell A.  (2005). Pissed off // Fat: The Anthropology of an Obsession / D. Kulick, A. Meneley (eds). N.Y.: Jeremy P. Tarcher/Penguin. P. 211–225.

Mitchell D.T., Snyder S.L.  (1997). The Body and Physical Difference: Discourses of Disability, Ann Arbor: University of Michigan Press.

Monaghan L.  (2005a). Discussion piece: a critical take on the obesity debate // Social Theory & Health. Vol. 3. No. 4. P. 302–314.

Monaghan L.  (2005b). Big Handsome Men, Bears and others: virtual constructions of fat male embodiment // Body & Society. Vol. 11. No. 2. P. 81–111.

Monaghan L.  (2007). Body mass index, masculinities and moral worth: men’s critical understandings of “appropriate” weight-for-height // Sociology of Health & Illness. Vol. 29. No. 4. P. 584–609.

Monaghan L., Hardey M.  (2011). Bodily sensibility: vocabularies of the discredited male body // Debating Obesity: Critical Perspectives / E. Rich, L. Monaghan, L. Aphramor (eds). L.: Palgrave Macmillan. P. 60–89.

Monson O., Donaghue N., Gill R.  (2016). Working hard on the outside: a multimodal critical discourse analysis of The Biggest Loser Australia // Social Semiotics. Vol. 26. No. 5. P. 524–540.

Mosher J.  (2001). Setting free the bears: refiguring fat men on television // Bodies Out of Bounds: Fatness and Transgression / J. Braziel, K. LeBesco (eds). Berkeley: University of California Press. P. 166–193.

Mulveen R., Hepw









orth J.
  (2006). An interpretative phenomenological analysis of participation in a pro-anorexia internet site and its relationship with disordered eating // Journal of Health Psychology. Vol. 11. No. 2. P. 283–296.

Murray S.  (2005). Doing politics or selling out?: Living the fat body // Women’s Studies. Vol. 34. No. 3–4. P. 265–277.

Murray S.  (2008). The ‘Fat’ Female Body. Houndmills: Palgrave Macmillan.

Murray S.  (2009a). Marked as “pathological”: “fat” bodies as virtual confessors // Biopolitics and the Obesity Epidemic / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 78–90.

Murray S.  (2009b). Women under/in control? Embodying eating after gastric banding // Radical Psychology. Vol. 8. No. 1. <https://www.radicalpsychology.org/vol8-1/murray.html> (accessed 30 November 2011).

Nash M.  (2013). Making ‘Postmodern’ Mothers: Pregnant Embodiment, Baby Bumps and Body Image. Houndmills: Palgrave Macmillan.

Nash M., Warin M.  (2017). Squeezed between identity politics and intersectionality: a critique of “thin privilege” in Fat Studies // Feminist Theory. Vol. 18. No. 1. P. 69–87.

Natvik E., Gjengedal E., Moltu C., Råheim M.  (2015). Translating weight loss into agency: men’s experiences 5 years after bariatric surgery // International Journal of Qualitative Studies on Health and Well-Being. Vol. 10. No. 1. <https://dx.doi.org/10.3402/qhw.v10.27729> (accessed 5 July 2017).

Nelkin D., Gilman S.  (1991). Placing blame for devastating disease // Time of Plague: The History and Social Consequences of Lethal Epidemic Disease / A. Mack (ed.). N.Y.: New York University Press. P. 39–56.

Norman M.E., Moola F.J.  (2017). The weight of (the) matter: a new material feminist account of thin and fat oppressions // Health, online ahead of print.

Norman M.E., Rail G.  (2016). Encountering fat others, embodying the thin self: emotional orientations to fatness and the materialization of feminine subjectivities // Subjectivity. Vol. 9. No. 3. P. 271–289.

Norris M.L., Boydell K.M., Pinhas L., Katzman D.K.  (2006). Ana and the Internet: a review of pro-anorexia websites // International Journal of Eating Disorders. Vol. 39. No. 6. P. 443–447.

Nussbaum M.  (2004). Hiding from Humanity: Disgust, Shame, and the Law. Princeton, NJ: Princeton University Press.

O’Hara L., Gregg J.  (2012). Human rights casualties from the “war on obesity”: why focusing on body weight is inconsistent with a human rights approach to health // Fat Studies. Vol. 1. No. 1. P. 32–46.

Oliver J.E.  (2006). Fat Politics: The Real Story Behind America’s Obesity Epidemic. N.Y.: Oxford University Press.

Orbach S.  (1978). Fat is a Feminist Issue: The Anti-Diet Guide to Permanent Weight Loss. L.: Arrow Books.

Ortiz S.E., Kawachi I., Boyce A.M.  (2017). The medicalization of obesity, bariatric surgery, and population health // Health. Vol. 21. No. 5. P. 498–518.

Owen L.J.  (2015). Monstrous freedom: charting fat ambivalence // Fat Studies. Vol. 4. No. 1. P. 1–13.

Parker G.  (2014). Mothers at large: responsibilizing the pregnant self for the “obesity epidemic” // Fat Studies. Vol. 3. No. 2. P. 101–118.

Patton C.  (1986). Sex and Germs: The Politics of AIDS. Montreal: Black Rose Books.

Pausé C.  (2014). On Fatshion February // Friend of Marilyn. <https://friendofmarilyn.com/2014/03/05/on-fatshion-february/> (accessed 29 August 2017).

Pausé C.  (2015). Rebel heart: performing fatness wrong online // M/C Journal. Vol. 18. No. 3. <https://www.journal.media-culture.org.au/index.php/mcjournal/a rticle/viewArticle/977> (accessed 29 August 2017).

Pausé C.  (2016). Causing a commotion: queering fat in cyberspace // Queering Fat Embodiment / C. Pausé, J. Wykes, S. Murray (eds). L.: Routledge. P. 75–87.

Pearce J., Witten K.  (2016). Geographies of Obesity: Environmental Understandings of the Obesity Epidemic. L.: Routledge.

Petersen A., Lupton D.  (1996). The New Public Health: Health and Self in the Age of Risk. L.: Sage.

Phelan S.M., Burgess D.J., Yeazel M.W., Hellerstedt W.L., Griffin J.M., Ryn M.  (2015). Impact of weight bias and stigma on quality of care and outcomes for patients with obesity // Obesity Reviews. Vol. 16. No. 4. P. 319–326.

Phillips W., Milner R.M.  (2017). The Ambivalent Internet: Mischief, Oddity, and Antagonism Online. Cambridge: Polity.

Probyn E.  (2008). Silences beyond the mantra: critiquing feminist fat // Feminism & Psychology. Vol. 18. No. 3. P. 401–404.

Puhl R., Heuer C.  (2010). Obesity stigma: important considerations for public health // American Journal of Public Health. Vol. 100. No. 6. P. 1019–1028.

Quirke L.  (2016). “Fat-proof your child”: parenting advice and “child obesity” // Fat Studies. Vol. 5. No. 2. P. 137–155.

Rail G.  (2009). Canadian youth’s discursive constructions of health in the context of obesity Discourse // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 141–156.

Raisborough J.  (2011). Lifestyle Media and the Formation of the Self. Houndmills: Palgrave Macmillan.

Raisborough J.  (2014). Why we should be watching more trash TV: exploring the value of an analysis of the makeover show to fat studies scholars // Fat Studies. Vol. 3. No. 2. P. 155–165.

Raisborough J.  (2016). Fat Bodies, Health and the Media. Houndmills: Palgrave Macmillan.

Ramachandran A.  (2016). Fat is not bad! Market research insights from social data // Crimson Hexagon. <https://www.crimsonhexagon.com/blog/opinion/fat-bad-market-research-insights-social-data/> (accessed 22 August 2017).

Rankin J., Matthews L., Cobley S., Han A., Sanders R., Wiltshire H.D., Baker J.S.  (2016). Psychological consequences of childhood obesity: psychiatric comorbidity and Prevention // Adolescent Health, Medicine and Therapeutics. Vol. 7. P. 125–146.

Rasmussen N.  (2012). Weight stigma, addiction, science, and the medication of fatness in mid-twentieth century America // Sociology of Health & Illness. Vol. 34. No. 6. P. 880–895.

Rettberg J.W.  (2014). Seeing Ourselves Through Technology: How We Use Selfies, Blogs and Wearable Devices to See and Shape Ourselves. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Rich E., Evans J.  (2009). Performative health in schools: welfare policy, neoliberalism and social regulation? // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 157–171.

Rich E., Evans J., De Pian L.  (2011). Children’s bodies, surveillance and the obesity Crisis // Debating Obesity: Critical Perspectives / E. Rich, L. Monaghan, L. Aphramor (eds). L.: Palgrave Macmillan. P. 139–163.

Rich E., Miah A.  (2014). Understanding digital health as public pedagogy: a critical Framework // Societies. Vol. 4. No. 2. <https://www.mdpi.com/2075-4698/4/2/296> (accessed 1 March 2017).

Ristovski-Slijepcevic S., Bell K., Chapman G., Beagan B.  (2010). Being “thick” indicates you are eating, you are healthy and you have an attractive body shape: perspectives on fatness and food choice amongst Black and White men and women in Canada // Health Sociology Review. Vol. 19. No. 3. P. 317–329.

Ritenbaugh C.  (1982). Obesity as a culture-bound syndrome // Culture, Medicine & Psychiatry. Vol. 6. No. 4. P. 347–361.

Rosenblat A., Wikelius K., Boyd D., Gangadharan S.P., Yu C.  (2014). Data & civil rights: health primer // Data & Society Research Institute. <https://www.datacivilrights.org/pubs/2014-1030/Health.pdf> (accessed 2 February 2015).

Ross B.  (2005). Fat or fiction: weighing the “obesity epidemic” // The Obesity Epidemic: Science, Morality and Ideology / M. Gard, J. Wright (eds). L.: Routledge. P. 86–106.

Rothblum E.  (2012). Why a journal on fat studies? // Fat Studies. Vol. 1. No. 1. P. 3–5.

Rothblum E., Solovay S.  (eds). (2009). The Fat Studies Reader. N.Y.: New York University Press.

Rozin P., Fallon A.  (1987). A perspective on disgust // Psychological Review. Vol. 94. No. 1. P. 23–41.

Saguy A., Almeling R.  (2008). Fat in the fire: science, the news media and the “obesity epidemic” // Sociological Forum. Vol. 23. No. 1. P. 53–83.

Sanders R.  (2017). The color of fat: racializing obesity, recuperating whiteness, and reproducing Injustice // Politics, Groups, and Identities, online ahead of print. <https://doi.org/10.1080/21565503.2017.1354039>

Sarah  (2014). Selfies, beauty and objectification // Radically Visible. <https://radicallyvisible.wordpress.com/2014/02/11/257/> (accessed 18 February 2017).

Schmalz D.L, Colistra C.M.  (2016). Obesity stigma as a barrier to healthy eating Behavior // Topics in Clinical Nutrition. Vol. 31. No. 1. P. 86–94.

Sedgwick Kosofsky E.  (1990). The Epistemology of the Closet. Los Angeles: University of California Press. [Рус. изд.: Сэджвик Кософски И.  Эпистемология чулана. М.: Идея-Пресс, 2002.]

Senft T., Baym N.  (2015). What does the selfie say? Investigating a global phenomenon. Introduction // International Journal of Communication. Vol. 9. <https://ijoc.org/index.php/ijoc/article/view/4067/1387> (accessed 12 March 2017).

Shabot S. Cohen  (2006). Grotesque bodies: a response to disembodied cyborgs // Journal of Gender Studies. Vol. 15. No. 3. P. 223–235.

Shakespeare T.  (2006). The social model of disability // The Disability Studies Reader / L. Davis (ed.). L.: Routledge. P. 197–204.

Shakespeare T.  (2011). Nasty, brutish and short?: the predicament of disability and embodiment // Paper presented at Reproducing Normality: Disability, Prenatal Testing and Bioethics workshop. University of Sydney. Sydney, 7 December.

Shapiro S.  (1994). Remembering the body in critical pedagogy // Education and Society. Vol. 12. No. 1. P. 61–78.

Shildrick M.  (1997). Leaky Bodies and Boundaries: Feminism, Postmodernism and (Bio)ethics. L.: Routledge.

Shildrick M.  (2007). Dangerous discourses: anxiety, desire, and disability // Studies in Gender and Sexuality. Vol. 8. No. 3. P. 221–244.

Shildrick M.  (2012). Critical disability studies: rethinking the conventions for the age of Postmodernity // Routledge Handbook of Disability Studies / N. Watson, A. Roulstone, C. Thomas (eds). L.: Routledge. P. 30–41.

Shilling C.  (1993). The Body and Social Theory. L.: Sage.

Shimp T.A., Stuart E.W.  (2004). The role of disgust as an emotional mediator of Advertising Effects // Journal of Advertising. Vol. 33. No. 1. P. 43–53.

Snider S.  (2009). Fat girls and size queens: alternative publications and the visualizing of fat and queer eroto-politics in contemporary American culture // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 223–230.

Solovay S., Rothblum E.  (2009). Introduction // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. 1–7.

Spitzack C.  (1993). The spectacle of anorexia nervosa // Text and Performance Quarterly. Vol. 13. No. 1. P. 1–20.

Squire S.  (2003). Anorexia and bulimia: purity and danger // Australian Feminist Studies. Vol. 18. No. 40. P. 17–26.

Strings S.  (2015). Obese black women as “social dead weight”: reinventing the “diseased black woman” // Signs. Vol. 41. No. 1. P. 107–130.

Swinburn B., Kraak V., Rutter H., Vandevijvere S., Lobstein T., Sacks G., Gomes F., Marsh T., Magnusson R.  (2015). Strengthening of accountability systems to create healthy food environments and reduce global obesity // The Lancet. Vol. 385. No. 9986. P. 2534–2545.

Syed-Abdul S., Fernandez-Luque L., Jian W.-S., Li Y.-C., Crain S., Hsu M.-H., Wang Y.-C., Khandregzen D., Chuluunbaatar E., Nguyen P.A.  (2013). Misleading healthrelated information promoted through video-based social media: anorexia on YouTube // Journal of Medical Internet Research. Vol. 15. No. 2. P. e30. <https://www.jmir.org/2013/2/e30/> (accessed 20 August 2017).

Taylor K.  (2007). Disgust is a factor in extreme prejudice // The British Journal of Social Psychology. Vol. 46. No. 3. P. 597–617.

The Adipositivity Project (2017). Online. <https://theadipositivityproject.zenfolio.com/about.html> (accessed 20 September 2017).

Throsby K.  (2008). Happy re-birthday: weight loss surgery and the “new me” // Body & Society. Vol. 14. No. 1. P. 117–133.

Throsby K.  (2012). Obesity surgery and the management of excess // Sociology of Health & Illness. Vol. 34. No. 1. P. 1–15.

Tiggemann M., Zaccardo M.  (2016). “Strong is the new skinny”: a content analysis of #fitspiration images on Instagram // Journal of Health Psychology, online ahead of print. <https://doi.org/10.1177/1359105316639436>

Tischner I., Malson H.  (2008). Exploring the politics of women’s in/visible “large” Bodies // Feminism & Psychology. Vol. 18. No. 2. P. 260–267.

Tischner I.  (2011). “You can’t be supersized?”: exploring femininities, body size and control within the obesity terrain // Debating Obesity: Critical Perspectives / E. Rich, L. Monaghan, L. Aphramor (eds). L.: Palgrave Macmillan. P. 90–114.

Tulloch J., Lupton D.  (1997). Television, AIDS and Risk: A Cultural Studies Approach to Health Communication. Sydney: Allen & Unwin.

Turner B.  (1991). The discourse of diet // The Body: Social Processes and Cultural Theory M. Featherstone, M. Hepworth, B. Turner (eds). L.: Sage. P. 157–169.

Tyler I.  (2008). “Chav Mum Chav Scum”: Class disgust in contemporary Britain // Feminist Media Studies. Vol. 8. No. 1. P. 17–34.

Tyler I.  (2013). Revolting Subjects: Social Abjection and Resistance in Neoliberal Britain. L.: Zed Books.

van’t Hof S., Nicolson M.  (1996). The rise and fall of a fact: the increase in anorexia nervosa // Sociology of Health & Illness. Vol. 18. No. 5. P. 581–608.

van Dijck J.  (2013). The Culture of Connectivity: A Critical History of Social Media. Oxford: Oxford University Press.

Van Dongen E.  (2001). It isn’t something to yodel about, but it exists! Faeces, nurses, social relations and status within a mental hospital // Aging & Mental Health. Vol. 5. No. 3. P. 205–215.

Wagner P.E.  (2016). Picture perfect bodies: visualizing hegemonic masculinities produced for/by male fitness spaces // International Journal of Men’s Health. Vol. 15. No. 3. P. 235–258.

Walkerdine V.  (2009). Biopedagogies and beyond // Biopolitics and the ‘Obesity Epidemic’ / J. Wright, V. Harwood (eds). L.: Routledge. P. 199–207.

Wann M.  (2005). Fat & choice: a personal essay // MP: An Online Feminist Journal. <https://academinist.org/wpcontent/uploads/2005/09/010308Wann_Fat.pdf> (accessed 30 November 2011).

Wann M.  (2009). Foreword: Fat Studies: An invitation to revolution // The Fat Studies Reader / E. Rothblum, S. Solovay (eds). N.Y.: New York University Press. P. ix–xxv.

Warbrick I., Dickson A., Prince R., Heke I.  (2016). The biopolitics of Ma-ori biomass: towards a new epistemology for Ma-ori health in Aotearoa/New Zealand // Critical Public Health. Vol. 26. No. 4. P. 394–404.

Ward P., Beausoleil N., Heath O.  (2017). Confusing constructions: exploring the meaning of health with children in “obesity” treatment // Fat Studies. Vol. 6. No. 3. P. 255–267.

Warin M., Turner K., Moore V., Davies M.  (2008). Bodies, mothers and identities: rethinking obesity and the BMI // Sociology of Health & Illness. Vol. 30. No. 1. P. 97–111.

Warin M., Zivkovic T., Moore V., Davies M.  (2012). Mothers as smoking guns: fetal overnutrition and the reproduction of obesity // Feminism & Psychology. Vol. 22. No. 3. P. 360–375.

Watney S.  (1987). Policing Desire: Pornography, AIDS and the Media. L.: Comedia.

Webb H.  (2009). “I’ve put on weight cos I’ve bin inactive, cos I’ve ad me knee done”: moral work in the obesity clinic // Sociology of Health & Illness. Vol. 31. No. 6. P. 854–871.

Webb J.B., Vinoski E.R., Bonar A.S., Davies A.E., Etzel L.  (2017). Fat is fashionable and fit: a comparative content analysis of Fatspiration and Health at Every Size® Instagram images // Body Image. Vol. 22. P. 53–64.

Wegenstein B., Ruck N.  (2011). Physiognomy, reality television and the cosmetic Gaze // Body & Society. Vol. 17. No. 4. P. 27–55.

Whatmore S.  (2006). Materialist returns: practising cultural geography in and for a morethan-human world // Cultural Geographies. Vol. 13. No. 4. P. 600–609.

Whitehead K., Kurz T.  (2008). Saints, sinners and standards of femininity: discursive constructions of anorexia nervosa and obesity in women’s magazines // Journal of Gender Studies. Vol. 17. No. 4. P. 345–358.

Whitesel J., Shuman A.  (2016). Discursive entanglements, diffractive readings: weightloss-surgery narratives of Girth & Mirthers // Fat Studies. Vol. 5. No. 1. P. 32–56.

Woolley D.  (2017). Aberrant consumers: Selfies and fat admiration websites // Fat Studies. Vol. 6. No. 2. P. 206–222.

Yoo J.H., Kim J.  (2012). Obesity in the new media: a content analysis of obesity videos on YouTube // Health Communication. Vol. 27. No. 1. P. 86–97.

1

 Сделать закладку на этом месте книги

Игра слов: loser – 1) неудачник; 2) тот, кто теряет (вес). Российский вариант шоу под названием «Взвешенные люди» выходит на канале СТС. – Примеч. пер .

2

 Сделать закладку на этом месте книги

Virtuous mean – букв. «добродетельная середина». – Примеч. пер .

3

 Сделать закладку на этом месте книги

В оригинале: got beaten down by the ugly stick. – Примеч. пер .

4

 Сделать закладку на этом месте книги

Zines – усеченное от magazines. – Примеч. пер .

5

 Сделать закладку на этом месте книги

В книге термин «территориализация» (territorialization) не используется, вместо него упоминается концепт «территорий» Делеза и Гваттари (см. гл. 2). – Примеч. пер .



















На главную » Лаптон Дебора » Жирные.

Close