Название книги в оригинале: Вико Джамбаттиста. Основания новой науки об общей природе наций

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Вико Джамбаттиста » Основания новой науки об общей природе наций.





Читать онлайн Основания новой науки об общей природе наций. Вико Джамбаттиста.

Джамбаттиста Вико

Основания новой науки об общей природе наций

 Сделать закладку на этом месте книги

Перевод с итальянского и комментарии А. А. Губера 


Вступительная статья Ю. В. Ивановой, П. В. Соколова 


© Губер А. А., наследники, перевод на русский язык, 2018

© Иванова Ю. В., вступительная статья, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик». 2018

Ad lectorem aequanimum

 Сделать закладку на этом месте книги

«К долготерпеливому читателю» – это обращение автора «Новой науки», неаполитанского философа Джамбаттисты Вико (1668–1744), к его согражданам по «Республике ученых» можно переадресовать и современной ее аудитории – и прежде всего российской. И по замыслу своему и по манере исполнения «Новая наука» требует недюжинного терпения, бывшего редкостью даже в то время, когда для европейского эрудита было нормой знание семивосьми языков, а корифеи «Республики ученых» похвалялись тем, что могут рассказать наизусть по-латыни все исторические сочинения Тацита с ножом, приставленным к горлу. Даже для людей барочного века, бестрепетно поглощавших сорокатомные романы с тысячами примечаний, «Новая наука» Джамбаттисты Вико была слишком эклектичной, слишком тяжеловесной – и слишком оригинальной. В последующие эпохи это впечатление только усиливалось: анекдотическим отзвуком его станет знаменитое суждение Маркса о том, что книга Вико написана «на необыкновенно замысловатом неаполитанском наречии» – анекдотическим потому, что, за исключением нескольких пословиц и незначительного количества диалектных форм (вроде interpetrare вместо interpretare), никакого «неаполитанского наречия» в «Новой науке» нет вовсе. Очевидно, собственное ощущение экзотичности викианского текста Маркс интерпретировал как диалектную особенность.

Уже в XX веке с его строгими стандартами критического издания и принципом историзма, предполагающим почтение к аутентичному облику источника, не было недостатка в попытках «нормализовать» текст Вико: убрать чрезмерные, на вкус трезвомыслящего ученого Новейшего времени, типографские изыски (бесконечные курсивы, вариации шрифта, аллегорическую картину на фронтисписе), а то и серьезно перекроить текст, «переведя» его на язык какой-нибудь новомодной философии (как сделал Эрих Ауэрбах, а прежде него – Жюль Мишле). Настоящим пробным камнем станет «Новая наука» и для современного читателя, даже привыкшего к таким эзотерическим формам письма, как «Улисс» Джойса, и пресыщенного всеми изысками постмодернистской литературы.

И все же мы берем на себя смелость рекомендовать отечественной публике это барочное «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», попирающее все привычные каноны чтения: ведь и в самом деле непросто обычным «синтагматическим» способом читать текст, начинающийся с многостраничных примечаний (сперва к аллегорической картине, затем к хронологической таблице) и на всем своем протяжении то разрастающийся, как фрактал, мириадами экзотических смыслов, то расходящийся концентрическими кругами многократных вариаций одного и того же принципа – и, несмотря на это, претендующий не только на рациональность (ведь «новая наука», по Вико – «рациональная теология гражданского Провидения»), но и на геометрическую строгость (у викианской «науки» есть аксиомы и королларии!). Переиздание (пусть и не новый перевод – пока) «Новой науки» представляется необходимым, прежде всего, потому, что Вико – одна из вершинных фигур европейской мысли раннего Нового времени – на русской почве оказался, в буквальном смысле, lost in translation. Дело, разумеется, не в качестве перевода А. Губера, а в проблеме исторически обусловленной принципиальной непереводимости барочной науки на понятный отечественному читателю язык. На Западе, впрочем, рецепция викианского наследия тоже складывалась непросто. Исчезнув с горизонта интеллектуальной истории Европы на несколько столетий, Вико в XX в. пережил ослепительный ренессанс, точнее, даже серию ренессансов: в неаполитанском философе Сейченто стали видеть «своего» итальянские неогегельянцы (Б. Кроче), марксисты (А. Грамши), культурологи и культурные антропологи (в том числе наш соотечественник сэр Исайя Берлин), философы языка, историки педагогики, даже психоаналитики, нейрофизиологи и создатели постколониальных штудий (Эдвард Саид). Россию этот «праздник возрождения» миновал. То, что встреча российского читателя с Вико – как и, по известному наблюдению С. С. Аверинцева, с Аристотелем – не состоялась, не случайно. В порядке анекдота можно, правда, указать и на то, что взаимное «неузнавание» и отсутствие интереса с самого начала были у Вико и наших соотечественников общими. Единственное упоминание о Московии в тексте «Новой науки» достойно того, чтобы его процитировать: «Московский государь, хоть он и христианин, правит людьми ленивого ума». В другом месте неаполитанец сообщает еще и о том, что в Московии, как в древнем Риме, отцы имеют право до трех раз продавать своих детей. Обратим внимание на то, что замысел «Новой науки», в которую войдет эта сентенция, рождается у Вико примерно в те же годы, когда в его родном Неаполе живут царевич Алексей, бежавший от отчего гнева, и охотившийся за царевичем граф Петр Андреевич Толстой; а всего лишь три десятилетия спустя после смерти Вико неаполитанский двор будет покорен красотой, остроумием и изяществом молодого российского посланника Андрея Разумовского, которому удастся не только сделаться фаворитом королевы Каролины Марии, но и расположить к себе ее супруга-короля настолько, что тот и через много лет после отъезда обворожительного дипломата будет со слезами вспоминать о счастливых днях, проведенных в его обществе. Однако настоящие причины неудобоваримости Вико для русского ума, по-видимому, следует искать в странной судьбе барочной культуры на русской почве.

Парадокс «русского барокко» связан, ближайшим образом, с тем обстоятельством, что в России не было ни схоластики, ни Ренессанса: раннее Новое время началось здесь ex abrupto, вследствие чего значительная часть барочных категорий, унаследованных от более ранних интеллектуальных формаций, остались на российской почве лишенными контекста и непонятыми, а потому забытыми. Подлинные масштабы присутствия барочной учености в России XVII–XVIII вв. только начинают осознаваться. Так, совсем недавно было обнаружено, что в первой половине XVIII столетия на русский язык переводились Макиавелли, Дж. Ботеро, Гроций, Гоббс – словом, авторы, вхождение которых в русскую интеллектуальною традицию до сих пор датировались много более поздним временем. Однако переводы эти были пролежали в архивах почти три столетия, а авторы многих из них (например, небезызвестный Василий Тредьяковский, переводивший Самуэля Пуфендорфа) подвергнуты остракизму. На пространстве Slavia orthodoxa встречались и титаны-полигисторы, вполне сопоставимые если не с Вико, то с Афанасием Кирхером или Самуэлем Бошаром – вспомним хотя бы Димитрия Кантемира, друга Петра Великого, молдавского господаря и русского князя, оставившего сочинения по богословию, политике, истории, естественным наукам на пяти языках, включая арабский и турецкий. Но их наследие только начинает – и очень медленно – осваиваться в самые последние годы. Если в области литературы барокко, привитое, по слову В. Н. Топорова, к «российскому дичку», стало интегральной частью литературного процесса в России, то барочная схоластика, а равно и барочная политическая мысль не сумели пустить в отечественной культуре глубоких корней. Поэтому немногочисленные переводы памятников барочной интеллектуальной литературы – например, «Подзорная труба Аристотеля» Эммануэле Тезауро в исполнении Елены Костюкович – неизбежно имеют характер эксперимента. Столь же экспериментально и издание, которое держит в своих руках читатель: пусть же нижеследующий текст послужит ему психопомпом, путеводительствующим его по извилистым путям того барочного лабиринта, имя которому «Новая наука».


1

Джамбаттиста Вико родился 23 июня 1668 г. в семье книготорговца Антонио Вико (1638–1706) и Кандиды Мазулло (1633–1699). Джамбаттиста был шестым из восьмерых детей в семье. В детстве он отличался озорным нравом и непоседливостью, которые дорого ему стоили, – эпизодом неудачного падения в возрасте семи лет начинается «Жизнь Джамбаттисты Вико, написанная им самим» (Vita scritta da se medesimo, 1723–1728). Вопреки прогнозам медиков, из которых одни сочли травму смертельной, а другие пророчили мальчику с пробитым черепом существование слабоумного, Вико все-таки выздоровел. Правда, восстановление здоровья и сил отняло около трех лет, и характер у него, если верить его собственным наблюдениям, сильно переменился: появились меланхолия и склонность к размышлениям (сам Вико полагал, что эти свойства необходимо должны быть присущи человеку одаренному и глубокомысленному). Как бы то ни было, десяти лет он поступил в начальную школу и сразу же сделал такие успехи, что через два года смог уже посещать младший класс иезуитской коллегии при церкви Джезу Веккио. Проучившись один семестр, Вико бросил это заведение – отчасти из-за того, что уживчивость не была в числе его достоинств, а отчасти и потому, что его не прельщала перспектива во втором семестре повторять то, что он уже основательно изучил в первом. Юный Джамбаттиста оказался одним из редких студентов, способных учиться совершенно самостоятельно. Составляя автобиографию, он вспомнит, что его называли «эпикуровским словом “автодидаскал”, то есть учитель самого себя». С 1681 г. автодидактика становится для него главной формой приобретения каких бы то ни было знаний, так он проходит грамматику, затем приступает к логике. Спустя два года пытается вернуться в коллегию, целый год посещает лекции Джузеппе Риччи по философии, но снова возвращается к самостоятельным штудиям и читает на этот раз «Метафизические рассуждения» Франческо Суареса. Отец заставляет его взяться за юридические науки, и по нескольку месяцев он слушает лекции разных преподавателей по каноническому праву и даже состоит в учениках-ассистентах при известном в городе адвокате. В ранней юности (по одним свидетельствам – восемнадцати, по другим – шестнадцати лет от роду) Джамбаттисте выпадает случай применить приобретенные познания на практике: в присутствии членов неаполитанского Королевского Священного Совета он блестяще защищает собственного отца и выигрывает тяжбу, затеянную против Антонио Вико его коллегой и конкурентом Бартоломео Морески. Сходный опыт Вико придется повторить уже в зрелом возрасте: в 1724 г. он выступит в защиту своего зятя Антонио Сервилло, и ему удастся доказать, что документ, положенный в основу обвинения, сфальсифицирован нотариусом.

К концу 80-х г. относятся первые поэтические опыты Вико, о которых, кроме того, что он читал их знакомым, нам больше ничего не известно. Возможно, они были уничтожены рукой самого автора. В 1686 г. для Вико начинаются годы домашнего учительства. Епископ острова Искья Джеронимо Рокка рекомендует молодого эрудита в качестве педагога своему брату Доменико, отцу троих сыновей и прелестной дочери Джулии и владельцу замка в местечке Ватолла, что в окрестностях Неаполя. К Джулии Рокка Вико питает неразделенную любовь, плодом которой становится его первое опубликованное стихотворение – «Чувства разочарованного» (Affetti di un disperato, 1692); для Джулии несколькими годами позже он напишет эпиталаму – увы! – по случаю ее бракосочетания с Джулио Чезаре Меццакане, князем Оминьяно. Однако здравый смысл – важнейшая для Вико категория осмысления социального мира – никогда не покидает философа: в годы любовных разочарований он продолжает заниматься юриспруденцией и получает степень доктора обоих прав. В 1697 г. Вико пробует себя в чиновничьей должности – работает некоторое время секретарем неаполитанского муниципалитета, но это занятие не приносит ему удовлетворения. Выдержав конкурс, он получает преподавательское место на кафедре риторики в университете с годовым жалованьем в сто скудо. Упрочение финансового положения позволяет ему обзавестись семьей (его женой становится Тереза Катерина Дестито, которая подарит ему восьмерых детей, но так и не научится читать) и собственным жильем. Надо отметить, что квартирный вопрос в гильдии книгопродавцев в Неаполе XVIII столетия решался просто, но, с точки зрения нашего современника, уж слишком аскетически: обычно этим людям, не имевшим в собственности никаких других площадей, кроме торговых, по окончании рабочего дня служило местом ночлега пространство прямо под прилавком, на котором были разложены книги. Но Вико-отец, по всей видимости, был состоятельнее многих других книгопродавцев, потому что в детстве и юности Джамбаттиста жил в квартирке этажом выше отцовской лавки. Над лавкой, под окном жилища Вико на улице Сан Бьяджо деи Либраи, и сегодня можно видеть памятную дощечку, сообщающую об этом. На месте книжной лавки, правда, сейчас фастфуд: муниципальные власти не снисходят до того, чтобы выкупить эту двухэтажную каморку и превратить ее в мемориал философа. Чтобы посетить настоящий музей Вико, поклонник его учения должен проделать долгий и неудобный путь из Неаполя в В атоллу.

С момента вступления в профессорскую должность, следуя долгу службы, 18 октября, в первый день каждого академического года (за исключением 1703–1704 гг.), Вико будет произносить инаугурационные речи, назначение которых – раскрыть юношеству преимущества ученых и литературных занятий и обосновать их полезность как для общества в целом, так и для каждого из его членов. Речи, составленные с 1699-го (года получения кафедры) по 1707 г., сам Вико считал недостаточно совершенными и сначала не хотел публиковать. В этих речах уже звучат темы, которые обретут систематическую трактовку в сочинениях, написанных в зрелые годы. Пафос его выступлений – социально-педагогический: от идеи самопознания Вико движется к новаторской для его времени идее использования свойств и склонностей натуры ребенка в его обучении; от рассуждений о приятности ученых занятий для ума и сердца – к анализу их функций в жизни общества. Вспоминая девиз «познай самого себя», он рассуждает о том, какие блага можно стяжать изучением человеческой природы. Следование природе стократно усилит пользу от труда наставника, обещает он. Цель – не уместить в голове подростка десяток библиотечных полок, а научить его самостоятельно извлекать из всего этого груза пользу, причем как можно более разнообразную. Человеческая природа испорчена, но просвещение способно ее исправить. Учение ценно не само по себе, а как способ совершенствования каждого отдельно взятого члена общества. Получая образование, гражданин приносит пользу государству в целом. Поэтому воспитание гражданских чувств становится обязательным компонентом обучения. Что же касается содержания образования, то здесь предпочтение следует отдать риторике, а точнее, важнейшему ее разделу – топике: по мнению Вико (и здесь он ссылается, в первую очередь, на авторитет Цицерона), только она дает ученику полноценное знание о мире.

Единственная опубликованная Вико инаугурационная речь была произнесена 18 октября 1708 г. и издана автором за собственные средства в виде небольшого трактата под заглавием «О методе изучения и преподавания наук в наше время» (De nostri temporis studiorum ratione, 1709). Этот трактат, на протяжении XVIII–XIX вв. почти совсем забытый, имеет богатую историю рецепции прежде всего в философской литературе XX столетия. Х.-Г. Гадамер посвятил ему специальное рассуждение в «Истине и методе», а К.-О. Апель видел в этом трактате Вико предвосхищение Хайдеггера.

Центральной темой трактата Вико стал вопрос метода, над которым трудились лучшие умы Европы раннего Нового времени: от Николая Коперника до Исаака Ньютона, от Френсиса Бэкона до Рене Декарта. Интенсивный поиск абсолютно достоверного и точного инструмента научного познания привел к возникновению особого жанра научной литературы – «рассуждений о методе», которые пользовались необычайной популярностью на протяжении трех столетий европейской интеллектуальной истории, с XVI по конец XVIII в. Масштаб интереса к проблеме метода можно представить себе, если просмотреть последние страницы книги Н. У Гилберта, посвященной проблемам метода в интеллектуальной культуре ренессансных гуманистов: список трудов о методе, написанных в XVI–XVII веках, занимает несколько страниц, притом что автор включает в него только те сочинения, в названиях которых слово «метод» употреблено в именительном падеже.

Для трактата Вико характерна, хотя и в меньшей степени, чем для других его трудов, барочная эклектика сюжетов, сопрягающая в одном сочинении, к примеру, изложение системы всего научного знания и рассуждения о типографских шрифтах, компасе и телескопе; здесь же мы найдем разделы о христианской теологии, поэтическом искусстве, проблемах интерпретации некоторых аспектов римского права и необходимости реформы университетов. Сам Вико в автобиографии представляет маленький трактат «О методе» как первый этап вынашиваемого им амбициозного эпистемологического проекта, способного составить конкуренцию самому знаменитому «Рассуждению о методе» в истории новоевропейской философии – сочинению Декарта. В «Жизни Джамбаттисты Вико, написанной им самим», неаполитанец самую свою жизнь представляет как приуготовление – и комментарий – к этому сочинению, названному им впоследствии «Новой наукой о природе наций» и ставшему венцом и оправданием его существования. Философское развитие Вико на страницах автобиографии предстает как напряженное драматическое действо. Завязкой этого действа становится изучение пропедевтических наук (грамматики и логики), подготовивших юный ум Вико к восприятию умозрительных истин платоновской философии. Затем чтение исторических сочинений Корнелия Тацита открывает ему отвлеченный, аисторический характер этих истин: ведь если Платон пишет о том, каким человек должен стать, то Тацит описывает людей такими, каковы они суть в действительности. В то же время, ограниченность метода Тацита проявляется в его описательности: он не в состоянии обнаружить аналогий и общих закономерностей в череде изображаемых им исторических событий. Дачный образец синтеза исторической конкретности и умозрения Вико обнаруживает, обратившись к юридическим сочинениям Гуго Гроция: в них он усмотрел первую попытку представить историю всех составляющих человеческий род наций как целое на основе универсальности естественного права. Наконец, завершает складывание этого канона авторитетов Бэкон, у которого Вико почерпнул идею прогресса научного знания.


Платон скорее украшает, чем обосновывает свою тайную мудрость народной мудростью Гомера; Тацит рассеивает свою Метафизику, Мораль и Политику по историческим событиям, как они дошли до него от предшествующих времен, разбросанными, смутными, бессистемными; Бэкон видит, что все божественное и человеческое знание, существовавшее до сих пор, нужно восполнить тем, чего в нем не было, и исправить в нем то, на что он указывает, но в отношении законов Бэкон не возвышается до вселенной государств, до течения всех времен, до распространения всех наций. Гроций же излагает в системе Всеобщего права всю Философию и Теологию.


«Постоянно держа перед глазами» труды этой четверицы авторитетов, Вико был полностью подготовлен к тому, чтобы перейти к самому главному труду своей жизни – «Новой науке»: «В этом произведении Вико, наконец, полностью раскрыл то Основание, которое он еще смутно и не вполне отчетливо имел в виду в своих предшествующих трудах» (подобно многим авторам автобиографий от античности до раннего Нового времени, Вико, обращаясь в этому жанру, пишет о себе в третьем лице). Подробный пересказ содержания «Новой науки» образует кульминационную часть автобиографии. За кульминацией следует эпилог, состоящий из двух частей: в первой из них Вико обстоятельно и подробно разбирает комментарии к «Новой науке», не забывая привести и историю создания каждого из них; во второй части речь идет о судьбе автора после окончания работы над самым главным трудом его жизни. Он не жалеет красок для описания ничтожества своего состояния: «Достигнув такой чести, Вико ни на что больше в мире не мог уже надеяться. Он достиг преклонного возраста, изнурен многочисленными трудами, измучен заботами о доме и жестокими судорогами в бедрах и голени, порожденными какой-то странной болезнью, пожравшей у него почти все, что находится внутри между нижней костью головы и нёбом. Тогда он совершенно отказался от занятий…». Венчает это драматическое повествование посвятительная надпись, адресованная Доменико Лодовичи, в которой Вико дает понять, что обуревающие его недуги суть болезнь к смерти: «Эти несчастные остатки злополучной „Новой науки*\  разбросанные по земле и по морю неизменно бурной судьбою, потрясенный и угнетенный Джамбаттиста Вико, раздираемый и усталый, как в последнюю надежную гавань, в конце концов передает». Очевидно, что Вико, автор столь многочисленных эпитафий и надгробных речей, которые ему приходилось сочинять за плату или ради упрочения своего положения при неаполитанском дворе, в лучших традициях гуманистической риторики пожелал составить эпитафию самому себе. Примечательно, что создание автоэпитафии совпадает с окончанием работы над трудом всей жизни Вико: наследуя авторам некоторых гуманистических автобиографий, Вико отождествляет себя со своим творением, в котором воплощается смысл его жизни. После «Новой науки» жизни нет – и вот за эпитафией следует надгробное слово, методично перечисляющее заслуги Вико в самых разных областях его деятельности: он был прекрасным преподавателем, великим ученым, умел дать достойный отпор невежественным критикам.

Замысел и метод главного труда Вико – «Новой науки» – угадывается не только в трактате «О методе», но и в целом ряде более ранних сочинений, возникавших на разных этапах его творческой биографии. Если принимать во внимание только обсуждаемые в них вопросы, то эти сочинения могут показаться весьма несходными между собой. Однако детальное рассмотрение показывает, что все их объединяет пафос (мы бы назвали его антитеоретическим) и стиль рассуждений автора – по-своему последовательный, хотя часто он и кажется современному читателю путаным и громоздким: в мышлении Вико уникальным образом сосуществуют и плодотворно дополняют друг друга одинаково сильные склонности к аллегорическим фигурам, с одной стороны, и к эмпирическому исследованию – с другой. Свидетельства, которыми располагают исследователи Вико сегодня, позволяют заключить, что замысел монументальной исторической энциклопедии всего созданного и познанного человечеством впервые возникает у него около 1709 г. Согласно первоначальному плану, труд его должен был называться «О наидревнейшей мудрости италийцев, восстановленной из оснований латинского языка» (De antiquissima italorum sapientia ex linguae latinae originibus eruenda). В 1710 г. он обсуждает замысел сочинения с Паоло Маттиа Дория, которому посвящает первую часть предполагаемого трехтомника – «Книгу метафизики» (Liber metaphysicus). Однако первому разделу суждено было остаться единственным – долженствующая последовать за ним «Книга физики» (Liber physicus) осталась серией набросков, а третий, заключительный том и вовсе не был написан (одной из причин тому могло быть начинавшееся недомогание – невралгические боли в левой руке, впоследствии мучившие Вико на протяжении многих лет). Рукопись «Книги метафизики» Вико послал Апостоло Дзено с надеждой, что отзыв на нее будет опубликован в венецианском «Giornale de'Letterati d'Italia». Завязалась полемика. Летом 1711 г. в этом авторитетном издании появилась анонимная (в современных исследованиях с неуверенностью приписываемая Бернардо Тревизану) рецензия на сочинение Вико. «Ответ, в котором находят разрешение три возражения ученого господина против Первой Книги "Наидревнейшей мудрости италийцев”» (Risposta nella quale si sciolgono tre opposizioni fatte da dotto signore contro il Primo Libro "De antiquissima Italorum sapientia”, 1711), Вико опубликовал, как и большинство своих сочинений, у Феличе Моски; неизвестный рецензент ответил ему снова на страницах венецианского журнала. После того как Вико опять напечатал отклик у Моски, в «Giornale…» ему наконец сообщили, что удовлетворены его исполненным «учености и скромности» ответом. Согласно собственному мнению Вико, оба его ответа венецианцам были исполнены «благородства и превеликого изящества» (е onorevolmente si tratto, е con molta buona grazia si compose).

Помимо эмблематики, филологии, этнографии, религиоведения и истории в ее разных ипостасях, от естественной до политической, в синтетический корпус «Новой науки» вливается также и право, его философия и история. Отправной точкой самостоятельных правоведческих штудий Вико, направленных на выявление (или изобретение) единого филолого-исторического метода изучения права, можно счесть чтение им в конце 10-х гг. сочинения Гуго Гроция «О  праве войны и мира». Согласно автобиографии Вико, при переиздании этой книги он получил предложение написать к ней предисловие и примечания, однако этот проект либо состоялся лишь отчасти и был завершен кем-то другим, либо обошелся вообще без участия Вико (в вышедших экземплярах не обозначены ни место издания, ни имена тех, кто готовил книгу к печати). В автобиографии он сообщает только, что «просмотрел уже первую книгу Гроция и половину второй, но потом бросил эту работу, поразмыслив, что не подобает католику украшать примечаниями произведение еретика» (Гроций был протестантом-арминианином). В сентябре 1720 г. Вико публикует трактат «О  едином основании и единой цели всеобщего права» (De uno universi iuris principio et fine uno) – согласно его замыслу, первое из сочинений, которые должны были составить трилогию под названием «Всеобщее право» (Diritto universale). В следующем, 1721 г. выходит вторая часть труда – «О  неизменности науки правоведа» (De constantia iurisprudentis), состоящая из двух разделов: «О  неизменности философии» (De constantia philosophiae) и «О неизменности филологии» (De constantia philologiae). В автобиографии Вико сочтет нужным отметить, что второй раздел он начал главой «Попытка создания новой науки» (Nova scientia tentatur).

Первое упоминание о ранней версии «Новой науки» содержится в письме Антона Франческо Марми к Муратори от 30 октября 1723 г., где сообщается, что Вико работает над сочинением «Сомнения и вопросы относительно оснований богословия язычников» (Dubbi е desideri intorno ai principi della teologia de'gentili – в исследовательской литературе о Вико эту версию принято называть Scienza nuova in forma negativa, что можно перевести на русский как «Новая наука, построенная в форме полемики»). В конце 1724 г., завершая этот труд, Вико заручится обещанием кардинала Лоренцо Корсини (который в 1730 г. станет папой Климентом XII) компенсировать расходы по изданию книги. Однако спустя полгода кардинал вежливо откажется от своего щедрого обещания, и тогда все траты, связанные с публикацией двух увесистых томов инкварто, лягут на Вико. Необходимой для издания суммы Вико раздобыть не смог, издатель отправил рукопись из Венеции обратно в Неаполь, и по дороге она потерялась. Но автор не пал духом: ему понадобилось чуть больше месяца, чтобы составить новую, сокращенную версию труда. На этот раз она носила уже привычное нам название: «Основания новой науки о природе наций» (Principi di una scienza nuova dintorno alia natura delle nazioni). «Новая наука» впервые увидела свет в октябре 1725 г. Чтобы издать ее, Вико пришлось продать фамильный перстень с бриллиантом. Он много заботился о распространении своего опуса, и особенно о том, чтобы те его современники, которых он считал великими, получили предназначавшиеся им экземпляры. Среди его адресатов был Исаак Ньютон.

Однако публика приняла «Новую науку» довольно равнодушно, а в 1727 г. в лейпцигском научном журнале (Acta eruditorum lipsiensia) на нее появилась отрицательная рецензия. Географическая отдаленность «лейпцигских эрудитов» некоторое время позволяла автору не реагировать на их мнение, однако в 1729 г. он увидел «Акты» с рецензией на витрине одного из книжных магазинов Неаполя. Желчный отклик родился у Вико незамедлительно, несмотря на тяжелое состояние здоровья (он был болен цингой) и финансов. Мало-помалу его опус все же распродавался: почитатель Вико Антонио Конти даже склонял его к тому, чтобы предпринять в Венеции повторное издание. В 1729 г. Вико составил сборник примечаний к своему труду (Annotazioni). Однако в таком виде публиковать его за свой счет стало уже непомерно дорого, и тогда в период между Рождеством 1729-го и Пасхой 1730 г., то есть менее чем за четыре месяца, он переписал «Новую науку», сократив ее наполовину. Феличе Моска успел издать уже значительную часть тиража, когда у Вико возникла идея поместить в начале своего труда аллегорическое изображение основных его идей и начать сочинение «Толкованием аллегорической картины» (Spiegazione della dipintura), и в декабре 1730 г. в свет вышла «Вторая Новая наука» (так называемая Scienza nuova seconda), содержащая этот раздел. Объем сочинения не позволял раз и навсегда очистить его от неточностей и ошибок, а темперамент автора требовал постоянных изменений и усовершенствований текста, поэтому Вико оказался обречен на издание, помимо различных версий собственно «Новой науки», также и ее новых и новых «исправлений, улучшений и дополнений» (Correzioni, miglioramenti ed ag









giunte – 1730; Correzioni, miglioramenti ed aggiunte seconde – 1731, terze – 1733).


2

История народов как история их культур – языков, религий, мифологий, права, государственных институтов – и способ, который сделал бы возможным познание всего, что было создано человечеством в прошлом и создается в нынешнем веке, – вот два неотделимых друг от друга предмета, занимавшие Вико на всем протяжении его жизни. Многосоставность и разнородность «истории наций» стали для него задачей, требующей решения, а значит, в первую очередь метода – такого, чтобы его универсальность в области познания отвечала бы данной в опыте универсальности исторического мира. Приведение всего многообразия эмпирически познаваемого содержания всеобщей истории к единству схемы, пусть даже очень сложной, но пригодной для того, чтобы упорядочить это содержание и осмыслить его, – эта исследовательская интуиция направляла многолетние изыскания Вико. Отсутствие окончательной редакции его главной книги (по каковой причине и критическое издание «Новой науки» не создано до сих пор) и некоторая монструозность композиции тех версий, которые оказались в нашем распоряжении, компенсируется единством замысла, подчинившего себе все его научные сочинения.

Прочитать в высшей степени несвоевременную книгу Вико, поместив «Новую науку» в ее настоящий историко-культурный контекст, позволяет только погружение в довольно далекое от времени ее создания прошлое. Название опуса оказалось источником массовых заблуждений: на самом деле, если предложенная Вико версия науки когда-то и могла без оговорок называться новой, то было это приблизительно за полтора века до ее фактического появления. Устройство последней прижизненной версии сочинения (Principi di scienza nuova di Giambattista Vico d'intorno alia comune natura delle nazioni, 1744) – «Истолкование аллегорической картины» в качестве прелюдии, хронологическая таблица, синхронизирующая основные вехи локальных историй семи крупнейших «наций» Древнего мира, и самый поиск общих закономерностей в перипетиях судеб разных народов, – все это наводит на мысль о преемственности между «Новой наукой» и грандиозными историософскими проектами XVI столетия. С ними роднит «Новую науку» и общий источник – историко-правовые штудии; вспомним хотя бы Жана Бодена, который, кроме известнейшего «Метода наилегчайшего познания истории» (Methodus ad facilem historiarum cognitionem, 1566), был также автором «Свода всеобщего права» (Tableau du droit universel, изд.1578). Тогда историки-правоведы Франции стремились противопоставть романоцентрической, то есть не только ставившей Рим в средоточие судеб ойкумены, но и неизбежно авторской, героической, сюжетной модели истории другую: принципиально анонимную, последовательно децентрированную, объективистскую (в первую очередь математизированную), построенную на анализе событий, разлагающем их на простейшие элементы и позволяющем приводить эти элементы в разнообразные отношения друг с другом в бесконечных классификациях и таблицах. Классификации и таблицы представлялись их изобретателям инструментами достижения объективности. К тому же эти формы работы с информацией позволяли наглядно представить взаимосвязи фактов, неискушенному уму кажущихся совершенно независимыми друг от друга и неспособными друг на друга повлиять. Новые, зиждущиеся на арифметических вычислениях и числовых закономерностях методы познания истории претендовали на обладание прогностической силой, подлежащей самому непосредственному применению в политической практике: авторы историософских и историко-правоведческих проектов XVI в. (в первую очередь Жан Боден и его популяризаторы, но также юристы и историки права Гийом Бюде, Франсуа Бодуэн, Франсуа Отман и многие другие) утверждали, что, зная законы истории, можно научиться предвидеть грядущие события в жизни государств. Отправляясь от того, что частные эпизоды локальных историй нельзя понять вне контекста «всеобщей истории на протяжении всех веков» (так говорит Ж. Боден), следует усмотреть отношения подобия между событиями из жизни разных народов. При установлении таковых подобий надлежит руководствоваться как можно более объективными, не зависящими от частных мнений, вкусов, воззрений историка критериями. А так как самое достоверное во всей системе человеческого знания – это числа, то подобия, обнаруженные в мире событий, должны обрести вид числовых пропорций. Элементарные нумерологические спекуляции позволяют «вычислять» закономерности, которым подвластны и судьбы империй, и жизни частных людей. Эксплуатирующая «эффект достоверности» чисел и математических расчетов и выглядящая предельно ясной и доступной методология Бодена оказывается весьма привлекательной. Его современник Эстьен Паскье, автор «Изысканий о Франции», говорил, что хочет сделать приемы, позволяющие понимать историю, «столь же наглядными, как математические доказательства». Тогда же, в XVI столетии, трудами великого Скалигера претворяется в жизнь проект превращения истории в «строгую науку» посредством сведения ее к математизированной хронологии.

Конечно, Вико не был инфицирован наивностью своих предшественников двухвековой давности и никогда не мог бы счесть, что обращение к математически установленным аналогиям между событиями истории древних и новых государств может служить практической цели – помогать определять с точностью до года даты крушения и гибели современных империй. Однако устройством своим «Новая наука» все же в значительной степени продолжает науку XVI века. После первых разделов – объяснения аллегорической картины, хронологической таблицы и примечаний к ней – следуют вполне ожидаемые в контексте науковедческих и методологических штудий в духе Чинкве-и Сеиченто главы «Об элементах» (Degli elementi), «Об основаниях» (Dei principi) и «О  методе» (Del metodo), где эксплицируются исходные условия будущего исследования. Под элементами, или аксиомами, понимаются максимы, обладающие, по мнению автора, абсолютной достоверностью – это «свойства» наций, человеческого духа и самой познавательной способности. Основания – это те общие для всего человечества установления, сходство которых у народов, никогда не входивших в общение друг с другом, позволяет говорить о единой логике, направляющей развитие разных наций. Метод – усмотрение встречного движения воли Провидения, с одной стороны, и человечества со всеми установлениями, под водительством Божественной Мудрости изобретаемыми им в разные времена и в разных частях ойкумены, с другой.

На первый взгляд может показаться, что как в «элементах», так и в «основаниях» и в методологических рассуждениях Вико царит хаос: под эти категории просто подводятся частные и довольно случайные явления исторического мира. Так, аксиомы, в которых даются определения философии, филологии, здравого смысла и его отношения к воле, соседствуют с аксиомами о началах религий разных народов древности, а затем следуют аксиомы про ведьм, про «физику невежд, или простонародную метафизику», про первых писателей и про «порядок человеческих вещей»; тремя же основаниями науки Вико объявляются три общих для всех наций обычая: иметь какую-либо религию, заключать браки и предавать погребению покойников. Однако та настойчивость и даже своеобразная последовательность, с которой Вико обращается к эмпирическим явлениям и всякий раз возводит их в ранг «аксиом» и «принципов» своей «Новой науки», есть не что иное, как проекция в исследовательскую практику центральной идеи викианской эпистемологии. Человек не может до конца познать то, что сотворено не им, – Бога или природу. Поэтому его наука должна быть «наукой о культуре», то есть о том, что создано людьми на протяжении их истории: о формах государственности, об общественных институциях, о системах права и обо всех вообще произведениях творческой способности человека.

Специфическая композиция вводных разделов «Новой науки», превращающая их в подлинное «собранье пестрых глав», объясняется, однако, вовсе не принципиальной неразборчивостью дескриптивного метода Вико. Проникновение в устройство этого текста требует отказа от техники чтения, ориентированной на восприятие больших повествований. Каждая из викианских «аксиом» представляет собой микронарратив, обладающий чрезвычайно сложной внутренней структурой. В барочной риторической традиции, которой наследует Вико, существовало убеждение, что афористический стиль обладает целым рядом преимуществ перед пространным изложением. Прежде всего, он позволяет на ограниченном пространстве текста сосредоточить мощный риторический потенциал: обращаясь к оригинальному тексту «Новой науки», мы видим, с каким искусством автор сочетает в своих аксиомах различные риторические фигуры: эллипсис, климакс и антиклимакс, анафору. Кроме того, в барочной теории науки максима обладает также и эпистемологическим преимуществом перед пространным дискурсивным рассуждением. В таком памятнике науки раннего Нового времени, как «Новый органон» (1620 г.) Ф. Бэкона, мы встречаем специфический вид аргумента, восходящий к Аристотелевой силлогистике, – энтимему. Энтимема – неполный силлогизм, в котором пропуск одной или более посылок скрадывается посредством риторических фигур (чаще всего эллипсиса или анафоры). Другая особенность энтимемы, выделенная еще Аристотелем, заключается в том, что ее посылки не являются аподиктическими, а берутся из общепринятых и правдоподобных положений. Это объясняет контингентность и кажущуюся бессвязность некоторых положений, которые мы находим в разделе «Об основаниях». Превосходство энтимемы над демонстративным силлогизмом усматривалось в том, что этот вид аргумента, проигрывая силлогизму в аподиктической строгости и внутренней когерентности, выигрывал в риторической эффективности: пропуск посылки позволял избежать утомительных рассуждений со сложной системой доказательств. Кроме того, его явное преимущество – укорененность в историческом и социальном мире (т. к. посылки берутся из наличного исторического и литературного материала). Наконец, эллиптическая структура научного рассуждения позволяла, согласно барочным теоретикам, стимулировать активность творческой способности (ingegno) читателя, побуждая его самостоятельно заполнять лакуны в аргументации или находить связи между далеко отстоящими друг от друга понятиями или явлениями.

Экспликация методологии и инструментария «Новой науки» сменяется содержательной частью – изложением всеобщей истории наций во всех ее весьма многочисленных аспектах, которых касалась историческая наука эпохи Вико. Все повествование представляет собой сложнейшую систему генеалогий явлений политической, социальной и культурной истории. Чтение особенно затрудняет то, что Вико присваивает предельным проявлениям человеческого духа, которые берется рассматривать в их историческом развитии, а часто и целым эпохам, метафорические наименования. Каждое понятие, которое он вводит в первых книгах и далее использует как само собой разумеющееся, требует с нашей стороны расшифровки и отдельного исследования. Вико поистине безжалостно эксплуатирует когнитивный потенциал аллегории, и это тоже часть его метода, отрицающего отстраненное от эмпирико-исторической базы умозрение и апеллирующего далеко не в последнюю очередь к способности воображения. Во II и III книгах «Новой науки», объемом почти вполовину превосходящих две заключительные книги, нам приходится читать о «поэтической мудрости», «поэтической метафизике», «поэтической логике», «поэтической морали» и даже о «поэтической экономике», «поэтической политике», «поэтической хронологии» и «поэтической географии», откуда автор переходит к «Открытию Истинного Гомера». Значение термина «поэтический», который мы встречаем в заглавии всех разделов «Новой науки», установить достаточно легко: в словаре Вико «поэтическая эпоха» обозначает время господства продуктивного воображения в противоположность эпохе торжества рефлексии. Вико, таким образом, интересуют только начала (в хронологическом смысле) человеческой истории: его труд посвящен исключительно временам варварства, древнего и, в согласии с воспринятым Вико историософским принципом «возвращения вещей человеческих», наступившего вновь после падения Рима. Открытие этих начал, в соответствии с топическим принципом тождества исторического и логического, должно дать нам и начала «новой науки».

Заглавия разделов opus magnum Вико на первый взгляд предстают какими-то оксюморонами, терминологическими монстрами, рожденными причудливым воображением неаполитанца. Однако здесь, как и в случае с аксиомами, нужно иметь в виду, что употребление этих терминов Вико соотносится с тем, к которому привыкли мы, лишь эквивокально. Так, обратившись к главе «О  Поэтической Логике», мы неожиданно обнаруживаем, что автор предлагает переводить греческое «логика» на свой родной итальянский словом favella, т. е. «сказание», «басня», а потом включает в круг его значений «поступок» и «вещь». Подобная полисемия оказывается возможна потому, что определение логики у Вико образует причудливую амальгаму из схоластической метафизики, имеющей дело с «интеллегибельными родами и видами», моральной теологии, обосновывающей превосходство meditatio над словесным рассуждением («согласно вечному свойству Религий, важнее размышлять, чем говорить о них», поэтому первыми словами людей были вещи, а не знаки понятий), и специфического для Вико представления об истории языка (от немого языка, составленного из божественных субстанций, к артикулированному и специфицированному языку Философов). Как мы видим, в «науке» Вико мирно сосуществуют совершенно разные по происхождению и природе языки и способы объяснения – именно этот эклектизм позволяет ему создавать феерические и совершенно уникальные конфигурации смыслов. Впрочем, и в этом синкретизме можно увидеть определенный «метод». Словоупотребление Вико направляется логикой обратного движения от рациональных понятий, из которых состоит современный ему научный язык, к понятиям реальным, из которых состоял язык исследуемых им древних народов (это различение вводится им самим в «Поэтической логике»), или, иначе, от Критики, которая «рассуждает» о вещах, к Топике, которая их «изобретает» или «находит». Кроме этой натурализации категорий научного языка, соответствующей общеметодологической установке Вико начинать свою науку там, где начинается ее предмет, размывание устойчивой семантики терминов, дающее искомый эффект «сопряжения далековатых понятий» (о необходимости поиска отдаленных ассоциаций и контринтуитивных связей между понятиями как фундаменте подлинной науки Вико писал еще в 1709 г. в трактате «О  методе…»), достигается постоянной подменой значений слов по принципу транзитивности. Так, определив Топику как искусство нахождения в риторическом понимании этого термина, т. е. определения материала и аргументативной схемы исследования, Вико отсюда делает шаг к определению ее как искусства изобретения в самом буквальном смысле (изобретение плуга и т. д.). Другой пример этой же стратегии дает нам LI аксиома: если в первой ее части слово «искусство» употреблено в инструментальном значении «техники» (в переводе А. А. Губера – «мастерство»), то во второй – в значении «свободных и механических искусств». Постоянные семантические смещения по принципу метонимии, натурализация научной терминологии, контаминация разных типов аргументации: «мысленных экспериментов», исторических примеров, теоретических аргументов, апелляции к практике (прежде всего юридической) – все эти особенности викианского метода делают его сочинение поистине уникальным памятником научной литературы барокко.

Третья книга «Новой науки» – «Открытие истинного Гомера» – стяжала Вико славу одного из основоположников европейской филологии. Творцом ars critica в новом и «самом широком смысле» (im weitesten Sinne) называл Вико Эрих Ауэрбах. Существует также традиция видеть в Вико одного из основателей позитивистской критики источников – у истоков этого представления стоит Маркс с его знаменитым письмом Лассалю («у Вико содержится в зародыше Нибур и Вольф»). Сам Фридрих Август Вольф в «Пролегоменах к Гомеру» (1795 г.) признал приоритет Вико в «открытии» гомеровского вопроса. Однако ассоциация Вико с Вольфом представляется несколько натянутой. Прежде всего, приводимые Вико «филологические доказательства» нигде не предстают в форме критики текста. Более того, Вико дезавуирует некоторые критические аргументы филологов. Так, он отвергает гипотезу, позднее пользовавшуюся большим успехом у гомеровских критиков (так называемых «аналитиков»), согласно которой текст гомеровских поэм составился из разных частей, различавшихся между собой диалектными особенностями. По мнению Вико, это предположение основано на недоразумении: некоторые фрагменты гомеровского текста начали восприниматься как диалектизмы лишь post factum, т. е. после того, как единство греческого языка, еще сохранявшееся в век Гомера, уступило место многообразию диалектов. Однако главное различие между Вико и Вольфом заключается в тех целях, с которыми каждый из них обращался к текстам великого слепца: в противоположность дискутантам «гомеровского вопроса» Вико интересует не филологическое очищение поэм Гомера и не установление действительного авторства этих произведений. Главная задача Вико – изъять Гомера из ведения «рациональной метафизики», игнорирующей историчность человеческого мышления. Филологическая критика и историко-культурная контекстуализация гомеровских поэм служит лишь средством реконструкции первобытного состояния мышления – каковое, в свою очередь, раскрывает для нас устройство способности воображения. Наука о древней литературе есть в то же время и наука о познавательных способностях человека, а именно тех из них, которые незаслуженно игнорируются адептами картезианской критики. «Открытие истинного Гомера» не случайно оказывается фундаментом «новой науки». В этом отношении показательно, что лишенный права на историческое существование Гомер и такой вполне реальный исторический персонаж, как Данте Алигьери, характеризуются Вико примерно одинаково (о Данте он говорит, что тот был «Гомером, или Эннием, подходящим для нашей христианской религии»). Основание аналогии между Гомером и Данте – и тот, и другой суть поэтические характеры эпохи героического варварства, один – древнего, другой – возвратившегося – для Вико является более существенным, чем разделяющая их историческая дистанция. Аналогия рассуждений о Данте и Гомере почти совершенная: его «Комедию» Вико предлагает читать с тех же позиций, что и гомеровские поэмы (разумеется, с поправкой на национальность автора), – «как историю варварских времен Италии, как источник прекраснейшего тосканского языка, как образец возвышенной поэзии». И Гомер, и Данте (так же как, скажем, Гермес Трисмегист или Юпитер) – исторические характеры, imagines agentes викианской науки – в «науке» Вико представляют собой своео



бразные эквиваленты логических универсалий рациональной метафизики. В связи с этим примечательно, что даже различие

Древней и Новой комедии объясняется у Вико через оппозицию истории и метафизики: так как простонародные зрители были неспособны воспринимать нравственное содержание древних комедий в форме абстрактных максим, сюжеты этих комедий представляют собой реальные истории, почерпнутые из героических времен, а сюжеты комедий новых изображают личные судьбы, частный характер которых не дает зрителям догадаться, что перед ними вымысел.

Понимание филологии у Вико противостоит тому представлению о природе и методах этой науки, которое было наиболее распространено среди его современников. «Новое Критическое искусство», изобретенное неаполитанцем, имеет целью не исследование текстов классических или новых авторов, а открытие оснований природы человеческих наций в истории их языков и культур («история идей» и «история вещей» по классификации Вико). Ауэрбах был прав, характеризуя эту «науку» как «филологию в самом широком смысле» в противоположность филологии позитивистской. Однако и это историко-культурное «расширение» филологии, предлагаемое Ауэрбахом, все же не вполне адекватно масштабу викианского проекта. Предельной эпистемологической целью викианской «науки» было открытие такого вида достоверности, который мог бы составить альтернативу картезианскому. В противоположность монизму cogito Вико, как мы помним, формулирует принцип множественности оснований своей науки («кузнечики Гоббса», «Полифемы» и т. д.). Любопытно, что главным препятствием на пути к достоверности Вико, как и Декарт, считает «предрассудки» (openioni magnifiche), однако понимает эту категорию совершенно иначе. «Предрассудок» у Вико, как и у многих его современников (например, Исаака Ньютона), – это следствие партикуляризма индивидуальной («тщеславие ученых») или национальной («тщеславие наций») фантазии. Средством против этого партикуляризма оказывается не интроспекция, как у Декарта, а, напротив, историческая реконструкция. Открыв в не зависящих друг от друга историях разных народов ту или иную максиму или аксиому, мы можем утверждать ее истинность. Однако для того, чтобы формулировать истинные суждения о предмете этой «Науки», недостаточно только выявить константы исторического процесса. «Новой науке» необходим новый язык – и этим языком должен быть универсальный ментальный словарь, который должен включать в себя общие для всех народов понятия (например, «Юпитер», «Гермес Трисмегист» или «Гомер»). Таким образом, «Новая наука» может быть представлена как своего рода альтернативное «рассуждение о методе», сформировавшееся на пересечении множества историографических парадигм: барочной «теории истории», ренессансной хронологии, «тацитистской» прагматической историографии, антиисторических теорий «пирронистов» и картезианцев, наконец, нововременной модели исторической науки, которая получит наиболее последовательную разработку в трудах Ф. Вольтера, Д. Юма и Э. Гиббона.

Еще одна линия рецепции викианской книги об «Открытии Истинного Гомера» сосредоточивается на категории sublime, помещая ее в контекст романтической эстетики возвышенного. Однако для Вико не существует автономной области эстетического, в которой эта категория в романтическом ее понимании могла бы найти себе место. Эволюция литературных форм есть лишь функция от социальных и лингвистических трансформаций, претерпеваемых человечеством в соответствии с ходом Вечной Идеальной Истории. Это хорошо видно по той версии истории древней литературы, которая содержится в «Новой науке». «Темные века» поэзии, предшествовавшие появлению Гомера, разделяются у Вико на три стадии: эпоха поэтов-теологов, рассказывавших правдивые истории, эпоха поэтов-героев, исказивших и извративших смысл этих историй, наконец, эпоха Гомера, собравшего воедино истинные сказания и их позднейшие переложения. «Неподражаемым образцом возвышенного героического поэта» у Вико выведен Гомер, чья уникальность обусловлена антропологически – текст его поэм несет на себе след такой интенсивности аффектов, которая могла быть достигнута только в эпоху дорефлексивного варварства. История послегомеровской драматической и лирической поэзии содержится в приложении к третьей книге. Сначала поэты воспевали в гимнах богов, потом, о чем сохранилась память в том эпизоде у Гомера, где Ахилл изображен играющим на лире, стали воспевать героев былых времен. Прообразом (abozzo) трагедии стал дифирамб, изобретенный Амфионом из Метимны. Переход от дифирамба к трагедии был связан с новым этапом в истории языка – «героический стих» (спондей, позднее гекзаметр), бывший древнейшим народным языком греков, уступил место ямбу. Трансформация метрической структуры языка была следствием изменения исторической ситуации в древних государствах: ямб, этот «бурный, порывистый и воспламеняющий» размер, более всего подходил для выражения основного социального антагонизма героического периода – негодования плебеев против запрета на браки с патрицианками. Однако удивительным образом этот же размер в комедии оказался пригоден для выражения самых нежных чувств, а также разного рода шуток и игр. Амбивалентность ямба остается для Вико необъяснимой – он ограничивается тем, что говорит о «монструозности» этого размера, сочетающего в себе разносущные и противоположные явления (возникновение подобных «чудовищ» вообще считается характерным для варварской эпохи – так, монстрами были, с точки зрения патрициев, плебеи, соединявшие человеческую и животную природу).

При переходе от III книги к IV и V у внимательного читателя возникает ощущение разрыва: этот разрыв осознавался, по-видимому, и самим Вико, который характеризует последние разделы как некое «дополнение» (soggiugnamo il corso che fanno le nazioni) к изложенному выше и для того, чтобы сгладить резкость перехода и обосновать целостность своего труда, ассоциирует заключительные части своего труда с аксиомами LXVT-LXVIII, приводящими органицистское обоснование прогресса человеческих вещей. В этих, уже заключительных книгах его сочинения говорится о вещах, в общем, традиционных для систематически выстроенных «всеобщих историй», уже известных нам начиная с XVI столетия: Вико исследует различные аспекты истории языков, права и государственности древних народов, а потом рассматривает параллели, «которые были проведены во всем настоящем Произведении на большом количестве материала между первыми временами и позднейшими Древних и Современных Наций». Этот параллелизм обретает и ожидаемое в этом контексте нумерологическое оформление: все главнейшие элементы человеческой истории располагаются по триадам (три вида Гражданских Государств, три типа Времен, три вида Суда, три вида Понимания Права, три вида авторитета и т. д.). Последней книге «Новой науки», озаглавленной «О  Возвращении Человеческих Вещей при возрождении Наций», в истории рецепции викианской историософии повезло значительно больше, чем всем прочим частям его труда: в расхожих представлениях Вико до сих пор остается теоретиком циклического движения исторического процесса. Это тем более несправедливо, что циклическая концепция истории вовсе не является оригинальным изобретением Вико – впервые ее формулирует еще Полибий, а в трудах историков раннего Нового времени она встраивается в квазиматематическую схему исторического процесса. Таким образом, в кульминационном пункте своего труда Вико оказывается наиболее консервативен и наименее оригинален – грандиозные методологические и содержательные новации, которые мы находим в «Новой науке», парадоксальным образом находят свое завершение в весьма тривиальной теологии истории.

Завершая третью редакцию «Новой науки», Вико присовокупляет к ней несколько страниц, где обещает рассказать «О  вечном и естественном государстве, наилучшем в каждом из своих видов и установленном Божественным Провидением». Викианское учение о древнейшем государстве – витиеватая контаминация из политических теорий Гоббса (естественное состояние) и Аристотеля (циклическая смена республик монархиями и периодическое погружение государств в пучину безвластия), включенных в ветхозаветную теологию истории. В этом кратком эпилоге автор выступает на стороне главного персонажа своей всемирной истории, которому на протяжении всей книги он не предоставлял слова: Вико приводит сжатый очерк основных этапов человеческой истории, в подробностях охарактеризованных прежде, и многократно показывает, как тогда, когда народы по причине свойственной человеческому духу и разуму ущербности достигают критического состояния, Провидение вмешивается в их судьбы и изменяет их к лучшему. Так заявляет о себе унаследованный Вико от его предшественников из XVI столетия дар предвидения, который они приписывали знанию о прошлом – при условии, что оно будет методически правильно организовано и изучено. Вико показывает своему читателю, что его «Новая наука» нужна не для того, чтобы предсказывать конкретные события будущего. Смысл ее много выше сиюминутных политических прогнозов, ибо она наглядно, на множестве примеров из истории разных эпох и наций, заставляет читателя убедиться в мощи и благости Провидения и призывает его стяжать дух благочестия, избавившись от «тщеславия Ученых» – частного проявления «тщеславия Наций», которое автору, увы, пришлось принять в начале своей «Новой науки» в качестве одной из аксиом.


* * *

В 1740 г. Вико, ощущая несовместимый с преподавательской работой упадок сил, обращается к неаполитанскому королю с прошением назначить на кафедру риторики, в течение сорока лет остававшуюся за ним, его сына Дженнаро – по свидетельствам современников и потомков, вовсе не унаследовавшего талантов отца. Однако ему суждено было прожить еще около четырех лет – исходя из того, что именно в это время на свет появляется «каноническая» (то есть самая объемная и концептуально завершенная) третья версия «Новой науки», можно говорить о том, что это были едва ли не самые плодотворные годы его жизни. Вико посвятил последнюю версию своего opus magnum кардиналу Трояно Аквавива, намеревавшемуся оплатить часть типографских расходов. Однако увидеть книгу ему уже не удалось: она вышла лишь после его кончины, в июле 1744 г. В декабре 1743 г. Вико смог прочесть корректуру половины своей последней «Новой науки». В ночь с 22 на 23 января 1744 г. он умер. Смерть его отмечена досадным курьезом. Предметом тяжбы стало, в самом буквальном смысле, тело прославленного покойника. Две корпорации, к которым он принадлежал при жизни: религиозное братство Св. Софии и коллегия преподавателей университета, – с яростью оспаривали друг у друга право украсить и подготовить к погребению его гроб. В результате представители обеих сторон оказались так разгневаны друг на друга, что о Вико попросту забыли: жрецы науки и поборники благочестия разошлись восвояси, оставив гроб вовсе без попечения.

Ю.В. Иванова П.В. Соколов 

Джамбаттиста Вико

Основания новой науки об общей природе наций

 Сделать закладку на эт<hr><center><br /><br />
<!-- Yandex.RTB R-A-27845-6 -->
<div id="yandex_rtb_R-A-27845-6"></div>
<script type="text/javascript">
    (function(w, d, n, s, t) {
        w[n] = w[n] || [];
        w[n].push(function() {
            Ya.Context.AdvManager.render({
                blockId: "R-A-27845-6",
                renderTo: "yandex_rtb_R-A-27845-6",
                async: true
            });
        });
        t = d.getElementsByTagName("script")[0];
        s = d.createElement("script");
        s.type = "text/javascript";
        s.src = "//an.yandex.ru/system/context.js";
        s.async = true;
        t.parentNode.insertBefore(s, t);
    })(this, this.document, "yandexContextAsyncCallbacks");
</script></center><hr> <br /><br />
<center>
<script async src="https://pagead2.googlesyndication.com/pagead/js/adsbygoogle.js"></script>
<!-- read header -->
<ins class="adsbygoogle"
     style="display:block"
     data-ad-client="ca-pub-3560913519783077"
     data-ad-slot="8845389543"
     data-ad-format="auto"
     data-full-width-responsive="true"></ins>
<script>
     (adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
</script>
</center><br /><br /> ом месте книги


Объяснение

помещенной на фронтисписе картины, служащее введением в произведение

 Сделать закладку на этом месте книги

Как Кевис Фиванец поступил с вопросами Морали, так и мы здесь показываем Картину вопросов Гражданских, она послужит читателю для того, чтобы понять идею этого произведения  еще до прочтения и легче запомнить после прочтения, поскольку эта картина помогает воображению.

Женщина с крыльями на висках, стоящая на мировом Шаре , т. е. на Мире Природы, – это Метафизика, ибо таково ее имя. Светящийся треугольник со всевидящим оком в нем  – это Бог в аспекте его Провидения; через этот аспект Метафизика в экстатической позе созерцает Бога  в том порядке природных вещей, в котором его до сих пор созерцали Философы, ведь она в настоящем Произведении еще больше возвышается и созерцает в Боге мир человеческого ума, т. е. Мир Метафизический, чтобы показать в нем Провидение в Мире человеческих душ[1], т. е. в Мире Гражданственности, или же Мире Наций. Последний образован, как из своих элементов, из всего того, что Картина  здесь представляет иероглифами, наглядно изображенными внизу.

Шар  (т. е. Мир Физический, или же природный) только с одной стороны поддерживается алтарем , так как до сих пор Философы, созерцая Божественное Провидение только в природном Порядке, показали лишь одну его сторону, ради которой Богу, как свободному и абсолютно господствующему в Природе Уму (ибо своим Вечным Установлением он дал нам природное бытие и естественно сохраняет его для нас), люди воздают поклонения с жертвами и другими божественными почестями; но Философы не созерцали его с гораздо более свойственной людям стороны: Природа людей обладает той основной особенностью, что они общественны; ради этого основного свойства провидящий Бог так установил и расположил дела человеческие, что люди, падшие по высшей справедливости в силу первородного греха, думали, что почти всегда поступают совершенно отлично и часто даже прямо противоположно справедливости и общественности, и потому жили для удовлетворения своих потребностей в одиночестве, как дикие звери, но именно на этих своих отличных и противоположных путях они из-за самих потребностей принуждаемы были людьми жить справедливо и сохраниться в обществе, а тем самым восторжествовала их общественная природа. В настоящем Произведении будет доказано, что это и есть истинная гражданская природа человека и что, следовательно, существует право в природе. Рассмотрением такого руководства Божественного Провидения и занимается главным образом наша Наука; следовательно, она с этой точки зрения оказывается Рациональной Гражданской Теологией Божественного Провидения.

На поясе Зодиака, окружающем мировой Шар, выступают без перспективного сокращения, или, как говорят, іп maestà1, только два знака – Льва и Девы;  это должно обозначать, что данная Наука в своих Основаниях прежде всего рассматривает Геркулеса (так как оказывается, что каждая древняя языческая нация рассказывает о ком-нибудь, кто ее основал), и притом рассматривает его в величайшем его труде, когда он убил Льва, который, извергая пламя, зажег Немейский Лес; украшенный его шкурой, Геркулес был вознесен к Звездам. Здесь будет показано, что этот лес был великим Древним Лесом Земли; Геркулес (будет показано, что он представляет собою характер Политических Героев, появившихся прежде Героев войны) предал этот лес огню и сделал площадь, находившуюся под ним, доступной для обработки. Настоящая Наука рассматривает Геркулеса также для того, чтобы положить Начало Временам; у Греков – откуда мы имеем все то, что имеем от языческой Древности, – оно началось Олимпиадами с Олимпийских игр, а Основателем последних, как это нам также рассказывается, был Геркулес; эти игры должны были начаться с Немейских игр, введенных для празднования победы Геркулеса надо Львом. Таким образом у Греков начались времена тогда, когда у них началась обработка полей. И Дева, которую Поэты описывают для Астрономов украшенной колосьями, должна обозначать, что Греческая История началась с золотого века; Поэты прямо рассказывают, что это был первый век их Мира; тогда в течение долгих столетий года исчислялись урожаями зерна; оказывается, оно было первым в мире золотом. Этому золотому Веку Греков вполне соответствует у Латинян Век Сатурна, названного так от латинского слова sata – посевы. В этот золотой Век, как нам правильно говорят Поэты, Боги на земле общались с Героями (так как дальше будет показано, что первые люди язычества, простые и грубые, введенные в заблуждение могучими вымыслами и нагромождением устрашающих суеверий, действительно думали, что видят Богов на земле). Ниже будет показано, что везде одинаково, исключительно в силу единообразия идей и ничего не зная друг о друге, Восточные народы, Египтяне, Греки и Латиняне вознесли Богов с земли к планетам2, а Героев – к неподвижным звездам. Таким образом от Сатурна (у Греков он – Κρόνος, у них же Χρόνος значит время) получаются новые Основания для Хронологии, т. е. Науки о Временах.

Тебе не должно показаться странным, что алтарь находится внизу и поддерживает Шар,  так как впоследствии будет показано, что первые в Мире Алтари воздвигались Язычниками на первом Небе Поэтов: последние в своих мифах верно передали нам, что Небо царствовало на земле над людьми и оставило великие благодеяния роду человеческому в то время, когда первые люди, как бы дети зарождающегося рода человеческого, верили, что Небо находится не выше горных вершин; и сейчас еще дети верят, что оно немногим выше кровли их домов. Позже, по мере того как развивался ум Греков, Небо поднималось к вершинам самых высоких гор, например Олимпа, где, по словам Гомера, в его времена находились Боги; наконец, оно поднялось выше сфер3, как теперь нам это доказывает Астрономия. И Олимп поднялся выше звездного Неба, куда вместе с ним был перенесен и Алтарь: он оказывается теперь знаком неба; а Огонь на Алтаре  перешел, как ты это здесь видишь, на соседний дом Льва;  последний, как только что указано, был Немейским Аесом, который Геркулес предал огню, чтобы сделать его доступным для обработки. И потому была вознесена к Звездам в качестве трофея Геркулеса шкура Льва.

Луч Божественного Провидения, освещающий выпуклую драгоценность на груди Метафизики , указывает на ясное и чистое сердце, какое и должно быть здесь у Метафизики, не замаранное ни гордыней духа, ни презренными телесными наслаждениями; под влиянием первой Зенон пришел к Року, под влиянием вторых Эпикур пришел к Случаю, и потому оба они отрицали Божественное Провидение. Кроме того, он указывает, что познание Бога не кончается в самой Метафизике, так как она только для себя освещается вещами интеллектуальными и на основе их устанавливает только свою собственную мораль, как до сих пор это делали Философы; последнее могла бы обозначать плоская драгоценность; но в выпуклой драгоценности луч преломляется и отражается наружу,  так как Метафизика познает провидящего Бога в общественных моральных вещах, т. е. в гражданских обычаях, благодаря которым появились и сохраняются на свете Нации.

Этот же луч отражается от груди Метафизики на статую Гомера , первого дошедшего до нас автора Язычества, так как силою Метафизики (она с самого начала возникла соответственно Истории человеческих Идей в тот момент, как только люди начали мыслить по-человечески) мы в конце концов нисходим в беспомощное сознание первых Основателей языческих наций, состоявшее целиком из могучих чувств и беспредельного воображения. И именно потому, что они обладали одной только способностью, слишком рассеянной и тупой, чтобы она могла воспользоваться человеческим умом и рассудком, то оказываются по сравнению с тем, что думали до сих пор, совершенно противоположными, а не только иными Основания Поэзии, в которых до сих пор по этой самой причине были скрыты Основания Поэтической Мудрости, т. е. науки Поэтов-Теологов; последняя же бесспорно была Первой в Мире Мудростью у Язычников. А статуя Гомера на разрушенном базисе  должна обозначать Открытие Истинного Гомера. В первом издании «Новой Науки» оно было нами почувствовано, но не понято, а теперь, подвергнутое обсуждению в настоящих Книгах, оно полностью доказывается. Неизвестный до сих пор, Гомер скрывал от нас истинные отношения Баснословного Времени Наций и еще больше – истинные отношения Темного Времени (все отчаялись когда-либо узнать их), а следовательно, и первое истинное Происхождение отношений Исторического Времени: таковы три Времени Мира, которые описал нам Марк Теренций Варрон, самый ученый писатель о Римских Древностях, в своем великом, ныне утерянном произведении, озаглавленном «De Rerum Divinarum et Humanarum». Кроме того, здесь указывается, что Философия посредством Нового Критического Искусства, не существовавшего до сих пор, приступая к Изысканиям Истины о Создателях самих Наций (протекло много больше тысячи лет, пока у наций смогли появиться Писатели, которыми до сих пор занималась Критика), обращается в настоящем Произведении к испытанию Филологии, т. е. Учения обо всем том, что зависит от человеческой воли: таковы все Истории Языков, Нравов, Событий как мира, так и войны народов. Вследствие плачевной темноты причин и почти бесконечного разнообразия следствий Философия испытывала чуть не ужас перед рассуждением об этом, здесь же она снова придает Филологии форму Науки, раскрывая перед нею план Идеальной Вечной Истории, согласно которому протекают во времени Истории всех наций; таким образом, в этом новом своем главном аспекте данная Наука оказывается Философией Авторитета. Ведь в силу новых открытых здесь Оснований Мифологии, вытекающих из новых открытых здесь Оснований Поэзии, доказывается, что Мифы были истинными и строгими Историями нравов древнейших Народов Греции, и прежде всего, что Мифы о Богах были Историями тех времен, когда люди самого грубого языческого Человечества верили, будто все необходимые или полезные для рода человеческого вещи суть божества. Создателями такой Поэзии были первые народы, состоявшие, как это будет показано, целиком из Поэтов-Теологов; они несомненно, как нам рассказывают, основали языческие нации при посредстве Мифов о Богах. И здесь при помощи Оснований нашего Нового Критического Искусства будет рассмотрено, в какие определенные времена и при каких особых обстоятельствах человеческой необходимости или пользы, подмеченных первыми людьми Язычества, последние в устрашающих религиях, которые они же сами для себя выдумывали и в которые они верили, воображали себе сначала одних, а потом других Богов. Эта Естественная Теогония, т. е. возникновение Богов, естественно происходящее в сознании[2] первых людей, должна нам дать Рациональную Хронологию Поэтической истории Богов. Героические Мифы были истинными Историями Героев и их героических нравов; последние, как это будет показано, процветали у всех наций во время их варварства. Таким образом, обе поэмы Гомера оказываются двумя великими Сокровищницами для Открытия Естественного Права греческих Народов, пребывавших еще в варварстве; время этого варварства, как определяется в настоящем Произведении, длилось у Греков вплоть до Геродота, называемого отцом Греческой Истории; книги его наполнены по большей части мифами, и стиль его сохраняет очень много гомеровского. Такого же стиля придерживались и все позднейшие Историки: они пользовались средним стилем между поэтическим и народным. Но Фукидид, первый серьезный и солидный историк Греции, в начале своих повествований признает, что до времен его отца (а это было время Геродота, который был старцем, когда Фукидид был ребенком) Греки ничего не знали не только о чужестранных Древностях (относительно которых, за исключением римских древностей, все, что мы имеем, идет от Греков), но даже о своих собственных4: все это – глубокий мрак, который Картина показывает в глубине. Из этого мрака, освещенные лучом Божественного Провидения, который отражается от Метафизики на Гомера, выступают на свет все иероглифы,  обозначающие Основания Мира Наций, известные до сих пор только как его явления.

Среди этих иероглифов прежде всего виден Алтарь , так как Мир Гражданственности начался у всех народов с Религий, как отчасти это было уже указано и подробнее будет разобрано немногим ниже.

Справа на Алтаре первым появляется Lituus,  т. е. жезл, посредством которого Авгуры получали авгурии и гадали по полету птиц. Под ним следует понимать Предсказания, с которых у всех язычников начались первые божественные вещи. Ведь по атрибуту Божественного Провидения, как истинному у Евреев (они верили, что Бог – это бесконечный Ум, и что он видит, следовательно, все времена в одной точке вечности, и что поэтому Бог, или сам, или через ангелов, – а они тоже духи, – или через Пророков, с духом которых он говорил, указывал будущее своему народу), так и воображаемому у Язычников (они воображали, что Боги – это тела и что поэтому они чувственно воспринимаемыми знаками указывают народам будущее), вообще у всего рода человеческого Естеству Бога дается имя Divinitas по той же самой идее, по которой Латиняне говорили divinari – предсказывать будущее. Существует, однако, основное указанное выше отличие, и от него зависят все другие: наша Наука доказывает существование разницы между Естественным Правом Евреев и Естественным Правом народов; последнее, как определяли Римские Юристы, было установлено Божественным Провидением посредством человеческих нравов. Таким образом этот Жезл  указывает сразу и Основания всеобщей Языческой Истории. Физическими и филологическими доказательствами здесь будет показано, что началась она со Всемирного Потопа. После него через два столетия, как это также рассказывает Баснословная История, Небо начало царствовать на земле и совершило много великих благодеяний для рода человеческого. В силу единообразия идей у Восточных народов, Египтян, Греков, Латинян и других древних языческих наций одинаково возникли Религии многих Юпитеров, так как будет доказано, что к концу этого времени после Потопа должны были засверкать молнии и загреметь громы на небе; и от молний и громов своего Юпитера каждая из наций начала получать предсказания. Эта множественность Юпитеров (причем Египтяне говорили, что их Юпитер-Аммон самый древний из всех) до сих пор удивляла Филологов. Теми же самыми доказательствами, которые свидетельствуют о том, что народы основываются посредством Религий, здесь будет показана Древность Религии Евреев и тем самым истинность Христианской Религии.

На том же Алтаре рядом с авгуровским Жезлом видны вода и огонь. Вода находится в кувшине , так как ради Предсказаний у Язычников возникли Жертвоприношения, согласно тому общему для всех них обычаю, который Латиняне называли procurare auspicia, т. е. приносить жертву, чтобы хорошо понять прорицания и хорошо исполнить божественные указы, иными словами, приказания Юпитера; и это у язычников божественные вещи, от которых позже возникли все их человеческие вещи.

Первыми из них были Браки, обозначенные Факелом, зажженным от огня на том же алтаре и прислоненным к кувшину ; Браки, – в чем согласны все Политики, – это питомники семей, как и семьи – питомники Государства[3]; и для обозначения этого Факел , хоть он и является Иероглифом  человеческого установления, помещен на алтаре между водой и огнем,  т. е. иероглифами  божественных церемоний; именно так Древние Римляне праздновали свадьбу aqua et igni5, ибо эти две общие для всех вещи (и прежде огня – вечная вода, как самая необходимая вещь для жизни) – впоследствии это станет понятным – согласно божественному предуста-новлению привели людей к жизни в обществе.

Второе из человеческих установлений, по которому у Латинян от humare – погребать – первоначально и в собственном смысле названа Humanitas6, – это погребения. Они представлены Погребальной Урной, стоящей отдельно в глубине леса ; это указывает, что погребения существовали с того самого времени, когда люди ели яблоки летом и желуди зимою. На урне написано D. М. 7, что значит: «добрым душам погребенных»; это изречение указывает на общее согласие всего рода человеческого с тем положением, истинность которого впоследствии доказал Платон, что души человеческие не умирают вместе с телом, а бессмертны. Урна  указывает, кроме того, на Возникновение среди тех же Язычников Раздела Полей; здесь же следует искать Возникновение деления на Города и Народы и в конце концов Нации. Ниже мы покажем, что с расами (сначала Хама, потом Яфета и, наконец, Сима) произошло следующее: без религии своего отца Ноя, от которой они отреклись, – а она одна могла при тогдашнем естественном состоянии удержать их посредством браков в обществе семей, – они затерялись, блуждая как звери, в великом Лесу Земли, чтобы преследовать пугливых и сопротивляющихся женщин, чтобы спасаться от зверей, которыми неминуемо должен был изобиловать великий древний лес; так они разошлись в поисках пищи и воды; поэтому через много лет они дошли до состояния животных; но тогда при известных обстоятельствах, установленных Божественным Провидением (их наша Наука открывает и исследует), потрясенные и пробужденные ужасом перед одним из Божеств Неба, или Юпитером, которого они сами придумали и в которого они уверовали, некоторые из них в конце концов останавливались и прятались в определенных местах; там они укрывались с определенными женщинами, и из страха перед Божеством телесными соединениями, религиозными и целомудренными, сокровенно праздновали браки и производили определенных детей; таким образом основывали они семьи; и тем, что они оставались там в течение долгого времени, а также погребением предков, они, как оказалось, основали и разделили первую собственность на землю. Властители ее назывались Гигантами, ибо по-гречески это слово значит то же, что «сыновья Земли», т. е. потомки погребенных. И поэтому они считали себя благородными, полагая в этом первом состоянии вещей человеческих, по правильной идее, благородство в том, что они были рождены по-человечески в страхе перед Божеством; от этого способа рождать по-человечески, а не иначе, как это будет обнаружено, и был назван именно так Род Человеческий; поэтому и Дома, разветвленные на множество Семей таким рождением, назывались первыми родами. С этого момента древнейшего времени начинается как предмет, так и наука о Естественном Праве Народов: таков новый основной аспект, в котором нужно рассматривать нашу Науку. Итак эти гиганты по соображениям физическим и моральным, помимо авторитета Истории, были, оказывается, неимоверно сильными и безобразно сложенными; так как эти причины не влияли на верующих в истинного Бога, творца мира, и в родоначальника всего рода человеческого, Адама, то Евреи с самого начала мира были соразмерного телосложения. Таким образом, после первого Основания (относительно Божественного Провидения) и второго (о Торжественных Браках) всеобщая вера в Бессмертие души, начавшаяся с погребений, является третьим из трех Оснований, опираясь на которые настоящая Наука обсуждает Происхождение всех бесконечно разнообразных вещей, подлежащих ее рассмотрению.

Из лесов, где стоит Урна, выступает вперед Соха ; она указывает, что Отцы первых Родов были первыми силачами Истории; поэтому оказывается, что упоминавшиеся выше Геркулесы были первыми основателями Языческих Наций (Варрон насчитывал их до сорока, а Египтяне говорили, что их Геркулес – самый древний из всех), так как они одолели первые в мире земли и сделали их доступными для земледелия. Поэтому первые отцы языческих наций были справедливы,  так как из мнимого благочестия они наблюдали ауспиции, считавшиеся божественными приказаниями Юпитера (у Латинян он назывался Jous, отсюда древнее слово Jous – право, которое потом сокращенно выговаривалось как Jus; поэтому справедливость у всех наций, естественно, обозначается как благочестие); они были умны,  так как совершали жертвоприношения для того, чтобы получить или правильно понять ауспиции и быть правильно осведомленными о том, что они по приказаниям Юпитера должны делать в жизни; они были воздержаны  вследствие браков; они были, как это здесь уже указывалось, также и сильны.  Отсюда получаются новые Основания для Философии Морали, где Тайная Мудрость Философов должна согласоваться с Народной Мудростью Законодателей. В силу этих Оснований все добродетели уходят своими корнями в Благочестие и в Религию: лишь они одни способны вызвать добродетельные поступки, и в соответствии с ними люди должны считать хорошим все то, чего желает Бог. Здесь даются также новые Основания для Экономического Учения, так как сыновья, пока они находятся под властью своих отцов, должны считаться пребывающими в состоянии Семей и, следовательно, должны воспитываться и сдерживаться во всех своих занятиях только благочестием и религией; и пока они еще неспособны понять государство и законы, они должны почитать и страшиться отцов, как живых образов Бога; поэтому впоследствии они оказываются естественно подготовленными к тому, чтобы соблюдать религию своих отцов и защищать отечество, которое сохраняет им семьи, а также повиноваться законам, установленным для сохранения религии и отечества. Таким образом, Божественное Провидение расположило дела человеческие соответственно тому вечному установлению, что сначала закладываются семьи при посредстве Религий, а на основе этих семей потом должны возникнуть Государства при посредстве Законов.

Соха прислонена рукояткой почти прямо спереди8 к Алтарю , указывая нам, что вспаханные земли были первыми алтарями Язычества, и отмечая, кроме того, превосходство природы Героев, как они думали, над своими союзниками; последние, как мы это увидим немногим ниже, обозначаются Рулем , который виден склоненным около цоколя Алтаря ; будет показано, что в этом превосходстве природы Герои полагали право, науку, а потому и управление, которыми они обладали на основании божественных дел, т. е. божественных ауспиций. У Сохи открыт только конец дышла и спрятана кривая часть:  прежде чем научились применять железо, должно было существовать кривое дерево, достаточно твердое, чтобы оно могло рассекать землю и вспахивать ее, эта кривая часть у Латинян называлась urbs9, откуда древнее urbum – кривое. Это должно означать, что первые города, – а все они закладывались на возделанных полях, – возникли потому, что семьи оставались долгое время оседлыми и скрытыми благодаря страху перед священными чащами; такие места обнаруживаются у всех древних языческих наций, и по общей для всех идее назывались латинскими людьми Luci10: то были выжженные земли среди окружающих их чащ; последние были обречены Моисеем на сожжение, куда бы ни распространялись завоевания избранного Богом народа, и все это – по установлению Божественного Провидения, чтобы люди, уже достигшие Человечности, не путались снова с бродягами, оставшимися в нечестивой общности как вещей, так и женщин.

С правой стороны того же Алтаря виден Руль:  он обозначает Происхождение Переселений Народов посредством Мореплавания. А то, что он как бы склоняется к подножию Алтаря , означает предков тех, которые впоследствии стали создателями самих переселений: сначала то были люди безбожные, не знавшие никакого божества; нечестивые, – ибо раз они не различали родства посредством браков, то часто сыновья возлежали с матерями и отцы с дочерьми; и наконец, раз они, как дикие звери, не знали общества и были среди этой гнусной общности вещей совершенно одиноки, а потому слабы и, в конце концов, жалки и несчастны (так как они нуждались во всех тех благах, которые необходимы для надежной охраны жизни), то в бегстве от своих собственных зол, испытанных ими в драках, порожденных звериной общностью, ради своего избавления и спасения они уходили на земли, возделанные благочестивыми, целомудренными, сильными и, следовательно, могущественными, уже объединенными в общество семей. Будет показано, что по этим землям Города назывались агае11 во всем древнем мире Язычества[4]; таковы были первые Алтари Языческих Наций; первый зажженный на них огонь был тем огнем, который поджег леса, чтобы их уничтожить и сделать доступными для земледелия; и первая вода была водой из неиссякаемых источников, необходимая будущим основателям Человечества для того, чтобы им не приходилось больше скитаться в поисках воды, как зверям; напротив, в пределах обнесенной границей земли они оставались в течение очень долгого времени и потому отвыкли от бродяжничанья. А потому эти первые Алтари, оказывается, были первыми Убежищами в мире, которые Ливий определяет в общей форме как vetus urbes condentium consilium12, как, например, внутри Убежища, открытого в Роще, Ромул по преданию основал Рим; поэтому почти все Первые Города назывались Агае. К этому присоединяется еще следующее большое открытие: у Греков, от которых, как об этом уже говорилось выше, мы имеем все то, что имеем от Языческой Древности, первая Фракия, или Скифия, т. е. первый Север, первая Азия и первая Индия, т. е. первый Восток, первая Мавритания, или Ливия, т. е. первый Юг, первая Европа, или первая Гесперия, т. е. первый Запад, а вместе с нею и первый Океан, – все они возникли в пределах самой Греции; впоследствии Греки, разошедшиеся по миру, по соответствию местоположения назвали этими именами все четыре страны света и Океан, их окружающий. Такие открытия, утверждаем мы, дают новые Основания для Географии; они, как и новые Основания, намеченные для Хронологии (а это – два глаза Истории), необходимы, чтобы читать Вечную Идеальную Историю, упомянутую выше. К таким Алтарям прибегали нечестивые слабые бродяги, преследуемые физически более крепкими, а Благочестивые сильные люди убивали этих насильников и принимали под свою защиту слабых. Так как последние не приносили с собой ничего, кроме жизни, то их принимали в качестве слуг – Famuli и снабжали средствами для поддержания жизни: по этим Famuli первоначально назывались семьи (familiae). Famuli были прототипами Рабов, появившихся позже вместе с пленением на войне. Отсюда исходят, как из одного ствола, множество ветвей: Происхождение Убежищ, как мы это видели, Происхождение Семей, на основе которых позже появились Города, как это будет разъяснено ниже; Происхождение прославления городов[5], – прославление совершалось для того, чтобы люди могли жить в безопасности от несправедливых насильников; Происхождение Подсудности, осуществляемой в пределах собственной территории; Происхождение распространения Империй, которое происходит благодаря применению справедливости, силы и великодушия, – самых блистательных доблестей Царей и Государств; Происхождение родовых Гербов, первые поля которых, как оказывается, были первыми засеянными полями; Происхождение Молвы (Fama), по которой были названы Famuli, и Славы (Gloria), которая от веку предназначена служить роду человеческому; Происхождение истинного Благородства, которое естественно возникает от упражнения моральных добродетелей[6]; Происхождение истинного Героизма, который состоит в том, чтобы усмирять гордых и помогать находящимся в опасности; в этом героизме Рим превзошел все народы на земле и потому стал господином мира; наконец, Происхождение Войны и Мира (Война началась с собственной защиты, в чем состоит истинная доблесть силы). Во всем этом раскрывается предначертанный Вечный План Государств, которого все Государства, даже если они были приобретены насилием и обманом, должны придерживаться, чтобы иметь длительное существование, и, наоборот, приобретенные таким искусственным путем впоследствии разрушаются обманом и силой. И этот план Государств строится на двух Вечных Основаниях Мира Наций: Сознании и Теле людей, его составляющих. Ведь поскольку люди состоят из этих двух частей, одна из которых – благородна и, как таковая, должна повелевать, а другая – низка и должна служить, а также в силу испорченности человеческой природы, без помощи

Философии, которая может помочь лишь очень немногим, и так как вообще люди не могут сделать так, чтобы сознание у каждого в отдельности повелевало, а не служило его телу, то Божественное Провидение расположило дела человеческие посредством этого Вечного Порядка так, что в Государствах пользующиеся сознанием – повелевают, а пользующиеся телом – повинуются[7].

Руль склоняется к подножию Алтаря , так как Famuli, как люди без Бога, не были приобщены к делам божественным, и соответственно с этим тем меньше были приобщены они вместе с Благородными к делам человеческим, и прежде всего к праву праздновать Торжественные Браки (Латиняне называли их Connubium), наиболее торжественная часть которых заключалась в ауспициях; именно из-за Браков Благородные приписывали себе божественное, а Famuli – скотское происхождение, как рожденным от нечестивого сожительства[8], такое отличие более благородной природы, одинаково существовавшее у Египтян, Греков и Латинян, показывает, что существовал естественный героизм, в который верили: он особенно ясно рассказа









н нам Древней Римской Историей.

Наконец, Руль находится в удалении от Сохи; она с передней стороны Алтаря враждебно и угрожающе обращает к Рулю свое острие , так как Famuli, не имея, как было сказано выше, своей доли в земельной собственности (вся земля находилась под властью благородных), до тошноты пресытившись обязанностью все время служить господам, долгое время спустя стали в конце концов претендовать на землю и потому восстали против Героев в Аграрных революциях; последние, как это будет показано, значительно древнее и совершенно отличны от Аграрных революций, известных нам из Новейшей Римской Истории. Тогда многие главари таких толп Famuli, восставших и побежденных своими Героями (как и Египетских Крестьян часто побеждали Жрецы, по наблюдению Петра Кунеуса «De Republica Hebraeo-rum»), чтобы не быть перебитыми и найти спасение в бегстве, с несколькими людьми из своих отрядов отдавались на волю волн и отправлялись искать пустые земли на западных берегах Средиземного моря, которое в те времена не было заселено в прибрежной части. Таково Происхождение Переселения Народов, вызванное даже вполне человечной религией Востока, Египта, а на всем Востоке – прежде всего Финикии[9]; по совершенно таким же причинам впоследствии то же самое произошло и с Греками. Таким образом, не избыток населения, которое не может переправиться через море; не стремление сохранить отдаленные приобретения посредством уже известных колоний, так как ни от Востока, ни от Египта, ни от Греции мы не знаем, чтобы на Западе существовала какая-нибудь обширная Империя, не ради торговых сношений, так как Запад в те времена, оказывается, не был еще заселен на побережьях, но Героическое Право привело у этих наций к необходимости для таких отрядов людей покидать собственные земли, которые, естественно, покидаются только в случае какой-нибудь крайней необходимости. Посредством таких Колоний (почему они и были названы Героическими Заморскими) род человеческий распространился и по морю на остальную часть нашего мира, так же как в зверином блуждании задолго до этого он распространился по земле.

Спереди, перед Сохою, выступает Скрижаль с написанным на ней древним латинским алфавитом (он, как рассказывает Тацит14, был похож на древний греческий алфавит) и с позднейшим алфавитом внизу, который остался нам.  Скрижаль обозначает Происхождение Языков и Букв, называемых народными: оказывается, они появились через долгое время после того, как были основаны Нации и буквы, – значительно позже, чем языки; для обозначения этого Скрижаль лежит на обломке колонны коринфского ордена,  самого современного из архитектурных орденов. Лежит Скрижаль совсем рядом с Сохой и очень далеко от Руля  для обозначения Происхождения туземных Языков; последние образовались первоначально каждый на своей собственной земле, где в конце концов волею судеб прекращали свое звериное скитание создатели наций, рассеянные, как это уже говорилось выше, и разбросанные по великому лесу земли. Из таких туземных языков через долгое время составились Восточные Языки, Египетские или Греческие, путем смешения в результате переселения народов, происходившего на побережьях Средиземного Моря и Океана, как было указано выше[10].

Здесь даются новые Основания Этимологии, и многочисленные образцы ее приводятся на протяжении всего Произведения, благодаря им проводится различие между туземными по происхождению словами и теми, происхождение которых несомненно чужестранное; при этом очень важно следующее различие: Этимология Туземных Языков является историей вещей, обозначаемых этими словами, согласно тому естественному порядку идей, что сначала были леса, потом – возделанные поля и хижины, после – маленькие дома и деревни, затем Города, наконец, Академии и Философы (согласно этому Порядку должны совершенствоваться вещи от самого их Возникновения); Этимология же Иностранных языков должна быть чистой историей слов, заимствованных одним языком от другого. Скрижаль показывает только начала алфавитов и лежит против статуи Гомера[11],  так как буквы (даже греческие, по Греческим Преданиям) не были изобретены все одновременно; и необходимо принять, что по крайней мере не все они были изобретены во время Гомера, который, как это доказывается, не оставил после себя написанной ни одной из своих поэм[12]. Относительно же происхождения туземных языков здесь будет дано более точное указание.

Наконец, на самой освещенной части низа картины  (ибо здесь выставлены иероглифы , обозначающие дела человеческие[13], наиболее известные) прихотливо расположенными  изобретательный живописец показывает римскую связку, меч и кошелек, прислоненные к связке, весы и кадуцей Меркурия. 

Первый из этих иероглифов  – связка, так как первые Гражданские Власти возникли из союзов родительской власти Отцов; Отцы у Язычников были Мудрецами, сведущими в божественных ауспициях, Жрецами, чтобы добиваться их или же правильно понимать посредством жертвоприношений, Царями и именно Монархами, которые приказывали то, чего, по их мнению, желали Боги в ауспициях[14]; следовательно, подчинены они были только Богу. Таким образом, связка состоит из авгуровских жезлов, которые, как оказывается, были первыми в мире скипетрами[15]. Эти Отцы во время вышеупомянутых аграрных волнений, ради сопротивления восставшим против них толпам Famuli, естественно, принуждены были объединиться и замкнуться в Первые сословия Правящих Сенатов, т. е. Сенатов из многих Семейных Царей под руководством соответствующих Главарей сословия, которые, оказывается, были первыми Царями

Героических Городов; о последних нам также рассказывает, хотя и слишком темно, Древняя История, что в первом мире народов избирали Царей по природе; это мы здесь обсуждаем и находим истолкование образа. Итак, для того чтобы удовлетворить восставшие толпы Famuli и привести их к повиновению, эти правящие Сенаты дали им в виде уступки Аграрный Закон, который, как оказывается, был первым из всех появившихся на свете гражданских законов, тогда, естественно, из Famuli, усмиренных такими законами, образовались первые плебеи городов. Уступка Благородными этим Плебеям состояла в предос



тавлении им естественной собственности на поля, тогда как гражданская оставалась у Благородных, – лишь они одни были гражданами Героических Городов; отсюда возникла Верховная собственность (dominium eminens) самих Сословий, которые были Первыми Гражданскими Властями, т. е. суверенными властями народов. Все эти три вида собственности образовались и стали различаться с возникновением Республик, которые у всех наций по одной и той же идее в разных произношениях, оказывается, назывались Геркулесовскими Республиками, или Республиками Куретов, т. е. Республиками вооруженных в народном собрании. Отсюда проясняются Начала знаменитого Jus Quiritium15, которое Истолкователи Римского Права считали правом римских граждан, ибо в последние времена это было именно так; но в древние римские времена, оказывается, существовало Естественное Право, общее для всех Героических народов. И отсюда вытекают, как много рек из одного большого источника: Происхождение Городов, которые возникли на основе Семей, состоящих не только из сыновей, но также и из Famuli (поэтому будет показано, что Города были основаны на двух общинах: общине Благородных, которые там повелевали, и общине плебеев, которые повиновались, – из этих двух частей складывается вся Администрация, т. е. сущность Гражданских Властей; будет доказано, что эти первые Города не могли возникнуть на свете ни из одних только Семейств Сыновей, ни каким-либо другим способом); Происхождение Народной Власти, родившейся из союза частной власти суверенных отцов в состоянии семей; Происхождение войны и мира, так как все Республики зародились посредством вооруженных восстаний, а потом сложились при посредстве законов, – от этой природы дел человеческих осталось то вечное свойство, что войны ведутся ради спокойной жизни народов в мире[16]; Происхождение феодов, так как на основе особого рода земледельческих феодов Плебеи подчинились Благородным, а на основе других, Благородных или вооруженных феодов, Благородные, которые были Суверенами в своих Семьях, подчинились еще более суверенной власти своих героических сословий; оказывается, что царства варварских времен всегда возникали на основе феодов[17]; отсюда проясняется посредством нового критического искусства История Новых Европейских Царств, возникших во времена последнего варварства; они дошли до нас еще более темными, чем времена первого варварства, о которых говорил Варрон. Ведь первые поля благородные отдали плебеям ценою уплаты ими десятины, называвшейся у Греков Геркулесовой, т. е. Ценза; оказывается, что последний был установлен Сервием Туллием для римлян как Трибут; он накладывал на Плебеев также обязательство служить за собственные средства Благородным на войне, как это также читаем совершенно определенно в Древней Римской Истории. И здесь вскрывается Происхождение Ценза, ставшего впоследствии основой Народных Республик (это Исследование стоило нам наибольшего труда по сравнению со всем тем, что относится к Римской истории, а именно: найти тот путь, которым ценз Сервия Туллия превратился в этот ценз; первый, как будет показано, был основой древних Аристократических Республик): этим все были введены в заблуждение, так как считали, что Сервий Туллий установил ценз как основу народной свободы. Из того же самого основания вытекает Происхождение торговли, ибо, как мы это говорили, торговля недвижимым имуществом возникла вместе с городами; торговля стала называться так по той первой появившейся в мире плате, за которую герои отдали поля famuli, обязав последних служить себе по упомянутому нами закону. Происхождение Эрария16, который появился в зачаточной форме с возникновением Государств[18] и позднее был так назван от aes, aeris [ «медь»] в смысле «государственная казна», когда стала понятна необходимость уплаты из государственной казны жалованья плебеям во время войн. Происхождение Колоний: оказывается, первоначально они были толпами крестьян, служивших Героям для поддержания своей жизни; потом – толпами вассалов, которые обрабатывали для себя поля за реальные и личные, заранее определенные налоги; эти Колонии назывались Материковыми Героическими в отличие от Заморских, уже упомянутых выше[19]. И наконец, Происхождение Государств, которые возникли в виде самых суровых Аристократий, где плебеи были совершенно лишены всяких гражданских прав[20], отсюда мы находим, что Рим был Царством Аристократическим, которое пало под тиранией Тарквиния Гордого; последняя была еще хуже правления благородных – он уничтожил почти весь Сенат; затем Юний Брут в деле Лукреции воспользовался случаем поднять плебс против Тарквиния и, освободив Рим от тирании, восстановил Сенат и реорганизовал Государство на новых основах: установив вместо одного пожизненного царя двух Консулов с годичным сроком правления, он не ввел народную, а закрепил Господскую Свободу; последняя, как мы покажем, существовала до Закона Публилия (посредством этого закона Диктатор Публилий Филон, прозванный поэтому Народным, разъяснил, что Римская Республика стала народной по устройству), и прекратилась окончательно с Закона Петелия, совершенно избавившего плебс от земельного феодального права заключения в собственную тюрьму, которым обладали Благородные по отношению к Плебеям-должникам; об этих двух Законах, которые заключают в себе два самых значительных момента Римской Истории[21], вовсе не размышляли до сих пор ни Политики, ни Юристы, ни ученые Истолкователи Римского Права, так как они опирались на миф о Законах XII Таблиц, пришедших якобы из свободных Афин, чтобы установить в Риме народную Свободу; эти два закона разъясняют, что свобода была установлена в самом Риме его естественными обычаями; Миф этот был раскрыт в «Основаниях Всеобщего Права»18, вышедших из печати много лет назад. Поэтому, раз законы следует интерпретировать в соответствии с состоянием Государств, то из таких Оснований Римского Правления мы получаем Новые Основания для Римской Юриспруденции. Меч, опирающийся на связку , означает, что Героическое Право было Правом Силы, но предусмотренным все же Религией (она одна может сдерживать и силу и оружие там, где еще не найдены судебные законы или где они уже бессильны); это героическое право – в точности право Ахилла, т. е. героя, воспетого Гомером для народов Греции в качестве примера Героической Доблести и все право полагающего в своем оружии. Здесь вскрывается Происхождение Поединков; и как несомненно, что они процветали в последние варварские времена, так же, оказывается, они практиковались во времена первого варварства: тогда могущественные не были еще приучены мстить за взаимные обиды и несправедливости судебными законами и пользовались некиим божьим судом, в котором они призывали Бога как свидетеля и судью обиды; и по судьбе сражения, какова бы она ни была, они с таким почтением принимали решение, что как только обиженная сторона оказывалась побежденной, она признавалась виновной, – таково было высокое установление Божественного Провидения, чтобы в варварские и зверские времена (когда еще не понимали права и думали, что имеют благосклонного или неблагосклонного Бога) от таких частных войн не произрастали другие войны, которые в конце концов уничтожили бы род человеческий. Этот естественный здравый смысл варваров может иметь основу только во врожденном представлении, существующем у людей относительно Божественного Провидения, к которому они должны приноровиться, когда видят хороших людей угнетенными и злодеев процветающими. По всем этим причинам Поединок считался особым видом божественного очищения; поэтому, если теперь в нашей культуре, которая посредством законов установила уголовные и гражданские суды, Поединки запрещены, то в варварские времена они считались необходимыми. Таким образом[22], в Поединках, т. е. частных войнах, обнаруживается Происхождение Общественных Войн, так как их должны вести гражданские власти, подчиненные только Богу, чтобы Бог рассудил их посредством счастья в победе и чтобы род человеческий был спокоен за безопасность гражданских установлений, а в этом – основа Внешней Законности, называемой правом Войны.

Кошелек поверх связки показывает , что Торговля посредством чеканной монеты началась лишь через много времени после того, как были основаны Гражданские Власти; так, о чеканной монете мы не читаем ни в одной из обеих Поэм Гомера. Тот же иероглиф  указывает на Происхождение этих чеканных монет: они, оказывается, происходят от тех Родовых Гербов, которые (как отчасти это было указано выше относительно первоначальных Полей Гербов) должны были обозначать права и доказательства благородства, принадлежащие больше одной семье, чем другой. Отсюда впоследствии возникли Общественные Девизы, т. е. Гербы Народов; впоследствии они были водружены на Военные Знамена, и ими пользуется, как немыми словами, Военная Наука; в конце концов они были запечатлены у всех народов на монетах. Отсюда получаются новые Основания для Науки о Медалях, а также для Науки, называемой Геральдикой, – одно из трех мест, которые удовлетворяют нас в первом издании «Новой Науки»19.

Весы рядом с кошельком  показывают, что после Аристократических Правлений, – а они были Героическими Правлениями, – наступили человеческие Правления, в первоначальном виде – народные; тогда народы, поняв, наконец, что разумная природа, – а это и есть истинная человеческая природа – равна во всех, – согласно этому природному равенству, в силу причин, которые обсуждаются в Вечной Идеальной Истории и в точности встречаются в Римской Истории, постепенно свели Героев к гражданскому равенству в Народных Республиках. Это нам обозначают Весы  ибо, как говорили Греки, в народных республиках все проистекает по жребию или по весам. Но в конце концов, раз свободные народы не могут посредством законов сохранять гражданское равенство из-за партийной борьбы могущественных и раз им грозит опасность погибнуть из-за гражданских войн, то, конечно, ради своего спасения по Естественному Царскому Закону, общему для всех народов во все времена при таких испорченных Народных Государствах (ибо Гражданский Царский Закон, изданный будто бы Римским народом для узаконения Римской Монархии в особе Августа, оказывается, как это было доказано в «Основаниях Всеобщего Права», Мифом; вместе с разобранным там Мифом о Законах XII Таблиц, пришедших якобы из Афин, они составляют два таких места, ради которых мы полагаем, что не напрасно написали это Произведение), – по такому Закону, или, скорее, естественному обычаю человеческого племени, народы ищут прибежища в монархии – втором виде Человеческих Правительств[23]. Таким образом эти две последние формы Правлений, и именно человеческих Правлений, в современной культуре взаимно сменяют друг друга; но ни одна из этих двух форм не переходит естественным порядком в Аристократические Государства, где только благородные повелевают, а все другие им повинуются; поэтому теперь осталось на свете лишь очень немного Республик Благородных: в Германии – Нюрнберг, в Далмации – Рагуза, в Италии – Венеция, Генуя и Аукка. Ведь это – три вида Государств20, которое Божественное Провидение вызывает на свет естественными обычаями наций; в естественном порядке они следуют одно за другим, ибо иные, смешанные из этих трех Человеческим Провидением, поскольку природа наций не выносит их, определены следующим образом у Тацита, видящего только действия здесь указанных и впоследствии полностью разобранных причин: «Они скорее достойны похвалы, чем достижимы; а если они где-либо случайно и появятся, то не могут существовать длительно»21. Это открытие дает нам новые Основания Политического Учения, не только отличные, но совершенно противоположные тем, которые представляли себе до сих пор.

Кадуцей22 – это последний из иероглифов.  Он указывает нам, что первые народы в свои героические времена, когда царствовало Естественное Право Силы, остерегались друг друга как постоянных врагов из-за непрекращавшихся грабежей и морских набегов. И как в первые варварские времена Герои считали почетным титулом, если их называли разбойниками, так и во времена вернувшегося варварства Могущественных называли Корсарами.

Поскольку между ними велись вечные войны, постольку не нужно было объявлять войну. Когда же впоследствии наступили Человеческие Правления, народные или монархические, тогда Международным Человеческим Правом были введены Герольды, которые объявляли войны, и вражда начала прекращаться миром. И все это – по высокому установлению Божественного Провидения, так как во времена своего варварства нации, которые должны были породить новое, были окружены врагами в пределах своих границ, и, будучи дики и неукротимы, они старались истребить друг друга посредством войн; но в то же самое время они росли, обоюдно укрощали друг друга и в силу этого становились терпимы к чужим обычаям; поэтому оказывалось легко народам-победителям щадить жизнь побежденных согласно справедливым законам победы.

Таким образом, Новая Наука , т. е. Метафизика в свете Божественного Провидения , размышляя об общей природе наций  и открыв такое происхождение дел божеских и человеческих  у языческих наций, строит на них систему естественного права  народов, которое проходит совершенно одинаково и с полным постоянством через три Века, протекшие, как говорили Египтяне, за все время мира до них, а именно: Век Богов, когда языческие люди думали, что живут под божественным управлением и что все решительно им приказывается ауспициями или оракулами – самыми древними вещами языческой истории; Век Героев, когда последние повсюду царствовали в Аристократических Республиках на основе, как они полагали, превосходства своей природы, отличающейся от природы их плебеев; и наконец, Век Людей, когда все признали, что они равны по человеческой природе; потому в этот век сначала процветали Народные Республики, а под конец – Монархии: обе эти формы являются Человеческими Правлениями, как было сказано немногим выше.

Соответственно этим трем видам природы и правлений люди говорили на трех разных Языках, составляющих Словарь данной Науки: на первом – во времена Семей, когда языческие народы только что приобщились к Культуре, – это был, оказывается, немой язык посредством знаков или тел, имевших естественную связь с идеями, которые они должны были обозначать; на втором – говорили посредством Героических Гербов[24], т. е. подобий, сравнений, образов, метафор и естественных описаний, составляющих основную часть Героического Языка, на котором, как оказывается, говорили в те времена, когда правили Герои; третьим был Человеческий Язык посредством слов, установленных народным соглашением; абсолютными господами его являются народы, это – язык Народных Республик и Монархических государств, ибо народы дают смысл законам, обязательным не только для плебса, но и для Благородных. Поэтому у всех наций, как только они начинают издавать законы на народных языках, Наука о законах ускользает из рук Благородных: последние до этого везде охраняли законы как нечто священное посредством тайного языка, и повсюду, оказывается, они были жрецами, – это и есть естественная причина тайны Законов у Римских Патрициев до тех пор, пока в Риме не возникла народная Свобода[25]. Именно таковы те три Языка, на которых говорили, по словам Египтян, до них в их мире и которые в точности соответствуют как числу, так и порядку трех веков, протекших в их мире до них: Иероглифический язык, т. е. Священный, или Тайный, посредством немых жестов, соответствующих Религиям, где важнее соблюдать их, чем разговаривать о них; Символический язык, или язык посредством подобий: как мы только что видели, это – Героический язык; и, наконец, язык Письменный, т. е. Народный, который служит народам для повседневных нужд их жизни. Эти три языка обнаруживаются у Халдеев, Скифов, Германцев и всех других древних языческих наций, хотя иероглифическое написание больше сохранилось у Египтян, так как они были дольше других замкнуты от всех иностранных наций: по той же самой причине оно все еще существует у Китайцев – здесь оформляется доказательство того, что вздорна их воображаемая глубочайшая Древность.

Поэтому здесь будут даны ясные Основания как Языков, так и Письмен, отыскание которых до сих пор приводило в отчаяние Филологию; здесь будет дан также очерк необыкновенных и чудовищных мнений, существовавших об этом до сих пор[26]. Несчастную причину такого явления следует искать в том, что, по мнению Филологов, у Наций сначала зарождаются Языки, а потом Письмена, тогда как на самом деле они рождаются близнецами (слегка мы намекнули на это здесь и полностью докажем в настоящих Книгах) и проходят нога в ногу через все три вида, письмена вместе с языками. И эти Основания встречаются в точности в первопричинах Латинского Языка, найденных в первом издании «Новой Науки»; это – второе23 из трех мест, заставляющих нас не раскаиваться в издании той книги[27]: благодаря рассмотрению этих Причин было сделано множество открытий относительно Истории, Правления и Древнего Римского Права, как в этих Книгах, Читатель, ты сможешь убедиться на тысяче доказательств, по этому примеру ученые Специалисты в Восточных Языках, в Греческом, а из живых языков – в особенности в Немецком (это – язык-мать) могут сделать такие Открытия Древности, которые превзойдут всякое – и наше и их – ожидание.

Основание такого Происхождения как Языков, так и Письмен заключалось, как оказывается, в том, что первые народы Язычества в силу указанной природной необходимости были Поэтами, говорившими посредством Поэтических характеров[28]; это открытие – главный ключ к настоящей Науке – стоило нам упорных исследований в течение почти всей нашей литературной жизни[29], ибо такую поэтическую природу этих первых людей в нашем утонченном состоянии почти невозможно вообразить себе и с большим трудом нам удается ее понять. Эти Характеры были, оказывается, некиими Фантастическими Родовыми понятиями, т. е. образами по большей части одушевленных сущностей, Богов или Героев, созданных фантазией первых людей; к ним они сводили все виды или отдельные явления, относящиеся к каждому роду; совершенно так же Мифы человеческих времен (как, например, Мифы Поздней Комедии) оказываются интеллигибельными, т. е. рациональными родовыми, понятиями Моральной Философии, из которых Комические Поэты создают Фантастические типы (ведь это – только лучшие идеи разного рода людей), являющиеся Персонажами Комедий. Поэтому такие Божественные или Героические Характеры оказываются Мифами, т. е. истинными рассказами; в них будут вскрыты аллегории, заключающие в себе смысл уже не аналогичный, а одноименный, и не философский, а исторический из ранних времен народов Греции. Больше того: так как эти родовые понятия (они по своей сущности – Мифы) были созданы чрезвычайно сильной фантазией, т. е. людьми с очень слабым рассудком, то здесь вскрывается их истинное поэтическое содержание: оно должно состоять из чувств, одетых в величайшие страсти, а потому полных возвышенности и вызывающих изумление. Кроме того, Источниками всякой Поэтической Речи оказываются два следующих: бедность языка и необходимость выразить себя и сделать себя понятным; отсюда – очевидность Героического Языка, который непосредственно следовал за Немой Речью путем движений или тел, имеющих естественное отношение к подлежащим обозначению идеям, – на этой Немой Речи говорили в божественные времена. И, наконец, оказывается, что в силу такого необходимого и естественного хода вещей человеческих Языки у Ассирийцев, Сирийцев, Финикиян, Египтян, Греков и Латинян начались с героических стихов, которые потом перешли в ямбические стихи и в конце концов сложились в прозу; это придает достоверность Истории Античных Поэтов и объясняет, почему на Немецком Языке, в частности в Силезии, провинции целиком Крестьянской, естественно рождаются Стихослагатели; на языках Испанском, Французском и Итальянском первые Авторы также писали стихами.

Из этих трех языков складывается Умственный Словарь, где даются собственные значения всех различно артикулированных языков, и здесь мы им пользуемся всегда, когда это нужно. В первом издании «Новой Науки» мы посвятили ему особый очерк, где была выставлена его Идея; она заключается в следующем: от извечного свойства Отцов (мы находим его в силу данной Науки) в Состоянии Семей и Первых Героических Городов, т. е. от того времени, когда образовались Языки, остались подлинные значения на пятнадцати различных языках как мертвых, так и живых; в них различные названия давались то по одному, то по другому свойству; и это – третье место, которое радует нас в уже изданной книге. Такой Лексикон необходим, чтобы знать Язык, на котором говорит Вечная Идеальная История (согласно ей протекают во времени Истории всех наций), и чтобы можно было придать научную авторитетность тому, что обсуждается в Естественном Праве Народов и, следовательно, в каждой частной Юриспруденции.

Вместе с этими тремя языками (свойственными трем Векам, когда господствовали три вида Правлений соответственно трем видам гражданской природы, изменявшейся при движении Наций вперед) проходят, как оказывается, в том же порядке подобающие Юриспруденции, каждая в свое время. Первой из них была, оказывается, Мистическая Теология, процветавшая в то время, когда Язычниками повелевали Боги; Мудрецами ее были Поэты-Теологи; о них говорят, что они основали Языческую Культуру, истолковывая тайны Оракулов, отвечавших у всех Наций в стихах. Поэтому оказывается, что в Мифах были скрыты тайны такой народной Мудрости. В этом мы усматриваем причину того, почему впоследствии Философы так жаждали следовать Мудрости Древних, как в тех случаях, когда они хотели побудить себя к размышлению о самых высоких вещах в Философии, так и ради удобства вкладывать в Мифы свою Тайную Мудрость[30].

Второю была, оказывается, Героическая Юриспруденция, целиком основанная на педантичном отношении к словам; представителем ее был Улисс многоумный. Она охраняла то, что Римские Юристы называли Aequitas Civilis24, а мы называем Государственным Смыслом. Тогда под влиянием своих недалеких идей люди считали, что для них от природы установлено право, и именно это право, поскольку и как оно выражено словами. Это и сейчас еще можно наблюдать на крестьянах и других простых людях, которые в случае борьбы слов и чувств упрямо говорят, что право их заключается в их словах. И все это – по установлению Божественного Провидения, чтобы языческие люди, неспособные еще постигнуть Всеобщности, которою должны обладать хорошие законы, самым этим частным значением своих слов принуждены были соблюдать законы в общей форме; и если из-за такой Справедливости в каком-нибудь отдельном случае законы оказывались не только суровыми, но даже жестокими, то люди переносили их как нечто естественное, ибо они считали естественным, что у них такое право. Кроме того, их побуждал к соблюдению этих законов высший личный интерес, так к









ак оказывается, что Герои отождествляли с этим интересом интерес своей родины, единственными Гражданами которой были они. Поэтому они не колебались ради спасения своей родины приносить в жертву себя и свои семьи по воле законов, которые вместе со спасением родины спасали и их личное Монархическое Царствование над Семьями. С другой стороны, такой великий личный интерес, соединенный с величайшей гордостью, свойственной варварским временам, составлял их Героическую Природу, породившую так много героических подвигов ради спасения родины. С этими героическими подвигами соединялись, кроме того, невыносимое высокомерие, закоренелая скупость и откровенная жестокость, с какой древние Римские Патриции относились к несчастным плебеям; мы читаем совершенно ясные указания об этом в Римской Истории того времени, которое, по словам самого Ливия, было веком Римской Доблести и наибольшего расцвета до сих пор предполагавшейся римской народной свободы. Нами будет показано также, что эта общественная Доблесть была не чем иным, как хорошим применением со стороны Провидения многих тяжких, мерзких и диких личных пороков, так как этим сохранялись Государства в те времена, когда умы людей, обращенные только на единичное, не могли, естественно, понимать общего блага. Этим самым даются новые Основания для доказательства тезиса, выдвигаемого Блаженным Августином – «De Virtute Romanorum», – и разбивается существовавшее до сих пор мнение многих Ученых о Героизме Первых Народов. Эта гражданская Справедливость господствовала, естественно, среди Героических Наций как в мире, так и на войне, и блестящие примеры этого доставляет нам как первоначальная варварская История, так и самая последняя; в частности, эта Справедливость осуществлялась Римлянами, пока у них была Аристократическая Республика, т. е. до времен законов Публилия и Петелия, иными словами – пока господствовали Законы XII Таблиц.

Последняя Юриспруденция была Юриспруденцией Естественной Справедливости, которая естественно царит в Свободных Республиках, где народы ради частного блага каждого в отдельности (не понимая того, что оно равно для всех) принуждены издавать всеобщие законы; и потому они, естественно, желают, чтобы законы были милостивыми и гибкими, применяясь к фактическим отношениям последней эпохи, требующей равной для всех полезности, – а это и есть aequum bonum25, предмет позднейшей Римской Юриспруденции. Она со времен Цицерона начала обращаться к Эдикту Римского Претора[31]. Эта же Юриспруденция так же, а может быть и еще больше, сродни Монархиям, в них Монархи приучили Подданных соблюдать свои частные интересы, взяв сами на себя заботу о делах общественных, они стремятся к тому, чтобы все подвластные нации были уравнены между собою законами, дабы все они были одинаково заинтересованы в Государстве. Поэтому император Адриан реформировал все Естественное Героическое Римское право посредством Естественного Человеческого Провинциального Права и приказал Юриспруденции руководствоваться Edictum perpetuum, который был составлен Сальвием Юлианом почти целиком из Провинциальных Эдиктов.

Теперь соберем все первые Элементы этого Мира Наций, обозначенные иероглифами: Шиш, вода и огонь на алтаре погребальная урна в глубине лесов, соха, опирающаяся на алтарь, и руль, склоненный к подножию алтаря ; они обозначают: предсказанье, жертвоприношения, семьи (первоначально из сыновей), погребения, обработку полей и их раздел, убежища, семьи, подавленные[32] famuli, первые аграрные революции и отсюда первые материковые героические колонии, а по исчерпании их – заморские, и вместе с тем первые переселения народов, происходившие в Век Богов Египтян, т. е. в тот век, который Варрон, не зная этого наименования или пренебрегая им, назвал темным Временем, как это выше было указано. Связка  означает первые Героические Республики, различение трех видов собственности, т. е. естественной, гражданской и суверенной, первые Гражданские Власти, первые неравные союзы, установленные первым Аграрным Законом, в силу которого образовались первые Города на основе земледельческих Феодов Плебеев, – то были субфеоды благородных Феодов Героев, а последние, будучи суверенными, становились подвластными еще большей суверенности Правящих Героических сословий. Меч, опирающийся на связку,  означает общественные войны, которые велись этими городами, войны, начавшиеся с грабежа и морского разбоя (ибо поединки, т. е. частные войны, должны были зародиться много раньше в состоянии Семей, как это будет здесь показано). Кошелек  обозначает девизы благородства, т. е. первые Родовые Гербы, перешедшие на Медали; то были первые знаки Народов, перешедшие отсюда на Военные знамена и, наконец, на Монеты, которые отмечают торговлю также и вещами благородными посредством пожалования (ибо торговля недвижимым имуществом за природную плату плодами или трудом началась много раньше, с божественных времен, с первого Аграрного Закона, на основе которого возникли Республики). Весы  обозначают законы равенства, т. е. законы в собственном смысле. И, наконец, кадуцей  означает объявленные общественные войны, заканчивающиеся миром. Все эти иероглифы расположены далеко от алтаря,  так как все это – гражданские вещи тех времен, когда постепенно начинали исчезать ложные Религии, начиная с героических Аграрных революций, – последние дали название Веку Героев у Египтян, т. е. Баснословному Времени, как назвал его Варрон. Скрижаль с алфавитами поставлена посредине между божественными и человеческими иероглифами,  так как ложные Религии начали исчезать с появлением букв, которые положили начало философиям, в отличие от Истинной Религии, т. е. нашей Христианской: она подтверждается нам наиболее возвышенными Философиями, т. е. Платонической и Перипатетической, поскольку последняя согласуется с Платонической.

Поэтому вся Идея этого Произведения может быть заключена в следующей сводке. Мрак в глубине картины  – это материал настоящей Науки, недостоверный, бесформенный, темный; он собран в Хронологической Таблице и Примечаниях к ней. Луч, которым Божественное Провидение освещает грудь Метафизики , – это Аксиомы, Определения и Постулаты – их данная Наука принимает в качестве элементов при обсуждении Оснований, которые оно для себя устанавливает, – и Метод, посредством которого она продвигается вперед; все это содержится в Книге первой. Луч, отражающийся от груди Метафизики на статую Гомера,  – это собственный свет, который направляется на Поэтическую Мудрость в Книге второй. Поэтому Истинный Гомер разъясняется в Книге третьей. Открытием Истинного Гомера разъясняются все вещи, составляющие Мир Наций. От своего Возникновения они идут вперед, согласно тому порядку, в котором при свете истинного Гомера выступают иероглифы:  это – Поступательное движение Наций, которое рассматривается в Книге четвертой. А когда Нации достигнут в конце концов подножья статуи Гомера , они начинают в том же самом порядке двигаться в обратном направлении, и это обсуждается в пятой и последней Книге[33].

И в конце концов сведем Идею Произведения к самом краткому итогу: вся картина  изображает три Мира согласно тому порядку в котором человеческие души Язычества были вознесены с Земли на Небо. Все петроглифы, которые видны на Земле,  обозначают Мир Наций; к нему прежде всего другого примкнули люди. Шар посредине  представляет Мир Основания новой науки об общей природе наций  Природы; позднее его рассматривали Физики. Иероглифы наверху  обозначают Мир Сознания и Бога; его в конце концов рассматривали Метафизики.

V. Она содержит Открытия, которые по большей части отличны, а многие из разбираемых здесь и совершенно противоположны существовавшим до сих пор мнениям. Таким образом, тебе необходима особая острота ума, чтобы не ослепнуть от большого числа новых источников света, которые она рассеивает повсюду.

VI. Больше того, она разъясняет идеи, совершенно новые в своем роде; поэтому я прошу тебя постараться привыкнуть к ней, прочтя по меньшей мере три раза это Произведение.

VII. Наконец, чтобы дать тебе почувствовать нерв доказательств, которые слабеют от распространения, здесь говорится мало и предоставляется много думать. Поэтому тебе необходимо больше проникать мыслью в глубь вещей, и, комбинируя их еще больше, ты увидишь их распространение еще дальше и в конце концов ты сможешь приобрести соответствующую способность.

Книга первая

Об установлении оснований

 Сделать закладку на этом месте книги

Примечания

к Хронологической Таблице, в которой подготовляется материал[34]

 Сделать закладку на этом месте книги

А.  Эта Хронологическая Таблица показывает нам Мир Древних Наций. Со Всемирного Потопа он совершает круг от Евреев через Халдеев, Скифов, Финикиян, Египтян, Греков и Римлян до их Второй Пунической Войны. Здесь появляются знаменитейшие люди и деяния, отнесенные к известному времени и к известным местам общиной Ученых. Эти люди и деяния были или не в те времена и не в тех местах, куда их обычно относят, или вообще не существовали на свете, и из длительной и глубочайшей тьмы, где они были погребены, выступают выдающиеся люди и славные деяния, а посредством их и с ними наступали величайшие моменты дел человеческих. Все это показано в настоящих Примечаниях , чтобы стало понятно, насколько Основания Культуры Наций недостоверны, неопределенны, недостаточны и пусты[35].

Словом, она представляет собою полную противоположность «Хронологическому Канону» Египтян, Евреев и Греков Джона Маршама, который хочет доказать, что Египтяне в отношении Политического строя и Религии опередили все Нации Мира и что их священные обряды и гражданские установления, перенесенные к другим народам, были с некоторыми изменениями восприняты Евреями.

В этом мнении за ним последовал Спенсер в своей диссертации «Об Уриме и Туммиме», где он полагает, что Израильтяне усвоили от Египтян всю Науку о Божественных Вещах через посредство Священной Каббалы. Наконец, к Маршаму присоединился Хёрниус в «Древностях Варварской Философии», где (в книге, озаглавленной «Chaldaicus») он пишет, что Моисей, научившись Науке о Божественных Вещах у Египтян, перенес ее в своих законах к Евреям. Против этого выступил Германн Витсиус в Произведении, озаглавленном «Aegyptiaca sive de Aeguptiacorum Sacrorum cum Hebraicis Collatione»; он полагает, что первым языческим автором, давшим нам первые достоверные сведения о Египтянах, был Дион Кассий, живший во времена Марка Антония Философа. Его могут опровергнуть «Анналы» Тацита29, где тот рассказывает, что Германик, побывав на Востоке, отправился в Египет, чтобы посмотреть знаменитые древности Фив, и там одному из местных жрецов приказал объяснить себе иероглифы, написанные на некоторых плотинах; тот хвастливо сообщил ему, что эти знаки сохранили память о беспредельном могуществе их царя Рамзеса в Африке и на Востоке вплоть до Малой Азии, равном Римскому могуществу тех времен, когда оно было наибольшим; об этом месте Витсиус молчит, может быть потому, что оно ему противоречит[36].

Несомненно однако, что такая беспредельная древность не принесла значительных плодов Тайной Мудрости30 материковым Египтянам, так как во времена Климента Александрийского, как он рассказывает в «Строматах», среди них были распространены книги, называемые Жреческими, в числе сорока двух; в Философии и Астрономии они содержали величайшие ошибки, за которые Страбон часто высмеивал Херемона, учителя Святого Дионисия Ареопагита; вопросы медицины в книгах Галена «De Medicina Mercuriali» оказываются болтовней и явным обманом; Мораль была развратной, она делала не только терпимыми и разрешенными, но даже почетными публичных женщин; Теология была полна суеверий, шарлатанства и колдовства. Величие же их плотин и пирамид могло быть порождено варварством, которое особенно ценит величину; поэтому Скульптуру и Ювелирное искусство Египтян и теперь еще винят в чрезвычайной грубости, так как тонкость есть плод Философских наук; а потому только одна Греция – нация Философов – заблистала всеми изящными искусствами, когда-либо открытыми человеческим гением: Живописью, Скульптурой, Литейным искусством, Искусством резьбы; они особенно тонки, так как должны абстрагировать поверхность тел, которым они подражают.

Вознеслась до звезд эта Древняя Мудрость Египтян тогда, когда Александр Великий основал у них на море Александрию. Соединив в себе Африканскую остроту с Греческой тонкостью, она породила знаменитых в Божественных вещах Философов; благодаря им она достигла такого блеска в высоком божественном знании, что впоследствии Александрийский Музей прославлялся, так же как до этого Академия, Лицеи, Стоя и Киносарг31 в Афинах. Александрия была прозвана Матерью Наук, и за такое превосходство Греки ее называли Πόλις как ‘Άστυ —Афины, Urbs – Рим32. Она же породила Манета, или Манетона, верховного египетского первосвященника, который свел всю Египетскую Историю к возвышенной естественной Теологии, совершенно так же, как раньше это сделали греческие Философы со своими Мифами; последние, как это будет здесь показано, были их древнейшими Историями. Отсюда становится понятным, что с греческими Мифами случилось то же самое, что и с египетскими Иероглифами[37].

При такой пышности высокого знания Нация, тщеславная по своей природе (над этим смеялись – gloriae animalia33), в городе, который был огромным рынком Средиземного Моря, а также Красного Моря, Океана и Индий, среди своих позорных обычаев, рассказанных Тацитом в одном золотом месте, – novarum religionum avida34, – под влиянием предвзятого мнения о своей необычайной Древности (которой они напрасно гордились перед всеми другими Нациями Мира, равно как своим старинным господством над большей частью мира), так как им было неизвестно, что среди Язычников, даже если народы ничего не знают друг о друге, порознь возникают единообразные представления о Богах и о Героях (в дальнейшем это будет показано полностью), в силу всего этого, говорю я, Египтяне утверждали, что именно из Египта произошли все те рассеянные по остальному Миру ложные Божества, о которых они слышали от наций, съезжавшихся сюда с торговых побережий; что их Юпитер-Аммон был самым древним из всех (причем каждая из языческих наций имела по одному Юпитеру) и что Геркулесы всех других наций (Баррой добавляет, что насчитал их до сорока) заимствовали свое имя от их Египетского Геркулеса, как о том и о другом рассказано нам Тацитом35. Однако при всем этом Диодор Сицилийский, живший во времена Августа и отзывавшийся о Египтянах с большой похвалой, отводит им древность только в две тысячи лет; отзывы его опроверг Жак Каппель в своей «Священной и Египетской Истории»; он считает Египтян такими же, какими еще раньше Ксенофонт описывал Кира и (прибавим мы) какими зачастую Платон представляет себе Персов. Наконец, все то, что относится к мнимой высочайшей древней мудрости Египтян, подтверждается Лицемерием «Поймандра», выданным за Герметическое Учение. Казобон показал, что последнее не содержит в себе мудрости более древней, чем мудрость Платоников, и притом истолкованной в тех же самых словах; в остальном же, по суждению Сальмазиуса, это было бесформенным и плохо слаженным собранием разных разностей[38].

Внушено было Египтянам это ложное представление об их великой древности бесконечностью, свойственной человеческому Уму; в силу этого свойства Ум часто считает неизвестное ему неизмеримо превосходящим то, что существует в действительности. Поэтому Египтяне были в этом похожи на Китайцев, которые выросли в огромную нацию, замкнувшись от всех иностранных наций, как это было с Египтянами до Псамметиха и со Скифами до Идантуры; о последних идет Народное Предание, что они были еще древнее Египтян. Для этого Народного Предания необходим был какой-либо повод, откуда могла бы начаться Всеобщая Светская История; поэтому и Юстин предпосылает, как государей, предшествовавших Ассирийской Монархии, двух могущественнейших царей – Скифского Танаиса и Египетского Сезостриса; они до сих пор заставляли мир казаться более древним, чем он есть на самом деле: сначала будто бы Танаис через Восток отправился с огромнейшим войском покорять Египет, по природе очень трудно проходимый для армий, а потом Сезострис с такими же силами пошел покорять Скифию, хотя она была неизвестна даже Персам (которые распространили свою Монархию за границы монархии Мидян, своих соседей) до времени Дария, прозванного великим, объявившего Скифскому царю Идантуре войну; последний оказывается еще таким варваром во времена просвещеннейшей Персии, что отвечает Дарию пятью реальными словами в виде пяти тел, так как не умеет писать даже иероглифами36. И эти два могущественнейшие Царя, пересекая с двумя громаднейшими армиями Азию, не делают ее провинцией ни Скифии, ни Египта и оставляют ее настолько свободной, что там впоследствии возникает первая из четырех наиболее знаменитых монархий мира, именно. Ассирийская!

Может быть, поэтому в такую распрю Древности не преминули вступить Халдеи, также материковая нация, и, как мы покажем, более древняя, чем две другие; они напрасно приписывали себе то преимущество, что сохранили Астрономические Наблюдения примерно за двадцать восемь тысяч лет; может быть, это дало повод Иосифу Флавию Еврею ошибочно верить в допотопные наблюдения, записанные на двух колоннах – мраморной и кирпичной, возвышающихся вопреки двум Потопам, причем сам он будто бы видел в Сирии мраморную колонну. Можем ли мы предполагать, что столь важным казалось древним нациям сохранить астрономические воспоминания, тогда как смысл этого был совершенно мертв для наций, появившихся сейчас же после них! Поэтому такую колонну следует поместить в Музей Легковерия. Но Китайцы так же, оказывается, пишут иероглифами, как в древности Египтяне, а еще раньше Египтян Скифы, которые даже не умели их написать. И так как в течение многих тысяч лет они не имели торговых сношений с другими нациями, откуда они могли бы получить сведения об истинной древности мира, то они подобны человеку, которого спящим запрут в очень маленькую комнату и который от страха перед темнотою представит себе значительно большим то, чего можно коснуться руками; то же самое сделал мрак их Хронологии с Китайцами, Египтянами, а также и с Халдеями. Однако, хотя Иезуит отец Микель ди Руджери утверждает, что читал книги, отпечатанные до пришествия Иисуса Христа, и хотя отец Мартини, также Иезуит, в своей «Истории Китая» повествует об огромнейшей древности Конфуция, которая привела многих к Атеизму (по сообщению Мартина Скооккиуса в «Demonstratio Diluvii Universalis»), например Исаака Пейрера, автора «Истории до Адама» (он, может быть, именно поэтому отошел от католической Веры и писал, что потоп распространился лишь на землю одних Евреев), все же Никола Триго, осведомленный лучше Руджери и Мартини, в своей «Christiana Expeditio apud Sinas» пишет, что печатание у Китайцев было изобретено не более чем на два столетия раньше Европейцев и что Конфуций жил не больше чем за пятьсот лет до Иисуса Христа. Конфуцианская Философия (как и Египетские Жреческие Книги) в небольшом количестве разбираемых в ней вопросов природы груба и неуклюжа и почти целиком сводится к Народной Морали, т. е. Морали, предписываемой этим народам законами[39].

С такого рассуждения о неправильном представлении, существовавшем у всех языческих наций, и прежде всего у Египтян, об их Древности должно начинаться все Познание Язычества, чтобы достоверно знать важное основание – где и когда появились первые начатки язычества на свете – и чтобы помогать также и человеческими соображениями всему тому, во что верит Христианство. Это знание начинается с установления того, что первым народом Мира был Еврейский народ, родоначальник которого Адам был создан истинным Богом одновременно с Сотворением Мира. И первая наука, которой нужно научиться, – это Мифология, т. е. истолкование Мифов, ибо мы увидим, что начала всякой языческой истории мифичны и что Мифы были первыми Историями Языческих Наций. Именно таким методом нужно отыскивать начала как Наций, так и Наук, порожденных этими нациями, и не иначе, как это будет показано во всем настоящем Произведении; зачатки наук лежат в общественной необходимости или полезности для народов, но впоследствии они усовершенствовались от того, что к ним присоединилась рефлексия выдающихся по остроте ума людей. И здесь должна получить начало Всеобщая История, у которой, по словам всех ученых, отсутствуют Основания.

В осуществлении этого нам сильно поможет Древность Египтян, так как от нее сохранились два великих обломка, не менее удивительных, чем пирамиды. Это – две следующие филологические истины. Первая из них рассказана Геродотом37: Египтяне все Время Мира, протекшее до них, сводили к трем векам:  первому – веку богов , второму – веку героев , третьему – веку людей.  Вторая – что соответственно числу и порядку всего времени говорили на трех языках: на первом – иероглифическом , т. е. посредством священных знаков, на втором – символическом , т. е. посредством героических характеров, на третьем – писанном,  т. е. посредством знаков, установленных народным соглашением (по сообщению Шеффера, «De Philosophia Italica»). Такому делению Времен, должны мы сказать, не не умел, а не желал следовать Марк Теренций Варрон, так как он за свою исключительную эрудицию заслужил похвальное прозвище ученейшего из Римлян в их наиболее просвещенные времена (то были времена Цицерона); ведь он, может быть, нашел применительно к Риму то, что, согласно настоящим Основаниям, окажется истиной применительно ко всем Древним Нациям, т. е. что все римское божеское и человеческое зародились в Лациуме; поэтому он старался дать всем им латинское Происхождение в своем великом произведении «De Rerum Divinarum et Humanarum», которого нас лишило несправедливое время (значит, Варрон не верил в Миф, будто Законы XII Таблиц пришли в Рим из Афин!); он делил все времена Мира на три, а именно: Темное Время – это век Богов, затем Баснословное Время – это век Героев и, наконец, Историческое Время – это век людей, как говорили Египтяне.

Кроме того, Древность Египтян поможет нам двумя тщеславными воспоминаниями, относящимися к тому тщеславию Наций, которое подметил Диодор Сицилийский, а именно: будь Нации варварскими или человеческими, каждая из них считала, что она – самая древняя из всех и что именно она сохраняет свои воспоминания от самого начала мира (мы же увидим, что последнее было привилегией Евреев). Из этих двух тщеславных воспоминаний одно, как мы видели, состояло в том, что Египетский Юпитер-Аммон считался старше всех других Юпитеров на свете; второе – в том, что все другие Геркулесы других наций заимствовали свое имя от их Египетского Геркулеса. Значит, у всех наций сначала протекает век богов , царем которых по всеобщим верованиям является Юпитер, а потом – век героев , которые считались сыновьями богов и величайшим из которых считался Геркулес.

B.  Первый Столбец отведен для Евреев[40], они, по авторитетнейшему свидетельству Иосифа Флавия Еврея и Лактанция Фирмиана, жили неизвестными для всех других языческих наций; и однако они точно исчисляли Счет протекших Времен Мира; этот счет ныне наиболее строгими Критиками принимается за истинный согласно исчислению Филона Иудея; и хотя его подсчет отличается от исчислений Евсевия, все же разница составляет всего тысячу пятьсот лет, а это – очень короткий промежуток по сравнению с тем, насколько искажали счет Халдеи, Скифы, Египтяне и до сих пор искажают Китайцы. Это должно быть непобедимым аргументом в пользу того, что Евреи были первым народом нашего мира и что они доподлинно сохранили свои воспоминания в Священной Истории от самого основания мира37bis.

C. Вторая колонна отводится для Халдеев, так как в Географии доказывается, что в Ассирии существовала Монархия более Материковая, чем весь обитаемый мир, и так как в настоящем Произведении доказывается, что сначала расселяются материковые нации, а потом приморские. Несомненно, Халдеи были Первыми Мудрецами Язычества; за первого из них общиной Филологов принимается Халдей Зороастр, и без какой-либо натяжки Всеобщая История начинается с Монархии Ассирийцев[41]<



/a>; образование ее должно было начаться с Племени Халдеев; разросшись из него в огромнейшее тело, оно перешло в нацию Ассирийцев при Нине; последний основал там эту Монархию, но не посредством племени, приведенного сюда извне, а посредством племени, зародившегося внутри самой Халдеи; вместе с ним он уничтожил название «халдеи» и ввел название «ассирийцы»; последние были плебеями этой нации, и их силами Нин сделался Монархом; в настоящем Произведении будет показан этот почти всеобщий гражданский обычай, например, несомненно, Римский. Эта же История рассказывает нам, что Зороастр был убит Нином; смысл этого высказывания, как мы найдем, на героическом языке тот, что аристократическое Царство Халдеев, героическим характером которых был Зороастр, было разрушено посредством народной свободы плебеями этого племени; мы увидим, что в героические времена плебеи составляли особую нацию, отличную от благородных, и что в интересах этой нации Нин был сделан Монархом. В противном случае, если бы дело обстояло не так, должно было бы появиться то чудовище Хронологии в Истории Ассирии, будто за жизнь одного-единственного человека, т. е. Зороастра, Халдея могла быть вознесена от беззаконных кочевников до такой величайшей империи, что Нин смог основать громаднейшую Монархию. Без наших Оснований, благодаря которым Нин дает нам первые начатки всеобщей Истории, Монархия Ассирии до сих пор казалась зародившейся, как лягушка от летнего дождя, совершенно внезапно.

D.  Третья Колонна заложена для Скифов[42], победивших Египтян в споре за древность, как это только что рассказало нам Народное Предание.

E.  Четвертая Колонна устанавливается для Финикиян, прежде Египтян, к которым Финикияне от Халдеев перенесли практику употребления квадранта и науку определения высоты полюса[43], как гласит народное предание; вскоре мы покажем, что они перенесли также и народные буквы.

F.  В силу всего рассмотренного выше Египтяне, которых Маршам в своем «Каноне» хочет сделать самой древней из всех наций, заслуживают пятое место в настоящей Хронологической Таблице.

G. Зороастр, как это обнаруживается в настоящем Произведении, был Поэтическим Характером Основателей Народов на Востоке; поэтому столько же Зороастров рассеяно по этой огромной части Мира, сколько существует Геркулесов на другой, противоположной, т. е. Западной части[44]; и, может быть, те Геркулесы, которых с точки зрения Западного человека наблюдал Варрон также и в Азии, как, например, Тирского и Финикийского, для Восточных людей должны быть Зороастрами. Но тщеславие ученых, которые хотят, чтобы то, что они делают, было столь же древним, как мир, создало из него выдающегося человека, преисполненного высочайшей Тайной Мудрости, и навязало ему Философские Оракулы[45]; последние только выдают за старое

совсем новое учение, т. е. учение Пифагорейцев и Платоников. Однако тщеславие ученых на этом не останавливается; оно раздувается еще больше, выдумывая Преемственность Школ у Наций: будто Зороастр учил Бероса в Халдее, Берос – Меркурия Трисмегиста в Египте, Меркурий Трисмегист – Атланта в Эфиопии, Атлант – Орфея во Фракии, и, наконец, будто Орфей основал свою школу в Греции. Немногим ниже мы увидим, так ли легки были эти длинные путешествия у первых наций: из-за своего недавнего лесного происхождения они повсюду жили неизвестными даже для своих собственных соседей и узнавали друг друга только по случаю войны или по причине торговых сношений[46].

О Халдеях же сами Филологи, ошеломленные различными собранными ими Народными Преданиями, не знают, были ли они отдельными людьми, или целыми семьями, или народом, или нацией. Все эти сомнения будут разрешены настоящими Основаниями: сначала Халдеи были отдельными людьми, потом – целыми семьями, затем – народом и, наконец, большой нацией, на основе которой была заложена Монархия Ассирийцев. Знание же их началось с Народного Предсказания, посредством которого они гадали о будущем по полету падающих ночью звезд; потом оно заключалось в предсказательной Астрологии, и, например, у Латинян Астролог-предсказатель продолжал называться Chaldaeus[47].

H.  Яфет, от которого происходят Гиганты. – Будет показано Физической Историей; извлеченной из греческих Мифов; и доказательствами как Физическими; так и Моральными; найденными в Гражданской Истории; что Гиганты существовали в природе у всех первых языческих наций.

I.  Немрод; или смешение









Языков[48]. – Оно происходило чудесным образом: будто внезапно образовалось множество различных наречий; вместо такого смешения языков Отцы Церкви хотят, чтобы чистота Священного Допотопного Языка утрачивалась постепенно; это следует разуметь применительно к языкам народов Востока, где Сим распространил род человеческий. Но с нациями всего остального мира дело должно было происходить иначе, так как расы Хама и Яфета затерялись в огромном лесу земли в двухстолетнем зверином блуждании, и такими одинокими скитальцами они порождали детей и воспитывали их по-звериному, без какого-либо человеческого обычая и без какой-либо человеческой речи, и в состоянии диких животных; и именно столько времени должно было протечь, чтобы земля, высыхая от Влаги Всемирного Потопа, могла посылать в воздух сухие испарения и порождать молнии, от чего ошеломленные и испуганные люди предавались ложным религиям многих Юпитеров (Варрон насчитывает их до сорока, а Египтяне говорили, что их Юпитер-Аммон – самый древний из всех); так отдались они некоему виду Предсказаний – угадыванию будущего по громам и молниям и по полету орлов, которые считались птицами Юпитера. Но у Восточных народов возник более тонкий способ предсказания – из наблюдения движений планет и различного положения звезд; поэтому первым мудрецом Язычества почитают Зороастра, которого Бошар называет наблюдателем звезд. И у восточных народов зародилась первая Народная Мудрость, так же как и первая Монархия, т. е. Ассирийская.

Такое рассуждение разрушает позднейшие Этимологические построения, стремящиеся доказать, что все Языки мира происходят от Восточных языков: нации, происшедшие от Хама и Яфета, первоначально основали туземные языки в далеких областях земли; спустившись потом к морю, они начали сноситься с Финикиянами, знаменитыми на берегах Средиземного моря и Океана мореходством и Колониями; в первом издании «Новой Науки» мы доказали это на Происхождении Латинского Языка, а по примеру латинского следует то же самое разуметь применительно и ко всем другим.

K.  Прометей похищает у Солнца огонь. – Из этого Мифа мы узнаем, что Небо царствовало на земле, когда верили, что оно находится на такой же высоте, как и вершины гор; об этом говорит Народное Предание; оно рассказывает также, что небо оставило много великих благодеяний для рода человеческого.

L. Девкалион. – В его время Фемида, т. е. Божественное Правосудие, имела храм на Парнасе и судила на земле дела человеческие.

M. Меркурий Трисмегист Старший. – Этот Меркурий (по сообщению Цицерона – «De Natura Deorum» – Египтяне называли его Теут, откуда у Греков произошел Θεόζ —бог) изобрел письмена и законы для Египтян, а последние – по Маршаму – научили этому все другие нации мира[49]. Однако Греки писали свои законы не иероглифами, а народными буквами, которые, как считалось до сих пор, были к ним перенесены Кадмом из Финикии. Но, как мы увидим, Греки начали пользоваться ими лишь через шестьсот лет после Кадма или немногим раньше. За это время появился Гомер; он (по наблюдениям Фейта в «Гомеровских Древностях») ни в одной из своих поэм не воспользовался словом νόμος (закон) и оставил свои поэмы в памяти Рапсодов, так как в это время народные буквы не были еще изобретены (как это решительно утверждает Иосиф Флавий Еврей против Апиона, греческого грамматика). Но даже и после Гомера греческие буквы очень отличались от финикийских. Но это еще небольшие трудности по сравнению со следующими: как нации, не имеющие законов, могут оказаться уже основанными и как в самом Египте до Меркурия были уже основаны Династии? Будто сущность законов составляют буквы! Разве не существовало законов в Спарте, где по закону самого Ликурга было запрещено знать письменность? Будто не могло существовать такого порядка в гражданской природе, что законы устанавливаются устно и также устно опубликовываются! Разве не оказываются в действительности у Гомера два вида собраний: одно, называемое βουλή —тайное, где собирались Герои, чтобы устно совещаться о законах, и другое, называемое άγορά —общественное, на котором также устно законы обнародовались. И разве, наконец, Провидение не предвидело той человеческой необходимости, что из-за отсутствия письмен все нации в период своего варварства основывались при посредстве обычаев, а потом, по мере приобщения к культуре, управлялись законами? Так, например, во времена вернувшегося варварства первые «правды» новых Европейских наций родились из обычаев; самые древние из обычаев – это Феодальные; об этом нужно помнить ради того, что мы вскоре скажем, а именно, что Феоды были первыми источниками всякого права, появившегося впоследствии у всех наций, как древних, так и современных. Поэтому Естественное Право Народов было установлено не законами, а человеческими обычаями.

Итак, тому великому положению Христианской Религии, что Моисей не научился у Египтян возвышенной Теологии Евреев, видимо, сильно мешает Хронология[50], которая помещает Моисея после Меркурия Трисмегиста. Но эта трудность, помимо тех доводов, которыми она была опровергнута выше, совершенно побеждена нашими Основаниями, подкрепляемыми одним поистине золотым местом из Ямвлиха, «de Mysteriis Aegyptiorum», где он говорит, что Египтяне все свои изобретения, необходимые или полезные для гражданской жизни людей, приписывали своему Меркурию. Таким образом, Меркурий оказывается не выдающимся человеком, богатым тайной мудростью и впоследствии обожествленным, а Поэтическим Характером первых людей Египта, мудрых Народной Мудростью: сначала они основывали семьи, а потом народы, в конце концов составившие большую нацию[51].

И на основе того же самого места, приведенного только что из Ямвлиха: раз Египтяне насчитывали в своем Делении три Века – Богов, Героев и Людей, – а Трисмегист был их Богом, то за жизнь Меркурия должен был протечь весь век Богов у Египтян.

N.  Золотой век. – Мифическая История рассказывает нам, как об одной из его особенностей, что Боги общались на земле с людьми. Ради придания достоверности Основаниям Хронологии мы обсуждаем в настоящем Произведении Естественную Теогонию, т. е. возникновение Богов, происходившее естественным путем в воображении Греков при известных обстоятельствах человеческой необходимости или пользы; по их наблюдениям, эти обстоятельства помогали им или причиняли затруднения во времена первого детского мира, пораженного самыми ужасными Религиями, когда все то, что люди видели или воображали себе, или даже сами делали, они воспринимали как Божества. И по знаменитым двенадцати родовым богам, названным Старшими (Dii Majores), т. е. Богам, созданным людьми во время Семей, образуется двенадцать маленьких эпох. Посредством Рациональной Хронологии Поэтической Истории определяется, что Век Богов длился девятьсот лет. Отсюда получаются Основания для всеобщей Светской Истории.

O . Эллин, сын Девкалиона[52]. – По этому Эллину Греки-туземцы называли себя эллинами; Итальянские же Греки называли себя Grai, а свою землю Гршккх; поэтому Латиняне стали называть их «Греками». Таким образом, Итальянские Греки знали название греческой нации раньше, чем она образовалась по ту сторону моря, откуда они переселились Колониями в Италию! Ведь этого слова Гршккх нет ни у одного греческого писателя по наблюдениям Жака де Помье в «Описании Греции».

P.  Египтянин Кекропс выводит двенадцать колоний в Аттику. – Страбон40 bis, однако, полагает, что Аттика из-за твердой своей почвы не могла привлекать к себе иностранцев, желающих заселить ее, и доказывает это тем, что аттический диалект – один из самых ранних среди других туземных диалектов Греции.

Q . Финикиец Кадм основывает Фивы в Беотии и вводит в Греции народные буквы. – И он перенес туда Финикийские буквы: поэтому Беотия, имея письменность со времени своего основания, должна была бы стать самой одаренной по сравнению со всеми другими нациями Греции, на самом же деле она порождала людей с настолько глупыми головами, что «Беотиец» вошел в поговорку: этим именем называли тупого человека.

R.  Век Сатурна. – Это – век богов, начинающийся у наций Лациума, по своим особенностям соответствующий Золотому Веку Греков. Посредством нашей Мифологии будет найдено, что для Греков первое золото было зерном, по сборам которого в течение долгих веков первые нации считали года; и Сатурна Латиняне назвали так от sata, посевы, а Κρόνοςназывали его Греки, у них же Χρόνος—Время; от этого слова происходит название «Хронология».

S . Меркурий Трисмегист Младший. – Этот Меркурий Младший должен быть Поэтическим характером Века Греков у Египтян; у Греков он появился только через девятьсот лет, после того как закончился Век Богов Греции. У Египтян же он сходит за отца, сына и внука[53]. Похожий на этот Анахронизм Египетской Истории мы наблюдаем в Ассирийской Истории в лице Зороастра.

T . Египтянин Данай изгоняет Инакидов с царства в Аргосе. Фригиец Пелопс царствует в Пелопоннесе. – Последовательность Царей – великий канон Хронологии, так Данай занимает Царство в Аргосе, где владычествовали до того девять царей из дома Инака, за это время должны были протечь по правилам Хронологии триста лет, как около пятисот протекло за время четырнадцати Латинских Царей, царствовавших в Альбе.

Однако, Фукидид говорит41, что в героические времена Цари ежедневно изгоняли друг друга с тронов, подобно тому как Амулий изгнал Нумитора с царствования в Альбе, а Ромул изгнал Амулия и восстановил Нумитора. Это происходило вследствие свирепости тех времен, а также потому, что героические города не имели стен и тогда не пользовались еще Крепостями. Мы снова встречаемся с тем же самым во время вернувшегося варварства.

U.  Гераклиды, рассеянные по всей Греции. – V. Куреты на Крите, в Италии и в Азии. – Эти два великих обломка Древности, по наблюдениям Дионисия Петавиуса, заложены в глубине греческой истории, еще до Героического Времени Греков. И были рассеяны по всей Греции Гераклиды, т. е. сыновья Геракла, больше чем за сто лет до того, как появился Геракл, их отец; а чтобы произвести такое потомство, он должен был родиться на много веков раньше.

X.  Дидона. – Ее мы помещаем в конце Героического Времени Финикиян. Она была изгнана из Тира, так как была побеждена в героической распре; сама она говорит, что ушла из-за ненависти своего родственника, на самом же деле такую совокупность Тирских людей называли в героическом способе выражения femina (женщина), так как она состояла из слабых и побежденных[54].

Т.  Орфей, и вместе с ним – Век Поэтов-Теологов. – Этот Орфей, обративший зверей Греции к культуре, оказывается обширной норой тысячи чудовищ. Он происходит из Фракии, родины дикого Марса, а не культурных Философов; Фракийцы всегда были такими варварами, что Андротион-философ исключает Орфея из числа Мудрецов только потому, что он родился во Фракии. И из ее недр вдруг вышел настолько ученый в греческом языке человек, что складывал в стихах удивительнейшие поэтические произведения, посредством которых через уши приручал варваров! Последние, уже после того как сложились в нацию, не могли быть, однако, через глаза удержаны от того, чтобы поджигать города, полные удивительных вещей. Значит, он застал Греков еще дикими зверьми; а их еще за тысячу лет до того Девкалион научил благочестию, внушив им почтение и трепет перед божественной Справедливостью, страх перед ее храмом, воздвигнутым на горе Парнас, которая впоследствии стала местопребыванием Муз и Аполлона, т. е. Бога и Искусств Культуры. Девкалион вместе со своей женой Пиррой, оба с покрытыми головами (т. е. стыдливостью человеческого сожительства), желали обозначить браком, что, бросая за плечи камни, которые были у них под ногами (т. е. тупых людей предшествующей звериной жизни), они заставляют появляться культурных людей, т. е., согласно порядку Экономического Учения, людей в состоянии семей. Эллин за семьсот лет до Орфея объединил их посредством языка и распространил через трех своих сыновей три диалекта. Дом Инака показывает, что на триста лет раньше были основаны Царства, где соблюдалась преемственность Царей. Наконец, появляется Орфей, чтобы обучить их Культуре. Найдя Грецию совершенно дикой, он внезапно возносит ее к такому блеску нации, что сам становится товарищем Язона по морскому предприятию золотого Руна, тогда как корабельные и мореходные искусства – это последние открытия народов. Здесь он соединяется[55] с Кастором и Поллуксом, братьями Елены, из-за которой происходила знаменитая Троянская Война. И за жизнь одного-единственного человека совершается столько гражданских событий, что для них едва ли хватит тысячи лет! Такое чудовище Хронологии Греческой Истории в лице Орфея похоже на два других, указанных выше: одно – в Истории Ассирии, в лице Зороастра, другое – в Истории Египта, в лице двух Меркуриев. Может быть, поэтому Цицерон – «De Natura Deorum» – подозревает, что Орфей вообще никогда не существовал на свете41bis.

К этим величайшим хронологическим трудностям присоединяются не меньшие моральные и политические трудности, а именно, что Орфей основывает культуру Греции на примерах Юпитера, совершающего прелюбодеяния; Юноны[56] – смертельного врага доблести Геракла, девственной Дианы, искушающей ночью спящего Эндимиона; Аполлона, отвечающего оракулами и замучивающего до смерти целомудренную девочку Дафну; Марса, который – словно недостаточно Богам совершать прелюбодеяния на земле – переносит их с Венерой в глубь моря; но такое необузданное сладострастие Богов не довольствуется запретными сношениями с женщинами: Юпитер пылает гнусной любовью к Ганимеду; однако оно не останавливается и здесь и переходит в конце концов в звериное: Юпитер, преображенный в Лебедя, возлежит с Ледой. Это сладострастие, в котором принимают участие и люди и звери, делает безусловно позорным nefas42 беззаконного мира. Многочисленные Боги и Богини на небе не заключают браков: существует лишь один брак, Юпитера с Юноной, и он бесплоден, и не только бесплоден, но даже полон жестоких ссор, так что Юпитер пригвождает в воздухе целомудренную ревнивую супругу и сам порождает Минерву из головы; и, наконец, если Сатурн производит детей, то сам их пожирает. Такие примеры, мощные примеры Богов (эти Мифы, однако, содержат всю ту Тайную Мудрость, к которой стремились, начиная с Платона и до наших времен, Бекона Веруламского – «De Sapientia Veterum»), как бы они ни звучали, разложили бы более пристойные народы и побудили бы их огрубеть и превратиться в зверей Орфея, так то эти примеры удобны и пригодны для того, чтобы привести людей от состояния диких животных к культуре! В этом порицании звучит отчасти то же, в чем упрекает Богов Язычества Блаженный Августин в «Граде Божием», по поводу «Евнуха» Теренция: Хереа, соблазненный изображением Юпитера, в виде золотого дождя возлежащего с Данаей, набрался смелости, которой у него раньше не было, совершить насилие над рабыней, хотя он и прежде был в нее безумно влюблен43.

Но этих подводных камней Мифологии можно избежать посредством оснований данной Науки. Она покажет, что Мифы вначале были вполне истинны и суровы и достойны Основателей Наций, впоследствии же, через долгое обращение годов, когда, с одной стороны, в них затемнялись значения, с другой – изменялись обычаи и из суровых становились распутными (ибо люди, чтобы утешить свою совесть, хотели грешить в согласии с авторитетом Богов), они получали те мерзкие значения, с которыми они дошли до нас. Жестокие Хронологические бури прояснятся для нас открытием Поэтических Характеров[57]; одним из них был Орфей, который, как Поэт-Теолог, посредством мифов в первом их значении сначала основал, а потом утвердил культуру Греции. Такой характер выделился больше чем когда бы то ни было в распрях героев с плебеями греческих городов; а потому в этот век отличались Поэты-Теологи, как то: Орфей, Лин, Мусей, Амфион, который из самодвижущихся камней (из глупых плебеев) воздвиг стены Фив, заложенные Кадмом за триста лет до этого, совершенно так же, как Аппий, внук Децемвира, примерно через столько же времени после Основания Рима закрепил Героическое Состояние для Римлян, воспевая Плебсу силу Богов в ауспициях, науку которых знали Патриции. По этим Героическим Распрям получил название Героический Век.

Z . Геркулес, с которым достигает вершины героическое время Греции. – Те же самые трудности снова возникают в Геркулесе, если принимать его за настоящего человека, товарища Язона по Колхидской экспедиции, тогда как на самом деле, как будет обнаружено, это – Героический характер Основателя народов с точки зрения трудов.

Aa.  Санхуниат. – Он был прозван Историком Истины (по сообщению Климента Александрийского в «Строматах»); он написал народными буквами Историю Финикии тогда, когда Египтяне и Скифы, как мы видели, писали иероглифами, как и до сих пор пишут Китайцы, которые не меньше Скифов и Египтян хвастаются чудовищной Древностью, ибо во мраке собственной замкнутости, не имея сношений с другими нациями, они не видят истинного света Времен. Санхуниат писал народными финикийскими буквами тогда, когда народные письмена не были еще изобретены даже у Греков, как об этом было сказано выше.

Bb.  Троянская война – Так, как она рассказана Гомером, она, по мнению осторожных Критиков, никогда не происходила. А Критянин Диктис и Фригиец Дарес, описавшие ее в прозе в качестве историков-современников, отосланы теми же самыми Критиками в библиотеку Обмана.

Cc . Сезострис царствует в Фивах. – Он подчинил своей власти три другие Династии Египта; оказывается, что это был царь Рамзее, о котором у Тацита Египетский жрец рассказывает Германику.

Dd.  Греческие колонии в Азии, в Сицилии, в Италии. – Это – одна из очень немногих вещей, в которых мы не следуем авторитету Хронологии, побуждаемые к тому чрезвычайно могущественной причиной. Именно мы полагаем, что Греческие Колонисты были посланы в Италию и в Сицилию через сто лет после Троянской Войны и на триста лет раньше того времени, куда их поместили Хронологи, т. е. мы относим их близко к тому времени, когда, по мнению Хронологов, происходили скитания Героев, как, например, Менелая, Энея, Антенора, Диомеда и %псса. Это не должно вызывать удивления, так как Хронологи расходятся на четыреста шестьдесят лет, определяя времена Гомера, наиболее близкого автора к этим событиям Греческой Истории. Ведь Сиракузы во времена Войны с Карфагеном по своему великолепию и утонченности не уступали самим Афинам, хотя на островах позднее, чем на материках, усваиваются изнеженность и роскошь в обычаях. А Кротона во времена Ливия вызывает у последнего жалость малочисленностью своего населения, тогда как раньше здесь жили многие миллионы44.

Ee.  Олимпийские игры, первоначально установленные Геркулесом, потом прекратившиеся и восстановленные Ифитом. – Оказывается, что с Геркулеса годы исчислялись жатвами, а с Ифита прохождением Солнца через знаки зодиака45. Поэтому с них начинается достоверное Время Греков.

Ff.  Основание Рима. – Как солнце разгоняет туман, так же уничтожает величественные мнения, существовавшие до сих пор о возникновении Рима и всех других городов – столиц достославных наций, одно золотое место из Варрона, приводимое блаженным Августином в «Граде Божием»: что Рим при Царях, царствовавших там в течение двухсот пятидесяти лет, подчинил себе двадцать народов и не распространил своей власти за пределы двадцати миль!

Gg.  Гомер, который появляется в то время, когда еще не были изобретены народные буквы, и который не видит Египта. – Об этом первом Светоче Греции нам осталась во мраке Греческая История в двух своих главных частях, т. е. в Географии и Хронологии, так как до нас не дошло ничего достоверного ни о его родине, ни о его веке. В III из настоящих Книг будет показано, что Гомер совершенно отличен от того, кем его считали до сих пор. Но кем бы он ни был, он во всяком случае не видит Египта: в «Одиссее» он рассказывает, что остров, где находится золотой Маяк Александрии, так далек от материка, что корабль без груза при попутном северном ветре должен плыть это расстояние целый день; он не видит также Финикии, рассказывая, что остров Калипсо, называемый Огигия, находится так далеко, что бог Меркурий, – крылатый Бог, – достигает его с величайшим трудом; не видит он также и Греции, где до горы Олимпа (которую он воспевает в «Илиаде» как местопребывание Богов) оказывается такое же расстояние, как от нашего света до Америки46. Итак, если бы Греки во времена Гомера имели торговые сношения с Финикией и Египтом, то они не поверили бы ни одной из его двух Поэм.

Hh.  Псамметих открывает Египет только для Греков Ионии и Карии. – Поэтому с Псамметиха начинает Геродот рассказывать более достоверные вещи о Египтянах; и это подтверждает, что Гомер не видит Египта, а многочисленные замечания, высказываемые им о Египте и других странах мира, оказываются или вещами и событиями в пределах самой Греции (как это будет показано в поэтической Географии), или искаженными за долгое время преданиями Финикиян, Египтян, Фригийцев, пославших своих Колонистов в Грецию, или же рассказами Финикийских Путешественников, которые задолго до времен Гомера торговали на побережьях Греции.

Ii.  Эзоп, народный философ нравственности. – В Поэтической Логике будет показано, что Эзоп по природе был не выдающимся человеком, но что это – фантастическое родовое понятие, т. е. поэтический характер Союзников, или же famuli, Героев, несомненно существовавших раньше Семи Мудрецов Греции[58].

Kk.  Фалес Милетский Физикой закладывает начало Философии. – И начинает он с Принципа слитком нелепого, с Воды, может быть, потому, что наблюдал, как благодаря воде растут тыквы.

Ll . Пифагор. – Ливий относит его ко временам Сервия Туллия; так сколько же истины в том, что Пифагор мог быть Учителем Нумы в Божественных вещах! Ливий говорит47 также, что во времена Сервия Туллия, т. е. примерно через двести лет после Нумы, в Варварские времена материковой Италии было невозможно не только Пифагору, но даже и его имени дойти от Кротоны до Рима через множество народов, разнящихся по языку и обычаям. Отсюда само собою понятно, насколько быстры и легки были многочисленные долгие путешествия Пифагора во Фракию к Ученикам Орфея, к Магам в Персию, к Халдеям в Вавилонию, к Гимнософистам в Индию, отсюда, по возвращении, – к жрецам в Египет, и как ни широка Африка, он будто бы пересек ее, чтобы посетить учеников Атланта в Мавритании, и из нее, снова переплывая море, к Друидам в Галлию, откуда он вернулся на родину, как говорит Хёрниус, обогащенным Варварской[59] Мудростью, – Мудростью тех самых варварских наций, у которых задолго до этого побывал Геркулес Фиванский, убивая чудовищ и тиранов и сея культуру, и которых научили сами Греки, как они этим хвастались много после, не добившись, однако, заметных результатов, так как они все же остались варварами. Так-то серьезна и солидна преемственность школ Варварской Философии (как говорит Хёрниус, о чем упоминалось выше), которую тщеславие ученых столь сильно одобряло! А кто стал бы это утверждать, того здесь принудит авторитет Лактанция: он решительно отрицает, что Пифагор мог быть учеником Исайи. Этот авторитет приобретает особенную важность вследствие одного места из «Древностей Иудейских» Иосифа Флавия, где он доказывает, что Евреи во времена Гомера и Пифагора жили неизвестными даже для соседних с ними материковых, не то что для очень удаленных заморских наций. Поэтому Птолемею Филадельфу, удивлявшемуся, почему о законах Моисея никогда не упомянул ни один поэт или историк, Деметрий Еврей48 отвечает, что чудесным образом Бог карал тех, кто покушался рассказывать о них Язычникам, как, например, Теопомпа, лишенного за это разума, и Теодекта, потерявшего за это зрение. К тому же сам Иосиф чистосердечно признает такую их неизвестность и объясняет ее так: «Мы, говорит он, не жили на морских побережьях и не были купцами, и вследствие отсутствия торговых сношений не общались с чужеземцами». О таком обычае Лактанций говорит, что он был установлен Божественным Провидением, дабы из-за торговли с язычниками не осквернялась религия истинного Бога. В этом высказывании Лактанцию следовал Петр Кунеус, «De Republica Hebraeorum». Все это подтверждается откровенным признанием самих Евреев, которые (по Переводу Семидесяти) ежегодно соблюдали торжественный пост в восьмой день Тебет, т. е. декабря, так как, когда этот перевод появился, три дня весь мир покрывала тьма, как в Раввинских книгах это заметил Казобон в своих «комментариях» к «Анналам» Барониуса, Букстроф в «Synagoga Judaica» и Хоттингер в «Филологической Сокровищнице». И в то время как Греческие Иудеи, называемые Эллинистическими, среди которых был Аристей, считавшийся Главою этого Перевода, приписывали ему божественный авторитет, Иерусалимские Иудеи смертельно его ненавидели[60].

Но сама природа гражданских вещей требует запретительных ограничений; последние встречаются даже у вполне культурных Египтян: они были настолько негостеприимны по отношению к Грекам еще долгое время после того, как открыли для них Египет, что они запрещали Грекам употребление печного горшка, вертела, ножа и даже мяса, разрезанного ножом, если он был греческим; у Евреев – над ними обычно насмехались Язычники: они, мол, на трудных и опасных путях, не имея никакого общения посредством языка, жаждущему чужеземцу не указывают источника. Пророки разгласили свое священное учение Чужеземцам, людям новым и для них самих неизвестным; такое учение у всех наций мира Жрецы хранили в тайне от толпы своего собственного плебса; поэтому оно у всех называлось «Священным», а это – то же самое, что «сокровенное». Отсюда вытекает особенно блестящее доказательство Истинности Христианской Религии, а именно, что Пифагор и Платон силою возвышеннейшей человеческой науки отчасти поднялись до познания божественных истин, которым Евреи научились от истинного Бога. И обратно, отсюда мы получаем серьезное опровержение ошибки позднейших Мифологов, думавших, что Мифы были заимствованы из священной Истории и искажены языческими нациями, прежде всего Греками. И хотя Египтяне общались с Евреями во время их плена, они (в силу общего обычая первых народов – ниже он будет показан – считать побежденных за людей без Бога) больше издевались над Религией и Историей Евреев, чем считались с ними; Египтяне, как рассказывает священная книга Бытия, часто в насмешку спрашивали Евреев, почему Бог, которому они поклоняются, не является освободить их из рук Египтян?

Mm.  Сервий Туллий царь. – До сих пор ошибочно считали, что он установил в Риме Ценз, как основу народной Свободы; ниже будет показано, что этот Ценз был основой господской Свободы. Такая ошибка очень похожа на другую, которая заставляла думать до сих пор, будто в те времена, когда заболевший должник должен был появляться на осленке или в повозке перед претором, Тарквиний Приск установил гербы, тоги, девизы и кресла слоновой кости из клыков тех слонов, которых Римляне называли boves Lucas49, так как впервые увидели их в Аукании на войне с Пирром; и, наконец, золотые колесницы при триумфах: так великолепно проявлялось Римское Могущество только лишь в самые блистательные времена народной Республики.

Nn.  Гесиод; Геродот – Для определения того времени, когда у Греков были изобретены народные Письмена, мы относим Гесиода примерно к времени Геродота и даже несколько раньше, тогда как Хронологи слишком смело помещают его за тридцать лет до Гомера; об эпохе последнего мнения авторов расходятся на четыреста шестьдесят лет. Кроме того, Порфирий (по Свиде) и Веллей Патеркул утверждают, что Гомер был значительно раньше Гесиода. А треножник, который Гесиод будто бы посвятил на Геликоне Аполлону, написав, что он победил Гомера в пении, – сколько бы ни признавал это Варрон (по Авлу Геллию), треножник должен храниться в музее обмана, как одна из тех вещей, какие постоянно и в наше время делают фальсификаторы медалей ради большой прибыли от такого мошенничества.

Oo.  Гиппократ. – Гиппократа помещают Хронологи во времена семи Мудрецов Греции. Но так как жизнь его слишком разукрашена мифами (рассказывают, что он был сыном Эскулапа и внуком Аполлона) и так как он несомненный автор произведений, написанных в прозе народными буквами, то и здесь он помещен приблизительно во времена Геродота, также писавшего в прозе народными буквами и сплетавшего свою Историю почти целиком из Мифов.

Рр.  Идантура, царь Скифии. – Он Дарию Великому, объявившему ему войну, отвечает пятью реальными словами; ими, как ниже будет показано, первые народы должны были пользоваться раньше, чем произносимыми и, наконец, писанными словами. Эти реальные слова были: лягушка, мышь, птица, сошник и лук со стрелами50. Ниже значения их будут разъяснены естественно и просто. Нам приходится привести то, что Святой Кирилл Александрийский51 говорит о совете у Дария по поводу такого ответа; он сам по себе заслуживает смехотворных истолкований, данных ему Советниками. Таков-то царь Скифов, победивших Египтян в споре за Древность и не умевших в те времена писать даже иероглифами!

Таким образом Идантура, как мы думаем, похож на одного из тех Китайских Царей, которые до самых последних столетий, замкнувшись от всего









остального мира, хвастались мнимой древностью, превосходящей древность мира, и за столь долгое время они научились писать только иероглифами. И хотя вследствие особенной мягкости неба у них есть утонченнейшие таланты, создающие столь удивительные по тонкости работы, все же они не умеют еще накладывать тени в живописи, на которых могли бы выделяться света; поэтому их Живопись, не выступая вперед и не удаляясь вглубь, чрезвычайно неуклюжа; а приходящие оттуда фарфоровые статуэтки кажутся нам столь же грубыми, как и Египетские вещи в Литейном искусстве; поэтому нужно считать, что Египтяне были в Живописи так же грубы, как теперь Китайцы.

Для Скифов Анахарсис был таким же создателем Скифских Оракулов, каким Зороастр был для Халдеев; первоначально они были Оракулами-Гадателями, а потом тщеславие ученых превратило их в Оракулов-Философов[61]. От Гипербореев ли теперешней Скифии или зародившись издревле в пределах самой Греции появились у Греков два наиболее знаменитых оракула Язычества, Дельфийский и Додонский (как думал Геродот52, после чего – Пиндар и Ференик53, а за ними следовал Цицерон «De Natura Deorum», почему, может быть, Анахарсис был объявлен знаменитым Создателем Оракулов и причислялся к наиболее древним Пророческим Богам), – это мы увидим в главе о «Поэтической Географии». Пока достаточно знать, так ли Скифия была учена в тайной Мудрости: Скифы втыкали нож в землю и поклонялись ему вместо Бога, так как этим они оправдывали убийства, которые должны были совершить. И из такой-то зверской Религии вышли те многочисленные нравственные и гражданские добродетели, рассказанные Диодором Сицилийским, Юстином, Плинием и вознесенные до небес в хвалах Горацием! Поэтому Абарис54, желавший установить порядок в Скифии посредством законов Греции, был там убит Кадвисом, своим братом. Он достиг таких успехов в «Варварской Философии» Херниуса, что сам не понимал, какие законы годятся для приведения варварского племени к культуре и цивилизации, и должен был изучать их у Греков! По отношению к Скифам Греки питали совершенно такое же чувство, какое немногим раньше мы указали у них по отношению к Египтянам: из суетного желания придать своему знанию достославное происхождение от чужеземной Древности, они действительно заслуживали упрек, сделанный, как они полагали, Египетским жрецом Солону (по сообщению из Крита у Платона в одном из «Алкивиадов»), что Греки всегда были детьми. Поэтому следует сказать, что из-за такого тщеславия Греки по отношению к Скифам и Египтянам приобретали столько пустой славы, сколько теряли истинных заслуг.

Qq . Фукидид, который пишет55, что до времен его отца Греки ничего не знали о своей собственной древности и что поэтому он принялся описывать Пелопоннесскую войну. – Он был юношей, когда Геродот был старцем, так что последний мог быть его отцом; Фукидид жил в самое блестящее время Греции, во время Пелопоннесской войны, современником которой он был, и потому, чтобы описывать истинные события, он написал ее Историю. Сам он говорил, что Греки до времен его отца (а это было время Геродота) ничего не знали о своей собственной древности: так как же нужно расценивать их рассказы о чужестранных вещах, раз мы знаем о варварской языческой Древности столько, сколько они нам об этом рассказывают? И как нужно расценивать древность до Пунических Войн тех Римлян, которые до этого времени занимались только земледелием и военным ремеслом, раз Фукидид установил подобную истину по отношению к своим Грекам, столь быстро ставшим философами? Ведь мы не посмеем сказать, что Римляне имели на то особую привилегию от Бога.

Rr.  Сократ кладет начало Философии морали, Платон процветает в Метафизике. Афины блистают всеми искусствами расцвета культуры. – В такое-то время из Афин переносятся в Рим Законы XII Таблиц, столь некультурные, грубые, бесчеловечные, жестокие и дикие, какими они показаны в «ОснованияхВсеобщего Права».

Ss.  Ксенофонт, занеся греческое оружие в недра Персии, первый узнает с некоторой достоверностью о Персидских делах. – Как замечает святой Иероним в комментариях к Даниилу, под влиянием пользы от Торговых сношений Греки начали при Псамметихе узнавать Египет; и с этого времени Геродот начинает писать более достоверные вещи о Египтянах. С Ксенофонта впервые под влиянием военной необходимости Греки начали узнавать более достоверные вещи о Персах; Аристотель, отправившийся туда с Александром Великим, пишет, что раньше Греки рассказывали о них только Мифы, как это указывается в настоящей Хронологической Таблице. Так начали Греки приобретать достоверные сведения о чужестранных делах.

Tt.  Закон Публилия. – Этот Закон был издан в 416 году от основания Рима; он является важнейшим моментом Римской истории, так как объявил, что, согласно ему, Римская Республика от аристократического строя перешла к народному[62]; поэтому Публилий Филон, автор этого закона, был прозван народным диктатором[63]. Закон не был замечен, так как не умели понимать его языка. Все это немногим ниже будет нами с очевидностью показано на фактах; пока же здесь нам достаточно усмотреть идею в виде гипотезы.

Оставался неизвестным этот и следующий закон Петелия (столь же важный, как и закон Публилия) из-за неопределенности трех следующих слов: народ, царство и свобода. Под влиянием общей ошибки думали, что римский народ со времен Ромула состоял из граждан как благородных, так и плебеев, что Рим был царством монархическим, что там была установлена Брутом народная Свобода. Эти три неопределенных слова вводили в заблуждение всех Критиков, Историков, Политиков и Юристов, так как ни по одному из этих слов они не могли составить себе представление о Героических Республиках, которые существовали в форме чрезвычайно суровых аристократий и потому как небо от земли были отличны от Республик нашего времени. Ромул внутри Убежища, открытого в Роще, заложил Рим на основе

Клиентел; последние представляли собой вид покровительства, которое Отцы семейства оказывали укрывающимся в убежище, принимая их в качестве поденщиков, не имеющих никаких прав Гражданства и тем самым совершенно непричастных гражданской свободе. А так как они укрывались здесь ради спасения жизни, то Отцы предоставляли им естественную свободу, удерживая их разделенными при возделывании своих полей. Из последних таким образом составлялся общественный Фонд римской территории, как из самих Отцов Ромул составил Сенат. Позже Сервий Туллий установил в Риме Ценз, предоставив поденщикам бонитарную собственность на поля, принадлежащие Отцам; поденщики возделывали поля для себя ценою уплаты Ценза, с обязательством служить Отцам за собственный счет во время войн. Мы видим, что соответственно такому положению плебеи действительно служили Патрициям во времена этой предполагавшейся до сих пор народной свободы. Этот Закон Сервия Туллия был первым Аграрным Законом в мире, заложившим Ценз, основу Героических Республик, т. е. самых древних Аристократий у всех наций. Потом Юний Брут изгнанием тиранов Тарквиниев восстановил Римское Государство на его первоначальных основаниях, установив вместо одного пожизненного Царя в качестве Консулов как бы двух Аристократических Царей с годичным сроком избрания (как Цицерон их называет в своих «Законах»), он преобразовал Свободу Господ от их Тиранов, а никак не Свободу народа от Господ. Но так как Благородные плохо соблюдали Аграрный Закон Сервия по отношению к Плебеям, то последние избрали себе Плебейских Трибунов и заставили поклясться Благородных, что они будут защищать для плебса часть естественной свободы в виде бонитарной собственности на поля. Так как плебеи хотели добиться от благородных гражданской собственности, то плебейские Трибуны изгнали из Рима Марция Кориолана за слова: «Пусть, мол, плебеи идут обрабатывать землю»; он хотел этим сказать, что раз они не удовлетворились Аграрным Законом Сервия Туллия и желали полного и более прочного Аграрного Закона, то их нужно свести к положению поденщиков времен Ромула; в противном случае это было бы только глупой спесью плебеев, пренебрегающих земледелием, тогда как – мы знаем это наверное – заниматься им почитали за честь сами благородные. И могла ли из-за такого пустого повода разгореться столь жестокая война, что Марций, желая отомстить за свое изгнание, пришел разрушить Рим, и только умоляющие слезы матери и жены заставили его отказаться от этой безбожной затеи? Однако благородные продолжали отнимать поля у плебеев, хотя последние и обрабатывали их; так как плебеи не могли предъявлять гражданских исков для возмещения, то плебейские Трибуны выставили претензию на Законы XII Таблиц (в «Основаниях Всеобщего Права» показано, что они имели в виду только это); этими законами Благородные предоставляли квиритскую собственность на поля Плебеям: такая гражданская собственность по естественному праву народов предоставлялась чужестранцам. Таков был второй Аграрный Закон древних наций. Но плебеи вскоре заметили, что они не могут передавать ab intestato60 поля своим родственникам (у них не было suitas, agnatio, gentilitas, на основе которых происходило наследование по закону, так как они не заключали торжественных браков); тем не менее могли они передавать поля по завещанию: так как плебеи не имели прав гражданства, то они выставили претензии на браки благородных, т. е. на право праздновать торжественные свадьбы, ибо именно это называется connubium; самой торжественной частью их были ауспиции, составляющие собственность благородных; эти ауспиции были великим источником всего Римского Права, как частного, так и публичного. Таким образом, Отцы предоставили плебеям право бракосочетаний, последние, по определению юриста Модестина, были omnis divini et humani juris communicatio61, a это – не что иное, как Гражданственность; тем самым Отцы дали Плебеям Права Гражданства. Потом, в порядке человеческих пожеланий, плебеи получили от Отцов все зависящее от ауспиций в области частного права, как то: patria potestas, suitas, agnatio, gentilitas, и как следствие этих прав – наследование по закону, завещания и опеку. Затем плебеи стали претендовать на все то, что зависело от ауспиций в области публичного права; прежде всего плебеи были приобщены к Консульской Власти, и в конце концов – к Жреческой и Понтификальной, а вместе с последней – также и к Науке о законах. Таким образом, плебейские Трибуны на той основе, на которой они были созданы – покровительствовать плебеям в их естественной свободе, – постепенно отвоевали для них всю гражданскую свободу. И в ценз, установленный Сервием Туллием, впоследствии ввели новый порядок, так что его платили уже не частным образом благородным, а в Эрарий, так как Эрарию были подведомственны расходы на плебеев во время войн. Из основы господской Свободы Ценз сам собою, в естественном порядке, становился основой народной Свободы; способ, каким это совершалось, будет показан ниже. Теми же шагами плебейские Трибуны продвигались к власти предписывать законы[64].

Ведь два закона, Горация и Гортензия, могли разрешить плебсу ввести обязательность его плебисцитов для всего народа только в двух исключительных случаях; ради первого из этих законов плебс ушел на Авентинский холм в 304 году от основания Рима; в это время (как здесь это высказывается в виде гипотезы, а ниже будет показано на Фактах) плебеи не были еще гражданами; ради второго плебеи ушли на Яникул в 367 году, когда плебс еще боролся со знатью о предоставлении ему Консульства. Но на основе этих двух законов плебс в конце концов добился права издавать общеобязательные законы; вследствие этого в Риме должны были происходить большие волнения и перевороты; поэтому необходимо стало объявить диктатором Публилия Филона; диктатора же провозглашали только в случаях крайней опасности для Республики; так и в данном случае она оказалась обуреваемой такими смутами, что принуждена была питать внутри своего тела две верховные Законодательные Власти, ни в чем не разделенные, ни по времени, ни по содержанию, ни по территории, и ей грозило быстрое разрушение. Поэтому Филон для излечения столь великого гражданского несчастья приказал, чтобы то, что плебс предписывал посредством плебисцитов в трибутных комициях – omnes Quirites teneret62, – обязывало весь народ в центуриатных комициях, где объединялись omnes Quirites: ведь Римляне называли себя Quirites только лишь в публичных собраниях, и в повседневной латинской речи никогда не называлось Quirites численное меньшинство. Этой формулой Филон хотел сказать, что не могут быть установлены законы, противоречащие плебисцитам. И в силу всего этого уже и по законам, признанным также и самими благородными, Плебс был решительно во всем уравнен с Благородными, а после этой последней попытки, которой благородные не могли противостоять, не разрушая Республики, он стал даже



выше благородных, так как без авторитета Сената предписывал основные законы всему народу.

Таким образом, уже естественным путем Римская Республика стала свободной народной Республикой, и Филон своим законом только объявил ее таковою, за что был прозван народным Диктатором. Соответственно этой изменившейся природе он издал два других установления, содержащихся в двух других главах Закона Публилия. Во-первых, авторитет Сената до того был авторитетом Господ: в силу этого то, что первоначально установил народ, deinde Patres fierent auctores63; таким образом, избрание Консулов и установление законов, совершаемые народом, раньше были общественным засвидетельствованием заслуг и публичным ходатайством о праве; по установлению этого Диктатора, отныне и впредь Отцы стали auctores для Народа, ставшего уже Свободным и Суверенным, in incertum comitiorum eventum, как бы Попечителями народа, Господина Римской Власти; если он хотел устанавливать законы, то устанавливал их согласно формуле, предложенной ему Сенатом; в противном случае он мог воспользоваться своей суверенной властью и «антиквировать» законы, т. е. заявить, что не желает нового; таким образом, все то, что с этих пор впредь устанавливал Сенат относительно публичных дел, было или инструкциями, данными Сенатом народу, или поручениями, данными народом Сенату. Во-вторых, оставался ценз: так как за все время до этого он был Эрарием Благородных, то только Благородные избирали из своей среды Цензоров; а раз по этому закону ценз стал собственностью всего народа, то Филон устанавливал в третьей главе, что также и плебс допускался к Цензуре: только к этой магистратуре и оставалось еще допустить плебс.

Если согласно таким Гипотезам читать Римскую Историю, то на тысяче доказательств обнаружится, что там господствует то, о чем идет речь; а это из-за трех вышеупомянутых неопределенных слов не имело никакого общего основания и никакой подобающей определенной связи, поэтому наши Гипотезы нужно было бы принять за истины. Если же как следует поразмыслить, то это не столько Гипотезы, сколько Истина, усмотренная в Идее, которая впоследствии с достоверностью будет найдена на фактах. И если принять то, что Ливий говорит в общей форме об Убежищах, – они, мол, были vetus urbes condentium concilium64, как, например, Ромул внутри Убежища, открытого в Роще, основал Рим, – то отсюда получается История всех других городов мира тех времен, узнать которые до сих пор считали безнадежным. Таков очерк Вечной Идеальной Истории, которая ниже обсуждается и открывается; согласно ей протекают во времени истории всех наций.

Vv . Закон Петелия – этот второй закон, названный de Nexu, был издан в 419 году от основания Рима, т. е. через три года после Закона Публилия, консулами Каем Петелием и Луцием Папирием Мугилланом. Он заключает в себе второй важнейший момент римской истории, так как благодаря ему Плебеи были освобождены от феодального права оставаться подвластными вассалами Благородных за Долги, в силу которого Благородные часто заставляли их почти всю жизнь работать на себя в своих частных тюрьмах. Но за Сенатом сохранилась суверенная собственность, распространявшаяся на все земли Римского Государства, перешедшие уже к народу, и посредством Senatus-consultum (называвшегося ultimum65), ради сохранения Рима как свободной Республики, он поддерживал ее силою оружия. Поэтому, каждый раз как народ хотел сломить ее Аграрными Законами Гракхов, Сенат вооружал Консулов, которые объявляли бунтовщиками и убивали плебейских Трибунов, Авторов этих законов. Такое значительное явление[65] могло господствовать только на основе Права суверенных Феодов, подчиненных еще большей суверенности. Это Право подтверждает нам то место из Цицерона в одной из Катилинарий, где он утверждает, что Тиберий Гракх Аграрным Законом разрушал Республику и что за это его справедливо убил Публий Сципион Назика, по праву, выраженному в формуле, посредством которой консул вооружал народ против авторов такого закона: qui Rempublicam salvam velit, Consulem sequatur66.

Xx.  Тарентская война: с этих пор начинают друг друга узнавать Латиняне и Греки. – Причина ее заключалась в том, что Тарентинцы плохо обращались с римскими кораблями, причаливавшими к их берегу, и даже с римскими послами, так как они, говоря словами Флора, извиняли себя тем, что qui essent, aut unde venirent, ignorabant67[66].

Так мало знали друг друга первые народы даже в пределах небольшого материка!

Уу.  Вторая Пуническая Война, с которой начинается Достоверная Римская история у Ливия, хотя он и признается, что не знает трех ее самых главных обстоятельств. – Об этой войне Ливий говорил, что со Второй Пунической Войны он пишет Римскую Историю с несколько большей достоверностью, так как принимается описывать наиболее достопамятную войну, какую когда-либо вели Римляне, и что соответственно ее несравненным размерам, как и обо всем особенно знаменитом, пишущий должен был бы располагать наиболее достоверными воспоминаниями; но он не знает, – и откровенно говорит, что не знает, – трех самых важных обстоятельств: во-первых, при каких консулах Аннибал после завоевания Сагунта отправился из Испании в Италию; во-вторых, через какие Альпы он появился в ней, через Коттские или через Пеннинские; в-третьих – с какими силами; о последнем он находит столь большое разногласие в Древних Анналах, что одни пишут о шести тысячах всадников и двадцати тысячах пехотинцев, а другие – о двадцати тысячах первых и восьмидесяти тысячах вторых.

Из всего рассмотренного в этих Примечаниях мы видим, насколько недостоверно все то, что относится к древним языческим нациям в пределах тех времен, которые определены настоящей Таблицей. Таким образом, в силу всего этого мы входим туда, как в земли, называемые nullius: о них существует такое правовое правило, что occupanti conceduntur68. И поэтому мы не думаем, что нарушим чье-нибудь право, если будем рассуждать об этом часто отлично, а иной раз и совершенно противоположно тому мнению, каковое существовало до сих пор об основаниях культуры у наций , а после сведем их к основаниям науки.  Благодаря последним События Достоверной Истории находят свое первоначальное происхождение, на основе его они господствуют, и благодаря ему они друг с другом согласуются; до сих пор казалось, что у них нет никакой общей основы, никакой непрерывной последовательности, никакой связи между собой.

Об элементах[67]

 Сделать закладку на этом месте книги

Итак, для придания формы подготовленному выше в Хронологической Таблице материалу мы предлагаем теперь здесь следующие Аксиомы69, как Философские, так и Филологические, немного разумных и скромных Постулатов и несколько разъясненных определений70; все они, как кровь по одушевленному телу, должны растечься вглубь и одушевить все то, что говорит эта Наука об Общей Природе Наций[68].

I.  Человек вследствие бесконечной природы человеческого ума делает самого себя правилом Вселенной там, где ум теряется от незнания.

Эта Аксиома – причина двух общих человеческих явлений: во-первых, fama crescit eundo, и во-вторых, minuit praesentia famam71. Так как молва проделала очень долгий путь, а именно с самого начала мира, то она стала неиссякаемым источником тех преувеличенных мнений, которые существовали до сих пор о неизвестных нам и удаленнейших от нас Древностях. Именно это свойство человеческого ума подметил Тацит в «Жизнеописании Агриколы» в следующем изречении: omne ignotum pro magnifico est72.

II.  Другое свойство человеческого ума состоит в том, что там, где люди не могут составить никакого представления о далеких и неизвестных вещах, они судят о них по вещам известным и имеющимся налицо.

Эта Аксиома указывает на неисчерпаемый источник всяческих ошибок, в которые впадали целые нации и все ученые, говоря о Началах Культуры, ведь первые начинали их замечать, а вторые – раздумывать о них во времена просвещенные, культурные и величественные, и по ним судили о Происхождении Культуры, – оно же по своей природе должно было быть ничтожным, грубым, самым темным[69].

К этому роду должны быть сведены два вида Тщеславия, указанные выше: Тщеславие Наций и Тщеславие Ученых.

III.  О тщеславии Наций выслушаем следующее золотое изречение Диодора Сицилийского: все нации, будь то греческие или варварские, кичились тем, что они раньше всех других открыли удобства человеческой жизни и что они сохранили воспоминания о своей истории с самого начала мира.

Эта Аксиома ниспровергает одним ударом спесь Халдеев, Скифов, Египтян, Китайцев, кичившихся тем, что они заложили основы Культуры в древнем Мире. Но Иосиф Флавий Еврей очищает от такого упрека свою нацию тем великодушным признанием, которое мы слышали выше, а именно что Евреи жили скрытно от всех Язычников73. А Священная История нам подтверждает, что Возраст Мира оказывается почти что юным по сравнению с той старостью, в которую верили Халдеи, Скифы, Египтяне и в которую до сих пор верят Китайцы. Это – сильное доказательство Истинности Священной Истории.

IV.  К этому тщеславию наций присоединяется здесь тщеславие Ученых, которые хотят, чтобы то, что они знают, было столь же древним, как мир[70].

Эта Аксиома опровергает все мнения ученых о Недостижимой Мудрости Древних; она разоблачает обман Оракулов Халдея Зороастра, Скифа Анахарсиса, не дошедших до нас, «Поймандра» Меркурия Трисмегиста, Орфик, т. е. стихов Орфея, «Золотой Песни» Пифагора, с чем согласны все наиболее видные Критики, она отбрасывает как несоответствующие все мистические значения, приписанные учеными египетским иероглифам, и философические аллегории, навязанные ими Греческим Мифам[71].

V.  Чтобы помогать роду человеческому, Философия должна поднимать и наставлять человека падшего и слабого, а не искажать его природу и не покидать его в его испорченности.

Эта Аксиома изгоняет из школы нашей Науки Стоиков, которые стремятся к умерщвлению чувств, и Эпикурейцев, которые делают чувства законом: и те и другие отрицают Провидение, первые – позволяя увлечь себя Року, вторые – отдаваясь Случаю, причем последние думают, что души человеческие умирают вместе с телом. И те и другие должны были бы называться Философами-Монахами, или отшельниками. Наоборот, сюда допускаются Философы-Политики, и главным образом Платоники, которые согласны со всеми Законодателями в трех следующих основных пунктах: что существует Божественное Провидение; что следует умерять человеческие страсти и делать из них человеческие добродетели и что души человеческие бессмертны. Следовательно, эта Аксиома дает три основания нашей Науки.

VI.  Философия рассматривает человека таким, каким он должен быть; таким образом, она может принести плоды лишь немногим, стремящимся жить в Республике Платона, а не пресмыкаться в нечистотах города Ромула74.

VII.  Законодательство рассматривает человека таким, каков он в действительности, чтобы извлечь из этого пользу для человеческого общества. Так из свирепости, скупости и честолюбия (эти три порока пронизывают насквозь весь род человеческий) оно создает войско, торговлю и двор, т. е. силу, богатство и мудрость Государств. И из этих трех великих пороков, которые, несомненно, уничтожили бы поколение людей на земле, оно создает Гражданское Благополучие.

Эта Аксиома доказывает, что здесь присутствует Божественное Провидение; другими словами – Божественный Ум-Законодатель: из страстей людей, всецело преданных своим личным интересам[72], из-за которых они принуждены были бы жить, как дикие звери, в одиночестве, он создает гражданские установления, и благодаря им люди живут в Человеческом Обществе.

VIII.  Вещи за пределами своего естественного состояния и неуместны, и не сохраняются надолго.

Одна эта Аксиома (так как род человеческий, поскольку существуют предания, жил и живет довольно сносно в обществе) заканчивает великий спор, который все еще ведут лучшие Философы и Моралисты-Теологи против скептика Карнеада и Эпикура и которого не завершил даже Гроций: существует ли право в природе, или, что то же самое, общественна ли человеческая природа?75

Эта же Аксиома, в соединении с VII  и с Королларием к ней, доказывает, что у человека есть свободная воля, хотя и слабая, делать из страстей добродетели, но что Бог помогает ему естественным путем посредством Божественного Провидения и сверхъестественным путем – посредством Божественной благодати.

IX.  Аюди, не знающие Истины о вещах, стараются придерживаться Достоверного: раз они не могут удовлетворить интеллект Знанием, пусть по крайней мере воля опирается на Сознание.

X.  Философия рассматривает Разум, из чего проистекает Знание Истины, Филология наблюдает Самостоятельность Человеческой Воли, из чего проистекает Сознание Достоверного.

Эта Аксиома во второй части определяет как Филологов всех Грамматиков, Историков и Критиков, которые занимались изучением Языков и Деятельности народов как внутренней (таковы, например, обычаи и законы), так и внешней (таковы война, мир, союзы, путешествия, торговля). Эта же Аксиома показывает, что на полдороге остановились как Философы, которые не подкрепляли своих соображений Авторитетом Филологов, так и Филологи, которые не постарались оправдать своего авторитета Разумом Философов: если бы они это сделали, то были бы полезнее для Государства и предупредили бы нас в открытии нашей Науки.

XI.  Воля человеческая, по своей природе в высшей степени недостоверная, удостоверяется и определяется Здравым Смыслом людей в том, что относится к человеческой необходимости или пользе: таковы два источника Естественного Права Народов.

XII.  Здравый Смысл – это суждение без какой-либо рефлексии, чувствуемое сообща всем сословием, всем народом, всей нацией или всем Родом Человеческим.

Эта Аксиома вместе с последующим Определением даст нам Новое Критическое Искусство об Основателях Наций: должно было протечь много более тысячи лет от них до появления Писателей, которыми до сих пор занималась Критика.

XIII.  Единообразные Идеи, зародившиеся у целых народов, не знающих друг о друге, должны иметь общее основание истины.

Эта Аксиома – великое Основание: она устанавливает, что Здравый смысл Рода Человеческого есть Критерий, внушенный нациям Божественным Провидением для определения Достоверного в Естественном Праве Народов; нации убеждаются в нем, усваивая субстанциальное Единство такого Права, с которым все они согласны при различных модификациях. Отсюда возникает Умственный Словарь76, указывающий происхождение всех различно артикулированных Языков: посредством него постигается Вечная Идеальная История, дающая нам истории всех наций во времени. Ниже должны быть выставлены особые Аксиомы относительно такого Словаря и относительно такой истории.

Эта же Аксиома разрушает все существовавшие до сих пор представления о Естественном Праве Народов: о последнем думали, что оно появилось у первой нации и от нее было воспринято другими. Соблазну к такого рода ошибке положили начало Египтяне и Греки, которые хвастались тем, что именно они посеяли культуру в Мире; эта же ошибка, конечно, заставила Законы XII Таблиц перейти от Греков к Римлянам. Но в этом последнем случае такой закон был бы Гражданским Правом, передаваемым другим народам человеческим предвидением, а не Правом, естественно установленным у всех наций на основе человеческих обычаев Божественным Провидением. Мы постоянно будем стараться показать в этих Книгах, что Естественное Право Народов зарождается самостоятельно у каждого народа, причем один ничего не знает о другом, а потом вследствие войн, посольств, союзов, торговых сношений оно признается общим для всего рода человеческого.

XIV.  Природа вещей – не что иное, как их возникновение в определенные времена и при определенных условиях; всегда, когда последние таковы, именно таковыми, а не другими возникают вещи.

XV.  Свойства, не отделимые от предметов, должны быть продуктом модификаций или условий, при которых возникли вещи, поэтому такие свойства могут нам удостоверить, что именно таковою, а не иною была природа, т. е. возникновение данных вещей.

XVI.  Простонародные Предания должны









были иметь общественное основание истины, почему они возникли и сохранялись целыми народами в течение долгих промежутков времени.

Одна из больших работ нашей Науки – найти в этих Преданиях основу истины, которая с течением лет и с переменою языков и обычаев дошла до нас под покровом ложного.

XVII.  Простонародные языки должны быть наиболее важными свидетелями древних народных обычаев, соблюдавшихся в те времена, когда у этих народов образовывались языки.

XVIII.  Язык Древней Нации, сохранившийся господствующим до тех пор, когда нация достигла своего завершения, должен быть великим свидетелем обычаев первых времен Мира.

Эта Аксиома подтверждает нам, что чрезвычайно важны Филологические доказательства Естественного Права Народов, извлеченные из латинской речи[73], так как Римское Право было несравненно более мудрым, чем все другие. По тем же причинам это же самое могут сделать ученые с Немецким Языком, обладающим теми же свойствами, что и древний Римский Язык.

XIX. Если Законы XII Таблиц представляли собою обычаи людей Лациума, начавшие здесь соблюдаться еще в век Сатурна, в других местах постоянно изменявшиеся, а у Римлян зафиксированные в бронзе и свято оберегаемые Римской Юриспруденцией, то они – великий свидетель Древнего Естественного Права народов Лациума.

Фактическая правильность этого была нами показана много лет тому назад в «Основаниях Всеобщего Права», а еще больше это будет освещено в настоящих Книгах.

XX. Если Поэмы Гомера представляют собою гражданскую историю древнегреческих обычаев, то они – две великих Сокровищницы Естественного Права народов Греции.

Эта Аксиома сейчас предполагается; ниже она будет показана на фактах.

XXI.  Греческие Философы ускорили естественный ход развития, который должна была совершить их нация, так как они появились еще во времена ее сурового варварства. Поэтому Греки перешли непосредственно к высшей утонченности, в то время как у них сохранялись в целости Мифические Истории, как Божественные, так и Героические. Римляне же, обычаи которых развивались постепенно, совсем потеряли из виду собственную историю о Богах (поэтому Век Богов, как его называли Египтяне, Варрон обозначает как Темное Время Римлян); однако у них сохранялась в простонародной речи Героическая История, обнимавшая период от Ромула до законов Публилия и Петелия: будет показано, что это – непосредственное продолжение исторической Мифологии Героического Века Греции.

Такую природу человеческих гражданских вещей подтверждает нам Французская Нация, так как здесь в расцвете варварства, около 1100 года, открылась знаменитая Парижская Школа, где славный Учитель Сентенций, Петр Ломбард, отдался преподаванию самой утонченной, Схоластической Теологии, и в то же время там оставалась, как Гомеровская поэма, История Турпина, епископа Парижского, переполненная всевозможными Мифами о героях Франции, называвшихся Паладинами (позднее о них было сложено много Романов и Поэм). И вследствие такого преждевременного перехода от варварства к самым утонченным наукам французский язык оказался наиболее изощренным[74], так что кажется, будто он один из всех живых языков восстановил в наши времена Аттицизм Греков и что он больше всех других пригоден для Научного рассуждения, как и греческий язык. У Французов, как и Греков, осталось много дифтонгов, свойственных варварскому языку, еще грубому, где трудно сопоставлять согласные с гласными. В подтверждение того, что было сказано об обоих этих языках, мы прибавим наблюдение, которое всегда можно осуществить на юношах: в том возрасте, когда наиболее сильна память, жива фантазия и горяч ум, когда они могли бы плодотворно заниматься изучением Языков и Линейной Геометрии, не насилуя такими занятиями той неподатливости ума, вызываемой телом, которую можно было бы назвать варварством интеллекта, – тогда они еще не подготовленными переходят к слишком утонченным занятиям критической Метафизикой и Алгеброй и потому становятся на всю жизнь в высшей степени хитроумными в своей манере мыслить, а в то же время оказываются неспособными ни к какой большой работе.

Но при дальнейшей разработке настоящего Произведения мы находим еще и другую причину указанного явления, и она-то, может быть, и есть настоящая. А именно: Ромул основал Рим среди других более древних городов Лациума и основал его тем, что открыл там Убежище (Ливий в общей форме определяет это как vetus urbes condentium consilium77), ведь поскольку все еще продолжались времена насилия, постольку и он, естественно, заложил римский город на той же основе, на которой были построены первые города мира. Поэтому раз римские обычаи развивались из тех же самых Оснований в те времена, когда простонародные языки Лациума уже сильно продвинулись вперед, то должно было случиться так, что свои гражданские вещи Римляне выражали простонародным языком, тогда как греческие народы изъясняли их на героическом языке: таким образом Древняя Римская История оказывается непосредственным продолжением Мифологической Героической Истории Греков. И это должно быть причиною того, почему Римляне стали Героями Мира, ведь Рим подчинил себе другие города Лациума, потом Италии и, наконец, мира в то время, когда у Римлян был еще молод Героизм, а у других народов Лациума (из победы над которыми выросло все римское величие) он уже начал стариться.

XXII.  Необходимо, чтобы в природе человеческих вещей существовал некий Умственный Язык, общий для всех наций: он единообразно понимает сущность вещей, встречающихся в общественной человеческой жизни, и выражает их в стольких различных модификациях, сколько различных аспектов могут иметь вещи. В справедливости этого мы можем убедиться на пословицах, максимах простонародной мудрости: по существу они понимаются совершенно одинаково всеми нациями, древними и современными, и сколько существует наций – в стольких же различных аспектах они выражены.

Это – собственный язык настоящей Науки. В свете его Ученые Филологи (если только они обратят на него внимание) могли бы составить Умственный Словарь, общий для всех различно артикулированных живых и мертвых языков. Особый набросок его мы дали в первом издании «Новой Науки», где исследовали наименования первых Отцов семей, данные им в многочисленных живых и мертвых языках за те различные свойства, которыми они обладали в состоянии Семей и первых Республик в то время, когда у наций образовывались языки. Таким Словарем мы пользуемся здесь во всех обсуждаемых вопросах, поскольку нам это позволяет наша скромная эрудиция.

Из всех перечисленных выше Положений I, II, III и IV дают нам основания для Опровержения всего того, что думали до сих пор о Началах Культуры, показывая невероятность, абсурдность, противоречивость и невозможность таких мнений. Следующие Положения, с V по XV, дающие нам основания Истины, служат нам для рассмотрения этого мира наций в его Вечной Идее, так как именно таково свойство каждой науки, указанное Аристотелем: Scientia debet esse de Universalibus et Aeternis78. Последними Положениями, с XVI по XXII, дающими нам основания Достоверного, мы воспользуемся, чтобы посмотреть на фактах тот мир наций, который мы созерцали в идее. Это – в точности философский метод, наиболее укрепленный Френсисом Беконом, бароном Веруламским, которым он работал над вещами природы в книге «Cogitata et Visa» и который перенесен нами на Человеческие Гражданские Вещи.

Выставленные до сих пор Положения – общие: они обосновывают настоящую Науку в целом; следующие Положения – частные: они обосновывают ее по частям, применительно к различным разбираемым вопросам.

XXIII.  Священная История – самая древняя из всех наиболее древних светских историй, дошедших до нас, так как она рассказывает чрезвычайно подробно и за долгий промежуток (более чем в восемь столетий) о Естественном Состоянии при Патриархах, т. е. о состоянии Семей, на основе которых, как в этом сходятся все Политики, впоследствии возникли народы и города. Об этом состоянии Светская История не рассказывает нам ничего или рассказывает очень мало и неясно.

Эта Аксиома доказывает истинность Священной Истории вопреки тщеславию Наций, о которой нам выше сказал Диодор Сицилийский, ведь Евреи сохранили исключительно подробные воспоминания с самого Сотворения мира.

XXIV.  Еврейская Религия была основана истинным Богом на запрещении Предсказаний, а на них возникли все языческие нации.

Эта Аксиома[75] – одна из главных причин разделения всего мира Древних Наций на Евреев и Язычников.

XXV.  Всемирный Потоп доказывается не филологическими соображениями Мартина Скоока, – они слишком легковесны; не астрологическими кардинала Пьера д’Айи, которому следовал Пико делла Мирандола, – они слишком недостоверны и даже ложны, так как восходят к Альфонсинским Таблицам79, опровергнутым Евреями, а теперь и Христианами (последние, отвергнув вычисления Евсевия и Беды, ныне следуют вычислениям Филона Иудея): потоп доказывается Физической Историей, находимой в Мифах, как мы это увидим ниже в Аксиомах.

XXVI.  Гиганты в действительности были исполинского телосложения, какими на оконечности Америки, в стране, называемой Патагония, путешественники описывают найденных ими неуклюжих и очень свирепых великанов. Если отбросить вздорные, нелепые и ложные соображения, приводимые о них Философами (они были собраны и прослежены Кассанионом, «de Gigantibus»), у нас остаются причины отчасти физические, отчасти моральные, подмеченные Юлием Цезарем и Корнелием Тацитом в их рассказах о гигантском телосложении Древних Германцев80; мы считаем, что эти причины основаны на зверином воспитании детей.

XXVII.  Греческая История, из которой мы имеем все то, что имеем обо всех других Языческих Древностях (за исключением Рима), начинается с Потопа и с Гигантов.

Две последние Аксиомы показывают Первоначальное разделение всего Человеческого Рода на два вида: один – гигантов, другой – людей с нормальным телосложением; первый – Язычников, второй – Евреев. Такое различие могло возникнуть только вследствие звериного воспитания первых и человеческого воспитания вторых; следовательно, Евреи имели не то происхождение, как все Язычники.

XXVIII.  До нас дошли два великие обломка Египетских Древностей, о которых речь была выше: один из них заключается в том, что Египтяне сводили все время мира, протекшее до них, к трем Векам – Веку Богов, Веку Героев и Веку Людей; другой – в том, что в эти три Века говорили на трех Языках, в порядке, соответствующем этим трем Векам, – на Иероглифическом Языке, т. е. священном, на Символическом языке, т. е. посредством подобий (это – Героический Язык), и на Письменном, т. е. народном языке людей, посредством знаков, установленных соглашением для сообщения повседневных жизненных нужд.

XXIX.  Гомер в пяти местах (ниже мы их приведем) обеих своих Поэм упоминает о языке более древнем, чем его собственный (это был, несомненно, Героический язык), и называет его Божественным Языком.

XXX. Варрон81 обладал достаточным прилежанием, чтобы собрать имена тридцати тысяч Богов, и столько их насчитывали Греки. Эти имена относились к такому же числу нужд жизни, или природной, или нравственной, или экономической, или, наконец, гражданской первых времен.

Эти три Аксиомы устанавливают, что Мир народов начался с Религией. Это – первое из трех Оснований нашей Науки.

XXXI.  Где народы настолько озверели от войн, что у них уже больше не действуют человеческие законы, там единственным могущественным средством обуздать их является Религия.

Эта Аксиома устанавливает, что в Состоянии Беззакония Божественное Провидение дает основание озверелым насильникам обратиться к культуре и установить нации, пробуждая в них смутную идею божества, вследствие своего незнания они приписывают ему совершенно неподобающие свойства; таким образом, устрашенные этим воображаемым божеством, они начинают подчиняться некоторому порядку.

Такого начала вещей не смог увидеть Томас Гоббс среди озверелых насильников своей системы, так как он ошибочно искал основы этого в Эпикуровом случае. Поэтому с усилием, столь же благородным, сколь несчастливым по результатам, думал он восполнить Греческую Философию в той части, которой у нее действительно не хватало (как об этом сообщает Георг Паш, «De Eruditis Hujus Saeculi In-ventis»), – рассматривать человека в целостном обществе человеческого рода. Но и Гоббс никогда не пришел бы к этим мыслям, если бы ему не подсказала этого Христианская Религия: она по отношению ко всему роду человеческому предписывает не только справедливость, но и милосердие. Отсюда начинается также опровержение Полибия в том ложном его высказывании, что если бы на свете были Философы, то не нужны были бы Религии82, если бы на свете не было Государств, которые не могут возникнуть без Религий, то не было бы на свете и Философов.

XXXII.  Если люди не знают естественных причин, создающих вещи, и не могут их объяснить подобными им вещами, то они приписывают им свою собственную природу; так, например, в простонародье говорят, что магнит влюблен в железо.

Эта Аксиома – частный случай Аксиомы I: человеческий ум вследствие своей бесконечной природы там, где он теряется от незнания, делает самого себя правилом вселенной во всем, чего он не знает.

XXXIII.  Физика невежд – это Простонародная Метафизика: в ней причины неизвестных вещей сводятся к Воле Бога, причем не обсуждаются те средства, которыми пользуется божественная воля.

XXXIV.  Истинное свойство человеческой природы подмечено Тацитом; он говорит: mobiles ad superstitionem per-culsae semel mentes83: если хоть раз люди были поражены устрашающим суеверием, то они сводят к нему все, что они себе представляют, что они видят и даже делают.

XXXV.  ^ивление – дочь Незнания. И чем значительнее поразившее явление, тем больше растет удивление84.

XXXVI.  Воображение тем сильнее, чем слабее Рассудок.

XXXVII.  Самый возвышенный труд Поэзии – это придавать вещам бесчувственным чувство и страсть. Таково свойство детей – брать в руки неодушевленные вещи и, забавляясь, разговаривать с ними, как будто бы они живые существа.

Эта философско-филологическая Аксиома утверждает, что люди детского мира были по природе возвышенными Поэтами.

XXXVIII.  В одном золотом месте Лактанций Фирмиан так рассуждает о Происхождении Идолопоклонства: Rudes initio homines Deos appellarunt sive ob miraculum virtutis (hoc vero putabant rudes adhuc et simplices), sive, ut fieri so-let, in admirationem praesentis potentiae, sive ob beneficia, quibus erant ad humanitatem compositi85.

XXXIX.  Любопытство, естественное свойство человека, дитя Незнания, порождает Науку тем, что открывает наш ум 'Удивлению; обычно оно поступает так: когда оно замечает в природе необыкновенное явление, как, например, комету, паргелий или полуденную звезду, то сейчас же спрашивает – что эта вещь хочет сказать или может значить?

XL.  Ведьмы, в то время когда они сами преисполнены устрашающими суевериями, особенно дики и бесчеловечны – таким образом, если это необходимо для совершения их чародейств, они безжалостно убивают и разрубают на куски самых милых невинных младенцев.

Все эти Положения, начиная с XXVIII и до XXXVIII, вскрывают Основания Божественной Поэзии, т. е. Поэтической Теологии; с XXXI – они дают Основания Идолопоклонства; с XXXIX – Основания Предсказаний; и, наконец, XL дает Основания Жертвоприношений в кровавых религиозных формах, которые начались у первых грубых и свирепых людей с кровавых обетов и человеческих жертв; они сохранились, по свидетельству Плавта, у Латинян под обычным названием Saturni hostiae86; жертвоприношения Молоху были у Финикиян, которые заставляли проходить через огонь детей, посвященных этому ложному божеству; некоторые формулы посвящения сохранились в Законах XII Таблиц. Это дает прямой смысл следующему изречению:


Primos in orbe Deos fecit Timor87.

Ложные Религии возникают не от Обмана другими, а от собственного Легковерия; таков несчастный обет и жертвоприношение Агамемноном своей набожной дочери Ифигении, по поводу которой Лукреций нечестиво воскликнул:


Tantum Religio potuit suadere malorum88!

Они восходят к установленному Провидением: именно к этому оно стремилось, чтобы приручить сыновей Полифема и привести их к Культуре Аристидов и Сократов, Лелиев и Сципионов Африканских.

XLI.  Мы просим допустить (и просьба эта скромна), что в течение многих столетий земля, пропитанная влагой Всемирного Потопа, не посылала сухих испарений, т. е. огненного вещества, в воздух, так что там не могли зародиться молнии.

XLII.  Юпитер поражает молниями и низвергает Гигантов; и у каждой Языческой Нации было по одному Юпитеру.

Эта Аксиома заключает в себе Физическую Историю, сохраненную нам Мифами: Всемирный Потоп был на всей земле.

Эта Аксиома вместе с предшествующим Постулатом позволяет нам установить, что за очень долгий период нечестивые расы трех сыновей Ноя пришли в некое звериное состояние; блуждая как звери, они рассеялись и распространились по великому Лесу Земли, и вследствие звериного воспитания там появились и существовали Гиганты в то время, когда впервые после Потопа заблистали на Небе молнии[76].

XLIII.  Каждая Языческая Нация имела своего Геркулеса, который считался сыном Юпитера; и Варрону, ученейшему исследователю Древности, удалось их насчитать сорок89.

Эта Аксиома – Основание Героизма первых народов, возникшего из того ложного мнения, будто герои имеют божественное происхождение.

Эта же Аксиома вместе с предыдущей (что у языческих наций первоначально было много Юпитеров, а потом столько же Геркулесов), кроме того, показывает, что первые нации не могли быть ни основаны без религии, ни возвеличиться без доблести, так как с самого начала они были дикими и замкнутыми; а так как они ничего не знали друг о друге, то по той Аксиоме, что единообразные идеи, возникшие у народов, не знающих друг о друге, должны иметь общую основу истины, мы получаем следующее великое Основание: первые Мифы должны заключать в себе гражданские истины и потому должны быть Историями первых народов.

XLIV.  Первыми Мудрецами греческого мира были Поэты-Теологи; они, несомненно, процветали раньше Героических Поэтов, подобно тому как Юпитер был отцом Геркулеса.

Эта Аксиома вместе с двумя предыдущими устанавливает, что все Языческие Нации, поскольку все они имели своих Юпитеров и своих Геркулесов, были в самом своем начале поэтическими и что сначала у них возникла Божественная Поэзия, а потом – Героическая.

XLV.  Люди по самой своей природе склонны сохранять воспоминания о тех законах и порядках, которые удерживают их в обществе.

XLVI.  Все варварские Истории имеют мифологические начала[77].

Все эти Аксиомы, начиная с XLII, дают нам Основание нашей Исторической Мифологии.

XLVII.  Человеческий Ум по самой своей природе склонен наслаждаться Единообразием.

Эта Ажсиома применительно к Мифам подтверждается следующим Простонародным обычаем: людей, знаменитых по той или другой причине, простонародье ставит в определенное окружение, соответствующее такому их состоянию, и выдумывает о них подходящие мифы, по идее они истинны, т. е. соответствуют заслугам тех, о ком простонародье творит мифы, фактически они ложны, поскольку заслугам этих людей не воздано то, чего они достойны. Таким образом, если хорошенько об этом подумать, Истинное Поэтически оказывается Истинным Метафизически, в сравнении с чем противоречащее этому Истинное Физически должно считаться Ложным. Отсюда вытекает следующее важное для поэтической теории соображение: истинным полководцем оказывается, например, Готфрид, изображенный Торквато Тассо, и все полководцы, не соответствующие решительно во всем Готфриду, – не настоящие Полководцы.

XLVIII.  Природа детей такова, что по образу и именам мужчин, женщин и вещей, впервые ставших им известными, они впоследствии воспринимают и называют всех мужчин, всех женщин и все вещи, имеющие с первыми какое-либо сходство или какое-нибудь к ним отношение.

XLIX.  У Ямвлиха «De Mysteriis Aegyptiorum» есть одно золотое место, приведенное выше: Египтяне все открытия, полезные или необходимые для человеческой жизни, приписывали Меркурию Трисмегисту.

Такое высказывание в соединении с предыдущей Аксиомой опровергнет для этого божественного Философа все те значения возвышенной Естественной Теологии, которые он сам вносил в Мистерии Египтян.

Эти три Аксиомы дают нам Основание Поэтических Характеров, составляющих сущность Мифов. Первая показывает естественную склонность простонародья творить их, и притом творить соразмерно. Вторая показывает, что первые люди, как бы дети рода человеческого, неспособные образовать интеллигибельные родовые понятия вещей, естественно были принуждены сочинять поэтические характеры, т. е. фантастические роды, или универсалии, чтобы сводить к ним, как к определенным Образцам или идеальным портретам, все отдельные виды, похожие каждый на свой род. Вследствие такого сходства Древние Мифы могли сочиняться только соразмерными. Именно так Египтяне все свои открытия, полезные или необходимые для рода человеческого, являющиеся отдельными проявлениями Гражданской Мудрости, сводили к Родовому понятию

Гражданской Мудрости, которую они себе представляли как Меркурия Трисмегиста: ведь они не могли абстрагировать интеллигибельный род «Гражданская Мудрость», а еще меньше – форму Гражданской Мудрости, которою были мудры эти Египтяне. Такими-то Философами были Египтяне в то время, когда обогатили мир полезными или необходимыми для рода человеческого открытиями, и так мало понимали они Универсалии, т. е. Родовые интеллигибельные понятия!

Последняя же Аксиома, как следствие предыдущих, является Основанием истинных Поэтических Аллегорий: они давали Мифам значения одноименные, а не аналогичные различным частностям, охватываемым их Поэтическими родами, поэтому они называются diver silo quia,  т. е. высказываниями, охватывающими в одном родовом представлении различные виды людей, или поступков, или вещей.

L . Во всякой деятельности люди, не склонные к ней по природе, добиваются ее упорным изучением мастерства; но в Поэзии совершенно невозможно добиться чего-нибудь посредством мастерства тому, кто не склонен к ней по природе.

Эта Аксиома показывает, что раз Поэзия основала языческую культуру, из которой, и только из которой, могли выйти все Искусства, что первые Поэты были Поэтами по природе.

LI.  Дети в высшей степени способны к подражанию, ибо мы наблюдаем, как они по большей части в своих забавах подражают тому, что они способны понять.

Эта Аксиома показывает, что детский мир состоял из поэтических наций, так как поэзия – не что иное, как Подражание.

Эта же Аксиома дает нам Основание того, что все Искусства человеческой необходимости, пользы, удобства, а в значительной части также и удовольствия, были открыты в

Поэтические века, до появления Философов: ведь Искусства – это только подражание природе и в известном смысле – реальная Поэзия.

LII.  У детей чрезвычайно сильна память, а потому живо до крайности воображение, так как воображение – не что иное, как память, распространенная или сжатая.

Эта Аксиома – Основание очевидности поэтических Образов, создававшихся первым, детским миром.

LIII.  Люди сначала чувствуют, не замечая, потом замечают взволнованной и смущенной душой, наконец, обсуждают чистым умом.

Эта Аксиома – Основание Поэтических Сентенций, созданных страстями и чувствами, в отличие от Философских Сентенций, творимых рефлексией и рассудком; поэтому последние тем больше приближаются к Истине, чем больше они возвышаются до Универсалий; а первые тем достовернее, чем больше они приближаются к частному[78].

LIV.  Люди естественно истолковывают вещи сомнительные или темные, с которыми они имеют дело, согласно своей собственной природе и возникающим отсюда страстям и обычаям.

Эта Аксиома – великий Канон нашей Мифологии: согласно ему Мифы, созданные первыми дикими и грубыми людьми, были чрезвычайно суровыми, какими они и должны были быть, чтобы помочь зарождению наций из свирепой животной свободы. Впоследствии, когда прошло много лет и изменились обычаи, мифы оказались лишенными своего смысла, искаженными, затемненными уже в догомеровские распущенные и развратные времена, ведь для людей Греции религия была важна, и потому они боялись, как бы

Боги не воспротивились их желаниям так же, как они противились их обычаям; и потому они стали приписывать свои нравы Богам и придавать Мифам гадкий, мерзкий и непристойный смысл[79].

LV.  Одно золотое место из Евсевия, в котором он говорит, в частности, о мудрости Египтян, но которое относится ко всем другим Язычникам, гласит: Primam Aegyptiorum Theologiam mere historiam fuisse fabulis interpolatam; quarum quum postea puderet posteros, sensim coeperunt mysticos iis significatus affingere90; именно так поступил Ma-нет, или Манетон, египетский первосвященник, который перетолковал всю Египетскую Историю в возвышенную Естественную Теологию, как это было сказано выше.

Обе эти Аксиомы – два великих доказательства нашей Исторической Мифологии и в то же время – два великих вихря, низвергающих мнения о недостижимой Мудрости древних; это также – два великих обоснования Истинности Христианской Религии, так как в Священной Истории нет ни одного Рассказа, которого она должна была бы стыдиться.

LVI.  Первые авторы у Восточных народов, Египтян, Греков и Латинян, а во времена вернувшегося варварства – первые Писатели на новых Европейских Языках были Поэтами.

LVII.  Немые изъясняются посредством жестов или посредством тел, имеющих естественное отношение к той идее, которую они хотят обозначить.

Эта Аксиома – Основание Иероглифов, посредством которых, как оказывается, говорили все Нации во времена своего первого варварства.

Она же – Основание естественного языка, на котором когда-то говорили, по предположению Платона в «Кратиле»; за ним следовали – Ямвлих в сочинении «De Mysteriis Aegyptiorum», Стоики и Ориген в сочинении «Против Цельза»; но так как они говорили об этом гадательно, то нашли противников в Аристотеле «Пер1 eppr|vda<;» и Галене «De Decretis Hippocratis et Platonis»; об этом споре говорит Публий Нигидий (по Авлу Геллию)90Ь18. За такой Естественной Речью должна была следовать Поэтическая речь посредством образов, подобий, сравнений и естественных свойств.

LVIII.  Немые издают во время пения бесформенные звуки; а заики пользуются языком для произношения только при пении.

LIX.  Аюди дают выход великим страстям в пении, как мы это наблюдаем на испытывающих большое горе или большую радость.

Согласно двум этим Аксиомам основатели языческих наций (при предположении, что они впали в состояние бессловесных животных и в силу этого – тупых, так что чувства в них могли пробудиться только под влиянием самых сильных страстей) должны были творить свои первые языки посредством пения.

LX.  Языки должны были начаться с односложных звуков, так как даже при современном богатстве артикуляционных возможностей, в котором рождаются теперь дети, хотя у них чрезвычайно нежны жилки инструмента, необходимого для артикулирования речи, все же начинают с таких звуков.

LXI.  Героический Стих – самый древний из всех, а спондеический – самый медленный; ниже будет показано, что героический стих родился как спондеический.

LXII.  Ямбический стих более похож на прозу, а ямб – это «быстрая стопа», как его определяет Гораций91.

Эти две последние Аксиомы позволяют нам сделать предположение, что развитие идей и развитие языков шли нога в ногу.

Все эти Аксиомы, начиная с XLVII, вместе с выставленными выше в качестве Оснований для всех других, завершают всю Поэтику в ее частях; эти части: миф, обычай и его соответствующее украшение, сентенция, словесное выражение и его очевидность, аллегория, песнь и, наконец, стих. А семь последних Аксиом должны нас убедить, кроме того, в том, что у всех наций сначала существовала речь в стихах, а потом – в прозе.

LXIII..  Человеческий ум по самой своей природе склонен извне смотреть на себя в теле при помощи чувств и с большим трудом понимает самого себя посредством рефлексии.

Эта Аксиома дает нам Всеобщее Основание Этимологии всех Языков: в них значения слов взяты у тел и телесных свойств и перенесены на предметы ума и души.

LXIV.  Порядок идей должен следовать за Порядком вещей.

LXV.  Порядок вещей человеческих таков: сначала были леса, потом – хижины, затем – деревни, после – города, наконец – Академии.

Эта Аксиома – великое Основание Этимологии, так как соответственно такому ряду вещей человеческих должна быть рассказана История слов в туземных языках, как мы наблюдаем это в Латинском языке, где почти вся основная масса слов имеет лесное или деревенское происхождение[80]. Так, например, слово lex первоначально оз









начало сбор желудей, откуда, по нашему мнению, происходит ilex, или illex, падуб, так как aquilex, несомненно, значит «собиратель вод»: ведь дуб приносит желуди, на которые собираются свиньи; потом lex означало сбор овощей, почему они и были названы legumina; затем, в то время, когда еще не были изобретены народные буквы, посредством которых были записаны законы ради гражданской необходимости, lex должно было означать собрание граждан, т. е. публичный парламент, так как присутствие народа и было законом, который давал силу завещаниям, откуда образовались calata comitia92; наконец – собирание букв и составление из них как бы с



вязки в каждом слове было названо legere – читать.

LXVI.  Сначала люди ощущают необходимое; затем обращают внимание на полезное, потом замечают удобное, после развлекаются наслаждением и потому развращаются роскошью; наконец, безумствуют, растрачивая свои имущества93.

LXVII.  Природа народов сначала жестока, потом сурова, затем мягка, после утончена, наконец, распущена.

LXIII.  В роде человеческом сначала рождаются неуклюжие великаны, как Полифемы; потом – великодушные и гордые, как Ахиллы; затем – доблестные и справедливые, как Аристиды, как Сципионы Африканские; еще ближе к нам появляются великие образцы доблестей, сопровождаемых великими пороками, пользующиеся у толпы шумной славой, как Александры и Цезари; потом рассудочные злодеи, как Тиберий; наконец, неистовые и развратные наглецы, как Калигулы, Нероны и Домицианы.

Эта Аксиома показывает, что первые нужны были для того, чтобы заставить человека повиноваться человеку в состоянии Семей и подготовить его к повиновению законам в будущем состоянии городов; вторые, которые не уступали, конечно, равным себе, нужны были для установления на основе семей Республик в форме аристократий; третьи – чтобы открыть дорогу народной свободе; четвертые – чтобы ввести Монархии; пятые – чтобы укрепить их; шестые – чтобы их разрушить.

Эта же Аксиома вместе с предыдущими дает частично Основания Вечной Идеальной Истории, согласно которой совершают свой бег во времени все Нации в своем зарождении, движении вперед, состоянии, упадке и конце.

LXIX.  Образ правления должен соответствовать природе управляемых людей.

Эта Аксиома показывает, что по природе человеческих гражданских вещей Общественная Школа Государей – это Мораль народов.

LXX.  Допустим то, что не противоречит природе и истинность чего впоследствии будет обнаружена на фактах: от нечестивого состояния беззаконного Мира сначала отошли немногие более сильные, основавшие семьи, посредством которых и для которых они начали возделывать поля; через много времени после этого отошли и другие, перебежав на возделанные поля таких Отцов.

LXXI.  Прирожденные обычаи, и прежде всего обычаи естественной свободы, не изменяются сразу, но постепенно и в течение долгого времени.

LXXII.  Если предположить, что все Нации начали с культа какого-нибудь одного Божества, то Отцы в состоянии Семей должны были быть Мудрецами в божественных ауспициях, Жрецами, которые приносили жертвы, чтобы добиться ауспиций или же правильно понять их, Царями, которые приносили божественные законы своим семьям.

LXXIII.  Существует простонародное предание, что первыми правителями в мире были Цари.

LXXIV.  Существует другое простонародное предание, что первыми Царями выбирали наиболее достойных по природе.

LXXV.  Существует еще одно простонародное предание, что первые Цари были Мудрецами: поэтому Платон мечтал, хотя и напрасно, о тех древнейших временах, когда или Философы царствовали, или философствовали L[apn93bis.

Все эти Аксиомы показывают, что в особе первых Отцов были объединены Мудрость, Жречество и Царство; Царство и Жречество зависели от Мудрости, но не от Тайной Мудрости Философов, а от Простонародной Мудрости Законодателей: поэтому с тех пор у всех наций Жрецы носили короны.

LXXVI.  Существует простонародное предание, что первая в мире Форма Правления была монархической.

LXXVII.  Но Аксиома LXVII вместе со следующими, и в частности с Королларием к LXVIII, показывают, что Отцы в состоянии семей, подчиненные только Богу, должны были пользоваться Монархической Властью как над личностью, так и над приобретениями своих сыновей, а еще больше – своих famuli, перебежавших на их земли; таким образом, они были первыми в мире Монархами; об этом дает понять Священная История, называя их Патриархами, т. е. Отцами-государями. Это монархическое Право было сохранено за ними в Законах XII Таблиц на все времена Римской Республики: «Patrifamilias jus vitae et necis in liberos esto», откуда и следствие: «quicquid filius acquirit, patri acquirit”94.

LXXVIII..  Семьи (Familiae) по особенностям своего происхождения не могли получить свое название иначе, как от Famuli Отцов, в их тогдашнем естественном состоянии.

LXXIX.  Первых Союзников – socii, или, лучше сказать, первых товарищей для взаимного обмена пользой, нельзя ни представить себе, ни понять в мире до этих беглецов: ради спасения жизни последние перебегали к Отцам, где их принимали ценою жизни, и они были обязаны для поддержания ее возделывать поля Отцов.

Таковыми оказываются истинные союзники Героев, ставшие впоследствии плебеями Героических городов; а в конце концов – и союзные Провинции господствующих народов.

LXXX.  Люди естественно стремятся оказывать благодеяния (beneficia), из которых они рассчитывают удержать или извлечь значительную пользу: именно таковы благодеяния, на которые можно надеяться в гражданской жизни.

LXXXI.  Таково свойство Сильных: приобретенное силою не уступать по нерадению, но отдавать понемногу только под давлением необходимости или ради пользы, и притом как можно меньше.

Эти две Аксиомы – неиссякаемый источник Феодов, которые с римским изяществом называются beneficia.

LXXXII.  У всех Древних Наций мы встречаемся с клиентами и клиентелой; эти отношения могут быть поняты соответствующим образом только как Вассалы и Феоды; и ученые исследователи Феодального права не могут найти для обозначения их более соответствующих слов, чем clientes и clientelae.

Эти три последние Аксиомы вместе с двенадцатью предыдущими (начиная с LXX) вскрывают Основания Республик, возникших из той великой необходимости (ниже она будет разобрана), в какую Famuli поставили Отцов семейства. В силу этой необходимости Республики сами собой, естественным путем складывались как аристократические. Ведь Отцы объединились в Сословия, чтобы противостоять Famuli, восставшим против них; объединенные таким образом, они ради удовлетворения этих Famuli и приведения их к повиновению допускали для них нечто вроде земледельческих Феодов; и сами они оказались подчиненными в своей суверенной Родительской Власти (ее можно понять только на основе Благородных Феодов) Суверенной Гражданской Власти их собственных Господствующих Сословий; и Главы Сословий назывались Царями, а самые смелые из них должны были становиться во главе во время революций Famuli.

Такое Происхождение Государств, даже если оно высказано в качестве гипотезы (ниже оно будет доказано на фактах), все же в силу своей естественности и простоты и в силу бесконечного числа гражданских явлений, указывающих на него как на свою причину, должно привести к необходимости признать его за истинное. Ведь никаким другим путем в мире нельзя понять, как из Семейной Власти образовалась Гражданская Власть и из личного имущества – публичное имущество и как материал для образования Республик оказался подготовленным Сословием Немногих повелевающих и множеством повинующихся Плебеев (таковы две части, составляющие предмет Политики). Невозможность Происхождения Гражданских Установлений из Семей, состоящих из одних сыновей, будет показана ниже.

LXXXIII.  Этот закон о полях мы принимаем за Первый Аграрный закон в мире; и нельзя ни представить себе, ни вообразить, что в природе мог существовать другой закон, еще более ограниченный.

Этот Аграрный Закон различает три вида собственности, которые могут существовать в гражданской природе у трех видов лиц: бонитарная – плебеев; квиритская, охраняемая посредством оружия и, следовательно, благородная – у Отцов; верховная – у самого сословия, Синьории, т. е. у Суверенной Власти в Аристократических Республиках.

LXXXIV.  Есть одно золотое место у Аристотеля в его «Книгах о Политике»95, где он при Разделении форм Государств перечисляет и Героические Царства: в них Цари внутри предписывали Законы, вовне – вели войны, и были главами Религий[81].

Эта Аксиома в точности совпадает с тем, что мы знаем о двух Героических Царствах – Тезея и Ромула (это можно заметить относительно первого, читая его «Жизнеописание» у Плутарха, а относительно второго – читая Римскую Историю и восполняя ее Греческой Историей, тот случай, где Тулл Гостилий предписывает закон при обвинении Горация). Римские цари были также и царями священных вещей и назывались Reges Sacrorum; поэтому после изгнания царей из Рима ради правильного соблюдения божественных церемоний избрали одного, который назывался Rex Sacrorum96: он был Главою Фециалов, т. е. Герольдов[82].

LXXXV.  Есть одно золотое место у Аристотеля в тех же «Книгах»97, где он сообщает, что Древние Государства не имели законов для наказания за нанесение частных обид и для возмездия за частные несправедливости; он говорит также, что этот обычай свойствен варварским народам: ведь народы именно потому и варварские при своем возникновении, что еще не усмирены законами.

Эта Аксиома показывает необходимость поединков и Возмездий в варварские времена, так как тогда не было судебных законов.

LXXXVI. В тех же «Книгах» Аристотеля есть и еще одно золотое место98, где он говорит, что в Древних Государствах Благородные клялись быть вечными врагами Плебеев[83].

Эта Аксиома объясняет нам причину гордых, скупых и жестоких обычаев Благородных по отношению к Плебеям, как об этом откровенно пишет Древняя Римская История: ведь во время Народной Свободы, какою ее воображали там до сих пор, Благородные долго принуждали Плебеев служить себе за собственный счет на войне; они топили их в море ростовщичества, а если эти бедняки не могли уплатить свои долги, то они держали их запертыми в течение всей жизни в своих частных тюрьмах, чтобы они им платили своей работой и трудом, и там тиранически били их по голым плечам розгами как самых жалких рабов.

LXXXVII.  Аристократические Республики воздерживаются вступать в войны, чтобы не приучать к войне множество Плебеев.

Эта Аксиома – Основание справедливости Римского оружия до Пунических войн.

LXXXVIII.  Аристократические Республики сохраняют богатства внутри Сословия Благородных, так как богатства увеличивают Могущество Сословия.

Эта Аксиома – Основание Римского Милосердия при победах: Римляне отбирали у побежденных только оружие и на основании закона о посильной дани оставляли им все в бонитарную собственность. В этом же – причина того, почему Отцы всегда сопротивлялись Аграрным Законам Гракхов (Отцы не хотели обогащать Плебс).

LXXXIX.  Честь – наиболее благородный стимул военной храбрости.

ХС.  Народы должны героически вести себя на войне, если они соревнуются между собою в чести во время мира, одни – чтобы сохранить ее, другие – чтобы заслужить ее, следуя первым.

Эта Аксиома – Основание Римского Героизма от изгнания Тиранов до Пунических войн: в это время, естественно, Благородные приносили себя в жертву ради спасения своей родины, вместе с которой они спасали все права гражданства в пределах своего сословия, а Плебеи совершали знаменитые подвиги, чтобы показать, что и они достойны таких же почестей, как Благородные99.

XCI.  Соревнование Сословий из-за равноправия – наиболее могущественное средство возвеличения Государств.

Это – другое основание Римского Героизма, сопровождаемого тремя общественными Доблестями: Величием души Плебса в его желании приобщиться к гражданским правам при помощи законов Отцов; Силою Отцов в сохранении этих прав за своим Сословием; Мудростью Юристов в истолковании законов и постепенном приведении полезности применительно к новым случаям, требующим обоснования. Таковы те три причины, которые прославили Римскую Юриспруденцию во всем мире.

Все эти Аксиомы, начиная с LXXXIV, излагают в истинном виде Древнюю Римскую Историю. Три следующие относятся к частностям.

XCII.  Слабые жаждут законов; могущественные их отводят; честолюбивые, чтобы составить партию приверженцев, предлагают их; государи, чтобы уравнять могущественных со слабыми, покровительствуют им.

Эта Аксиома в первой и второй части – факел, освещающий Героические Распри в Аристократических Республиках: в них Благородные стремятся сохранить тайну законов в своем Сословии, чтобы они зависели от их воли и предписывались «царской рукой». Таковы же три причины, которые приводит юрист Помпоний100, рассказывая, почему римский плебс жаждал Законов XII Таблиц и жаловался на существующее положение так: jus latens, incertum et manus regia101. В этом же – причина сопротивления Отцов, не желавших предоставить Плебеям Законы: mores patrios servandos, leges ferri non oportere102, как сообщает Дионисий Галикарнасский, осведомленный лучше Тита Ливия в римских делах, так как он писал, учитывая замечания Марка Теренция Варрона, провозглашенного самым ученым из всех Римлян. В этом отношении он диаметрально противоположен Ливию, который рассказывает по этому поводу что Благородные – говоря его словами – desideria Plebis non aspernari103. Поэтому раз существует это и другие еще большие противоречия, разобранные в «Основаниях Всеобщего Права», раз настолько противоположны друг другу Первые Авторы, писавшие об этом Мифе примерно через пятьсот лет, то лучше будет не верить ни одному из них[84]. Тем более, что даже в то время этому не верили ни сам Варрон, который в большом произведении «De Rerum Divinarum et Humanarum» приписывает туземное происхождение из Лациума всем божественным и человеческим вещам Римлян, ни Цицерон, который в присутствии Квинта Муция Сцеволы, главы юристов своего времени, заставляет говорить оратора Марка Красса, что Мудрость Децемвиров намного превосходила Мудрость Дракона и Солона, давших законы Афинянам, и Мудрость Ликурга, давшего законы Спартанцам. А это равносильно тому, что Законы XII Таблиц не пришли в Рим ни из Спарты, ни из Афин.

Наша догадка как будто правильна: Цицерон, по-видимому, заставляет выступать Квинта Муция в этот первый и единственный день только потому, что в его время подобный Миф был очень распространен среди образованных людей, так как он был порожден тщеславием ученых, желавших придать чрезвычайно ученое происхождение тому, что они сами знали. Это можно понять из следующих слов самого Красса: fremant omnes, dicam quod sentio104; ведь его собеседники могли бы возразить оратору, говорящему об Истории Римского Права, что это надлежит знать Юристам (тогда две эти профессии отличались друг от друга), и если бы Красе сказал об этом что-нибудь неверное, то Муций ему конечно, ответил бы, как, по сообщению Помпония, и поступил Сервий Сульпиций при таких рассуждениях, сказав: turpe esse patricio viro jus, in quo versaretur, ignorare105. Но еще более непобедимый аргумент, чем Цицерон и Варрон, для того, чтобы не доверять ни Дионисию, ни Ливию, дает нам Полибий, знавший несравненно больше их обоих о политике и живший на двести лет ближе к Децемвирам, чем оба они. В книге VI, под номером IV и много раз ниже (по изданию Якова Гроновиуса), он останавливается на рассмотрении устройства наиболее знаменитых Свободных Республик своего времени; он замечает, что Римская Республика была отлична от Республик Афин и Спарты, и больше, чем Спарта от Афин, откуда скорее, чем из Спарты, пришли Законы (по мнению исследователей, сравнивавших Аттическое Право с Римским), чтобы установить в Риме Народную Свободу, уже до того основанную Брутом; наоборот, он замечает сходство между Римской и Карфагенской Республиками, причем о Карфагене никто никогда и не грезил, чтобы он мог стать свободным благодаря законам Греции; это тем более верно, что в Карфагене был ясный закон, запрещавший Карфагенянам знание греческих букв. И писатель, так хорошо знающий республики, не предается по этому поводу вполне естественному размышлению и не исследует причины различия: римская и афинская республики различны, но учреждены одними и теми же законами, а римская и карфагенская республики похожи, но учреждены различными законами! Поэтому, чтобы избавить его от обвинения в столь недопустимой небрежности, нужно сказать, что в век Полибия не зародился еще в Риме этот Миф о греческих законах, пришедших якобы из Афин для учреждения в нем свободного народного правления.

Эта же Аксиома третьей своей частью открывает честолюбивым путь к достижению Монархии в Народных Республиках: они угождают естественному желанию плебса, который, не понимая универсалий, для каждого отдельного случая хочет иметь особый закон. Поэтому Сулла, глава партии благородных, победив Мария, главу Плебейской партии, и преобразовав народное государство аристократическим правлением, способствовал множественности законов установлением Quaestiones Perpetuae.

Эта же самая Аксиома в последней части – тайная причина того, почему Римские Принцепсы, начиная с Августа, создавали бесчисленные законы в области Частного Права и почему Суверенные Власти Европы повсюду, и в Королевствах и в Свободных Республиках, восприняли Своды Римского Гражданского права и Канонического Права.

XCIII.  Так как врата к почестям в Народных Республиках всегда открыты законами для господствующего в них скупого большинства, то во время мира ему не остается ничего другого, как оспаривать власть, но уже не при помощи законов, а посредством оружия, чтобы, захватив власть, устанавливать законы с целью обогащения (таковыми были в Риме Аграрные Законы Гракхов). Поэтому в одно и то же время возникают внутренние гражданские и несправедливые внешние войны.

Эта Аксиома подтверждает путем противоположения, что до Гракхов существовал Римский Героизм.

XCIV.  Естественная Свобода человека тем более неукротима, чем ближе связаны блага с его собственным телом; гражданское рабство коренится в тех имущественных благах, которые не необходимы для жизни.

Эта Аксиома в первой части – новое Основание Естественного Героизма первых народов, во второй части – естественное основание Монархий.

XCV.  Аюди сначала стараются выйти из подчинения и жаждут равенства, – таковы Плебеи в Аристократических республиках, которые в конце концов изменяются в Народные. Потом они стараются превзойти равных, – таковы Плебеи в Народных Республиках, искажающихся в Республики Могущественных. Наконец, они хотят поставить себя выше законов, – отсюда Анархии, т. е. Разнузданные народные Республики; нет худших Тираний, чем они; в них столько тиранов, сколько в государстве наглецов и развратников. Тогда Плебеи, ставшие осторожными вследствие собственных несчастий, находят исцеление от них в Монархиях. Таков Естественный Царский Закон, посредством которого Тацит узаконивает Римскую Монархию при Августе: qui cuncta bellis civilibus fessa nomine principis sub imperium accepit106. 

XCVI.  Вследствие прирожденной беззаконной свободы, благородные, когда на основе Семей образовались первые города, сопротивлялись всякой узде и всякой тяготе; таковы Аристократические Республики, где Благородные – Господа. Потом они были принуждены плебеями, возросшими в числе и ставшими воинственными, сносить законы и тяготы наравне со своими плебеями, – таковы Благородные в народных Республиках. Наконец, ради спасения жизненных удобств, они естественно склонны подчиниться одному-единственному: таковы Благородные в Монархиях.

Обе эти Аксиомы вместе с другими предшествующими, начиная с LXVI, – Основания Вечной Идеальной Истории, о которой говорилось выше.

XCVII.  Допустим следующую мою просьбу (и разум не противится этому), что после Потопа люди сначала жили на горах; через некоторое время после этого они спустились в равнины; в конце концов, через много лет, они набрались смелости перейти на морские побережья.

XCVIII.  Страбон приводит одно золотое место из Платона107, которое гласит, что после частичных потопов Огига и Девкалиона люди жили в пещерах на горах. Платон признает таких людей в Полифемах (в другом месте он принимает их за первых в мире Отцов семей). Потом люди жили на горных склонах, – он усматривает их в Дар дане, который построил Пергам, ставший впоследствии цитаделью Трои. Наконец – на равнинах, как Илос, который перенес Трою в непосредственную близость к морю (по нему она была названа Илион).

XCIX.  Существует также Древнее Предание, что Тир первоначально был основан среди земли, а потом перенесен на берег Финикийского моря. Достоверная история такова, что оттуда он был переброшен на близлежащий Остров, а потом Александром Македонским снова соединен с Материком.

Предшествующий Постулат и две следующие за ним Аксиомы открывают нам, что первоначально основываются материковые Нации, а потом – Морские.

Они дают нам также великое доказательство в пользу Древности Еврейского народа: Тир был основан Ноем в Месопотамии – самой материковой стране первого обитаемого мира – и стал, таким образом, самым древним из городов всех Наций. Это подтверждается еще и тем, что там была основана Первая Монархия, Монархия Ассирийцев, господствовавшая над Племенем Халдеев, из нее вышли первые в мире Мудрецы во главе с Зороастром.

С. Люди решаются навсегда покидать собственные земли, которые, естественно, дороги уроженцам, только ради крайней жизненной необходимости. И даже временно оставлять свои земли их принуждает жадность обогатиться торговлей или стремление сохранить приобретения.

Эта Аксиома – Основание Переселения народов, как оно происходило посредством устройства Героических Морских Колоний, в результате наплыва Варваров (только о таких переселениях пишет Вольфганг Лациус), в виде известных нам позднейших Римских Колоний или Колоний Европейцев в обеих Индиях.

Эта же Аксиома показывает нам, что заблудившиеся расы трех сыновей Ноя должны были скитаться как животные. Убегая от зверей, которыми изобиловал великий лес земли, преследуя пугливых и неподатливых женщин, которые в таком диком состоянии должны были быть особенно неподатливы и пугливы, и, наконец, отыскивая пищу и воду, они оказались рассеянными по всей земле в то время, когда впервые после Потопа заблистали молнии на Небе, поэтому каждая Языческая Нация начала со своего Юпитера. Ведь если бы они продолжали оставаться культурными, как народ божий, то они должны были бы, как и он, оставаться в Азии, так как вследствие обширности этой части света и вследствие небольшого количества людей у них не было никакой необходимости ее покидать: нет такого естественного обычая, чтобы родные страны покидались из каприза.

CI.  Финикияне были первыми Мореплавателями древнего мира.

СП.  Нации во времена своего варварства непроницаемы: к ним нужно вторгнуться извне посредством войн, или изнутри спонтанно они должны открыться для иностранцев ради коммерческой пользы. Так Псамметих открыл Египет для Греков Ионии и Карии (после Финикиян они прославились морской торговлей): об огромных богатствах Ионии говорит храм Юноны Самосской[85], о богатствах Карии – Мавзолей Артемизии, – то были два из семи чудес света. Слава морской торговли досталась и Родосцам, которые у входа в Родосский порт соорудили огромный Колосс Солнца, также причислявшийся к этим чудесам. Также и Китайцы ради коммерческой пользы открыли в конце концов Китай для Европейцев.

Эти три Аксиомы дают нам Основание другой Этимологии – Этимологии слов несомненно чужестранного происхождения, отличной от вышеупомянутой Этимологии туземных слов. Иным способом нельзя проследить Историю наций после того, как другие нации переселились посредством Колоний в чужие земли. Так, например, Неаполь первоначально назывался сирийским словом «Sirena», это доказывает, что Сирийцы, т. е. Финикияне, раньше всех устроили там колонию ради торговых сношений; потом он назывался Parthenope, греческим героическим словом; наконец, на народном греческом языке он стал называться «Neapolis»: это доказывает, что после сюда пришли Греки, чтобы открыть здесь торговое общество. Здесь должен был появиться язык, смешанный из Финикийского и Греческого, которым больше, чем чистым греческим языком, наслаждался, как говорят, император Тиберий. Совершенно так же на побережьях Тарента существовала Сирийская Колония, называвшаяся «Siris», жители которой назывались Сиритами: позднее Греки назвали ее «Polieion», и по ней была названа Минерва Полиас, имевшая там свой храм108.

Эта Аксиома, кроме того, дает Научные основания тому, о чем пишет Джамбуллари: Тосканский язык должен происходить от сирийского, но он может происходить только от самых древних Финикиян, Первых Мореплавателей античного мира, как мы это немногим выше предположили в Аксиомах: после них этой славой пользовались Греки Карни и Ионии, а потом она досталась Родосцам.

CIII. Я  прошу о том, что необходимо допустить: на берегах Лациума была основана какая-то Греческая Колония; побежденная и разрушенная впоследствии Римлянами, она оказалась погребенной во мраке древности.

Если этого не допустить, то каждый размышляющий о древности и ищущий связей будет поражен Римской Историей: она рассказывает о Геркулесе, Эвандре, Аркадянах и Фригийцах в глубине Лациума, о греке Сервии Туллии, о Тарквинии Приске, сыне коринфянина Демарата, об Энее, основателе Римского народа. Во всяком случае, латинские буквы, по наблюдениям Тацита109, похожи на древнегреческие, тогда как во времена Сервия Туллия, по суждению Ливия110, Римляне не могли даже услышать о знаменитом имени Пифагора, учившего в своей известнейшей школе в Кротоне; и Римляне начали знакомиться с италийскими Греками только по случаю Тарентской войны, которая вызвала Пиррову войну с заморскими Греками.


СІѴ.  Диона Кассия111 есть одно высказывание, достойное размышления; Обычай похож на Царя, а Закон – на тирана; это нужно понимать применительно к разумному обычаю и к закону, не одушевленному естественным правом.

Эта Аксиома фактически заканчивает великий спор о том, существует ли право в природе, или же только в мнениях людей, или, что то же самое (это было выставлено в Королларии к VIII Аксиоме), – общественна ли Человеческая Природа. Ведь если Естественное Право народов было установлено Обычаем (Дион называет его Царем, которому повинуются с удовольствием), а не законом (Дион называет его тираном, применяющим насилие), то оно порождено самими человеческими нравами, вытекающими из общей природы наций,  – а это как раз и есть собственный предмет нашей Науки.  И раз такое Право сохраняет Человеческое Общество, так как нет ничего более естественного и более приятного, как соблюдать свои естественные обычаи, то в силу всего этого Человеческая Привода, порождающая такие обычаи, – общественна.

Эта же Аксиома вместе с VIII и с Королларием к ней доказывает, что человек не абсолютно несправедлив по самой своей природе, но что он несправедлив вследствие своей падшей и слабой природы. Эта Аксиома доказывает, следовательно, Первое Основание Христианской Религии: Адам до грехопадения был сотворен Богом в согласии с наилучшей идеей. Поэтому Аксиома доказывает также Католическое Понимание Благодати: последняя распространяется на человека потому что ему свойственно лишение, а не отрицание добрых дел, – у него есть недействующая сила совершать добрые дела, и потому должна быть действующей Благодать. И потому человек не может существовать без Признания Свободной Воли, которой естественно помогает Бог своим Провидением, как это было сказано выше во II Королларии к той же VIII Аксиоме.

Во взглядах на Провидение Христианская Религия согласуется со всеми другими, именно на этом Гроций, Зельден и Пуфендорф должны были бы прежде всего строить свои системы и согласиться с Римскими Юристами, определявшими Естественное Право Народов как установление Божественного Провидения[86].

CV.  Естественное Право Народов зародилось вместе с правами Наций, одними и теми же в общем человеческом здравом смысле. Оно зародилось без какой бы то ни было рефлексии, одна нация не брала примера с другой.

Эта Аксиома вместе с высказыванием Диона, приведенным в предыдущей Аксиоме, устанавливает, что Провидение было Законодателем Естественного Права Народов, так как оно – Царь дел человеческих.

Она же устанавливает различие[87] Естественного Права Евреев, Естественного Права Народов и Естественного Права Философов, так как все народы имели в этом только обычную помощь Провидения, а Евреи имели также сверхобычную помощь Истинного Бога: поэтому весь мир наций был разделен таким Правом на Евреев и Язычников. Философы же рассматривают более совершенное право, чем то, которое практикуется в качестве обычая у народов, но философы появились через две тысячи лет после того, как были основаны народы. Так как различие между эт









ими тремя видами права не было замечено, то должны рушиться три системы – Гроция, Зельдена и Пуфендорфа.

CVI.  Науки должны начинаться с того, с чего начинается разбираемый ими материал.

Эта Аксиома, помещенная здесь ради особой темы Естественного Права Народов, вообще применяется ко всем разбираемым здесь темам. Поэтому ее следовало бы поместить среди общих Аксиом; поставлена же она здесь потому, что здесь больше, чем при какой-либо частной теме, можно увидеть ее истинность и важность ее применения.

CVII.  Роды возникли раньше Городов; такие роды Латиняне назвали Gentes Majores, т. е. Древние Благородные Дома, из Отцов таких родов Ромул составил Сенат, а вместе с ним – Римский Город[88]; наоборот, Латиняне называли Gentes Minores Новые Благородные Дома, основанные после городов; таковыми были Отцы тех родов, из которых Юний Брут после изгнания царей снова пополнил Сенат, почти совершенно опустошенный из-за смерти сенаторов, умерщвленных Тарквинием Гордым.

CVIII.  Таковым же было и Подразделение Богов: во-первых – Боги, созданные Gentes Majores, т. е. семьями до возникновения городов; у Греков и Латинян несомненно, а здесь будет доказано, что также и у первых Ассирийцев (т. е. у Халдеев), у Финикиян и Египтян их было двенадцать; это число было настолько известно у Греков, что они обозначали всех этих Богов одним единственным словом ScoSc^a; в путанной форме они были собраны в латинском дистихе, приведенном в «Основаниях Всеобщего Права”113; поэтому здесь, во Второй Книге, они будут расположены в следующем порядке посредством Естественной Теогонии, т. е. естественного возникновения Богов в сознании Греков: Юпитер, Юнона, Диана, Аполлон, Вулкан, Сатурн, Веста, Марс, Венера, Минерва, Меркурий, Нептун.  – Во-вторых – Боги, созданные Gentes minores, т. е. Боги, созданные народом, как, например, Ромул, которого после его смерти римский народ назвал Богом Квирином.

Эти три Аксиомы показывают, что три системы – Гроция, Зельдена и Пуфендорфа – недостаточны в самых своих Основаниях, так как они начинают с Наций, рассматриваемых в целостном Сообществе всего Человеческого Рода, тогда как последний начался у всех первых наций, как это будет здесь показано, со времени Семей, поклонявшихся Родовым богам, называемым Di majores.

CIX.  Люди неразвитые114 считают правом лишь то, что выражено в словах.

СХ.  Есть золотое определение Гражданской Справедливости у Ульпиана: probabilis quaedam ratio, тщт omnibus hominibus naturaliter cognita (как, например, Естественная Справедливость), sed paucis tantum qui prudentia, usu, doctrina praediti didicerunt quae ad societatis humanae conservationem sunt necessaria115; теперь мы это называем Государственной Пользой.

CXI.  Достоверное в Законах – это потемки для Разума, даже если он поддержан Авторитетом; поэтому законы оказываются суровыми на практике, и поэтому мы вынуждены следовать им на практике, считая высказывания их достоверными (certum на хорошем латинском языке означает «примененное к отдельному случаю», или, говоря языком Схолы, individuatum). В этом смысле certum и commune с настоящим латинским изяществом вполне противопоставлены друг другу.

Эта Аксиома вместе с двумя следующими определениями составляет Основание Строгого Права, которое руководствуется Гражданской справедливостью; на Достоверности этого права, т. е. на определенной особенности его слов, естественно успокаиваются варвары с их идеями, направленными лишь на частное, и считают правом то, что вытекает буквально из закона. Поэтому то, что о подобных случаях говорит Ульпиан: lex dura est, sed scripta est, ты можешь высказать гораздо красивее по-латыни и с большим юридическим изяществом: lex dura est, sed certa est116.

CXII.  Люди просвещенные считают правом все то, что продиктовано разной для всех полезностью в каждом отдельном случае117.

CXIII.  Истинность Законов – это некий свет и сияние, которым их освещает Естественный Разум. Поэтому часто Юристы[89] пользуются словами verum est вместо aequum est118.

Это определение, как и CXI, – частные положения, выставленные для того, чтобы получить доказательства применительно к частной теме Естественного Права Народов; они вытекают из двух главных положений – IX и X, трактующих вообще об Истинном и Достоверном, которые выставлены для того, чтобы можно было сделать выводы применительно ко всем темам, здесь разбираемым.

CXIV.  Естественная Справедливость вполне развитого Человеческого Разума – это практика Мудрости в делах пользы, так как Мудрость во всем объеме – не что иное, как Наука о таком употреблении вещей, какое они имеют в природе.

Эта Аксиома вместе с двумя следующими за ней определениями составляет Основание Милостивого Права, направляемого Естественной Справедливостью: последняя свойственна всем культурным Нациям. Как будет показано, из этой Общественной Школы вышли Философы.

Все эти шесть последних Положений подтверждают, что Провидение было Установителем Естественного Права Народов. Оно допустило следующее: так как в течение долгих веков нации должны были жить, не понимая Истины и Естественной Справедливости (позднее ее разъяснили Философы), то они придерживались Достоверной и Гражданской Справедливости, точнейшим образом соблюдая слова установлений и законов; эти слова принудили их исполнять законы в общей форме (даже в тех случаях, когда они оказывались суровыми), чтобы сохранились Нации.

И так как эти же шесть Положений были неизвестны трем Главным исследователям Естественного Права Народов119, то оказалось, что все трое ошибались в обосновании своих Систем: они думали, что Естественная Справедливость в своей наилучшей идее была понята языческими нациями с самого начала, причем они не учитывали, что должно было пройти около двух тысяч лет, пока в каждой из них появились Философы; они не выделяли также одного народа, пользовавшегося особым покровительством истинного Бога.

Об основаниях

 Сделать закладку на этом месте книги

Теперь, чтобы испробовать, насколько Положения, перечисленные до сих пор в качестве Элементов  данной Науки, могут придать форму материалу , выставленному с самого начала в Хронологической Таблице, мы просим читателя поразмыслить над тем, что было написано до сих пор об Основаниях какой-либо части божественного и человеческого знания Язычников, и посмотреть, расходится ли оно в чем-нибудь с нашими Положениями – со всеми, со многими или только с одним, ведь противоречить одному значит противоречить всем, так как каждое из этих Положений согласуется со всеми другими. Если читатель сделает такое сопоставление, то он, несомненно, убедится[90], что все, до сих пор написанное, – обрывки смутных воспоминаний, образы плохо управляемой фантазии, что ничто здесь не порождено пониманием, так как разум оставался в стороне, вследствие двоякого рода тщеславия, указанного нами в Аксиомах120. Итак, раз тщеславие наций (каждая из них хочет быть первой в Мире) лишает нас надежды найти Основания данной Науки у Филологов, а с другой стороны, тщеславие Ученых (они хотят, чтобы то, что они знают, было известно в самом совершенном виде с сотворения мира) делает для нас безнадежными поиски этих Оснований у Философов, то в настоящем Исследовании мы должны поступить так, как если бы вообще в Мире не было книг.

Но в этой густой ночной тьме, покрывающей первую, наиболее удаленную от нас Древность, появляется вечный, незаходящий свет, свет той Истины, которую нельзя подвергнуть какому бы то ни было сомнению, а именно, что первый Мир Гражданственности был, несомненно, сделан людьми. Поэтому соответствующие Основания могут быть найдены (так как они должны быть найдены) в модификациях нашего собственного человеческого ума. Всякого, кто об этом подумает, должно удивить, как все Философы совершенно серьезно пытались изучать Науку о Мире Природы, который был сделан Богом и который поэтому он один может познать, и пренебрегали размышлением о Мире Наций, т. е. о Мире Гражданственности, который был сделан людьми и Наука о котором поэтому может быть доступна людям. Это поразительное явление вызвано бедностью Человеческого Ума, указанной в Аксиомах121: погруженный и похороненный в теле, Ум, естественно, склонен воспринимать телесные вещи и должен положить много трудов и усилий на то, чтобы понять самого себя; так телесный глаз видит все предметы вне себя, но ему нужно зеркало, чтобы видеть себя самого.

Итак, поскольку мир Наций сделан людьми, посмотрим, в чем все люди всегда походили и все еще походят друг на друга, ведь это может нам дать всеобщие и вечные Основания (каковыми и должны быть Основания нашей Науки), из которых возникли и на основе которых сохраняются все Нации.

Наблюдая все Нации, как варварские, так и культурные, отделенные друг от друга огромнейшими промежутками места и времени, различно основанные, мы видим, что все они соблюдают три следующих человеческих обычая: все они имеют какую-нибудь религию; все они заключают торжественные браки; все они погребают своих покойников; и нет среди наций, как бы дики и грубы они ни были, такого человеческого действия, которое совершалось бы с более изысканными церемониями и с более священной торжественностью, чем религиозные обряды, браки и погребения. В силу той Аксиомы, что единообразные идеи, зародившиеся у незнающих друг о друге народов, должны иметь общее основание Истины122, у всех Наций именно с этих трех вещей должна была начаться культура, и они принуждены были самым священным образом охранять их, чтобы Мир снова не одичал и не вернулся к лесному существованию. Поэтому мы и приняли эти три вечные и всеобщие обычая за три Основания нашей Науки.

Пусть Современные Путешественники не бросают нам упрека в ложности нашего первого Основания, рассказывая, будто народы Бразилии, а также Кафры и другие нации Нового Света (Антуан Арно полагает то же самое и относительно обитателей островов, называемых Антильскими) ведут общественный образ жизни, ничего не зная о Боге. Убежденный, может быть, ими, Бэйль утверждает в «Трактате о Кометах», что люди могут жить в справедливости без света Божества. Так много не смел утверждать и Полибий123: по его собственным словам, он провозглашал только (а вместе с ним и некоторые другие), что если бы в мире были Философы, живущие в справедливости благодаря Разуму, а не благодаря Законам, то не нужны были бы Религии. Все это – сказки Путешественников, которые для сбыта своих книг наполняют их чудовищными сообщениями. Во всяком случае Андреасу Рюдигеру стремящемуся в своей Физике, величественно озаглавленной «Божественная», найти единый средний путь между атеизмом и суеверием, было на такое намерение серьезно замечено Цензорами Женевского Университета (а в этой Республике, как свободной народной, должно было бы быть несколько больше свободы в писании), что он это говорит слишком уверенно, а это – то же самое, что он говорит слишком смело.

Все Нации верят в одно единое Провидящее Божество; однако можно найти только четыре, и не больше, Первичные Религии, существовавшие в течение всех времен и на протяжении всего Мира гражданственности: первая – Евреев, откуда происходит вторая – Христиан, верующих в Божество свободного Бесконечного Ума; третья – язычников, верующих во многих Богов, в их представлении состоящих из тела и из свободного Ума, поэтому, когда они хотят обозначить Божество, правящее миром и сохраняющее его, они говорят Di immortales («бессмертные боги»); четвертая и последняя – Религия Магометан, верующих в Бога, как в бесконечный свободный Ум в бесконечном Теле, так как они ожидают чувственных наслаждений как награды в иной жизни.

Ни одна из наций не верила в Бога только телесного, или же в Бога – только Ум, если он не свободен. Поэтому о Государстве и Законах не смеют говорить ни Эпикурейцы, которые признают только тело и вместе с телом – случай, ни Стоики, для которых Бог – это в бесконечном теле бесконечный ум, подверженный Року (в этом отношении они похожи на Спинозистов). Бенедикт Спиноза говорит о Государстве так, как если бы оно было Обществом Купцов. Поэтому прав был Цицерон123^, говоря Аттику, – а тот был Эпикурейцем, – что не может с ним рассуждать о Законах, если тот не допустит существование Божественного Провидения. Так-то две секты, Стоиков и Эпикурейцев, согласны с Римской Юриспруденцией, принимающей Божественное Провидение за основу своих основ!

Далее, то мнение, что определенное фактическое сожительство свободных мужчин со свободными женщинами без торжественных бракосочетаний не заключает по природе никакого разврата, все Нации в мире опровергают как ложное своими человеческими обычаями, – все они заключают Браки в религиозной форме и считают тем самым открытое сожительство скотским грехом, хотя и не таким большим. Ведь если таких родителей не сдерживает никакая принудительная узда законов, то они в конце концов теряют своих незаконных детей, а последние, поскольку их родители могут оба каждую минуту разойтись и покинуть их, будут брошены и оставлены на съедение собакам; и если человечность, общественная или частная, не возьмет на себя воспитания этих детей, то они должны будут расти, не имея никого, кто научил бы их религии, или языку, или иному человеческому обычаю. Поэтому такие сожительства, поскольку это зависит от них, готовы были бы превратить этот мир наций, обогащенный и украшенный многочисленными изящными искусствами культуры, в громадный древний лес, где блуждали в нечестивом скитании дикие и злые звери Орфея, где удовлетворяли свою скотскую страсть сыновья с матерями и отцы с дочерьми, это – гнусный Nefas  Беззаконного Мира. Сократ хотел доказать мало подходящими физическими доводами, что этот Nefas  запрещен Природой124; скорее он запрещен Человеческой Природой, так как к такого рода сожительствам все нации питают естественное отвращение, а если некоторые из них и практикуют что-либо подобное, то только при крайней их испорченности, как, например, Персы.

Наконец, чтобы оценить, каким великим Основанием культуры были погребения, нужно представить себе звериное состояние, когда человеческие трупы оставлялись непогребенными на земле на съедение воронам и собакам. Такому звериному обычаю должны были, конечно, сопутствовать невозделанные поля, не говоря уже о необитаемых городах, и люди тогда, как свиньи, ходили пожирать желуди, отыскивая их среди разложившихся трупов своих родственников. Поэтому совершенно правильно были определены погребения следующим возвышенным выражением: Foedera generis humani 125; менее величественно были они описаны Тацитом под именем: Humanitatis commercia126 . Кроме того, все языческие нации согласны, конечно, с тем взглядом, что души остаются на земле неуспокоенными и блуждают вокруг своих непогребенных тел и что, следовательно, души не умирают вместе с телом, но бессмертны. А что с этим были согласны и древние варвары, в том убеждают нас народы Гвинеи – по свидетельству Уго ван Линскотена, народы Перу и Мексики – по свидетельству Акоста, «de Indicis», обитатели Виргинии – по свидетельству Томаса Харрио, Новой Англии – по Ричарду Уайтборну, Королевства Сиам – по Иосифу Скоутену[91]. Также и Сенека говорит: quum de Immortalitate loquimur, non leve momentum apud nos habet consensus hominum aut timentium Inferos, aut colentium; hac persuasione publica utor127.

О методе

 Сделать закладку на этом месте книги

Для полного установления Оснований  нашей Науки нам остается обсудить в первой Книге метод , которым она должна пользоваться. И так как она должна начинать с того, с чего начинается её материал (как это было сказано в Аксиомах128), то мы принуждены отправляться, как и Филологи, от камней Девкалиона и Пирры, от скал Амфиона[92], от людей, рожденных бороздами Кадма или «крепким дубом»129 Вергилия; и как Философы – от лягушек Эпикура, от кузнечиков Гоббса, от простаков Гроция, от брошенных в этот мир без всякой божьей заботы и помощи – Пуфендорфа, от грубых дикарей, так называемых Патагонских гигантов, которые, как говорят, были найдены у Магелланова пролива, т. е. от Полифемов Гомера, принятых Платоном за первых Отцов в состоянии Семей (такова Наука об Основаниях культуры, данная нам как Филологами, так и Философами!). Мы должны начинать наши рассуждения с того времени, когда люди начали мыслить по-человечески; и так как при их чудовищной дикости и безудержной звериной свободе не было другого средства приручить первую и обуздать вторую, как устрашающая мысль о некоем Божестве (страх перед ним, как было сказано в Аксиомах, единственное могущественное средство поставить преграду дикой свободе), то, отыскивая способ, каким эта первая человеческая мысль зародилась в мире Язычества, мы встретились с величайшими трудностями, стоившими нам добрых двадцати лет Изысканий. Когда мы пытались спуститься от нашей современной человеческой утонченной природы к природе совершенно дикой и бесчеловечной, то представить ее себе нам оказалось абсолютно невозможным, и лишь с большим трудом стало доступно её понимание[93].

В силу всего этого мы должны начинать с некоторого знания о Боге, которого не были лишены даже самые дикие, звероподобные и бесчеловечные люди. Мы доказываем, что это знание заключалось в следующем: человек, отчаявшийся получить какую бы то ни было помощь от Природы, жаждет чего-нибудь высшего, что его спасло бы; но выше Природы – Бог; и это – тот свет, который Бог посеял во всех людях. Это подтверждается тем общим для всех людей обыкновением, что вольнодумцы под старость, когда они ощущают недостаток природных сил, естественно становятся Религиозными.

Но такие первые люди (позже они первенствовали в Языческих Нациях) должны были мыслить только под действием сильных ударов самых неистовых страстей, как мыслят животные. Поэтому мы должны исходить из Простонародной Метафизики (на нее мы указывали в Аксиомах130 и впоследствии покажем, что она была Теологией Поэтов) и, следуя ей, найти устрашающую мысль о каком-нибудь Божестве, которая могла бы придать форму и меру животным страстям этих людей и сделать их страсти человеческими. Такая мысль должна была породить усилие – свойственное человеческой воле – обуздывать движения, внушенные сознанию телом, чтобы или совершенно их успокоить, как это подобает Мудрому человеку, или по крайней мере придать им другое направление, для лучшей цели, как это подобает Человеку-Гражданину. Такое обуздание телесных движений представляет собой, несомненно, проявление свободы Человеческого выбора, т. е. св



ободной Воли, – источника и местопребывания всех Добродетелей и, между прочим, Справедливости. Информированная таким усилием, воля во всем подчиняется Справедливому и всем правам, продиктованным Справедливостью, ведь совершить усилие над телом – это то же самое, что дать ему свободу в управлении его движениями, поскольку все тела – необходимые посредники природы. То, что Механики называют потенцией, силой, усилением, все это – неощутимые движения этих тел, и под влиянием их тела или стремятся к своему центру тяжести, как это доказывает Античная Механика, или удаляются от своих центров движения, как это доказывает Новая Механика.

Но люди, вследствие своей испорченной природы тиранизированные себялюбием, преследуют главным образом только свою личную пользу; желая поэтому всего полезного для себя и ничего – для своего товарища, они не могут совершить усилия, чтобы направить страсти к справедливости. Итак, установим, что человек в зверином состоянии любит только свое собственное сохранение; взяв жену и произведя детей, он любит свое сохранение вместе с сохранением семьи; достигнув гражданской жизни, он любит свое сохранение вместе с сохранением Города; когда же власть государства распространится на много народов, он любит свое сохранение вместе с сохранением Наций; а когда нации объединятся в войне, в мире, в союзах и торговле, он любит свое сохранение вместе с сохранением всего Рода Человеческого. Во всех этих обстоятельствах человек любит главным образом свою собственную пользу. Следовательно, не чем иным, как Божественным Провидением, должен он удерживаться в пределах такого порядка, чтобы следовать справедливости в семейном, гражданском и, наконец, человеческом обществе. Раз человек при таком Порядке не может следовать тому, чего он хочет, он должен по меньшей мере следовать тому, чего требует польза, а это и называется «справедливым». Значит, то, что направляет человечески-справедливое, есть Божественная Справедливость, руководимая для нас Божественным Провидением ради сохранения Человеческого Общества.

Поэтому наша Наука в одном из своих главных аспектов должна быть Рациональной Гражданской Теологией Божественного Провидения. До сих пор ее как будто не существовало, так как Философы или совершенно ничего не знали о Провидении, как, например, Стоики и Эпикурейцы (по словам последних – деятельность людей вызвана слепым стечением атомов, по словам первых – ее влечет глухая цепь причин и действий), или рассматривали его только применительно к порядку природных вещей, почему они и называют Естественной Теологией Метафизику: в ней они рассматривают этот атрибут Бога и утверждают его на основании того физического порядка, который они наблюдают на движениях тел, например на движениях сфер и стихий, и на конечной причине других, меньших, наблюдаемых явлений. Скорее они должны были рассуждать об этом соответственно Экономике гражданских вещей в собственном смысле слова, так как здесь Провидение было названо Divinitas от divinari – «предсказывать», а именно понимать или скрытое от людей, т. е. будущее, или скрытое в них, т. е. совесть. Именно это и составляет первую и важнейшую часть предмета Юриспруденции – Дела Божественные, а от них зависит другая часть, обнимающая дела человеческие. Наша Наука должна быть доказательством, так сказать, исторического факта Провидения, потому что она должна быть Историей того Порядка, который был дан совершенно незаметно для людей и часто вопреки их собственным предположениям великому Граду Рода Человеческого; ведь если даже этот Мир и был создан во времени и по частям, то Порядок, в нем заложенный, всеобщ и вечен.

Поэтому наша Наука находит в созерцании Бесконечного и Вечного Провидения достоверные божественные доказательства, укрепляющие и утверждающие ее. Так как служанкой Божественного Провидения состоит Всемогущество, то Провидение должно вводить свои порядки такими легкими путями, как природные человеческие обычаи; так как советник у него – Бесконечная Мудрость, то, что бы оно ни установило, все должно быть Порядком, а так как Цель его – свое собственное Необъятное Благо, то, что бы оно ни установило, все должно быть направлено к Добру, всегда превосходящему то, к которому устремлялись сами люди. Вследствие плачевной темноты Оснований и бесчисленного разнообразия Обычаев Наций, вследствие Божественности Предмета, обнимающего все человеческое, нельзя желать еще более возвышенных доказательств, как именно те, которые дают нам естественность, порядок и цель (т. е. сохранение Рода Человеческого). Эти доказательства окажутся блестящими и определенными, если мы примем во внимание, с какой легкостью и при каких обстоятельствах возникают вещи. Ведь они приходят часто издалека, а иногда совершенно вопреки предположениям людей, и тем не менее хорошо укладываются среди них: и такими доказательствами снабдило нас Всемогущество. Сопоставляя вещи и видя Порядок, как они возникают в соответствующие им времена и в соответствующих им местах теперь, раз они и должны возникнуть здесь и теперь, и как другие вещи, в отличие от первых, возникают в свои времена и на своих местах (в этом, по словам Горация131, и состоит вся красота порядка), мы убеждаемся, что эти доказательства даны нам

Вечной Мудростью. И если мы, наконец, попытаемся представить себе, могли ли при данных обстоятельствах, в данных местах и в данные времена возникнуть другие Божественные Благодеяния, которые в тех или других нуждах или несчастьях людей лучше руководили бы Человеческим Обществом и лучше сохраняли бы его, то убедимся, что такие доказательства дает нам Вечная Благость Бога. Поэтому настоящее непрерывное доказательство, проводимое здесь, должно состоять в сопоставлении и в обдумывании тоге, может ли наш человеческий ум в ряду возможностей (только это позволено нам понимать, и притом настолько, насколько это позволено) мыслить больше или меньше причин или иные причины, чем те, из которых вытекают явления нашего Мира Гражданственности. Проделав это, читатель испытает божественное наслаждение в своем смертном теле, созерцая в Божественной Идее Мир Наций на всем его протяжении в пространстве и во времени и во всем его разнообразии. И окажется, что он фактически победил Эпикурейцев, – их Случай не может по-дурацки блуждать и везде находить выход, – и Стоиков, – их вечная Цепь Причин, которой они хотят окружить мир, должна зависеть от всемогущей, мудрой и милостивой воли Наилучшего, Величайшего Бога.

Эти возвышенные Естественно-Теологические Доказательства мы подтвердим следующим видом Логических Доказательств. Рассматривая Возникновение божественных и человеческих вещей Язычества, мы достигнем таких Начал, за которыми было бы глупым любопытством искать еще и другие Начала; в этом – характерный признак Оснований. Затем здесь объясняются особенности возникновения этих вещей, т. е. их природа; это – самая подлинная задача Науки. Наконец, это подтверждается тем вечным свойством, которым обладают вещи: они не могли зародиться иначе, как именно при этих условиях, в эти времена, в этих местах и определенным образом (т. е. при определенных природных условиях), как это было сказано выше в двух Аксиомах132.

Чтобы отыскать такую природу вещей человеческих, наша Наука продвигается посредством строгого Анализа человеческих мыслей, относящихся к необходимости или пользе общественной жизни: таковы два неиссякаемые Источника Естественного Права Народов, как это было указано в Аксиомах133. В этом новом своем главном аспекте наша Наука оказывается Историей Человеческих Идей; на этой Истории, как мы полагаем, должна строиться Метафизика Человеческого Ума. Эта царица наук (согласно той Аксиоме, что науки должны начинать с того, с чего начался их предмет) начинает с того момента, когда первые люди начали мыслить по-человечески, но не с того, когда Философы начали размышлять над человеческими идеями (таково содержание ученой книжечки, вышедшей в свет совсем недавно под заглавием «Historia de Ideis», которая доведена до последних контроверз между двумя первыми умами нашего века – Аейбницем и Ньютоном)134.

Для определения времени и места протекавшей таким образом истории, т. е. того, когда и где эти человеческие мысли возникли, и для подтверждения ее собственными, так сказать Метафизическими, Хронологией и Географией настоящая Наука пользуется Критическим (также Метафизическим) Искусством, направленным на Основателей Наций: после них должно было протечь много больше тысячи лет, пока смогли у Наций появиться Писатели, которыми занималась до сих пор Филологическая Критика. И применяемый ею Критерий, согласно выставленной выше Аксиоме122, состоит в том общем, что было внушено Божественным Провидением всем нациям, т. е. Смысле Рода Человеческого, определенном необходимой согласованностью самих вещей человеческих, эта согласованность образует всю красоту гражданского мира. Поэтому в настоящей Науке господствует следующий вид доказательств: именно так должна была раньше , так должна теперь  и так должна будет впредь  протекать история наций, как она рассматривается настоящей Наукой, раз данный Порядок был установлен Божественным Провидением (даже если бы в Вечности возникали от времени до времени бесконечные миры, хотя фактически, конечно, последнее ложно).

Таким образом, оказывается, что наша Наука описывает Вечную Идеальную Историю, согласно которой протекают во времени Истории всех Наций в их возникновении, движении вперед, состоянии, упадке и конце. Мы даже решаемся утверждать, что тот, кто продумывает настоящую Науку, рассказывает самому себе эту Вечную Идеальную Историю, поскольку он при помощи доказательства: «так должно было быть раньше , так должно быть теперь , так должно будет быть впредь»  – творит ее сам для себя; ведь Мир Наций был, безусловно, сделан Людьми (это первое несомненное Основание выставлено выше), и потому способ его возникновения нужно найти в модификациях нашего собственного Человеческого Сознания; а где творящий вещи сам же о них и рассказывает, там получается наиболее достоверная история. Таким образом, наша Наука продвигается совершенно так же, как Геометрия, которая на основе своих элементов строит и созерцает, сама себе создает Мир Величин, но в наших построениях настолько больше реальности, насколько более реальны законы человеческой деятельности, чем точки, линии, поверхности и фигуры. И это – аргумент в пользу того, что такие доказательства божественны и что они долж









ны, читатель, доставлять тебе божественное наслаждение: ведь в Боге[94] знать и делать – одно и то же.

Кроме того, согласно вышеприведенным определениям Истинного и Достоверного135, люди в течение долгого времени неспособны были воспринять Истину и Разум, а они – источник Внутренней Справедливости, которая удовлетворяет интеллект. Внутренняя Справедливость осуществлялась Евреями (их просветил истинный Бог и запретил им своим Божественным Законом даже мысли, если они не совсем справедливы, а в это никогда не вмешивался ни один из смертных Законодателей, так как Евреи верили в Бога – чистый ум, проникающий в сердца людей, Язычники же верили в Богов, состоящих из тела и Ума, потому и не могущих проникнуть в сердце), потом ее обсуждали Философы; но последние появились только через две тысячи лет после того, как были основаны их нации. Между тем люди руководствовались Достоверностью Авторитета, т. е. тем самым Критерием, которым пользуется наша Метафизическая Критика: это – Здравый Смысл Рода Человеческого, как он был определен выше в Элементах136; на нем покоится Совесть всех наций. Таким образом, с этой новой главной точки зрения настоящая Наука оказывается Философией Авторитета, т. е. Источника Внешней Справедливости, как говорят Теологи-Моралисты. С этим авторитетом должны были бы считаться три Главных Учения о Естественном Праве Народов137, а не о том, что они извлекали из писателей: об этом авторитете писатели не могли иметь никакого представления, так как он царствовал среди наций много больше, чем за тысячу лет до того, как они могли появиться. Поэтому Гроций, больше обоих других и ученый и начитанный, почти в каждой детали своего учения побивает Римских Юристов; но удары его падают в пустоту, так как Римляне устанавливали свои Основания Справедливого на Достоверности Авторитета Рода Человеческого, а не на Авторитете Ученых.

Таковы Философские Доказательства, которыми будет пользоваться эта Наука, и, значит, они абсолютно необходимы для того, кто хочет ее обсуждать. Филологические Доказательства должны в ней занимать последнее место, причем все они могут быть сведены к следующим родам.

Во-первых, различные Мифологии согласуются с разбираемыми здесь вещами не искаженно и с насилием, а прямо, легко и естественно; мы увидим, что Мифологии – это Гражданские Истории Первых Народов, последние же повсюду были в своей сущности Поэтами.

Во-вторых, с нашей Наукой согласуется героический способ выражения, который мы здесь объясняем во всей истинности чувств и во всем его своеобразии.

В-третьих, сюда относятся Этимологии Туземных Языков, которые рассказывают нам историю вещей, обозначенных словами, начиная с особенностей их происхождения, если проследить естественные пути их изменения согласно тому Порядку Идей, по которому должна протекать История Языков, как это было высказано в Аксиомах138.

В-четвертых, здесь объясняется Умственный Словарь вещей, относящихся к общественной человеческой жизни: в своей сущности – они одни и те же у всех наций, но в разных модификациях по-разному объяснены языками, как это было определено в Аксиомах139.

В-пятых, здесь отделяется ложное от истинного во всем том, что в течение долгих веков сохранили нам Простонародные Предания: раз они сохранялись столь долгое время, и притом целыми народами, они должны иметь, согласно приведенной выше Аксиоме140, общественную основу истины.

В-шестых, великие осколки Древности, бесполезные до сих пор для Науки, так как они были брошены жалкими, перепутанными и переставленными, начинают сиять особым блеском, ибо они приобретают порядок и становятся на свои места.

В-седьмых и в-последних, надо всеми этими вещами, как их необходимые причины, господствуют все те явления, о которых нам рассказывает Достоверная История[95].

Эти филологические доказательства служат нам для того, чтобы показать на фактах тот мир наций, который рассмотрен уже в Идее, согласно философскому Методу Бекона: cogitare, videre141. Поэтому оказывается, что благодаря предшествующим философским доказательствам последующие филологические доказательства подтверждают одновременно свой Авторитет Разумом и Разум – своим Авторитетом.

Подведем итоги всему тому, что было сказано в общей форме об установлении оснований  нашей Науки: раз основания ее – Божественное Провидение, Усмирение Страстей Браками и Бессмертие человеческой души, выраженное в погребениях, раз Критерий ее состоит в том, что с чем согласны все или большая часть людей, то и должно быть правилом Общественной Жизни; раз с этими Основаниями и с этим Критерием согласуется Простонародная Мудрость всех Законодателей и Тайная Мудрость наиболее знаменитых Философов[96], то, следовательно, эти Основания должны быть границами человеческого Разума, и тот, кто пожелает выйти за их пределы, должен остерегаться, чтобы вообще не выйти за пределы Человечества[97].

Книга вторая

О поэтической мудрости

 Сделать закладку на этом месте книги

Введение

 Сделать закладку на этом месте книги

Выше, в Аксиомах, было сказано, что все Истории Языческих Наций имели Баснословные Основания; что у Греков (от которых мы имеем все то, что имеем от Языческой Древности) Первыми Мудрецами были Поэты-Теологи; и что природа всех когда-либо возникших или сделанных вещей такова, что при своем Возникновении они должны быть грубыми: именно такими и не иными нужно считать начала Поэтической Мудрости. А та высокая и чрезвычайная оценка, с которой она дошла до нас, порождена двояким тщеславием, разъясненным в Аксиомах142: тщеславием Наций и тщеславием Ученых, и притом больше вторым, чем первым; под его влиянием Манетон, верховный египетский первосвященник, свел всю Баснословную Египетскую Историю к возвышенной Естественной Теологии (мы об этом говорили в Аксиомах)143, и так же Греческие Философы возвысили свою Историю до Философии. И сделали они так не только потому, что эти истории (как мы это также видели в Аксиомах) дошли до них чрезвычайно мерзкими, но и на основании следующих пяти причин.

Первой было почтение к Религии, так как все Языческие Нации были при посредстве Мифов основаны на Религии.

Второй было то огромное влияние, которое она вследствие этого оказывала на Мир Гражданственности: он так мудро устроен, что мог быть проявлением только Сверхчеловеческой Мудрости.

Третьей были те случаи, когда (как мы увидим это ниже) Мифы, окруженные уважением к Религии и Доверием к их Мудрости, дали Философам возможность производить исследования и обсуждать самые высокие вещи в Философии.

Четвертой было удобство (также и к этому мы еще вернемся ниже) объяснять возвышенные изученные ими в Философии вещи посредством выражений, оставшихся им благодаря счастливой случайности от Поэтов.

Пятая и последняя, стоящая всех предыдущих, заключается в том, что Философы могли обсуждаемое ими подкрепить Авторитетом Религии и Мудростью Поэтов.

Две первые из этих пяти причин содержат хвалы, последняя – признание Философами, даже в их ошибках. Божественной Мудрости, устроившей этот Мир Наций; третья и четвертая были заблуждениями, допущенными Божественным Провидением: в них должны были впасть Философы, чтобы понять Божественное Провидение и признать его за то, чем оно и является на самом деле, – за атрибут Истинного Бога. И мы покажем во всей этой Книге, что сколько первоначально Поэты чувствовали в Простонародной Мудрости, столько впоследствии Философы разумели в Тайной Мудрости, и что, следовательно, первых можно назвать чувством, а вторых – разумом Рода Человеческого. Поэтому правильным оказывается в общей Форме то, что Аристотель в частности говорит о каждом человеке: nihil est in intellect!! quin prius fuerit in sensu144, т. e. Человеческий Ум не понимает ничего в том, о чем он прежде не имел никакого повода (современные Метафизики говорят – случая) получить чувственное восприятие; ум пользуется интеллектом тогда, когда он выбирает что-нибудь из чувственно воспринимаемых вещей для неохватываемого чувствами: именно это и имели в виду сказать Латиняне подлинным смыслом слова intelligere145.

О мудрости вообще

 Сделать закладку на этом месте книги

Теперь, прежде чем говорить о Поэтической Мудрости , нужно посмотреть вообще, что такое Мудрость. Мудрость – это Способность, господствующая над всеми Дисциплинами, благодаря которой узнаются все Науки и Искусства, составляющие культуру. Платон определяет Мудрость как Усовершенствовательницу человека. Человек, по самой своей сущности человека, не что иное, как сознание и душа, или, можно сказать, интеллект и воля. Мудрость должна заполнять у человека обе эти стороны, и вторую как следствие первой, чтобы душа, просветленная сознанием посредством знания самых высоких вещей, направлялась к выбору наилучшего. Самые высокие вещи во Вселенной – это то, что относится к пониманию Бога и к рассуждению о нем: наилучшие вещи – это те, которые имеют в виду благо всего человеческого рода; первые называются божественными, вторые – человеческими. Следовательно, истинная Мудрость должна учить познанию божественных вещей, чтобы вести к высшему благу вещи человеческие. Мы думаем, что Марк Теренций Варрон, заслуживший титул ученейшего из Римлян, по этому плану воздвиг свой великий труд «De Rerum Divinarum et Humanarum», потеря которого всегда ощущается как несправедливость времени. В этой книге мы будем говорить о том же, насколько нам дозволяют слабость наших знаний и скудость нашей эрудиции.

Мудрость у Язычников началась с Музы, которую Гомер в одном золотом месте «Одиссеи»146 определяет как Науку о добре и зле, т. е. Науку, которая впоследствии была названа Предсказанием; на естественном запрете такого предсказания, как вещи, естественно недоступной для людей, Бог основал истинную Религию Евреев, откуда произошла наша Христианская Религия (этому была посвящена одна Аксиома147). Таким образом, Муза в собственном смысле первоначально должна была быть Наукой в Божественных Предсказаниях, в Ауспициях. Как выше было сказано в Аксиомах и как более подробно будет говориться ниже, она была Простонародной Мудростью у всех наций. Нации рассматривали Бога в атрибуте его Провидения, и потому от divinari – «предсказывать» – называли сущность Бога Divinitas. Такой Мудростью, как мы увидим ниже, были мудры Поэты-Теологи, несомненные основатели культуры Греции; поэтому и Латиняне обыкновенно называли Учителями Мудрости148 Астрологов-предсказателей. Впоследствии Мудрость приписывалась просвещенным людям за полезные указания, сделанные ими роду человеческому; поэтому так были названы семь Мудрецов Греции. Потом Мудрость стала называться по тем Людям, которые для блага народов и наций мудро устанавливали Государства и управляли ими. Затем слово «Мудрость» стало обозначать Науку о Естественных Божественных Вещах, т. е. Метафизику, потому и называемую Божественной Наукой: стремясь узнать сознание человека в Боге, она признает Бога за Источник всяческой Истины, и потому она должна признавать его за Установителя всяческого блага. Таким образом, Метафизика должна, по своей сущности, трудиться для блага рода человеческого; род же человеческий сохраняется некоторым всеобщим чувством, которое существует у всех людей по отношению к Провидящему Божеству (может быть, за это Платон, изобразивший это чувство, заслужил название Божественного); поэтому та Метафизика, которая отрицает у Бога такой атрибут, должна называться не Мудростью, а глупостью[98]. Наконец, Мудростью у Евреев, а потому и у нас, Христиан, называлась Наука о вечных вещах, данных в Откровении; она у Тосканцев, может быть, с точки зрения науки об истинном добре и истинном зле, была названа исконным словом «Scienza in Divinita».

Таким образом, следует различать Три Вида Теологии с большей истинностью, чем это сделал Варрон149: Поэтическую Теологию, т. е. Теологию Поэтов-Теологов, – то была Гражданская Теология у всех Языческих Наций; вторую – Естественную Теологию, Теологию Метафизиков; на месте третьей, которую Варрон называл Гражданской (на самом деле это Поэтическая Теология, она у Язычников была в то же время и Гражданской; ее Варрон отличает от Гражданской и Естественной Теологии, так как впал в общую ошибку, считая, что в Мифах скрыты якобы высокие тайны возвышенной Философии, и думает, что Поэтическая Теология смешана из двух других видов), – на месте третьего вида мы помещаем нашу Христианскую Теологию, смешанную из Гражданской и Естественной Теологии и самой высокой Теологии Откровения: все эти три вида объединены друг с другом созерцанием Божественного Провидения. Последнее так руководило вещами человеческими: от Поэтической Теологии (которая направляла дела человеческие посредством чувственных знамений, считавшихся божественными указаниями, посланными людям Богами) через посредство Естественной Теологии[99] (которая доказывает Провидение вечными основаниями, не охватываемыми чувствами) нации оказываются подготовленными к восприятию Теологии Откровения силою сверхъестественной веры, превосходящей не только чувства, но даже самый человеческий разум.

Объяснение и подразделение поэтической мудрости

 Сделать закладку на этом месте книги

Но так как Метафизика – это возвышенная Наука, распределяющая соответствующие предметы между всеми так называемыми подчиненными науками; и так как Мудрость Древних была Мудростью Поэтов-Теологов, несомненно первых Мудрецов Язычества (как это было установлено в Аксиомах)150; и так как при своем возникновении все вещи должны быть по своей природе грубыми, – мы в силу всего этого должны считать началом Поэтической Мудрости  грубую Метафизику. От нее, как от единого ствола, ответвляются в качестве одной ветви Логика, Мораль, Экономика и Политика, – все они Поэтические; в качестве другой ветви – также поэтическая Физика, ставшая матерью Космографии, а потому и Астрономии, и сообщившая достоверность двум своим дочерям – Хронологии и Географии[100]. Мы покажем ясно и отчетливо, как Основатели Языческой Культуры посредством своей Естественной Теологии, т. е. Метафизики, создавали себе Богов; как они посредством своей Логики изобретали Языки; как они посредством Морали порождали Героев; как они посредством Экономики основывали Семьи, посредством Политики – Города, как они посредством своей Физики устанавливали Основания вещей, насквозь Божественные; как они посредством Физики Человека некоторым образом порождали самих себя, как они посредством своей Космографии придумывали себе свою Вселенную, состоящую целиком из Богов; как они посредством Астрономии переносили с земли на небо планеты и созвездия; как они посредством Хронологии определяли начало времен; и как посредством Географии, например, Греки описывали мир в пределах своей Греции.

Таким образом, наша Наука оказывается одновременно Историей идей, обычаев и деяний человеческого рода. Мы увидим, что из этого троякого источника исходят Основания Истории Человеческой Природы; они же – Основания Всеобщей Истории, т. е. основания, которых как будто до сих пор не было.

О Всемирном потопе и о гигантах

 Сделать закладку на этом месте книги

Основатели Языческой Культуры были, несомненно, людьми из расы Хама – прежде всего, Яфета – несколько позже и, наконец, Сима: один за другим они постепенно отреклись от истинной Религии своего общего отца Ноя. Только эта религия в состоянии Семей могла удержать их в человеческом обществе посредством общения в браках и тем самым – в семьях. Поэтому в результате случайных сожительств должны были расторгаться браки и исчезать семьи. Как звери, блуждали они по великому Аесу Земли: раса Хама – по Южной Азии, по Египту и остальной части Африки, раса Яфета – по Северной Азии, т. е. Скифии, и оттуда – по Европе, раса Сима – по всей Средней и Восточной Азии. Они блуждали ради спасения от зверей, которыми изобиловал великий Аес, и для преследования женщин, которые в таком состоянии были дикими, неподатливыми и пугливыми. Рассеявшись в поисках пищи и воды, матери покидали своих детей, и последние должны были расти, даже не слыша человеческого голоса и уже, конечно, не воспринимая человеческих обычаев. Поэтому они дошли до совершенно скотского и звериного состояния: в нем матери, как животные, только кормили младенцев грудью и оставляли их голыми валяться в их собственных испражнениях151bis; едва отняв их от груди, они покидали их навсегда. Дети катались в своих испражнениях, которые удивительным образом утучняют поля селитрой, с трудом продирались через великий лес, чрезвычайно густой вследствие сырости после потопа. От этих усилий расширялись одни мускулы, вытягивая другие, и потому селитра в большом количестве просачивалась в их тело. Так как у них не было никакого страха перед Богом, перед Отцами, перед Учителями, от чего окостеневает самый цветущий детский возраст, то у них чрезвычайно увеличивались мясо и кости, и они вырастали полными сил и могучими. Так появились Гиганты. Значит, их породило звериное воспитание, еще более дикое, чем то, в котором (как выше было указано в Аксиомах152) Цезарь и Тацит видят причину гигантского роста Древних Германцев, та же причина была и у Готов, как говорит Прокопий, а в наши дни – у Патагонцев, живущих, как говорят, около Магелланова пролива. Об этом Фило софы-Физики наговорили чрезвычайно много глупостей, собранных Кассанионом, написавшим «De Gigantibus». Огромные черепа и несуразной величины кости этих гигантов были обнаружены и обнаруживаются все время, по большей части на горах (эта особенность очень важна для того, о чем придется говорить ниже). Впоследствии размеры этих костей были до крайности искажены народным преданием в силу тех причин, о которых речь будет на своем месте. Такие Гиганты распространились по земле после потопа. Мы видели их в Баснословной Истории Греков, и, ничего не зная о последних, Латинские Филологи рассказывали нам о них в древней Истории Италии: там они говорили, что древнейшие нар оды Италии, так наз. Aborigenes, назывались ‘Αυτόχϑονες, а это значит – сыновья Земли; у Греков и Латинян они обозначали Благородных, и совершенно правильно сыновья Земли назывались у Греков Гигантами, так как Матерью Гигантов, по Мифам, была Земля153. ‘Αυτόχϑονες греков следует переводить на латинский язык как indigenae, собственно – «уроженцы одной земли», так как Туземные Боги какого-либо народа или нации назывались Dii Indigetes, почти что inde geniti (теперь скорее скажут ingeniti, так как слог de оказывается здесь одним из излишеств первых народных языков, о которых мы будем говорить ниже; так, Латиняне прибавляли его в слове induperator вместо imperator, а в Законах XII Таблиц слово endojacito означает injicito; слово induciae, перемирие, – почти injiciae – осталось, может быть, потому, что оно было так названо от icere foedus, заключать мирный договор). Таким образом, возвращаясь к нашей теме, от indigeni осталось слово ingenui154, которое первоначально и в собственном смысле обозначало благородных; отсюда же осталось слово artes ingenuae – благородные искусства; и, наконец, оно осталось для обозначения свободных, liberi, и потому artes liberales продолжали обозначать благородные искусства, так как из одних Благородных (ниже это будет доказано) состояли первые Города, где плебеи были рабами (вернее – прототипами рабов). Те же Латинские Филологи подметили, что все древние народы назывались Аборигенами. Священная История рассказывает нам, что существовали целые народы, называвшиеся Емимы и Замзумимы155; по объяснениям ученых библеистов, эти названия обозначают Гигантов (одним из них был Немрод); та же Священная История определяет допотопных Гигантов как сильных, знаменитых и могущественных людей своего века. Ведь Евреи, благодаря опрятному воспитанию и страху перед Богом и Отцами, оставались с тем соразмерным телосложением, с каким Бог сотворил Адама и Ной породил трех своих сыновей; может быть, из отвращения к таким несоразмерностям у Евреев было так много обрядовых законов, относящихся к чистоте их тела. Великий след того же сохранился у Римлян в общественном Жертвоприношении, посредством которого они думали очистить город от всех грехов горожан; это жертвоприношение совершалось водой и огнем; двумя этими вещами они в других случаях справляли торжественные Свадьбы; соединением этих же двух вещей они определяли по большей части Гражданственность, и потому лишение ее называли interdictum agua et igni156. Такое жертвоприношение Римляне называли lustrum, а так как оно совершалось через каждые пять лет, то обозначало также пятилетний промежуток, как Олимпиада у Греков обозначала четырехлетний. Lustrum у тех же Римлян означало звериную нору, отсюда – lustrari, что значит и «выслеживать» и «очищать»: первоначально это должно было обозначать выслеживание нор и очищение их от забившихся туда зверей; a aqua lustralis продолжала называться вода, нужная для жертвоприношений. И римляне, – может быть, с большим правом, чем греки, начавшие летосчисление с огня, которым Геркулес поджег Немейский Лес, чтобы засеять его хлебом (тем самым он, как мы это указывали в «Идее произведения» и вскоре увидим ниже, положил начало Олимпиадам), – с большим правом, говорим мы, Римляне начали исчисление времен пятилетиями (lustri) с воды священных омовений, так как с воды, польза которой познается прежде, чем польза огня, и которая в браках и в интердикте называлась прежде огня, началась культура. В этом – Происхождение Священных Омовений, которые должны были предшествовать Жертвоприношениям. Такой обычай существовал и существует у всех наций. Благодаря опрятности тела и страху перед Богами и Отцами (ниже будет показано, что страх перед теми и другими в первые времена был ужасающим) случилось так, что Гиганты постепенно уменьшались до нашего соразмерного телосложения. Может быть, поэтому от Πολιτεία, что у Греков обозначало Гражданское Правление, Латиняне говорили politus – «блестящий» и «чистый».

Такое постепенное уменьшение телосложения должно было продолжаться даже и в культурные времена Наций, как это показывает громадное оружие старых Героев. Его вместе с костями и черепами древних гигантов Август (по сообщению Светония) хранил в своем Музее. Таким образом, как было указано в Аксиомах, во всем первом Мире должны были существовать два рода людей, именно: людей с соразмерным телосложением – таковыми были только Евреи, и Гигантов – Основателей Языческих Наций. Гиганты были двух видов: Сыновья Земли, т. е. Благородные, – они дали название Веку Гигантов в собственном смысле этого слова, как было сказано, а Священная История определила их нам как сильных, знаменитых и могущественных людей своего Века; другой вид, названный так с меньшим правом, – это подвластные Гиганты.

Время, за которое Основатели Языческих Наций пришли в такое состояние, определяется ста годами от Потопа для расы Сима и двумястами – для рас Яфета и Хама, как выше относительно этого был выставлен постулат; а немногим ниже нам это подтвердит Физическая История, хотя и рассказанная Греческими Мифами, но незамеченная до сих пор; она нам даст в то же время и Физическую Историю Всемирного Потопа.

О поэтической метафизике,

которая дает нам Происхождение Поэзии, 

Идолопоклонства, Предсказаний и Жертвоприношений[101] 

 Сделать закладку на этом месте книги

С таких первых людей – тупых, неразумных и ужасных животных – должны были бы все Философы и Филологи начинать рассмотрение Мудрости Древних Язычников, т. е. с Гигантов в точном смысле этого слова (патер Бульдук, «de Ecclesia ante legem», говорит, что слово «Гиганты» в Священных Книгах обозначает людей благочестивых, почитаемых, славных: это может относиться только к благородным Гигантам, которые посредством предсказаний основали религии у Язычников и дали название веку Гигантов); и они должны были бы начинать ее с Метафизики, так как эта наука берет свои доказательства не извне, а внутри модификаций сознания того, кто рассуждает о ней, ибо, как мы выше говорили, раз Мир Наций был несомненно создан людьми, то в человеческом сознании следует искать соответствующие основания; а человеческая природа, поскольку она обща со звериной, обладает тем свойством, что чувства оказываются единственными путями, на которых она познает вещи.

Следовательно, Поэтическая Мудрость – первая Мудрость Язычества – должна была начинать с Метафизики, не рациональной и абстрактной Метафизики современных ученых, а с чувственной и фантастической Метафизики первых людей, так как они были совершенно лишены рассудка, но обладали сильными чувствами и могущественной фантазией, как это было установлено в Аксиомах157. Такая Метафизика была их настоящей Поэзией, а последняя – естественной для них способностью (ведь они от природы были наделены и столь сильными чувствами и такой же фантазией), порожденной незнанием причин; незнание было для них матерью удивления перед всем, так что они, ничего не зная, всему удивлялись чрезвычайно сильно, как это было указано в Аксиомах. Такая Поэзия первоначально была у них Божественной: они представляли себе причины ощущаемых и вызывающих удивление вещей, как Богов (в Аксиомах мы это видели вместе с Лактанцием158, а теперь мы это подтвердим Американцами, которые все то, что превосходит их малую способность понимания, называют Богами; к ним мы добавили Древних Германцев, живших около Ледовитого моря: по рассказу Тацита159, они говорили, будто слышали, как ночью Солнце переходило с запада через море на восток, и утверждали, будто видели Богов; такие совсем грубые и простые нации могут нас научить очень многому по вопросу о разбираемых здесь основателях Язычества); в то же время, говорим мы, они приписывали сущность вызывавшим удивление вещам соответственно своим собственным представлениям, совершенно как дети (об этом была выставлена особая Аксиома160): мы видим, что дети берут в руки неодушевленные предметы, забавляются и разговаривают с ними, как если бы то были живые личности.

Таким образом, первые люди Языческих наций, как дети возникающего человеческого рода (каковыми мы их и определили в Аксиомах), творили вещи соответственно своим идеям. Однако их творение тем бесконечно отличалось от творения Бога, что Бог в своем чистейшем понимании знает и, зная, творит вещи; они же, вследствие своего полного неведения, делали это под влиянием привязанного к телу воображения, а раз оно было связано с телом, то они делали это с такой поражающей возвышенностью, что она крайне потрясала самих воображающих и творящих, почему последние и были названы Поэтами, что по-гречески значит то же, что и «творцы». Три следующие работы должна произвести великая Поэзия, именно: найти возвышенные Мифы, доступные для народного понимания; потрясти до крайности, чтобы достичь поставленной себе цели; научить народ поступать доблестно, как Поэты сами себя научили[102]. Все это будет показано ниже. От этой природы вещей человеческих осталось вечное свойство, объясненное в благородном выражении Тацита: напрасно люди устрашенные fingunt simul creduntque162.

Таковой следует считать природу Первых Основателей Языческой культуры, когда через двести лет после потопа во всем мире и через сто лет в Месопотамии, как это было сказано в постулате (ведь столько времени было нужно, чтобы так высушить землю от влаги Всемирного наводнения, чтоб она смогла посылать сухие испарения, т. е. огненное вещество, в воздух и порождать там молнии), Небо, наконец, заблистало и загремело устрашающими молниями и громами, как это и должно было случиться в воздухе от столь яростного первого сотрясения. Тогда немногие Гиганты (притом самые сильные, рассеянные по чащам на вершинах гор, так как и самые сильные звери имеют там свои логовища)[103], устрашенные и пораженные величественным явлением, причины которого они не знали, подняли глаза и заметили Небо. А так как в данном случае природа человеческого сознания такова, что оно приписывает явлению свою собственную природу, как это было сказано в Аксиомах163, и так как природа людей, преисполненных грубыми телесными силами, в данном состоянии была такова, что они воем и рычанием выражали свои, дикие страсти, то они вообразили себе, что Небо – это огромное одушевле









нное Тело, и потому назвали его Юпитеру  – первый Бог Gentes majores, – который свистом молний и шумом громов хочет им что-то сказать. Таким образом начали они выражать свое естественное любопытство, а оно – дочь Незнания и. мать Науки, которая открывает ум человека и порождает Удивление, как это было определено выше в Элементах164. Такая природа упрямо сохраняется в простонародье: когда люди видят комету, или паргелий, или другое удивительное природное явление, особенно если оно имеет отношение к небу, то сейчас же оно возбуждает любопытство, и они тревожно ищут и спрашивают, что именно эта вещь может обозначать (относительно этого была дана соответствующая Аксиома165), а когда они удивляются поразительному влиянию магнита на железо, то они приходят в наш более просвещенный и даже начитанный в Философии век к тому, что у магнита есть скрытая симпатия к железу; таким образом делают они из всей Природы обширное одушевленное тело, которое чувствует страсти и страдания, согласно тому, как это также было указано в Аксиомах166.

Но все же природа нашего человеческого ума теперь слишком далека даже в простонародье от чувств из-за многочисленных абстракций, которыми переполнены Языки с огромным количеством абстрактных слов; язык слишком утончен искусством письма и, так сказать, «спиритуализирован» применением чисел, выучиваемых обычно для счета и расчета; поэтому, естественно, мы не можем составить себе огромного образа Женщины, называемой «Сострадающей Природой»; а если и называют это имя губами, то в уме пустота, так как ум – во лжи, т. е. в ничём; нам даже не помогает Фантазия в образовании такого огромнейшего лживого образа. Итак, теперь нам самой природой закрыт доступ в неукротимое Воображение первых людей; сознание которых было совершенно лишено абстрактности, не утончено, не спиритуализировано, так как они были целиком погружены в чувства, возбуждены страстями, погребены в телах. Поэтому мы выше и сказали, что теперь с трудом можно понять и совершенно нельзя себе представить, как мыслили Первые люди, основавшие Языческую культуру.

Таким образом; Первые Поэты-Теологи изобрели первый Божественный Миф; более величественный; чем все другие когда-либо изобретавшиеся; именно – Юпитера; царя и отца людей и Богов; громовержца. Образ столь доступный; столь потрясающий и вразумительный; что сами изобретатели уверовали в него и в устрашающих религиозных обрядах (о них речь будет ниже) затрепетали перед ним; начали поклоняться ему и наблюдать его. И вследствие того свойства человеческого ум, которое в Аксиомах167 мы слышали от Тацита; люди все то, что они видели; воображали и даже сами делали; считали Юпитером; а всей Вселенной; поскольку они могли ее воспринять; и всем частям Вселенной приписывали они существование в качестве одушевленной субстанции. В этом – гражданская история следующего изречения:


Jovis omnia plena168;

впоследствии Платон принял вместо Юпитера Эфир, пронизывающий и заполняющий все169. Но для Поэтов-Теологов; как мы это увидим немного ниже; Юпитер находился не выше горных вершин. Тогда первые люди, говорившие посредством знаков, по самой своей природе думали, что молнии и громы – это знаки Юпитера. Поэтому впоследствии от nuo – «киваю» – Божественная Воля была названа Numen170 по весьма возвышенной идее, достойной объяснять Божественное величие: они верили, что Юпитер повелевает посредством знаков, а такими знаками были реальные слова, и Природа была языком Юпитера. Наукой об этом языке, как повсеместно думали народы, было Предсказание, названное у Греков Теологией, т. е. Наукой о речи Богов. Таким образом, приобрел Юпитер внушающее страх Царство молнии, в силу которого он – Царь людей и Богов; он приобрел такие два титула: один – Наилучшего (Optimus) в смысле сильнейшего (как, наоборот, у первых латинян fortus «сильный» значило то, что позднейшие латиняне обозначали bonus – «хороший»), и другой – Величайшего (Maximus) по его огромному телу, поскольку он был небом. По первому великому благодеянию, оказанному роду человеческому, приобрел он титул Soter, или Спаситель, так как он не поразил их молнией; в этом – первое из трех Оснований, принятых нами в нашей Науке. Приобрел он также титул Stator, или Fermator, так как он остановил немногих Гигантов в их зверином блуждании, почему они впоследствии и стали Главами родов. Последний титул Латинские Филологи слишком ограничивали, сводя его к тому, что Юпитер, призванный Ромулом, остановил Римлян, бросившихся в бегство во время битвы с Сабинянами.

Множественность Юпитеров удивляла Филологов, так как у каждой языческой нации было по Юпитеру (Египтяне, как выше было сказано в Аксиомах, вследствие своего тщеславия утверждали, что их Юпитер-Аммон – самый древний); эта множественность – множественность Физических Историй, сохраненных нам Мифами: они доказывают, что Потоп был Всемирным, как мы это предположили в Аксиомах.

Таким образом, соответственно сказанному в Аксиомах171 о Возникновении Поэтических Характеров, Юпитер естественно зародился в Поэзии как Божественный Характер, т. е. как Фантастическая Универсалия, к которой все древние языческие нации сводили все, относящееся к ауспициям; все это в своем существе было поэтическим, так как Поэтическая Мудрость началась с Поэтической Метафизики, с рассмотрения Бога в атрибуте его Провидения. Поэтому такие Мудрецы назывались Поэтами-Теологами, или Мудрецами, понимающими речь Богов, воспринятую в ауспициях Юпитера. Настоящее их имя было divini в смысле «Гадатели», от divinari – собственно «гадать», или «предсказывать». Наука же их называлась «Муза», как ее определил нам выше Гомер: Наука о добре и зле, т. е. Предсказание. На запрете его Бог установил для Адама истинную Религию, как это также было сказано в Аксиомах. По такой Мистической Теологии Поэты у Греков назывались Mystae (Мистами), что Гораций с полным знанием дела переводит как «Истолкователи Богов», так как они объясняли Божественные тайны ауспиций и оракулов172. В этой Науке каждая языческая нация имела свою Сивиллу, и упоминается их также двенадцать173. Сивиллы и Оракулы – это самые древние вещи Язычества.

Итак, со всем разобранным выше согласуется изречение Евсевия, приведенное в Аксиомах, где он говорит о Началах Идолопоклонства: первые люди, простые и грубые, изобрели себе Богов ob terrorem praesentis potentiae174. Таким образом, именно страх создал в мире Богов, но не страх одних людей перед другими, а их страх перед самими собою, как это было указано в Аксиомах175. Таким Основанием Идолопоклонства доказано вместе с тем и Основание Предсказаний: они появились на свет одновременно. Вслед за этими двумя Основаниями идет Основание Жертвоприношений: их совершали, чтобы добиться или правильно понять ауспиции.

Наконец, такое возникновение Поэзии подтверждается нам тем ее вечным свойством, что подлинная ее материя – это невозможное, принимаемое на веру176. Так, невозможно, чтобы тело было духом, но верили, что гро



зовое небо – это Юпитер. Потому Поэты особенно охотно воспевают чудеса, произведенные Колдуньями посредством чародейства: это следует отнести за счет того скрытого чувства, которое есть у всех наций в отношении Всемогущества Бога; из него возникает другое: все народы естественно склонны оказывать бесконечные почести Божеству. Так Поэты основали религии для язычников.

Сказанным до сих пор опровергается все то, что говорилось о Возникновении Поэзии, сначала – Платоном, потом – Аристотелем, наконец – Патрицци, Скалигером и Кастельветро: мы показали, что столь возвышенная Поэзия зародилась вследствие недостаточности человеческого рассудка и что из-за появившихся впоследствии Философии, Искусства, Поэтики и Критики, и даже как раз вследствие их, не появилось другой Поэзии, даже равной, не говоря уже о большей. В этом – привилегия Гомера, так как он оказывается Царем всех возвышенных, т. е. Героических, Поэтов, не меньше по заслугам, чем по эпохе. Благодаря такому открытию Оснований Поэзии опровергается мнение о недостижимой Мудрости Древних, которую так стремились раскрыть, начиная с Платона и кончая Беконом Веруламским («De Sapientia veterum»): это была Простонародная Мудрость Законодателей, основавших человеческий род, а не тайная мудрость глубоких и редких Философов. Поэтому, как здесь мы для начала показали на примере Юпитера, так и ниже мы покажем всю ложность Мистических Значений высшей Философии, вложенных учеными в Греческие Мифы и в Египетские Иероглифы, и столь же естественными выступят исторические значения, которые неминуемо должны заключать в себе и те и другие.

Королларии

об основных точках зрения нашей Науки 

 Сделать закладку на этом месте книги

I.  Из сказанного до сих пор можно заключить, что при том человеческом понимании, каким могли обладать люди грубые и дикие, настолько отчаявшиеся в помощи Природы, что даже они стали жаждать чего-нибудь превосходящего Природу и для них спасительного (в этом – первое Основание, на котором мы выше построили Метод нашей Науки), – Божественное Провидение позволило им впасть в следующую ошибку: бояться ложного Божества, Юпитера, так как он мог якобы поразить их молнией. Таким образом, в тучах первых гроз и проблесках первых молний усмотрели они ту великую истину, что Божественное Провидение заботится о спасении всего Рода Человеческого. Поэтому настоящая Наука с этой основной точки зрения оказывается рациональной Гражданской Теологией Провидения; она начинает с Простонародной Мудрости Законодателей, основавших нации тем, что они сами рассматривали Бога в атрибуте Провидящего, и заканчивает Тайной Мудростью Философов, доказывающих его посредством рассуждений в своей Естественной Теологии.

II.  Здесь начинается также Философия Авторитета – вторая основная точка зрения нашей Науки; мы берем слово «авторитет» в первом его значении – «собственность»: в таком смысле всегда применялось это слово в Законах XII Таблиц, и потому в Гражданском Римском Праве «auctores» продолжали называть тех, от кого мы получаем право на собственность. Это слово настолько несомненно происходит от αὐτός proprius, или suus, ipsius, что многие Ученые пишут autor и autoritas без придыхания. Авторитет первоначально был Божественным; посредством него Божество присвоило себе немногих Гигантов, о которых мы говорили выше, в настоящем смысле ниспровергнув их на землю и скрыв их в пещерах на горных высотах: это – железные кольца, которые страхом перед небом и Юпитером приковали Гигантов к земле, где они к моменту первой молнии были рассеяны по вершинам гор, таковы – Титий и Прометей, прикованные к высокой скале, где пожирал их сердце Орел, т. е. страх перед ауспициями Юпитера; так неподвижные от страха продолжали называться героической фразой у Латинян terrore defixi177, и совершенно так же живописцы изображают их руки и ноги прикованными кольцами к горам. Из таких колец составилась великая Цепь, которую Дионисий Лонгин считает самым возвышенным из всех Гомеровских Мифов: Юпитер для доказательства того, что он – Царь людей и Богов, предлагает за один конец этой цепи ухватиться всем Богам и всем людям, а он один за другой конец всех их перетянет178. И если Стоики хотят этой Цепью обозначить Вечный Ряд Причин, посредством которых Рок держит мир связанным, то пусть они остерегаются, как бы им самим не оказаться запутанными этой цепью, так как влечь ею людей и Богов зависит от воли Юпитера, они же хотят Юпитера подчинить Року.

Из такого Божественного Авторитета позднее возник Человеческий Авторитет, т. е. – с высшим Философским изяществом – такое «свойство» человеческой природы, которое даже Бог не может отнять у человека, не разрушив его. В этом смысле говорит Теренций: voluptates proprias Deorum179, т. е. что счастье Бога не зависит от других; Гораций говорит: propriam virtutis laurum180, т. е. что зависть не может отнять торжества у доблести; а Цезарь говорит: propriam victoriam181, о чем ошибочно замечает Дионисий Петавиус, что это, мол, сказано не по-латыни; однако с особым латинским изяществом это означает такую победу, которую враг не мог вырвать у него из рук. Такой Авторитет – свободное применение воли, тогда как интеллект – пассивная сила, подчиненная истине, ведь люди с этого начального момента всех вещей человеческих начали пользоваться свободно человеческой волей для обуздания телесных движений, чтобы или совершенно их успокоить, или дать им лучшее направление: таково подлинное усилие действующих свободно, как мы об этом говорили выше, в главе о Методе. Поэтому Гиганты воздерживались от звериной привычки бродяжничать по великому лесу земли и приучались к совершенно противоположному обычаю оставаться и прятаться в течение долгого времени в своих пещерах.

Из такого Авторитета Человеческой Природы возник Авторитет Естественного Права: оккупируя земли и оставаясь на них долгое время там, где они случайно оказались во время первых молний, Гиганты стали Господами вследствие оккупации, т. е. длительного владения, в чем – Источник всякой Собственности на свете. Значит, это те


…pauci quos aequus amavit
Jupiter182;

впоследствии Философы перенесли это на тех, кто достиг, по воле Бога, доброго характера благодаря наукам и доблестям. Исторический же смысл этого изречения в том, что Гиганты в таких тайниках, на таких землях становились главами Родов, называемых Gentes Majores, которые Юпитера считали первым Богом, как это было определено в Аксиомах. Они, как это будет показано ниже, основали Древние Благородные Дома, которые, разветвившись на множество Семей, составили первые Царства и первые Города. Отсюда остались у Латинян следующие прекраснейшие героические обороты: condere Gentes, condere regna, condere urbes; fundare gentes, fundare regna, fundare urbes183.

Эта Философия Авторитета вытекает из Рациональной Гражданской Теологии Провидения, так как благодаря Теологическим доказательствам последней она своими Философскими Доказательствами проясняет и разбирает Филологические. Все эти три вида доказательств были перечислены в главе о Методе. А примененная к самой темной древности Наций, Философия Авторитета приводит к достоверности Человеческий Произвол, по самой своей природе чрезвычайно недостоверный, как это было указано в Аксиомах184, а это равносильно тому, что она сообщает Филологии Форму Науки.

III.  Третья основная точка зрения – это История Человеческих Идей, которые, как мы только что видели, начались с идеи о Боге вследствие созерцания Неба телесными глазами. Так, в Авгуровской Науке Римляне говорили conteinpiari (созерцать) – наблюдать части неба, откуда шли авгурии или где наблюдались ауспиции; эти области, очерченные Авгурами при помощи их litui, назывались Templa caeli; отсюда же у Греков должны были появиться первые ϑεωρήματα и μαϑήματα —подлежащие созерцанию Божественные или Возвышенные вещи, заканчивающиеся в абстрактных Метафизических и Математических вещах. В этом – Гражданская История следующего изречения:


A Jove principium Musae185.

Как мы только что видели, с молнией Юпитера получила начало первая Муза, которую Гомер определил как Науку о добре и зле. Отсюда впоследствии оказалось в высшей степени удобным для Философов черпать то мнение, что Началом Мудрости было Благочестие. Таким образом, первой Музой должна была быть Урания, которая созерцает небо ради получения авгурий, впоследствии это значение перешло на Астрономию, как мы увидим ниже. И как выше Поэтическая Метафизика была разделена на множество подчиненных наук; поэтических по самой природе своей Матери, так же и настоящая История Идей даст нам грубые начатки как Практических Наук, применяемых Нациями; так и Умозрительных Наук, которые теперь в утонченном виде разрабатываются Учеными.

IV  Четвертая точка зрения – это Философская Критика; порожденная названной выше Историей Идей. Эта критика будет истинно судить об основателях Наций: со времени их должно было протечь значительно больше тысячи лет; пока у Наций смогли появиться Писатели; являющиеся предметом Филологической Критики. Таким образом; Философская Критика; начиная с Юпитера; даст нам Естественную Теогонию, т. е. возникновение Богов; естественно происходящее в сознании основателей Язычества; которые по природе были Поэтами-Теологами. А так как двенадцать Богов так называемых Gentes Majores в своей идее создавались время от времени, при определенных случаях человеческой необходимости или пользы, то можно по ним установить двенадцать маленьких Эпох, к которым сводятся времена, когда возникали Мифы; поэтому такая Естественная Теогония даст нам Рациональную Хронологию Поэтической Истории по меньшей мере за девятьсот лет до того; как после Героического Времени появились первые зачатки Простонародной Истории.

V.  Пятая точка зрения – это Вечная Идеальная История; согласно которой протекают во времени истории всех наций: везде; где со времен грубых; лютых и диких люди начинают приручаться благодаря Религиям; там люди начинают; движутся вперед и кончают согласно тому порядку; который мы рассматриваем в настоящей II Книге; с которым мы снова встретимся в IV Книге; где будем говорить о Поступательном движении Наций, и в V Книге – об обратном движении Вещей Человеческих.

VI.  Шестая – это система Естественного Права Народов. С возникновения Народов, откуда начинается (соответственно одной из вышеприведенных Аксиом186) материал Естественного Права, должны были бы начинать и разбираемое ими учение три его главных представителя – Гуго Гроций, Джон Зельден и Самуил Пуфендорф. Все трое одинаково ошибались, начиная с середины, т. е. с позднейших времен наций, ставших утонченными, и, следовательно, с людей, просвещенных вполне развитым естественным Разумом. Из таких наций вышли Философы, возвысившиеся до рассмотрения совершенной Идеи Справедливости. Прежде всего Гроций: именно вследствие своей большой любви к Истине он отбрасывает в сторону Божественное Провидение и провозглашает, что его Система направляет и даже уточняет всякое познание Бога187. Поэтому все упреки, которые он в большом числе делает Римским Юристам, вообще к ним не относятся, так как они, приняв за Основу Божественное Провидение, стремились рассуждать о Естественном Праве Народов, а не о Естественном Праве Философов и Теологов-Моралистов. Наоборот, Зельден подразумевает Божественное Провидение, не замечая негостеприимности первых народов, а также разделения между Евреями и Язычниками, которое проводил Богоизбранный народ во всем мире тогдашних наций; он не замечает также, – что раз Евреи потеряли из виду свое естественное право, во время Египетского плена, то Бог должен был снова установить его для них в законе, который он дал Моисею на Синае; не замечает он также и того, что Бог в своем Законе запрещает даже мысли, если они не совсем справедливы, о чем ни один из смертных законодателей никогда не заботился; а кроме того – звериного Происхождения всех языческих Наций, о котором здесь идет речь. И если он претендует на то, что Евреи вскоре научили своему Естественному Праву Язычников, то для него оказывается невозможным доказать это вопреки великодушному признанию Иосифа Флавия и важному размышлению Лактанция, приведенным выше, а также вражде, как мы видели, Евреев с Язычниками, которая еще сохраняется и теперь, во время их рассеяния по всем Нациям. Наконец, Пуфендорф начинает с Эпикурейской гипотезы; последняя считает человека брошенным в наш мир без всякой помощи и заботы Бога; а раз его в этом можно упрекнуть (хотя он и оправдывается в специальной Диссертации), то он без Провидения в качестве Первого Основания вообще не смеет открыть рта для рассуждения о праве, как мы это слышали от Цицерона188 по адресу Аттика (а он был Эпикурейцем), когда тот рассуждал о Законах. В силу всего этого мы начинаем рассуждение о Праве, называвшемся у Латинян Jus (сокращение из древнего Jous), с того древнейшего момента всех времен, когда зародилась в сознании родоначальников идея Юпитера. В этом с Латинянами поразительно схожи Греки, которые (как это, к великому нашему счастью, подметил Платон в «Кратиле»189) первоначально Jus называли Siaiov190, а это значит то же самое, что discurrens или permanens. Философское Происхождение было сюда вложено самим Платоном: он в ученой Мифологии принимает Юпитера за эфир, все пронизывающий и обтекающий. Историческое же Происхождение идет от слова «Юпитер», который и у Греков назывался Διός откуда у Латинян произошло выражение sub Dio, равное syb Jove, в значении «под открытым небом»; позднее ради легкости речи они произносили δίκαιον. Поэтому мы начинаем рассуждение о Праве с того, что первоначально оно зародилось как божественное (divinum) в том смысле, какой ему был придан предсказанием (divinatio), т. е. наукой об ауспициях Юпитера. Это были божественные вещи, посредством которых Язычники направляли все человеческие вещи: вместе они составляли предмет Юриспруденции. Так, Язычники начинают рассмотрение естественного права с идеи самого Божественного Провидения, одновременно с которой зарождается и родственная ей идея Права. Последнее (каким способом – об этом говорилось раньше) начали соблюдать естественным путем. Родоначальники в подлинном смысле слова, и притом самые древние, называвшиеся Gentes Majores, а Юпитер был их первым Богом.

VII.  Седьмая и последняя из основных точек зрения нашей Науки – это Основания Всеобщей Истории. Она начинает с первого момента всех человеческих вещей Язычества, с первого Века Мира, протекшего, как говорили Египтяне, до них, т. е. с Века Богов. Тогда Небо начало господствовать на земле и оказывать людям великие благодеяния, как об этом говорилось в Аксиомах; начинается золотой Век Греков, когда Боги общались на земле с людьми, и началось это, как мы здесь видели, с Юпитера. Греческие Поэты правдиво поведали нам об этом первом Веке мира в своих Мифах о Всемирном Потопе и о существовании Гигантов в природе; тем самым они вполне истинно рассказали нам Основания Всеобщей Светской Истории. Но пришедшие позднее люди не могли проникнуть в Фантазию первых людей, основавших Язычество, в силу которой последним казалось, что они видят Богов; стал непонятен смысл слов «ниспровергать на землю», что значило «посылать под землю». И гиганты, которые жили спрятавшись в пещерах под горами (согласно позднейшим преданиям людей в высшей степени легковерных), были искажены до чрезвычайности, так как, по мнению таких пришедших позднее людей, гиганты нагромоздили друг на друга Олимп, Пелион и Оссу, чтобы изгнать Богов (первые безбожные Гиганты не сражались с богами, и не имели их вообще до тех пор, пока Юпитер не поразил их молнией) с Неба, поднявшегося в сознании еще более развитых Греков на несуразную высоту. Для первых Гигантов небо было на высоте горных вершин, как мы это вскоре покажем. Такой Миф был выдуман после Гомера и другими приписан Гомеру в «Одиссее»: во времена последнего достаточно было поколебаться одному Олимпу чтобы упали Боги, так как, по его словам в «Илиаде», они неизменно находятся на его вершине. В силу всех этих причин до сих пор не было оснований Всеобщей Светской Истории, а раз не было Рациональной Хронологии Поэтической Истории, то не было также и ее Непрерывности.

О поэтической логике

 Сделать закладку на этом месте книги

Итак, Метафизика, поскольку она рассматривает вещи во всех родах бытия, оказывается тем же, что и Логика, поскольку последняя рассматривает вещи во всех родовых понятиях, которые могут их обозначать. И как Поэзия до сих пор рассматривалась нами в качестве Поэтической Метафизики, посредством которой Поэты-Теологи воображали себе тела по большей части в виде божественных субстанций, так ту же самую Поэзию мы рассматриваем теперь в качестве Поэтической Логики, при помощи которой Поэты обозначали эти божественные субстанции.

Логика называется так от слова λόγος, что первоначально и в собственном смысле значит «сказание», fabula, и на итальянский язык переводится как favella. Сказание, fabula, Греки называли также μύϑος, откуда происходит латинское mutus, немой, так как оно зародилось в немые времена, как умственное (Страбон в одном золотом месте говорит, что оно существовало до устной, т. е. артикулированной речи); поэтому λόγος значит и «идея» и «слово». Чрезвычайно мудро Божественное Провидение установило это для тогдашних религиозных времен, так как, согласно вечному свойству Религий, важнее размышлять, чем говорить о них. Поэтому первый Язык в первые немые времена наций (как было сказано в Аксиомах) должен был начаться со знаков, или жестов, или тел, имеющих естественное отношение к идеям. Поэтому λόγος, или verbum, значит также «поступок» у Евреев, а у Греков означает также «вещь», как это заметил Томас Гатакер, «De Novi Instrumenti Stylo». Однако слово μύϑος дошло до нас также в определении «истинный рассказ» или «истинная речь», это была та естественная речь, о которой сначала Платон, а потом Ямвлих заявляли, что только на ней говорили когда-то в мире. Оба они, как мы видели в Аксиомах, говорили об этом по догадке, а потому и случилось так, что Платон напрасно ее разыскивал в «Кратиле» и подвергся за это нападкам со стороны Аристотеля и Галена. Ведь эта первая речь, речь Поэтов-Теологов, не была речью, соответствующей природе самих вещей: такою должен был быть Священный Язык, изобретенный Адамом, которого Бог допустил к Божественной Ономатезии190bis, т. е. к называнию вещей соответственно природе каждой из них; речь Поэтов-Теологов была Фантастической речью посредством одушевленных субстанций, по большей части – воображаемых божественных субстанций[104]. Так, например, они разумели и – первоначально немые – объясняли, указывая пальцем, что Юпитер, Кибела (или Берецинтия) и Нептун – это субстанции Неба, Земли и Моря, которые они представляли себе в виде одушевленных божеств и потому с чувственной истинностью считали их Богами. Этими тремя Божествами объясняли они (соответственно тому, что мы выше говорили о Поэтических Характерах) все то, что относится к небу, земле и морю. И так же художественно объясняли они виды других вещей, отнеся их к соответствующему Божеству, например, все цветы – к Флоре, все плоды – к Помоне. Это то же самое, хотя и в обратном порядке, продолжаем мы делать до сих пор со всеми духовными вещами, например со способностями человеческой души, со страстями, с добродетелями, с пороками, с науками и искусствами: о них мы составляем образы, по большей части в виде Женщин, и к ним сводим все причины, все свойства и, наконец, все явления, которые к каждой из них относятся, так как там, где мы хотим выделить из области нашего разума духовные вещи, нам должна помогать Фантазия, чтобы можно было их объяснить, и мы должны, как живописцы, придумывать для них человеческие образы. Но Поэты-Теологи, которые не могли воспользоваться пониманием, посредством более возвышенной и совершенно противоположной работы наделяли чувствами и страстями, как мы только что видели, тела, и притом столь огромнейшие тела, как небо, землю и море. Позднее, когда сила абстракции увеличилась, эти огромные фантастические образы уменьшились и были приняты за маленькие знаки. Метонимия ясно показывает незнание учеными этих до сих пор погребенных начал вещей человеческих: Юпитер стал таким маленьким и таким легким, что его несет летящий орел, Нептун плывет в хрупкой раковине по морю, Кибела сидит на льве.

Итак, Мифологии в настоящем смысле этого слова должны быть подлинным языком Сказаний (fabulae); таким образом, если Сказания, как выше было показано, – это Фантастические Роды, то Мифологии должны быть их подлинными аллегориями, это слово, как было замечено в Аксиомах, определено у нас как diversiloquium: поскольку оно обозначает по тождеству, а не по отношению (говоря языком схоластики – по возможности предицировать) различные виды или различных индивидов, охватываемых этими родовыми понятиями, постольку аллегория должна обладать одноименным значением, понимая под этим смысл, общий для всех ее видов и индивидуумов. Так, Ахилл – это идея храбрости, общая для всех Сильных, как Улисс – это идея благоразумия, общая для всех Мудрых. Таким образом, эти аллегории должны стать этимологией поэтического языка, которая даст нам их происхождение, построенное на одноименности, тогда как происхождение народной речи построено чаще всего на аналогиях. К этому мы можем добавить также определение самого слова этимология: оно значит то же, что veriloquium, как и сказание (fabula) было у нас определено как vera narratio – «истинный рассказ»[105].

Королларии

о Тропах, Чудовищах и Поэтических Превращениях 

 Сделать закладку на этом месте книги

I.  Короллариями к этой Поэтической Аогике являются все Первые Тропы; из них самый блестящий, – а раз самый блестящий, то и самый необходимый и самый употребительный, – это Метафора. Ее тогда особенно восхваляют, когда вещам бесчувственным она дает чувство и страсть согласно р









ассмотренной выше Метафизике. Ведь Первые Поэты наделяли тела бытием одушевленных субстанций, обладавших только тем, на что они сами были способны, т. е. чувством и страстью; так Поэты создавали из тел Мифы, и каждая метафора оказывается маленьким мифом. Поэтому наша Критика даст нам следующее положение применительно к тем временам, когда метафоры зарождались в языках: все метафоры, обозначающие посредством аналогий с телами абстрактную работу ума, должны были возникнуть в те времена, когда Философия начала делаться менее грубой. Это доказывается тем, что во всех языках необходимые для Культурных Искусств и для Тайных Наук слова имеют деревенское происхождение. Достойно наблюдения, что во всех Языках большая часть выражений перенесена на вещи неодушевленные с человеческого тела, с его частей, с человеческих чувств и с человеческих страстей. Например: «глава» вместо «вершина» или «начало»; «глазки» на виноградной лозе; «рот» вместо всякого отверстия; «горло» вазы или иного сосуда, «зуб» плуга, граблей, пилы, гребня; «язык» моря; «рукав» реки; «рука» вместо «небольшое число», «сердце» вместо «середина», то, что Латиняне называли umbilicus191; «подошва» вместо «основание»; «мясо», «кости» плодов; «жила» камня или руды; «кровь жизни» – вино; «нутро» земли; небо, море «смеются», ветер «свистит»; волна «шепчет», тело «слезится» под большой тяжестью; крестьяне Лациума говорили: sitire agros, laborare fructus, luxuriari segetes192; а наши крестьяне говорят: andar in amore le piante, andar in pazzia le viti, lagrimare gli orni193; и все другие метафоры, которые в неисчислимом множестве можно собрать во всех языках. Все это является следствием из той Аксиомы194, что[106] Человек незнающий делает самого себя правилом Вселенной; так в приведенных примерах он из самого себя сделал целый Мир. Как Рациональная Метафизика учит, что homo intelligendo fit omnia198; так и наша Фантастическая Метафизика показывает, что homo non intelligendo fit omnia199; и второе может быть даже правильнее первого, так как человек посредством понимания проясняет свой ум и постигает вещи, а посредством непонимания он делает эти вещи из самого себя и, превращаясь в них, становится ими самими200.

II.  В силу той же Логики, порожденной такой Метафизикой, первые Поэты должны были давать вещам имена по идеям наиболее частным и ощутимым: таковы два источника – Метонимии и Синекдохи. Ведь метонимия, называющая автора вместо произведения, зародилась потому, что авторы упоминались чаще, чем произведения; метонимия субъекта вместо его Формы или свойства зародилась потому, как мы сказали в Аксиомах201, что еще не умели абстрагировать формы и качества от субъекта; несомненно, метонимии причин вместо их действия являются маленькими Мифами, где люди представляли себе причины в виде Женщин, одетых их действиями, например: безобразная Бедность, печальная Старость, бледная Смерть.

III.  Синекдохой как переносом стали пользоваться позже, когда научились возвышать частности до всеобщности или сопоставлять одни части с другими, вместе составляющими свое целое. Так, «смертными» первоначально называли только людей, ибо то были единственные существа, смертность которых ощущалась. «Голова» вместо «человек» или «особа» столь часто встречается в простонародной латыни потому, что в лесах издали видели только голову человека, слово «человек» – абстрактное слово: оно как бы в одном философском родовом понятии обнимает тело и все части тела, сознание и все его способности, душу и все навыки души. Также tignum и oilmen обозначали вполне точно балку и солому во времена соломенных крыш, позднее, когда города стали более блистательными, они обозначали весь материал и все составные части зданий. Отсюда же tectum («крыша») вместо целого дома, так как в первые времена для дома достаточно было одной крыши, puppis («корма») вместо «корабль», так как корма была высокая и ее первую замечали поселяне, – как и во времена снова вернувшегося варварства говорили «парус» вместо «корабль», mucro – вместо «меч», так как «меч» – абстрактное слово и обнимает как бы в одном родовом понятии рукоятку, клинок и острие (mucro): люди же чувствовали только острие, которое вызывало в них страх. Называли также материал вместо всего оформленного предмета, например «железо» вместо «меч»[107], так как не умели абстрагировать форму от материала. Такая связь синекдохи и метонимии как —


Tertia messis erat202,

возникла, несомненно, из природной необходимости, так как должно было пройти значительно больше тысячи лет, чтобы у наций могло зародиться астрономическое слово «год»; и до сих пор еще говорят в окрестностях Флоренции: «мы столько-то раз жали» вместо «прошло столько-то лет». А следующее сочетание двух синекдох и одной метонимии:


Post aliquot, mea regna videns, mirabor aristas203

служит свидетельством того, что первые сельские времена были беспомощны в стремлении выразить себя: тогда говорили «столько-то колосьев» (понятие еще более частное, чем жатва) вместо «столько-то лет». И именно потому, что это выражение было слишком беспомощным, Грамматики предполагали в нем слишком много искусства.

IV  Ирония, конечно, не могла возникнуть до времен рефлексии, так как этот троп образован ложью, которая силою рефлексии надевает на себя маску истины. И здесь появляется великое Основание вещей человеческих, подтверждающее открытое здесь Происхождение Поэзии: первые люди

Язычества, совершенно простые, как дети, и по самой своей природе правдивые, не могли выдумывать в первых мифах ничего ложного; а потому мифы, как мы их выше определили, необходимо должны были быть истинными рассказами.

V.  Тем самым доказано, что все Тропы (все они могут быть сведены к названным четырем), считавшиеся до сих пор хитроумными изобретениями писателей, были необходимыми способами выражения всех первых Поэтических Наций, и что при своем возникновении они обладали всем своим подлинным значением. Но так как вместе с развитием человеческого ума были найдены слова, обозначающие абстрактные формы или родовые понятия, обнимающие свои виды или соединяющие части с их Целым, то такие способы выражения первых народов стали переносами. Итак, здесь мы начинаем опровергать две следующие общие ошибки Грамматиков: будто язык Прозаиков – подлинный язык, неподлинный же – язык Поэтов, и будто сначала говорили прозой, потом – стихами.

VI.  Чудовища и Поэтические Превращения по необходимости возникли из той первоначальной Человеческой Природы, какую мы показали в Аксиомах: люди не могли абстрагировать форму и свойства от субъекта. Поэтому сама Логика принуждала их составлять субъекты, чтобы можно было сочетать самые формы, или разрушать субъект, чтобы отделить его первичную форму от привнесенной туда противоположной формы. Такое Сочетание представлений создавало поэтические чудовища[108]. Так, в Римском Праве (по наблюдениям Антония Фабра в «Папинианской Юриспруденции») называли чудовищами, monstra, рожденных проститутками, так как они обладали природой людей и вместе с тем свойствами животных, поскольку они произошли от бродячего, т. е. недостоверного, сожительства. Мы встречаем таких же чудовищ (рожденных честной женщиной, но без торжественного брака) в Законах XII Таблиц, которые приказывали бросать их в Тибр.

VII.  Различение идей породило Метаморфозы. Так, среди прочих героических выражений, сохранившихся нам от Античной Юриспруденции, Римляне оставили нам также и следующее: Fundum fieri вместо auctorem fieri204; ведь как земельный участок (fundus) поддерживает владение, т. е. почву со всем тем, что на ней посеяно, посажено или построено, так же и «одобряющий» поддерживает правовой акт, который без его одобрения должен был бы рухнуть, – таким образом, одобряющий из движущегося по собственной воле существа, каким он и является на самом деле, изменяется в противоположную форму – форму неподвижной вещи205.

Королларии

о речи посредством Поэтических Характеров у Первых Народов 

 Сделать закладку на этом месте книги

Поэтическая Речь (как мы ее рассматривали посредством Поэтической Аогики) проникает так же далеко в Историческое время, как большие быстрые реки в море: глубоко вливаясь в него, они долго сохраняют пресную воду, занесенную туда их стремительным течением. Выше в Аксиомах206 мы привели слова Ямвлиха, что Египтяне все свои открытия, полезные для человеческой жизни, приписывали Меркурию Трисмегисту. Это высказывание мы подтвердили другой Аксиомой207, что дети по идеям и именам мужчин, женщин и вещей, впервые ими увиденных, впоследствии воспринимают и называют всех мужчин, женщин и вещи, если они имеют какое-либо сходство с первыми или какое-либо к ним отношение: это и было естественным великим Источником Поэтических Характеров, посредством которых совершенно естественно мыслили и говорили первые народы. Если бы Ямвлих поразмыслил о такой природе вещей человеческих и если бы он сопоставил с этим тот обычай Древних Египтян, который сам же он и приводит, то он, конечно, в Тайны Народной Мудрости Египтян не вложил бы насильно возвышенные Тайны своей Платонической Мудрости. Итак, мы утверждаем, что вследствие такой детской природы и вследствие такого обычая первых Египтян Поэтическая Речь посредством Поэтических Характеров может нас привести ко многим важным Открытиям Древности.

I.  Солон должен был быть некоторым Человеком, Мудрым Простонародной Мудростью; он был главарем Плебса в те первые времена, когда Афины были Аристократической Республикой. Это нам сохранила Греческая История: она рассказывает, что первоначально Афины были под властью Оптиматов. В настоящих Книгах мы покажем, что то же самое происходило повсеместно во всех Героических Республиках, где Герои, т. е. Благородные, верили, что их природа имеет некое Божественное Происхождение и что потому им преимущественно принадлежат Боги и, следовательно, ауспиция Богов, в силу чего они сохраняли в пределах своих Сословий все публичные и частные Права Героических Городов; для Плебеев же, которые, по их верованиям, имели скотское происхождение и, следовательно, были людьми без Богов, а потому и без ауспиций, они допускали только пользование естественной Свободой (в этом – великое Основание вещей, о которых мы будем говорить почти во всем настоящем Произведении). Солон увещевал плебеев размыслить о самих себе и признать, что их человеческая природа одинакова с Благородными: и что, следовательно, они должны быть уравнены с ними в гражданском праве. Так, может быть, Солон и был этими самыми Афинскими плебеями, рассматриваемыми с такой точки зрения? Ведь и Древние Римляне должны были иметь такого же Солона в своей среде: плебеи в Героических Распрях с Благородными, как об этом нам откровенно рассказывает Древняя Римская История, говорили Отцам, из которых Ромул составил Сенат (а из сенаторов произошли патриции): поп esse caelo demissos208, т. е. что они не имели того божественного Происхождения, которым они хвастались, и что Юпитер был равен для всех. В этом – Гражданская история следующего изречения:


Jupiter omnibus aequus209,

куда впоследствии Ученые вложили то мнение, что души равны у всех и что различия начинаются с различной телесной организации и с различного гражданского воспитания. Посредством такого размышления римские плебеи начали добиваться равенства с патрициями в Гражданской Свободе, пока совершенно не преобразовали Римскую Республику из аристократической в народную, как мы это гипотетически определили в «Примечаниях к Хронологической Таблице», где в идее обсуждали Закон Публилия; и мы покажем, что фактически это случилось не только с Римской, но и со всеми другими Древними Республиками. Посредством соображений и авторитетов мы покажем, что повсюду, начиная с такого размышления Солона, плебеи народов преобразовали Республики из аристократических в народные.

Поэтому из Солона сделали автора следующего знаменитого изречения: nosce te ipsum210, – которое ввиду великой его гражданской пользы для афинского народа было написано во всех общественных местах этого города. Впоследствии Ученые склонны были считать эти слова великим указанием (каким они и являются на самом деле) в области метафизики и морали. Они принимали Солона за Мудреца в Тайной Мудрости и сделали его Главою семи Мудрецов Греции. Таким образом, поскольку с такого размышления начались в Афинах все установления и законы, образовавшие Демократическую Республику, и соответственно способу первых народов мыслить поэтическими характерами, все эти установления и законы Афиняне приписывали Соломону, как Египтяне все открытия, полезные для гражданской человеческой жизни, – Меркурию Трисмегисту[109].

II.  Совершенно так же Ромулу должны были приписываться все законы, касающиеся сословий.

III.  Нуме – множество законов, касающихся священных вещей и божественных церемоний, в которых впоследствии проявлялась Римская Религия в свои наиболее пышные времена.

IV.  Туллу Гостилию – все военные законы и установления.

V.  Сервию Туллию – ценз, основу Демократических Республик, и другие многочисленные законы, касающиеся народной свободы, так что Тацит провозгласил его praecipuus Sanctor legum211. Как мы покажем, Ценз Сервия Туллия был основой Аристократических Республик; но благодаря ему плебеи получили от Благородных Бонитарную собственность на поля, и по поводу его они впоследствии создали Плебейских Трибунов для защиты этой своей части естественной свободы; Трибуны же потом постепенно добились для них полной гражданской свободы. Таким образом, Ценз Сервия Туллия, поскольку с него начались поводы к волнениям, стал основой Римской народной Республики; об этом мы говорили в Примечаниях к Закону Публилия путем гипотез, а ниже покажем на фактах, что это происходило именно так.

VI.  Тарквинию Приску – все Знаки и Гербы, посредством которых позже, в самые блестящие времена Рима, воссияло Величие Римской Империи.

VII.  Совершенно так же с XII Таблицами должны были связываться многочисленные Законы, которые, как мы покажем ниже, были изданы в позднейшие времена. В «Основаниях Всеобщего Права» полностью было показано следующее: так как Закон о Квиритской Собственности, распространенный Благородными на Плебеев, был Первым законом, записанным на общественной Таблице, и так как именно ради него были созданы Децемвиры, то с точки зрения народной свободы все законы, которые уравнивали свободу и записывались с тех пор на общественных Таблицах, относились к Децемвирам. Для наших целей здесь достаточно одного доказательства: Децемвиры не должны были приучать Римлян к роскоши греческих Погребений, запрещая ее; но запрещать ее можно было только после того, как Римляне ее уже восприняли; последнее же могло произойти только после войн с Тарентинцами и с Пирром, во время которых Римляне начали знакомиться с Греками. Цицерон замечает, что закон переведен на латинский язык в тех же самых словах, в каких он был издан в Афинах21 lbis.

VIII.  Совершенно так же обстоит и с Драконом, автором писанных кровью Законов, Законов тех времен, когда, по рассказам Греческой Истории, как было сказано выше, Афины находились под властью Оптиматов, т. е., как мы увидим ниже, Законов времен Героических Аристократий. Сама Греческая История рассказывает, что тогда Гераклиды были рассеяны по всей Греции и что они были даже в Аттике, как выше мы их поместили в Хронологической Таблице; наконец, Гераклиды остались на Пелопоннесе и основали свое царство в Спарте, которая, как оказывается, несомненно была Аристократической Республикой. Дракон должен был быть одной из тех змей Горгоны, прибитых к щиту Персея, которые, как мы покажем, обозначали Власть Законов. Этот Щит ужасающими наказаниями превращал в камень тех, кто на него взглянет. Также и в Священной Истории такие законы, содержащие примерные наказания, назывались leges sanguinis212. Этим щитом была вооружена Минерва, называемая ‘Αϑηνὰ как в дальнейшем это будет полностью разъяснено. А у Китайцев, которые все еще пишут иероглифами (не может не вызвать удивления один и тот же способ поэтически мыслить и выражать себя у этих двух столь удаленных друг от друга и по времени и по месту наций), Дракон является Знаком Гражданской Власти. Ведь о каком-либо другом Драконе нет ничего во всей Греческой Истории.

IX.  Это же открытие Поэтических Характеров подтверждает нам, что Эзопа следует поместить значительно раньше семи Мудрецов Греции (в Примечаниях к Хронологической Таблице мы обещали показать это на своем месте). Ведь эта филологическая истина подтверждается следующей Историей человеческих идей. Семь Мудрецов вызывали удивление потому что они начали давать наставления в Морали или Гражданском Учении в виде максим, например в виде знаменитой максимы «nosce te ipsum» Солона, главы этих мудрецов, которая, как мы видели, была наставлением в Гражданском Учении, перенесенным потом на Метафизику и Мораль. Эзоп же еще раньше их давал такие указания посредством подобий, которыми пользовались Поэты, чтобы выразить себя. Порядок же человеческих идей таков: наблюдать схожие вещи, сначала – чтобы выразить себя, потом – чтобы доказывать; и притом сначала – посредством Примера, который удовлетворяется одной вещью, позднее – посредством Индукции, для которой нужно много вещей. Поэтому Сократ, отец всех Философских Школ, ввел Диалектику посредством Индукции, впоследствии завершенную Аристотелем посредством Силлогизма, имеющего силу только при универсалиях. Но для малоразвитого сознания достаточно всего одного подобия, чтобы быть убежденным; так, например, одной басней, вроде тех, которые изобрел Эзоп, добряк Менений Агриппа привел к повиновению восставший римский плебс213. Что Эзоп был поэтическим характером союзников (socii), или слуг (famuli) Героев, проницательно вскрывает нам хорошо осведомленный Федр в Прологе к своим Басням:


Nunc, Fabularum cur sit inventum genus,
Brevi docebo. Servitus obnoxia,
Quia, quae volebat, non audebat dicere,
Affectus proprios in fabellas transtulit,
………………………………………..
Ego illius pro semita feci viam214.

Это же с очевидностью подтверждает нам басня о Societas leonina, так как плебеи назывались Союзниками (socii) Героических Городов, что было указано в Аксиомах: они имели свою часть в трудах и опасностях на войне, но не в добыче и не в завоеваниях. А потому Эзоп был назван рабом, так как плебеи, как ниже это будет показано, были famuli героев. Нам рассказывают также, что он был безобразен, так как гражданская красота, по тогдашнему мнению, зарождалась только от торжественных бракосочетаний, которые заключали лишь герои, как это будет показано ниже. Совершенно так же безобразен был Терсит, который должен был быть характером плебеев, служивших героям на Троянской Войне, Улисс его ударил скипетром Агамемнона, как и благородные били древних римских плебеев по голым плечам розгами regium in morem215 (по рассказу Саллюстия у Блаженного Августина в «Граде Божием»), пока Закон Порция не удалил розги от римских плеч. Следовательно, такие полезные для свободной гражданской жизни указания, продиктованные естественным разумом, были чувственными знаками, которые питали плебеев в героических городах. С этой точки зрения поэтическим характером плебеев был сделан Эзоп, которому впоследствии были приписаны Морально-Философские Басни; и тем самым Эзоп был сделан первым Моральным Философом, совершенно так же, как из Солона сделали Мудреца, установившего посредством законов свободную Афинскую Республику. А так как Эзоп давал свои указания в виде Басен, то его. следует поместить перед Солоном, который их давал в виде максим. Такие Басни сначала выражались в героических стихах; согласно преданию, впоследствии они выражались в ямбических стихах, на которых, как мы ниже покажем, позднее говорили греческие народы; ямбические стихи – это середина между героическим стихом и прозой; в ямбических стихах и в прозе в конце концов басни были записаны и дошли до нас.

X.  Таким образом, первым Создателям Простонародной Мудрости приписывались позднейшие открытия, относящиеся к Тайной Мудрости. Зороастр на Востоке[110], Трисмегист в Египте, Орфей в Греции, Пифагор в Италии – все они были сначала Законодателями, а потом их стали считать Философами, каким и теперь считают Конфуция в Китае. Ведь, несомненно, что Пифагорейцы в Великой Греции, как будет показано ниже, назывались так в смысле «Благородные»: их попытка превратить свои Республики из Народных в Аристократические должна была кончиться неудачей. Выше было показано, что «Золотая Песнь» Пифагора – обман, как и Оракулы Зороастра, «Поймандр» Трисмегиста, как Орфики, т. е. стихи Орфея. Даже до самих Древних от Пифагора не дошло ни одной книги по Философии: Филолай был первым Пифагорейцем, написавшим такую книгу (по наблюдению Шеффера, «De Philosophia Italica»).

Королларии

О Происхождении Языков и Букв; и дальше – о Происхождении Иероглифов, Законов, Имен, Родовых Гербов, Медалей, Монет; затем – о первом Языке и Письменности Естественного Права Народов 

 Сделать закладку на этом месте книги

Теперь из Теологии Поэтов, т. е. Поэтической Метафизики, посредством зародившейся в ней Поэтической Аогики попробуем извлечь Происхождение Языков и Букв, по поводу которых существует столько же мнений, сколько и писавших об этом ученых. Так Герард Иоганн Фоссиус в «Грамматике» говорит: «de literarum inventione multi multa congerunt et fuse et confuse, ut ab iis incertus magis abeas, quam veneras dudum»216; а Герман Гуго в «De Origine Scribendi» замечает: «nulla alia res est, in qua plures magisque pugnantes Sententiae reperiantur, atque haec tractatio de literarum et scriptionis origine. Quantae sententiarum pugnae! Quid credas? Quid non credas?»217. Поэтому Бернгард Маллинкрот в «De Ortu et Progressu Artis Typographicae» (ему следовал Ингевальд Элинг, «De Historia Linguae Graecae») из-за непонятности того- способа, каким возникли буквы[111], называет это Открытие Божественным. Но трудность была создана всеми учеными тем, что они считали разными вещами – Происхождение Букв и Происхождение Языков, тогда как на самом деле они объединены по самой своей природе. Однако Ученые должны были бы это заметить на словах «грамматика» и «характеры» (буквы). Прежде всего, Грамматика определяется как «Искусство говорить», а ураррата – это «буквы»: таким образом, ее нужно было бы определить, как Искусство писать (Аристотель217bis так ее и определяет), в качестве какового она первоначально и зародилась. Здесь мы покажем, что сначала все нации говорили письменами[112], так как первоначально нации были немыми. Затем – «характеры», это значит218 «идеи», «формы», «модели», и несомненно, характеры Поэтов были прежде, чем характеры артикулированных звуков. Иосиф Флавий храбро возражает Апиону, греческому грамматику, что во времена Гомера не были еще изобретены буквы, называемые народными.

Кроме того, если бы такие буквы были формами артикулированных звуков, а не произвольными знаками, то они были бы у всех Наций так же единообразны, как повсюду единообразны артикулированные звуки[113]. Но так как люди отчаялись это узнать, то не знали и мышления первых наций посредством поэтических характеров, не знали речи посредством мифов и письма посредством иероглифов. Таковыми должны быть Основания: по самой своей природе – достовернейшими, как в Философии применительно к человеческим идеям, так и в Филологии применительно к человеческим словам.

Раз уже мы должны принять участие в такого рода рассуждениях, то мы приведем здесь маленький обзор многочисленных мнений по данному поводу, мнений или недостоверных, или легкомысленных, или необоснованных, или тщеславных, или смехотворных; поскольку эти мнения таковы и поскольку их много, их можно было бы и пропустить[114]. В обзоре же мы приведем следующее. Так как во времена вернувшегося варварства Скандинавия вследствие тщеславия Наций была названа vagina gentium219 и ее считали матерью всех других наций мира, то вследствие тщеславия Ученых существовало мнение Иоганна и Олафа Великих, что Готы сохранили буквы с начала мира, буквы, божественным образом изобретенные Адамом; над этим бредом смеялись все Ученые. Тем не менее, это воспрепятствовало следовать такого рода мнениям, а Ян Горопий Бекан даже превзошел их: Кимврский Язык, который не слишком удалился от Саксонского, он ведет от Земного Рая и утверждает, что он был матерью всех других языков. Это мнение вышучивали Иосиф Скалигер, Иоганн Камерариус, Христофор Бекман[115] и Мартин Скоок[116]. Однако такое тщеславие раздувалось еще больше и разразилось у Олафа Рудбека в



его произведении, озаглавленном «Atlantica», где он утверждает, что Греческие Буквы происходили от Рун; последние же были якобы перепутанными Финикийскими Буквами, которые Кадм привел в порядок, и притом в звуках, похожих на Еврейские; наконец, Греки их восстановили и вернули им правила и полную точность; а так как Изобретатель у Готов называется Mercursman, то он хочет, чтобы Меркурий, изобретший буквы для Египтян, также был Готом[117]. Такая вольность во мнениях о Происхождении Языков и Букв должна сделать читателя осторожным в восприятии того, о чем мы здесь говорим; пусть он не смотрит на это с безразличием, как на новинку, но внимательно рассуждает и принимает это за то, чем и должны быть Основания всего Человеческого и Божественного Знания[118], Язычества.

Со следующих Оснований должны начинать все Философы и Филологи: что первые люди Язычества воспринимали идеи вещей посредством Фантастических характеров, представлявших одушевленные субстанции, и, немые, объясняли их посредством движений или тел, имеющих непосредственное отношение к идеям (например, троекратное движение жнеца или три колоса обозначали три года); что они объяснялись посредством языка, который естественно обозначал эти идеи (по словам Платона и Ямвлиха, на этом языке когда-то говорили в мире, то был, должно быть, древнейший Атлантический язык, и, по мнению ученых, он объяснял идеи посредством природы вещей, т. е. посредством их естественных свойств)[119]; с таких Оснований, говорим мы, должны были бы все Философы и Филологи начинать рассуждение о Происхождении Языков и Букв; обе эти вещи, объединенные по своей природе, как мы сказали, трактовались до сих пор порознь. Поэтому для Ученых оказалось очень трудным Исследование Происхождения Букв, которое заключало в себе такие же трудности, как и Происхождение Языков, о чем они или совсем не заботились, или заботились очень мало.

Итак, в самом начале нашего рассуждения мы поставим в качестве Первого Основания ту Филологическую Аксиому, рассказанную Египтянами, что за все предшествующее им время в их мире говорили на трех Языках соответственно числу и порядку трех Веков, протекших до них, – Веку Богов, Героев и Аюдей; Египтяне утверждали также, что первым Языком был Иероглифический, т. е. священный или божественный, вторым – Символический, посредством знаков, т. е. героических гербов; третьим – Письменный, чтобы удаленные друг от друга люди могли взаимно сообщать о своих насущных жизненных нуждах[120]. Об этих трех языках у нас есть два золотых места у Гомера в «Илиаде», из которых ясно видно, что здесь Греки были согласны с Египтянами. Одно из этих мест – то, где он рассказывает, что Нестор прожил три разноязычных человеческих возраста221; таким образом, Нестор должен был быть Героическим Характером Хронологии, установленной согласно трем языкам, соответствующим трем Векам Египтян; поэтому выражение «прожить Несторовы годы» значит то же, что «быть старым как мир». Второе место – где Эней рассказывает Ахиллу, что разноязычные люди начали заселять Илион после того, как Троя была перенесена на берег моря и Пергам стал ее кремлем222. Сопоставим с этим первым Основанием следующее Предание, также Египетское, что их Теут, или Меркурий, изобрел законы и буквы.

К этим истинам мы присоединим еще и следующие. У Греков «имена» значили то же самое, что и «характеры», почему Отцы Церкви пользовались двумя выражениями «de divinis characteribus» и «de divinis nominibus»223, не различая их. Nomen и definitio значат одно и то же, почему в Риторике говорят quaestio nominis, когда разыскивается определение факта. «Номенклатура» болезней – это тот отдел Медицины, где определяется их природа. У Римлян nomina первоначально и в подлинном смысле обозначали дома, разветвившиеся на много семей. Первые Греки также имели «имена» в таком значении: это показывают отчества, обозначающие имена Отц









ов, которыми столь часто пользуются Поэты, и прежде всех – первый из всех – Гомер. Совершенно так же у Ливия Римские Патриции так определены одним плебейским трибуном: qui possunt nomine ciere patrem – «кто могут назвать родовые имена своих отцов»224. Эти отчества впоследствии потерялись в народной свободе почти во всей Греции и только благодаря Гераклидам сохранились в Спарте, аристократической республике. В Римской Юриспруденции nomen значит «право». В похожих звуках у Греков νόμος значит «закон», а от νόμος происходит νόμισμα, как утверждает Аристотель225, т. е. «монета». Этимологи полагают, что от νόμος происходит Латинское nummus. У Французов lоу значит «закон», а aloy – «монета»226. Во времена вернувшегося варварства «каноном» называли как церковный закон, так и то, что эмфитевт уплачивал владельцу земли в виде эмфитевзиса. В силу такого единообразия мыслей, может быть, Латиняне называли «jus» право и жир жертвенных животных, предназначавшийся для Юпитера, который первоначально назывался Jous, откуда впоследствии произошли родительные падежи Jovis и Joris, как это указывалось выше; также и у Евреев жир, одна из трех частей искупительной жертвы, предназначался для Бога и сжигался на алтаре. Латиняне называли имения praedia, причем это выражение раньше должно было относиться к сельским землям, чем к городским, ибо, как мы скоро покажем, первые обработанные земли были первыми praedae («добычами») в мире; поэтому первое domare («укрощать») относилось к таким землям, и они в силу этого в Древнем Римском Праве назывались manucaptae, – отсюда осталось выражение manceps – налог, вносимый в эрарий с недвижимых имуществ. В римских законах сохранилось выражение jura praediorum применительно к так называемым реальным сервитутам, относящимся к недвижимым имуществам. Такие земли, называемые manucaptae, первоначально должны были быть и называться mancipia, к чему, несомненно, должен относиться Закон XII Таблиц в главе «Qui nexum faciet mancipiumque», т. e. «кто передаст узел, тот передаст и владение землею»227. Итальянцы мыслили, как и древние Латиняне, называя земельную собственность poderi, так как она была приобретена силой. Совершенно так же во времена вернувшегося варварства поля с их границами называли presas terrarum. Испанцы называют prendas отважные предприятия. Итальянцы называют imprese родовые гербы и говорят termini (букв, «границы», а также «термины») в значении «слова», что сохранилось в Схоластической Диалектике.

Родовые гербы у Итальянцев называются также insegne, откуда происходит глагол insegnare – «учить», как и Гомер, во времена которого не были еще изобретены так называемые народные буквы, говорит о письме Прета Эврию против Беллерофонта, что оно было написано отцхата, «знаками»228.

Ко всему этому мы присоединим три следующие неоспоримые истины: первая – что все первые языческие нации, немые вначале – как показано, – должны были выражать себя движениями или телами, имеющими непосредственное отношение к их идеям; вторая – что посредством знаков они должны были обеспечивать границы своих владений и иметь в них постоянных свидетелей своего права; третья – что все они умели пользоваться монетой. Все эти истины дадут нам Происхождение Языков и Букв, а также Происхождение Иероглифов, Законов, Имен, Родовых Гербов, Медалей, Монет и, наконец, Языка и Письменности, на котором говорили и в которой было записано Первое Естественное Право Народов.

Для еще более прочного установления Оснований всего этого здесь нужно искоренить то ложное мнение, будто иероглифы были изобретены Философами, чтобы скрыть в них тайны высокой Мудрости, как думали Египтяне. Но ведь существовала общая естественная необходимость у всех первых Наций говорить посредством иероглифов (выше об этом была выставлена особая Аксиома); например, в Африке у нас есть еще Египтяне, а к ним вместе с Гелиодором – «Эфиопика» – мы можем присоединить Эфиопов, которые вместо иероглифов пользовались всевозможными кузнечными инструментами. На Востоке такую же роль должны были играть Магические Характеры Халдеев. На Севере Азии, как мы выше уже видели, Идантура, царь скифский, в довольно поздние времена (если допустить чудовищную древность Скифов, в споре за которую они победили самих Египтян, хваставших тем, что они – древнейшая из всех Наций) отвечает пятью реальными словами Дарию Великому, объявившему ему войну. «Слова» эти были таковы: лягушка, мышь, птица, сошник и лук; лягушка означала, что Идантура был рожден Скифской землей, как лягушки родятся из земли во время летнего дождя, и что он тем самым оказывается сыном этой земли; мышь означала, что он как мышь, где родился – там и построил дом, т. е. что там же он основал свой род; птица означала, что он сам обладает ауспициями, т. е., как мы увидим ниже, что он подчинен только Богу, соха означала, что он обработал земли и тем самым силою подчинил их себе; наконец, лук означал, что он обладает в Скифии высшей военной властью и что он должен и может ее защищать. Наше объяснение, столь естественное и необходимое, следует сопоставить с теми смехотворными объяснениями, которые, согласно Святому Кириллу229, давали им Советники Дария; следует признать очевидность также и того, что до сих пор вообще не знали подлинного и истинного пользования иероглифами у первых народов: нужно только сопоставить интерпретации Скифских иероглифов Советниками Дария с отдаленными, искусственными и натянутыми интерпретациями Египетских иероглифов Учеными. И Латинян не оставила Римская История без соответствующего Предания: немой героический ответ Тарквиний Гордый посылает своему сыну в Габии, заставляя посланника сына смотреть, как сам он палочкой сшибает головки мака: думали, что он это делает из гордости, тогда как здесь нужна была полная секретность230. На Севере Европы древние Германцы (по наблюдению Тацита, описывающего их обычаи) не знали literarum secreta231, т. е. не умели писать свои иероглифы; так должно было продолжаться до времен Фридриха Швабского, и даже до времен Рудольфа Австрийского, когда Германцы начали писать дипломы народными немецкими письменами. На Севере Франции существовала иероглифическая речь, называемая rebus de Picardie232, которая, как и в Германии, должна была означать речь посредством вещей, т. е. посредством иероглифов Идантуры. Даже на ultima Thule233, в крайней ее части, в Шотландии, как рассказывает Гектор Боэс в «Истории Шотландии», эта нация в древности писала иероглифами. В Западной Индии Мексиканцы изобрели иероглифическое письмо. Иоганн де Лет в своем «Описании Новой Индии» пишет, что иероглифы индейцев – это головы животных, растения, цветы, фрукты; и что по их виду они различают Семьи, а это – те же самые Родовые Гербы Нового Света. В Восточной Индии Китайцы до сих пор пишут иероглифами. Таким образом, лопается, как мыльный пузырь, тщеславие Ученых, появившихся впоследствии, ибо до такой степени не смело раздуваться тщеславие даже необычайно хвастливых Египтян: другие, мол, Мудрецы мира от них научились прятать свою Тайную Мудрость в Иероглифах[121].

Установив такие Основания Поэтической Логики и опровергнув тщеславие Ученых, вернемся к трем Языкам Египтян. О первом из них, т. е. о языке Богов, как было указано в Аксиомах, относительно Греков сообщает Гомер, который в пяти местах двух своих поэм упоминает о Языке более древнем, чем его собственный (это, несомненно, героический Язык), и называет его Языком Богов.

Три таких места находятся в «Илиаде»: в первом он рассказывает, что Бриареем называют этого гиганта Боги, а люди – Эгеоном234. Во втором он рассказывает об одной птице, которую Боги называют χαλϰίδα, люди – ϰύμινδιν235; в третьем – что реку Трои Боги называют Ксантом, а люди – Скамандром236. В «Одиссее» два места: первое – Боги называют πλαγϰτὰς πέτρας237 то, что люди называют «Сцилла и Харибда»; второе – где Меркурий сообщает Улиссу тайну против колдовства Цирцеи, – Боги это называют μῷλυ, и знание этого совершенно недоступно людям238. Об этих местах говорит Платон – много, но впустую. Позже Дион Хризостом239 обвинял Гомера в обмане – он будто бы понимал язык Богов, что, естественно, недоступно для людей; мы же полагаем, что, может быть, в данных местах у Гомера под Богами следует разуметь Героев, которые, как немногим ниже будет показано, брали себе имена Богов в противоположность Плебеям своих городов – последних Герои называли «людьми»; также и во времена вернувшегося варварства вассалов называли homines (как это с удивлением отмечает Готман239bis); а grands seigneurs, например, во времена вернувшегося варварства хвастались тем, что обладают удивительными секретами медицины. Таким образом, подобные наименования оказываются не чем иным, как отличием речи благородных от простонародной речи. Нет никакого сомнения, что у Латинян Языком Богов занимался Варрон; как было указано в Аксиомах240, он имел достаточно прилежания, чтобы собрать тридцать тысяч имен Богов, – этого было бы достаточно для обширного Словаря Богов, при помощи которого люди Лациума могли выразить все свои человеческие нужды; последних же в те простые и скромные времена было, конечно, очень немного, так как существовали только нужды, необходимые для жизни. Также и Греки насчитывали тридцать тысяч Богов, как и об этом было сказано в Аксиомах: Греки из каждого камня, из каждого источника или ручья, из каждого растения, из каждой скалы делали Божество; в их числе были Дриады, Гамадриады, Ореады, Напей241. Совершенно так же Американцы из каждой вещи, превосходящей их маленькую способность разумения, делают Богов. Таким образом, мы принуждены считать Божественные Мифы Латинян и Греков первыми истинными иероглифами, т. е. священными или божественными характерами Египтян.

На втором языке, соответствующем Веку Героев, по словам Египтян, говорили символами: к этим символам должны быть сведены Героические образы, т. е. немые подобия (Гомер называет их σήματα «знаки»), посредством которых писали Герои. Следовательно, эти символы должны были быть метафорами, изображениями, подобиями, сравнениями; позднее в артикулированном языке они составляют все богатство Поэтической Речи. Гомер, согласно решительному отрицанию Иосифа Еврея, оказывается первым Автором Греческого Языка (раз до нас не дошло еще более древнего Писателя), а вместе с тем и первым Автором всего Язычества[122]. Древнейшие памятники Латинского языка – это Фрагменты Салийских Песнопений, а первым Писателем, о котором нам рассказывают, был поэт Ливий Андроник. Когда варварство вернулось в Европу и когда там снова зародились новые языки, то первым Языком Испанцев был так называемый Язык Романсов и, следовательно, Язык Героической Поэзии, так как Романсеро были Героическими Поэтами времен вернувшегося варварства. Во Франции Первым Поэтом на народном французском языке был Арно Даниэль Пакка242, первый из всех Провансальских Поэтов, процветавший в XI веке. Наконец, Первыми Писателями в Италии были Флорентийские и Сицилианские стихотворцы, соблюдавшие рифму.

Письменная речь Египтян, основанная на соглашении разделенных расстоянием людей взаимно сообщать насущные и общие жизненные нужды, должна была родиться у плебеев, народа, первенствующего в Египте; может быть, это был народ Фив, царь которых Рамзее, как выше было сказано, распространил свою власть на всю эту великую нацию. Ведь для Египтян этот язык соответствует Веку людей, а «людьми» назывались плебеи героических народов в отличие от Героев, как это было сказано выше. И следует признать, что этот язык произошел от свободного народного соглашения, соответственно тому вечному свойству, что существует у народов право говорить и писать по-народному: поэтому когда император Клавдий изобрел три новые буквы, необходимые для латинского языка, то римский народ не захотел их усвоить243; так же и Итальянцами не были восприняты изобретенные Джорджо Триссино буквы, которых, по его мнению, недоставало для итальянского произношения[123].

Такая письменная, т. е. простонародная, речь Египтян должна была записываться такими же простонародными буквами; последние, оказывается, были похожи на простонародные Финикийские буквы: необходимо, следовательно, чтобы одни их восприняли от других. Те, кто думает, что Египтяне были Первыми Изобретателями всех вещей, необходимых или полезных для человеческой жизни, соответственно этому должны говорить, что Египтяне научили им Финикиян. Но Климент Александрийский (а он был лучше любого другого автора осведомлен в Египетских делах) рассказывает, что Санхуниат Финикиянин, в Хронологической Таблице помещенный в Век Героев Греции, написал простонародными буквами Историю Финикии. Тем самым он считает Санхуниата Первым Автором Язычества, писавшим простонародными буквами. По поводу данного места нужно сказать, что Финикияне, – несомненно, первый купеческий народ в мире, – по причине торговых сношений появились в Египте и занесли туда свои народные буквы, и нам совершенно не нужно прибегать к доказательствам и предположениям, так как Простонародное Предание удостоверяет, что те же Финикияне перенесли свои буквы в Грецию. Об этом предании размышляет Корнелий Тацит244: он говорит, что Финикияне перенесли в качестве собственного изобретения буквы, изобретенные другими; под последними же он разумеет египетские иероглифы. Но так как народное предание должно иметь некоторое основание истины, ибо, как мы доказали в общей форме245, все предания должны его иметь, мы утверждаем, что Финикияне перенесли иероглифы, воспринятые ими от других, а это могли быть только математические значки или геометрические фигуры, которые они восприняли от Халдеев; последние же были, без всякого сомнения, первыми математиками и, в частности, первыми астрономами наций; поэтому Халдей Зороастр, названный «наблюдателем звезд», был, как того хочет Бошар, Первым Мудрецом Язычества. Финикияне пользовались этими значками для начертания цифр в своей торговле, ради которой они задолго до Гомера появлялись на побережьях Греции; это с очевидностью доказывается самими поэмами Гомера, в частности «Одиссеей», так как во времена Гомера (Иосиф Флавий смело утверждает это вопреки Апиону, греческому грамматику) простонародные буквы не были еще открыты у Греков. Но Греки же с величайшим остроумием – в чем они, несомненно, превзошли все нации – перенесли впоследствии такие геометрические формы на Формы различно артикулированных звуков и с необыкновенной красотой составили из них значки народных букв. Впоследствии их восприняли Латиняне, и эти буквы, как подметил тот же Тацит, были похожи на древнейшие греческие буквы. Важнейшим доказательством этому служит то, что Греки очень долго, а Латиняне – до последних своих времен пользовались прописными буквами для написания чисел (так как Коринфянин Демарат и Кармента, жена Аркадийца Эвандра, научили буквам Латинян; как мы ниже разъясним, под этими именами нужно разуметь заморские и материковые колонии, выведенные в древности в Лациум). Несостоятельно утверждение многих Ученых, что простонародные буквы перешли к Грекам от Евреев, раз названия этих букв оказываются почти теми же самыми как у одних, так и у других. Гораздо разумнее считать, что Евреи подражали в этих названиях Грекам, а не Греки Евреям: ведь с того времени, как Александр Великий завоевал империю на Востоке, которую после его смерти разделили между собою его полководцы, греческий говор, по всеобщему мнению, распространился на всем Востоке и в Египте; а так как все согласны также и с тем, что Грамматика очень поздно вводилась у Евреев, то необходимо признать, что образованные Евреи называли еврейские буквы греческими названиями. Кроме того, раз элементы – самое простое по своей природе, то Греки должны были первыми отчеканить простейшие звуки букв, которые, с этой точки зрения, и должны были называться элементами; совершенно так же продолжали их отчеканивать Латиняне с такою же серьезностью, с какою они сохраняли форму букв, похожую на древнейшие греческие буквы; поэтому следует сказать, что обычай называть буквы сложными словами поздно появился у Греков, а еще позже был перенесен Греками на Восток к Египтянам.

Всем сказанным опровергается то мнение, будто Египтянин Кекропс перенес простонародные буквы к Грекам, тогда как другое мнение, будто Финикиец Кадм перенес их сюда из Египта (раз он основал в Греции город Фивы, название столицы величайшей Династии Египтян) разрешится впоследствии Основаниями Поэтической Географии: согласно им окажется, что Греки, отправившись в Египет, в силу какого-то сходства с их родными Фивами назвали так эту столицу Египта. Наконец, понятно, почему осторожные критики (как сообщает анонимный Английский автор в «Недостоверности Наук») полагают, что из-за своей слишком большой древности Санхуниат вообще никогда не существовал на свете; мы же, чтобы не убирать его совсем из мира, оказываемся вынужденными поместить Санхуниата в более близкие времена, и во всяком случае после Гомера; а чтобы сохранить большую древность Финикиян по сравнению с греками (в смысле изобретения так называемых простонародных букв), то с полной справедливостью мы принуждены утверждать следующее: поскольку Греки были умнее Финикиян, поскольку Санхуниат был несколько раньше Геродота, прозванного Отцом Греческой Истории, которую он писал простонародным разговорным языком, потому же, почему и Санхуниат был прозван Историком Истины, т. е. писателем Исторического Времени, как его называет Варрон в своем разделении Времен. В это время (согласно разделению трех Языков в соответствии с разделением трех Веков Мира, протекших до них) Египтяне говорили письменным языком, записанным простонародными буквами.

Следовательно, как Героический или Поэтический язык был основан Героями, так и простонародные Языки были введены простонародьем, т. е., как мы покажем ниже, плебеями Героических народов. Эти языки в подлинном смысле Латиняне называли vernaculae, что можно произвести только от vernae – «рабы, рожденные дома от взятых в плен на войне» (как их определяют Грамматики), т. е. рабы, которые естественно выучиваются языкам тех народов, где они родятся. Однако ниже будет показано, что первоначально и в собственном смысле vernae назывались famuli Героев в состоянии Семей; из них составился народ первых плебеев Героических Городов; это были прототипы рабов, которых Города под конец создавали для себя во время войн. Все это подтверждается двумя языками, о которых говорит Гомер, языком Богов и языком Людей: выше мы истолковали их как язык героический и язык народный, а немного ниже мы подробнее разъясним это.

Относительно же простонародных языков все Филологи слишком легко приняли на веру, что эти языки имели произвольно установленное значение, тогда как вследствие своего естественного происхождения они должны были иметь естественное значение[124]. Это легко заметить на народном латинском языке, более героическом, чем греческий народный язык, и потому настолько более грубом, насколько греческий язык более утончен; почти все слова в этом языке образованы путем переноса или из природы, или из естественных свойств, или из чувственно воспринимаемых явлений; вообще метафора составляет наибольшую часть слов в языках всех наций. Но так как Грамматики, подавленные громадным количеством слов, смутно и неопределенно выражающих идеи вещей, не знали их происхождения, которое в первую очередь могло бы их сделать блестящими и определенными, то ради успокоения своего невежества они установили ту общую максиму, что значение артикулированных человеческих слов произвольно. К себе они причисляли Аристотеля с Галеном и другими Философами и ополчались против Платона и Ямвлиха246, как мы говорили[125].

Однако остается еще одна громадная трудность: почему существует столько же различных Народных Языков, сколько существует народов? Чтобы разрешить ее, нужно установить следующую великую истину: если несомненно, что народы вследствие различия климатов получили различную природу, чем было вызвано множество различных обычаев, то их различная природа и обычаи породили столько же различных языков. Таким образом, вследствие различия своей природы, они с разных точек зрения смотрели на одну и ту же пользу или необходимость для человеческой жизни, почему и оказались по большей части различными, а иной раз и противоположными многочисленные привычки Наций; именно так и не иначе появилось столько различных языков, сколько их существует. Очевидность этого подтверждается пословицами, максимами человеческой жизни: по существу они одни и те же, хотя и выражены со стольких же точек зрения, сколько существовало и существует Наций, как это было указано в Аксиомах247. Потому же героическое происхождение, сохранившееся в сокращенном виде в народной речи, вызывает такое изумление у Критиков-Библеистов: имена одних и тех же Царей в Священной Истории названы иначе, чем в Светской Истории; это произошло, вероятно, потому, что первая называла людей с точки зрения их внешнего вида, их власти, а вторая – с точки зрения их нравов, их деяний или чего-нибудь иного. Мы и теперь видим, что города Венгрии Венгры называют одним именем, Греки – другим, Турки – третьим. А немецкий язык – живой Героический язык – преобразует почти все имена из иностранных языков в свои собственные, туземные названия. Мы можем догадаться, что то же самое делали Греки и Латиняне, говоря о многочисленных варварских вещах на прекрасном греческом или латинском языке. В этом должна заключаться причина той темноты, которая обволакивает Античную Географию и Естественную Историю ископаемых, растений и животных. Поэтому мы в первом издании Настоящего Произведения обсуждали Идею Умственного Словаря, который мог бы нам дать значения всех различно артикулированных языков, сведя их все к некоей единой по существу идее; рассматривая ее в различных модификациях, народы из этих модификаций получили множество различных слов. Мы все время пользуемся этим Словарем, говоря о настоящей Науке, наиболее полный очерк его мы дали в книге III, главе XLI, где показали, что Отцы семейств, рассматриваемые с пятнадцати различных точек зрения в состоянии Семей и первых Республик (в это время должны были образовываться языки; доказательства из этого времени особенно важны для того, что берет начало в туземных значениях слов, как об этом было сказано в особой Аксиоме), назывались столькими же различными словами у пятнадцати древних и современных наций: это место – одно из трех, благодаря которым мы не сожалеем, что напечатали ту Книгу. Этот Словарь рассматривает с новой стороны соображения, разбираемые Томасом Геймом в Диссертации «De Linguarum Cognatione», а также в «De Linguis in genere» и в «De Variarum Linguarum Harmonia».

Из всего этого мы можем получить следующий Королларий: чем языки богаче подобными сокращенными героическими выражениями, тем они прекраснее; и притом прекраснее они потому, что более очевидны; а чем они очевиднее, тем они правдивее и вернее; и наоборот, чем больше языки загромождены словами скрытого происхождения, тем менее они усладительны и потому темны и неясны и, следовательно, больше подвержены заблуждениям и ошибкам; последнее должно происходить с языками, образовавшимися из смешения многих варварских языков, от которых до нас не дошла история их происхождения и их переносов.

Теперь, чтобы проникнуть в исключительный по трудности способ образования всех этих трех видов языков и букв, нужно установить следующее Основание: как одновременно возникли Боги, Герои и Люди (ибо именно Люди выдумывали себе Богов и считали свою природу героической, смешанной из природы Богов и природы Людей), так одновременно возникли и три языка (разумеется при этом, что развитие их всегда шло нога в ногу с развитием букв), со следующей, однако, громадной разницей: язык Богов был почти совершенно немым, очень мало артикулированным[126]; язык Героев был смешан пополам из артикулированного и немого языков и, следовательно, из народной речи и из героических знаков, которыми писали герои (Гомер называет их отцлата); язык Людей был почти целиком артикулированным и в ничтожной степени немым, так как не существует настолько богатого народного языка, где не было бы больше вещей, чем слов. Поэтому Героический язык неизбежно оказывается вначале в высшей степени разлаженным, в чем великий Источник темноты Мифов. Примером может служить миф о Кадме: он убивает большую змею; сеет ее зубы; из борозд рождаются вооруженные люди; он бросает в них большой камень; они бьются насмерть, и, наконец, сам Кадм превращается в змею. Таким-то изобретателем был тот Кадм, который перенес буквы к Грекам; ему был посвящен этот Миф, содержащий, как мы разъясним ниже, больше сотни лет Поэтической Истории!

Из уже сказанного следует, что одновременно с тем, как начал образовываться божественный характер Юпитера – первая из всех человеческих мыслей Язычества, – начал образовываться и артикулированный язык посредством ономатопеи, которою, как мы всегда это можем наблюдать, счастливо выражают себя дети. По шуму грома Латиняне первоначально называли Юпитера Jous; Греки по свисту молнии называли его Zsug по звуку, который производит огонь, когда он сжигает, Восточные люди должны были называть его Ur, – отсюда Урим, «сила огня»; то же самое происхождение должно было у Греков породить название oupavoq – «небо», а у Латинян глагол иго – «жечь»; у Латинян же от свиста молнии должно было произойти Cel, одно из односложных слов Авзония, – нужно только произносить его с Испанским с248, так как этого требует остроумие самого Авзония, где он так говорит о Венере:


Nata salo; suscepta solo; patre edita Coelo249.

Одновременно с происхождением языка богов, как это следует отметить, начавшегося с возвышенного Изобретения Мифа о Юпитере, так же возвышенно началась и поэтическая речь посредством ономатопеи (выше мы это уже говорили). Дионисий Лонгин без колебания помещает ономатопею среди Источников Возвышенного249bis и замечает, что у Гомера глаз Полифема, когда в него Улисс втыкает зажженное бревно, издает звук σιζ’. Продолжали образовываться человеческие слова посредством Междометий, т. е. слов, артикулированных при вспышке неистовых страстей; во всех языках они односложны. Поэтому не невероятно, что когда от первых молний в людях начало пробуждаться удивление, тогда же зародилось и первое Междометие, относящееся к Юпитеру и образованное как слово «ра»;  это междометие удивления в последствие сохранилось с удвоением «papa », откуда позже родилось для Юпитера прозвище Pater – «Отец» Людей и Богов; впоследствии все Боги стали называться Отцами, а все Богини – Матерями[127], почему у Латинян сохранились слова Jupiter, Diespiter, Marspiter, Juno Genetrix250, – хотя последняя, согласно несомненным рассказам Мифов, была бесплодна. Мы замечаем, что все другие многочисленные Боги и Богини на небе не заключают между собою браков (поэтому Венера называлась сожительницей, а не женою Марса), и, тем не менее, все они назывались Отцами, о чем у нас есть несколько стихов Луцилия, приведенных во «Всеобщем Праве»251. Они назывались Отцами (Patres) в том смысле, в каком patrare значит прежде всего «делать», что свойственно Богу: это совпадает также и со Священным Языком, так как в рассказе о Сотворении мира сказано, что на седьмой день Бог отдыхал ab opere quod patrarat252. Отсюда же должно было произойти impetrare253 (почти что impatrare), которое в Науке Авгуров называлось impetrire – «приносить хорошие авгурии», – но происхождении которого Латинские Грамматики наговорили столько глупостей. Это доказывает, что первой Интерпретацией была Интерпретация Божественных Законов, установленных ауспициями: интерпретация – это почти interpatratio. Итак, раз этот божественный титул вследствие природного честолюбия человеческой гордости был незаконно присвоен себе могущественными в состоянии Семей людьми, то они стали называть себя Отцами. Это, может быть, дало повод к тому

Простонародному Преданию, что первые на земле могущественные люди заставляли себе поклоняться, как Богам; но так как благоговейное почитание должно было оказываться Божественному имени, а они само Божественное имя называли Богом, и так как позже могущественные люди первых Городов также приняли имена Богов, то в силу того же благочестия они Божественные имена стали называть «бессмертными Богами», в отличие от «смертных Богов», т. е. этих людей. Неуклюжесть Гигантов (Путешественники рассказывают то же самое о Патагонцах) может нам удостоверить тот след, который остался в латинском языке в старых словах pipulum и pipare в значении «жалоба» и «жаловаться»; они должны были произойти от жалобного междометия pi, pi[128] ; по Плавту, pipulum должно обозначать то же самое, что и obvagulatio XII Таблиц; но это слово должно было произойти от vagire – «плач детей». Совершенно так же от междометия ужаса должно было возникнуть у Греков слово παιὰν254, начавшееся с παϊ об этом у нас есть золотое чрезвычайно древнее Предание255: Греки, испуганные огромной змеей, Пифоном, призывали себе на помощь Аполлона словами: ὶώπαιὰν; первые три раза они их восклицали медленно, так как ослабели от ужаса; потом, так как Аполлон убил Пифона, они столько же раз из ликования восклицали их быстро, разделяя ὤ на два ὀό и дифтонг άῖ на два слога. Так естественно родился героический стих, сперва спондеический, а впоследствии ставший дактилическим; отсюда у спондея осталось то вечное свойство, что он на всех местах, кроме после









днего, уступает дактилю; и так естественно родится песня в размере героического стиха под влиянием порывов самых неистовых страстей: вообще мы видим, что люди разрешают в песне сильные страсти[129], и прежде всего страдания и радость, как это и говорилось в Аксиомах256. То, что здесь сказано, окажется очень полезным немногим ниже, где мы будем говорить о происхождении Песни и Стиха.

Затем стали образовываться Местоимения, так как в междометиях разрешаются собственные страсти, что может произойти и с каждым в отдельности, а местоимения служат для сообщения другим наших идей о тех вещах, которые или мы не умеем назвать собственными именами, или Другие не умеют нас понять. И почти все местоимения во всех языках большей частью односложны; первым из них, или по крайней мере одним из первых, должно быть то местоимение, которое осталось нам в следующем золотом месте из Энния:


Adspice НОС
Sublime candens, quem omnes invocant Jovem257,

где HOC сказано вместо Coelum, как в народной латыни осталось


Luciscit HOC jam258

вместо ablescit Coelum. Члены же по самой своей природе обладают тем вечным свойством, что они идут перед именами, с которыми они связаны.

Позднее стали образовываться Частицы; большая часть из них – предлоги, которые также почти во всех языках односложны; они сохраняют вместе со своим именем то вечное свойство, что они предшествуют именам, которые их требуют, и глаголам, с которыми они соединяются.

Мало-помалу образовались имена. В «Происхождении Латинского Языка», открытом в первом издании настоящего Произведения, перечисляется большое количество имен, зародившихся в пределах Лациума во время лесной, земледельческой и первой гражданской жизни Латинян, все эти имена односложны и не имеют никакого иностранного, даже греческого происхождения, за исключением четырех слов: βοῦς σῦς μῦς σήψ259 (последнее у Латинян значит «преграда», а у Греков – «змея»). Это – второе из трех мест, которое мы считаем достаточно совершенным в данной книге, так как оно может дать ученым образец для исследования Происхождения других Языков, и притом весьма плодотворного для республики ученых. Таков, несомненно, Немецкий язык, – а он язык-Мать: все корни в нем односложны, так как туда никогда не заходили и там никогда не повелевали иностранные нации[130]. Имена родились раньше глаголов; это доказывает нам то вечное свойство, что Речь не имеет смысла, если она не начинается с имени, выраженного или умолченного.

В конце концов Создатели Языков образовали Глаголы: мы видим, что дети высказывают имена и частицы, но умалчивают глаголы, так как имена пробуждают идеи, оставляющие прочные следы, как и частицы, означающие модификации этих имен; глаголы же обозначают движение, несущее в себе «до» и «после», измеренное невидимым настоящим, и их чрезвычайно трудно понять даже самим Философам[131]. Одно Физическое наблюдение сильно подтверждает сказанное нами: среди нас, живущих, один почтенный человек под влиянием тягчайшей апоплексии упоминает имена и совершенно забыл глаголы. Однако глаголы, являющиеся родовыми понятиями для всех других, например sum от esse, «быть» (к чему может быть сведено все бытие, а это все равно что все метафизические вещи), sto от покоя, ео от движения (к чему сводятся все физические вещи), do, dico и facio260(K чему сводятся все вещи действия, будь то вещи нравственные, или семейные, или, наконец, гражданские), – все глаголы должны были начаться с повелительного наклонения, ведь в состоянии семей, в высшей степени бедном языком, только Отцы могли говорить и давать приказания сыновьям и famuli, последние же под страшной семейной властью, как мы это увидим немногим ниже, слепо повинуясь, должны были молча исполнять приказания; и все сохранившиеся повелительные наклонения – односложны: es, sta, i, da, die, fac[132].

Такое Возникновение Языков соответствует как Основаниям Природы вообще, – согласно этим Основаниям все элементы вещей неделимы, из них вещи составляются и на них они разлагаются, – так и Основаниям человеческой природы в частности, – согласно той Аксиоме261, что дети, рожденные при современном богатстве языков и имеющие чрезвычайно нежный инструмент для артикулирования, начинают с односложных слов. Еще много больше нужно это признать по отношению к первым людям язычества, у которых артикуляционный инструмент был чрезвычайно груб и которые не слышали еще человеческого голоса. Кроме того, это Возникновение даст нам порядок, в каком зарождаются части речи, и, следовательно, естественные причины синтаксиса. Это кажется нам разумнее того, что Юлий Цезарь Скалигер и Франсиско Санчес говорили по поводу Латинского языка: как если бы народы, изобретшие для себя языки, сначала должны были ходить в школу Аристотеля, с Принципами которого оба эти ученые рассуждали о языке.

Доказательство

истинности христианской религии 

 Сделать закладку на этом месте книги

И здесь возникает самое непобедимое из всех когда-либо существовавших Доказательств Истинности Христианской Религии, обещанное нами выше: так как корни глаголов в Священном языке вливаются в третье лицо единственного числа прошедшего времени совершенного вида, то Патриархи, основавшие этот язык, должны были давать приказания в своих семьях именем единого Бога, потому-то Священное Писание и переполнено выражением: Deus dixit. Это должно быть молнией, которая опровергнет всех писателей, полагавших, что Евреи были колонией, вышедшей из Египта; когда стал образовываться еврейский язык, начало ему было положено единым Богом.

Королларии

о Происхождении Поэтического способа выражения, Эпизодов, Оборотов, Ритма, Песни и Стиха 

 Сделать закладку на этом месте книги

Так образовался у наций Поэтический язык, составленный первоначально из Божественных и Героических Характеров, потом выраженный простонародной речью и, наконец, записанный простонародными буквами. Он был порожден языковой бедностью и необходимостью себя выразить. Это доказывает первоначальный способ Поэтического выражения: гипотипозис262, образ, уподобление, сравнение, метафора, перифраза, фразы, объясняющие вещи их естественными свойствами, описания, подобранные из явлений или самых ничтожных, или особенно ощутимых, и, наконец, описания посредством добавлений эмфатических и даже излишних.

Эпизоды были порождены грубостью героического сознания, неспособного выделить нужную для своих целей суть вещей; мы видим, как ими естественно пользуются идиоты, и прежде всего женщины.

Обороты были порождены трудностью введения в речь глаголов, которые, как мы видели, были изобретены последними. Поэтому более одаренные Греки применяли обороты меньше, чем Латиняне, а Латиняне меньше, чем Немцы.

Прозаический Ритм был поздно понят писателями (в греческом языке – Горгием из Леонтин, в латинском – Цицероном), так как раньше, по сообщению самого Цицерона263, писатели построили множество речей, пользуясь поэтическими размерами. Это нам пригодится немногим ниже, когда мы будем говорить о Происхождении Песни и Стиха.

Всем этим как будто доказано, что поэтический способ выражения в силу необходимости человеческой природы зародился прежде прозаического, как Мифы – Фантастические Универсалии – в силу необходимости человеческой природы зародились прежде Рациональных, т. е. Философских Универсалий; последние зародились посредством прозаической речи. Ибо Поэты раньше образовали Поэтическую Речь, составляя  частные идеи (как только что было здесь показано), а появившиеся впоследствии народы образовывали прозаическую речь, соединяя в каждом отдельном слове, как бы в одном родовом понятии, те части, которые уже составила поэтическая речь. Например, из следующей поэтической фразы «Кровь кипит в моем сердце» (это естественное выражение всегда и везде свойственно роду человеческому) народы сделали – из крови, из кипения и из сердца – одно-единственное слово, как бы одно родовое понятие, у Греков называвшееся στόμαχος у Латинян – ira, у Итальянцев – collera («гнев»). Одновременно с иероглифами и героическими знаками образовывалось небольшое количество простонародных букв, как бы родовых понятий, в которых закреплялись бесчисленные различно артикулированные слова, для чего нужен был расцвет ума. Вместе с такими народными родовыми понятиями, словами и буквами сознание народов делалось более развитым и становилось приспособленным для абстракций, почему позже и смогли появиться Философы, образовавшие интеллигибельные родовые понятия. Рассмотренное до сих пор – частица из Истории Идей. Таким образом, чтобы найти Происхождение Букв, его нужно трактовать одновременно с Происхождением Языков!

О Песне и о Стихе были выставлены следующие Аксиомы264: поскольку доказано, что люди первоначально были немыми, они должны были прежде всего, как немые, издавать гласные во время пения; кроме того, подобно заикам, они должны были издавать артикулированные согласные также во время пения. Великим доказательством такой первой песни народов являются сохранившиеся в языках дифтонги, первоначально значительно более многочисленные; так, Греки и Французы, перешедшие сравнительно рано от поэтического века к народному, оставили нам очень много дифтонгов, как было отмечено в Аксиомах. Причина этого в том, что гласные образуются легко, а согласные – трудно, и так как было доказано, что первые тупые люди должны были испытывать неистовые страсти, чтобы издавать какие-то звуки и производить их самым громким голосом (а естественно получается так, что если человек сильно повышает голос, то он издает дифтонги и песню, как было указано в Аксиомах, почему мы выше и показали, что первые Греки во времена своих Богов образовали первый героический стих в виде спондея из дифтонга παϊ где в два раза больше гласных, чем согласных). Эта первая песнь народов естественно зародилась также и из трудностей первого произношения, что явствует как из причин, так и из результатов. Из причин – потому, что артикуляционный инструмент первых людей был образован еще очень грубыми жилками, да и слов у них было очень немного; но и, обратно, дети, рожденные с очень нежными жилками, при современном богатстве слов, по нашим наблюдениям, все же с великим трудом произносят согласные, как было сказано в Аксиомах265. Китайцы, имеющие не больше трехсот артикулированных слов, различно модифицируемых в народном языке и по звуку и по времени, соответственно ста двадцати тысячам иероглифов, также говорят нараспев. По результатам же это явствует из сокращений слов, которые в бесчисленном количестве встречаются в Итальянской Поэзии; в «Происхождении Латинского Языка» мы показали множество слов, возникших в сокращенном виде и потом с течением времени разросшихся; и, наоборот, это явствует также из добавлений, так как заики пением какого-либо одного слога, к произношению которого они особенно предрасположены, вознаграждают себя за то, что им особенно трудно произнести, как это также было указано в Аксиомах; например, у нас в мое время был выдающийся музыкант-тенор с таким языковым недостатком: когда он не мог произнести слово, он пел самую нежную песню и тем самым произносил его. У Арабов, несомненно, почти все слова начинаются с al; говорят, что Гунны были названы так потому, что все слова у них начинались с un[133]. Наконец, тот факт, что языки начались с песни, доказывается только что сказанным: до Горгия и до Цицерона греческие и латинские прозаики пользовались некоторыми почти поэтическими ритмами, как это делали и во времена вернувшегося варварства Отцы Латинской Церкви, подражая Отцам Греческой Церквиа, так что их проза кажется кантиленой.

Первый стих (как мы только что доказали) возник соответственно Языку и Веку Героев, т. е. это был Героический Стих, самый величественный и характерный для Героической Поэзии. Он возник из неистовых страстей ужаса и радости, как и Героическая Поэзия говорит только о самых волнующих страстях. Все же он возник первоначально в виде спондея не из-за страха перед Пифоном, как рассказывает Простонародное Предание (волнение скорее торопит идеи и слова, чем замедляет их, почему у Латинян sollicitus и festinans267 означают «встревоженный»), но из-за медленности сознания и языковой затрудненности у Основателей Наций; поэтому спондей удерживает за собою последнее место в стихе и никогда его не оставляет. Впоследствии, когда сознание и язык стали более скорыми, в стих был допущен дактиль; позже, когда и то и другое стало еще более подвижным, возник ямб, «быстрая стопа», по выражению Горация268 (о таком происхождении были выставлены две Аксиомы).

Наконец, когда и сознание и язык стали в высшей степени подвижными, появилась проза, которая, как мы только что видели, говорит почти что интеллигибельными родовыми понятиями; а ямбический стих настолько приближается к прозе, что часто Прозаики непреднам



еренно в него впадают. Таким образом, песня в стихах все время ускорялась одновременно с развитием у наций языков и идей, как это также указывалось в Аксиомах269.

Такую философию подтверждает нам История. Самое древнее, о чем она рассказывает, – это Оракулы и Сивиллы, как указывалось в Аксиомах. Поэтому для обозначения какой-либо очень древней вещи говорили, что она древнее Сивиллы. Сивиллы были распространены среди всех первых наций, и до нас дошло их также двенадцать; существует Простонародное Предание, что Сивиллы пели героическими стихами, а Оракулы также в героических стихах давали ответы. Поэтому такой стих у Греков назывался Пифийским, по их знаменитому Оракулу Аполлона Пифийского, – последний должен был получить такое прозвание за убийство змеи, Пифона, от чего, как мы выше говорили, возник первый спондеический стих, – а у Латинян он назывался Сатурнинским стихом (как удостоверяет Фест), возникшим в Италии в Век Сатурна, который соответствует Золотому Веку Греков, когда Аполлон, как и другие Боги, общался на земле с людьми. И Энний270 (согласно тому же Фесту) говорит, что в таком стихе Фавны возвещали Fata, т. е. Оракулы, в Италии. Несомненно, что у Греков, как только что было сказано, оракулы возвещались в гекзаметрических стихах, но впоследствии Сатурнинским стихом стали называть шестистопный ямб, может быть потому, что позже так же естественно говорили ямбическими Сатурнинскими стихами, как раньше естественно было говорить в героических Сатурнинских стихах. Многие современные ученые специалисты по Священному языку разошлись во мнениях о Поэзии Евреев, состояла ли она из метров или просто из ритмов, хотя Иосиф, Филон, Ориген и Евсевий высказываются в пользу метров; потому в высшей степени в нашу пользу то, что, по словам Святого Иеронима271, Книга Иова, более старая, чем Книги Моисея, была соткана в героическом стихе с начала III главы до начала XLII. Арабы, не умевшие писать (по сообщению анонимного автора «О Недостоверности Наук»), сохраняли свой язык, удерживая в памяти поэмы до тех пор, пока не наводнили восточные провинции Греческой Империи.

Египтяне писали свои эпитафии на сирингах272 (т. е. колоннах), в стихах, называвшихся от слова Sir, что значит песня, откуда произошло название Сирены, Божества, несомненно, знаменитого благодаря пению, красотою которого, по словам Овидия273, была также знаменита Нимфа Сиринкс. Вследствие такого происхождения нужно утверждать, что Сирийцы и Ассирийцы также первоначально говорили в стихах.

Несомненными основателями Греческой Культуры были Поэты-Теологи, но к тому же они были Героями и пели в героических стихах. Мы видели, что первыми создателями Латинского языка были Салии, священные поэты, от которых остались фрагменты салийских стихов, похожих на героические, самые древние памятники латинской речи. Древние Римские Триумфаторы оставили память о своих триумфах также в стихах, очень похожих на героические, например, Ауций Эмилий Регилл:


Duello magno dirimendo, regibus subjugandis274,

или Ацилий Глабрион:


Fudit, fugat, prosternit maximas legiones275,

и другие[134]. Фрагменты Законов XII Таблиц, если хорошенько об этом поразмыслить, в большинстве своих глав кончаются адоническими стихами, последними остатками героических стихов. Этому, должно быть, подражал Цицерон277 в своих «Законах», которые начинаются так:


Deos caste adeunto
Pietatem adhibento.

Отсюда, по его же сообщению, должен был происходить тот римский обычай, что дети (говоря его словами) tanquam necessarium carmen278 – учили законы, распевая их. То же самое рассказывает Элиан279 о Критских детях. Ведь, несомненно, Цицерон, такой же знаменитый изобретатель прозаического ритма у Латинян, как и Леонтинец Горгий – у Греков, должен был бы в прозе, и притом столь важной по содержанию, избегать не только этих звучных стихов, но и ямбических, очень близких к прозе, так как он остерегался пользоваться ими даже в частных письмах. Значит, истинными должны быть следующие Простонародные Предания о таком стихе: первое из них находится у Платона, и оно гласит, что законы Египтян были Поэмами богини Изиды; второе – у Плутарха, оно рассказывает, что Ликург дал Спартанцам в стихах свои законы, причем особый закон запретил им знание букв; третье – у Максима Тирского, оно говорит, что Юпитер дал Миносу законы в стихах; четвертое и последнее сообщил Свида, что Дракон в стихах продиктовал Афинянам те законы, о которых обычно нам рассказывают, что он записал их кровью280.

Но вернемся от Законов к Истории. Тацит сообщает в «Нравах Древних Германцев», что Германцы сохраняли в стихах Начала своей Истории; Липсиус в «Примечаниях» сообщает то же самое об Американцах. Авторитетные примеры этих двух Наций – первая из которых была неизвестна другим народам, и сами Римляне познакомились с нею очень поздно, а вторая была лишь два века тому назад открыта Европейцами, дают нам сильный аргумент в пользу предположения, что то же самое происходило и у всех других варварских наций, как древних, так и современных.

Не вызывает сомнения это предположение относительно Персов из древних и Китайцев из недавно открытых наций, а именно что первые их истории были написаны в стихах. Таким образом, следует принять во внимание следующее важное соображение: если народы основывали себя при посредстве Законов, а законы у всех народов были предписаны в стихах, и если все самое первое у народов сохранилось также в стихах, то необходимо, чтобы все первые народы были Поэтами.

Вернемся теперь к нашей основной теме – о Происхождении стиха. По сообщению Феста, Пунические войны еще до Энния были описаны Невием в героических стихах. Ливий Андроник, первый латинский писатель, написал героическую поэму Romanide, Летопись Древних Римлян. Во времена вернувшегося варварства такие латинские Историки стали героическими Поэтами, как Гунтерус, Гульельмо Пульезе и другие[135].

Мы видели, что первые писатели на новых Европейских языках были стихослагателями и что в Силезии, провинции почти исключительно крестьянской, родятся поэты. И вообще немецкий язык сохраняет в совершенной целостности свое героическое происхождение; не зная этой причины, Адам Рохемберг утверждает, что сложные слова Греков могут быть счастливо переданы на немецком языке, особенно в поэзии; Бернеггер составил Список таких слов, который впоследствии пытался пополнить Георг Христофор Пейскер в «Index pro Graecae et Germanicae Linguae Analogia».

От Древнего Латинского языка нам сохранилось много примеров таких сложных слов; ими с полным правом продолжали пользоваться Поэты. Ведь таково было общее свойство всех первых языков: в них, как мы показали, сначала образовывались имена, а потом глаголы, и вследствие недостатка глаголов люди принуждены были соединять имена[136]. В этом должны заключаться причины того, о чем пишет Морхофен в «De Disquisitionibus de Germanica Lingua et Poesi»[137].

Пусть это послужит доказательством того указания, которое мы дали в Аксиомах281: если Ученые в Немецком языке попытаются открыть его Происхождение соответственно настоящим Основаниям, то они сделают удивительные Открытия.

Всем рассмотренным здесь как будто с очевидностью опровергается общее заблуждение Грамматиков, утверждающих, что прозаическая речь зародилась раньше, а речь в стихах – позже; в происхождении Поэзии, вскрытом здесь, найдено также происхождение Языков и Происхождение Букв.

Другие королларии,

которые были обещаны вначале282 

 Сделать закладку на этом месте книги

I.  Одновременно с таким первым возникновением характеров и языков возникло Право, называющееся Jous у Латинян, а у древних Греков Siaiov,которое, как мы выше разъяснили, значило «небесное» от Аюд поэтому у Латинян sub dio значило то же самое, что и sub Jove, т. е. «под открытым небом»283. Впоследствии, по словам Платона в «Кратиле», ради изящества речи говорили Sixaiov. Решительно все языческие нации смотрели на Небо как на Юпитера, чтобы получить от него законы в виде его божественных указаний или повелений, какими, по их мнению, были ауспиции. Это показывает, что все нации возникли на основе убеждения о существовании Божественного Провидения. Перечислим эти нации. Юпитер у Халдеев был Небом, поскольку считалось, что взаимное расположение и движения звезд указывают будущее; потому и получили свои названия Астрономия и Астрология, первая – как наука о законах, вторая – как наука о языке звезд (astri) в смысле предсказательной Астрологии; например, «Халдеями»  в Римских законах называли Астрологов-предсказателей. Для Персов Юпитер был также Небом, поскольку считалось, что он означает вещи, скрытые от людей; Мудрецы в такой Науке назывались Магами; отсюда осталось название «Магия», которой доступны как естественные силы, скрытые чудесным образом в природе, так и запретные сверхъестественные; в этом смысле продолжали говорить «маг» вместо «колдун»; маги пользовались палочкой – тот же lituus Авгуров у Римлян – и описывали ею Астрономические круги; этой палочкой и этими кругами впоследствии пользовались Маги для своего колдовства; для Персов Небо было храмом Юпитера, и из таких религиозных представлений Кир разрушал храмы, построенные в Греции. Для Египтян Юпитер также был Небом, поскольку считалось, что он оказывает влияние на подлунный мир и указывает будущее; поэтому они считали, что могут закрепить небесные влияния, поместив изображения в определенных местах своих храмов; и даже до сих пор у них сохраняется Простонародное Искусство Предсказаний. Для Греков также Юпитер был Небом, поскольку применительно к нему они рассматривали «теоремы» и «матемы», упоминавшиеся в другом месте; Греки считали их вещами слишком божественными и возвышенными, чтобы рассматривать их телесными глазами, и. говорили, что их следует наблюдать (в смысле «исполнять»), как законы Юпитера; от таких «матем» в Римских Законах «Математиками» называли Астрологов-предсказателей. У Римлян знаменит приведенный выше стих из Энния:


…Adspice НОС
Sublime candens, quem omnes invocant Jovem256.

Здесь местоимение hoc , как было сказано, взято в значении Coelum; у Римлян же существует выражение templa Coeli, которое, как это также говорилось выше, означает области Неба, очерченные Авгурами для получения ауспиций; отсюда у Латинян осталось templum в значении всякого места, открытого со всех сторон и ничем не загороженного; отсюда же extemplo в значении «тотчас», и Neptunia templa в архаизирующем стиле Вергилий называет море. О древних Германцах рассказывает Тацит, что они поклонялись своим Богам в священных местах, которые он называет lucos и петога284; это были, несомненно, вырубленные леса, окруженные чащей; Церковь долго трудилась, чтобы отучить их от этого обычая, как это видно из постановлений Нантского и Братского соборов, собранных и оставленных нам Бурхардом; следы этого до сих пор еще сохраняются в Лапландии и Аивонии. У Персов285, как оказывается, Бог назывался в абсолютной форме «Возвышенным»; храмы его – это холмы под открытым небом, куда поднимались с двух сторон по чрезвычайно высоким лестницам, и в этой высоте Персы полагали все их величие; поэтому величие храмов повсюду и теперь полагают в их неимоверной высоте. Вершина храмов – весьма кстати для наших целей – называлась, по Павсанию, ает6<;, т. е. орел, так как расчищали леса, чтобы иметь открытое место для наблюдения, откуда идут ауспиции орлов, летающих выше, чем все другие птицы; может быть, потому вершины храмов назывались pinnae templorum, а отсюда потом произошло название pinnae murorum286, так как у границ этих первых в мире храмов впоследствии возвышались стены первых городов, как мы вскоре увидим; наконец, в Архитектуре продолжали называть «орлами» (aquilae) зубцы, как мы теперь говорим, построек. Но Евреи поклонялись в замкнутой Скинии истинному Высочайшему, находящемуся над небом, и Моисей приказал повсюду сжигать священные рощи, куда бы ни распространились завоевания народа Божьего; а эти рощи, как говорит Тацит, окружали luci. Таким образом, в итоге получается, что повсюду первые Законы были божественными законами Юпитера; основываясь на такой древности, языки многих христианских наций должны были называть Небо вместо Бога; так, мы, Итальянцы, говорим: voglia il Cielo, spero al Cielo («того хочет Небо», «я  надеюсь на Небо») и в этих выражениях имеем в виду Бога; то же самое и у Испанцев; Французы говорят bleu в смысле «лазурь»; а так как лазурь есть нечто ощутимое, то под bleu нужно понимать небо; но так как языческие нации понимали под небом Юпитера, то и Французы должны были понимать под Небом Бога в следующем их нечестивом проклятии: morbleu в смысле «пусть бог умрет»; они все время говорят: parbleu («ей-богу»). Все это может быть наброском Умственного Словаря, предложенного в Аксиомах, о чем выше шла речь.

II.  Главным образом необходимость достоверно установить владения вызвала изобретение характеров и имен в туземном обозначении Домов, разветвившихся на множество семей и в собственном смысле называвшихся «родами».

Так, Меркурий Трисмегист, поэтический характер первых Основателей у Египтян, как мы показали, изобрел для них законы и буквы. По этому Меркурию, считавшемуся также Богом торговли, Итальянцы говорят marcare – «метить буквами или печатями скот или иной торговый товар», чтобы отличить и засвидетельствовать хозяина (такое единообразие, сохранившееся в мыслях и способе выражения вплоть до наших дней, должно вызвать изумление)[138].

III.  Таково первое Возникновение родовых Гербов, а вместе с тем также и Медалей. Из этих Гербов, изобретенных сначала под влиянием личной, а позже общественной необходимости, возникли ради развлечения ученые Гербы, – предположительно их называли Героическими: их нужно одушевлять изречениями, так как значения их строятся на аналогиях, тогда как Естественные Героические Гербы были таковыми как раз из-за отсутствия изречений, ибо они говорили, будучи немыми, поэтому они были в своем смысле наилучшими Гербами, так как содержали подлинные значения: например, три колоса или три движения жатвы естественно обозначали три года[139]. Отсюда происходит, что «характеры» и «имена» взаимно заменяют друг друга, и «имена» и «сущности» обозначают одно и то же; и о первом и о втором было сказано выше.

Если мы теперь начнем изучать Родовые Гербы с самого их возникновения, то найдем следующее. Во времена вернувшегося варварства нации снова стали немыми, иными словами – у них не было народной речи, – почему от итальянского, французского, испанского языков других наций тех времен до нас не дошло совершенно никаких известий, – а латинский и греческий языки знало только Духовенство; так, Французы говорили clerc в смысле «образованный человек»; наоборот, Итальянцы – согласно одному прекрасному месту из Данте – говорили laico [ «мирянин»] вместо «человек неграмотный». Но даже среди самого духовенства царствовало такое невежество, что мы читаем письма, подписанные Епископами знаком Креста, так как они не умели написать собственное имя. Даже ученые прелаты плохо умели писать: благодаря старанию Отца Мабийона в его произведении «De Re Diplo-matica» мы можем видеть гравированные на меди подписи Епископов и Архиепископов под актами Соборов тех варварских времен; мы замечаем, что эти подписи написаны еще более безобразными и грубыми буквами, чем те, которыми пишут в наши дни самые необученные невежды, однако же такие Прелаты были по большей части Канцлерами Европейских королевств (сохранились три Архиепископа – Имперских Канцлера – для каждого из трех языков: немецкого, французского и итальянского), и









из-за такой их манеры писать буквы неправильной формы и получило, должно быть, свое прозвище «канцелярское письмо»286bis. Вследствие такого недостатка в грамотных людях один английский закон предписывал, что присужденный к смерти, если он умел писать, как исключительный по своему искусству, не должен был умереть. Поэтому же, может быть, впоследствии слово «Грамотный» стало обозначать Ученого. Из-за того же отсутствия Грамотных людей мы не видим на старых домах ни одной стены, где не было бы вырезано какого-нибудь Герба. С другой стороны, на варварской Латыни называли terrae presa имение с его границами; Итальянцы говорили podere («владение», «имение») по той же идее, по которой и Латиняне говорили praedium, так как земли, сделанные доступными для земледелия, были первой в мире добычей (praeda); эти первые земельные участки в Законах XII Таблиц назывались Mancipia: praedes и Mancipes назывались обеспечения в Эрарий главным образом с недвижимых имуществ, a jura praediorum – так наз. «реальные сервитуты». Испанцы называют prenda трудный подвиг (итальянок, impresa forte), так как первыми трудными подвигами в мире было укрощение земель и обращение их к культуре (будет обнаружено, что в этом – величайший из всех трудов Геркулеса); дальше, Impresa («герб») у Итальянцев называется Insegna («признак») в смысле «знак»; отсюда у них же insegnare («учить»), а также divisa («девизы»), так как insegne («признаки») оказываются знаками первого Разделения (Divisione) Земель, которые до того, как начали ими пользоваться, были общими для всего рода человеческого; поэтому первоначально реальные границы (termini) таких полей впоследствии Схоластиками были приняты за словесные границы, т. е. за слова с определенными значениями, каковыми являются крайние члены посылок. Совершенно так же для обозначения границ пользуются иероглифами Американцы, как мы видели выше, чтобы отличить друг от друга Семьи. Из всего этого мы приходим к заключению, что знаки в немые времена наций были вызваны великой необходимостью достоверно определить собственность[140]; позднее такие знаки в мирные времена стали публичными знаками, и в этом – происхождение медалей; еще позднее, когда начались войны, они были приспособлены для Военных Знаков, последние обладают свойством своего первоначального назначения, так как войны ведутся по большей части между нациями разноязычными и, следовательно, как бы немыми по отношению друг к другу. Истинность всего рассмотренного до сих пор поразительно подтверждается нам следующим: благодаря единообразию идей у Египтян, древних Тосканцев, Римлян и Англичан, пользующихся такими знаками для украшения своих Королевских Гербов, везде образовался единообразный иероглиф – орел на верхушке скипетра, что у всех этих наций, разделенных между собою огромными пространствами суши и моря, должно было обозначать одно и то же, а именно, что их королевства начались с первого Божественного Царства Юпитера в силу его ауспиций. Когда же, наконец, началась торговля посредством чеканных денег, тогда были изобретены медали, приспособленные для употребления как монеты, по такому употреблению этих медалей они были названы monetae от monere («учить») у Латинян, как Insegne от Insegnare у Итальянцев. Так же от νόμος происходит νόμισμα (как нам говорил Аристотель), и отсюда же, может быть, происходит Латинское numus (лучшие писатели пишут его с одним m);  Французы говорят lоу – «закон» и аlоу – «монета»; эти выражения могли появиться только от закона, или права, обозначенного иероглифом, – а именно, таково применение медалей. Все это поразительно подтверждается словами ducato («дукат») от ducere – «предводительствовать», что свойственно полководцам; soldo – откуда «солдат», и scudo («щит»), оружие защиты, который прежде обозначал фон родовых гербов, а этим фоном первоначально была земля, возделанная каждым отцом во времена Семей, как ниже будет показано. Эти соображения должны бросить свет на множество древних медалей, где мы видим или алтарь, или lituus, т. е. жезл Авгуров, посредством которого они получали ауспиции, как было показано выше, или треножник, откуда возвещались оракулы (отсюда следующее изречение: dictum ex tripode287 – «сказанное оракулом»). К такого же рода медалям должны относиться и крылья, которые Греки в своих Мифах присоединяли ко всем телам, обозначающим основанное на ауспициях право Героев; так, Идантура среди реальных иероглифов, которыми он ответил Дарию, послал птицу, а Римские Патриции во всех своих героических распрях с плебсом, как мы ясно видим это в Римской Истории, охраняя свои героические права, настаивали на праве – auspicia esse sua288. Совершенно так же во времена вернувшегося варварства Гербы Благородных несли на себе шлемы с химерами и были украшены перьями; а в Западной Индии перьями украшают себя только Благородные.

IV.  Таким образом, то, что называлось Jous, «Юпитер», а сокращенно выговаривается как Jus, прежде всего должно было обозначать жир предназначавшихся Юпитеру жертв (соответственно сказанному выше); совершенно так же во времена вернувшегося варварства Каноном назывался и церковный закон и то, что при эмфитевзисе арендатор платит прямому хозяину, так как весьма вероятно, что эмфитевзис впервые был введен Духовенством, которое само не могло обрабатывать церковные земли и давало их обрабатывать другим. С двумя этими названными здесь вещами совпадают две, названые выше: первая – что у Греков νόμος значит «закон», а νόμισμα – «монета»; вторая – что Французы называют lоу закон, a aloy – монету. Jous Optimus говорили вместо «Юпитер сильнейший», так как он силою молний положил начало Божественному Авторитету в первичном его значении, т. е. собственности, как мы говорили выше, ибо каждая вещь принадлежала Юпитеру. Следующая истина Рациональной Метафизики о Вездесущии Бога (в ложном смысле приписанная Поэтической Метафизике):


…Jovis omnia plena289,

породила Человеческий Авторитет для Гигантов, оккупировавших первые в мире пустые земли. И именно это значение слова «собственность» в Римском Праве продолжало называться Jus Optimum. Однако первое туземное значение этого слова весьма отличалось от того, какое сохранилось до позднейших времен: в момент своего зарождения оно значило, как Цицерон290 определяет в одном золотом месте своих Речей, «собственность на недвижимое имущество, свободное от обременения, не только личного, но и общественного»; эта собственность называлась optimum, так как опиралась на право силы (оно соответствовало первым временам мира), на право «сильнейшего», ибо такая собственность не была ослаблена никаким чужестранным налогом. Эта собственность должна была принадлежать Отцам в состоянии Семей, т. е., следовательно, это была естественная собственность, возникшая раньше гражданской. Когда впоследствии из Семей составились Города на основе того dominium optimum, которое по-гречески называется Sixaiov apicnrov, тогда Города возникли в форме аристократий, как вскоре мы покажем, и соответственно такому их происхождению у Латинян Республики Оптиматов назывались даже «Республиками Немногих», ибо их образовали те


…pauci quos aequus amavit182
Jupiter.

И Герои в своих героических распрях с плебеями основывали свои героические права на божественных ауспициях; в немые времена они обозначали их птицей Идантуры, крыльями греческих Мифов, наконец на артикулированном языке Римские Патриции говорили: auspicia esse sua[141]. Ведь Юпитер молниями, т. е. величайшими ауспициями, ниспроверг на землю или услал под землю в горные пещеры первых Гигантов; и тем, что он их ниспроверг, он предоставил им счастье стать господами над недрами той земли, где они, спрятавшись, осели; тем самым они стали господами в первых Республиках. Опираясь на такую собственность, каждый из них говорил: Fundus fieri  вместо fieri auctor203. И из их личных семейных «авторитетов», впоследствии объединенных, как мы вскоре увидим, возник гражданский, т. е. публичный «авторитет» правящих Героических Сенатов. Это объясняет столь часто встречающаяся в Греческих Республиках Медаль (по Гольциусу) с изображением трех человеческих ног, соединенных в центре и подошвами ступней поддерживающих окружность: она обозначает земельную собственность всякой страны, или территории, или области каждой Республики, т. е. то, что теперь называется «верховным владением» (dominium eminens) и иероглифически обозначается яблоком, которое ныне увенчивает Короны Гражданских Властей, как будет разъяснено ниже. Для обозначения «сильнейшего» вообще говорили «три»; так, Греки обычно пользовались этим числом, чтобы образовать превосходную степень, как и теперь еще говорят Французы; соответственно такому способу выражения молния Юпитера были названа «трехконечной»; она сильнейшим образом бороздит воздух, и потому, может быть, эта идея первоначально относилась к воздуху, потом к земле и, под конец, к воде; говорили «трезубец Нептуна», который, как мы увидим, был чрезвычайно крепким багром для хватанья, т. е. для ловли кораблей; и Цербера называли «трехгорлым», т. е. «с широчайшим горлом». Сказанное здесь о Родовых Гербах нужно было бы предпослать тому, что об их Основаниях говорилось в первом издании настоящего Произведения, и это – третье место той Книги, ради которого мы не сожалеем, что она вышла в свет291.

V.  Из всего вышесказанного следует, что с этих открытых Меркурием Трисмегистом для Египтян букв и законов, с этих характеров и «имен» Греков, с этих «имен», обозначавших принадлежность к роду и право для Римлян, должны были бы три главы такого учения – Гроций, Зельден и Пуфендорф – начинать разговор о Естественном Праве Народов; так, они должны были бы с пониманием объяснить его Иероглифами, Мифами и медалями тех времен, когда основывались Языческие Нации, они должны были бы посредством Метафизической Критики Основателей Наций установить то, что пролило бы первый свет на современную Филологическую Критику Писателей, которые появились много больше, чем через тысячу лет после того, как были основаны Нации.

Последние королларии

о Логике Ученых 

 Сделать закладку на этом месте книги

I.  Из всего того, что мы рассматривали до сих пор при помощи Поэтической Логики о Происхождении Языков, следует, что во все позднейшие времена справедливо считали первых Создателей Языков Мудрецами, так как они давали имена вещам по их естественной сущности и по их характерным свойствам; выше мы видели, что у Греков и Латинян nomen и natura292 значили одно и то же.

II.  Из этого следует также, что Первые Создатели культуры исходили из Чувственной Топики: посредством нее они объединяли свойства, или качества, или отношения, так сказать, совпадающие в индивидуумах и в видах, и составляли из них свои Поэтические Родовые понятия[142].

III.  Таким образом, справедливо можно сказать, что Первый Век Мира был занят первой деятельностью человеческого Ума.

IV.  И прежде всего начала становиться менее грубой Топика, т. е. искусство правильно направлять первую деятельность нашего ума, обучая его тем местам, которые нужно пробежать одно за другим для того, чтобы узнать все, что только есть в вещи, если желательно узнать ее правильно, т. е. всю.

V. Провидение правильно установило вещи человеческие, вложив в человеческий ум прежде Топику, чем Критику, так как сначала нужно знать вещи, а потом уже судить о них. Ведь Топика – это сила, делающая ум изобретательным, тогда как Критика – это сила, делающая его точным, а в те первые времена нужно было изобрести все необходимые для человеческой жизни вещи, изобретательность же – это свойство Ума. И действительно, всякий, кто подумает об этом, заметит, что не только необходимые для жизни вещи, но и вещи полезные, удобные, приятные, вплоть до излишеств роскоши, были изобретены в Греции до того, как там появились Философы, как мы покажем, когда будем говорить о Веке Гомера. Относительно этого мы выше предложили ту Аксиому293, что Дети чрезвычайно способны к подражанию; Поэзия же – не что иное, как Подражание, а Искусства – не что иное, как Подражание Природе, т. е., следовательно, некоторым образом Реальная Поэзия. Таким образом, первые народы, как бы дети Рода Человеческого, прежде всего основали Мир Искусств, впоследствии Философы, появившиеся через много лет, следовательно, как бы старики наций, основали мир Наук; тем самым Культура была полностью завершена.

VI.  Такую Историю Человеческих Идей поразительно подтверждает нам История Философии. Первым употребительным у людей способом грубого философствования была айтол|да, т. е. чувственная очевидность. Впоследствии ею пользовался Эпикур: как философ-сенсуалист, он довольствовался тем, что предоставлял вещи чувственной очевидности. Но чувства, как мы видели в «Происхождении Поэзии», были чрезвычайно живы у первых поэтических наций. Позже появился Эзоп, или Моральные Философы, которых мы называем Простонародными (как мы говорили выше, Эзоп появился прежде Семи Мудрецов Греции); он рассуждал посредством примера, а так как еще продолжался Поэтический век, то он заимствовал свои примеры из какой-нибудь вымышленной аналогии; одним из таких примеров Менений Агриппа привел восставший римский плебс к повиновению294; и до сих пор один такой пример, и скорее всего истинный, т. е. не вымышленный пример, убедит невежественную толпу гораздо лучше всякого непобедимого рассудочного заключения. Еще позже появился Сократ и ввел Диалектику посредством Индукции из многих достоверных вещей, имеющих отношение к сомнительной вещи, о которой идет речь. Медицина в результате индукции из наблюдений еще до Сократа дала Гиппократа, первого из медиков, как по значению, так и по времени, заслужившего бессмертную хвалу: пес fallit quemquam, пес falsus ab ullo est295. Математика посредством объединительного, так называемого Синтетического, метода во времена Платона добилась своих наибольших успехов в Итальянской школе Пифагора, как это можно видеть из «Тимея». Таким образом, при помощи этого объединительного метода во времена Платона и Сократа Афины заблистали всеми теми искусствами, в которых можно изумляться человеческому Гению, как в Поэзии, Красноречии и Истории, так и в Музыке, Литейном деле, Живописи, Скульптуре и Архитектуре. Еще позже появился Аристотель, учивший Силлогизму, т. е. такому методу, который скорее объясняет универсалии в их частностях, чем объединяет частности, чтобы собрать из них универсалии; и Зенон с Соритом, соответствующим методу современных Философов296, утончающим, но не оттачивающим умы. Двое последних не принесли никаких заметных плодов на пользу роду человеческому. Поэтому с большим к тому основанием Бекон Веруламский, столь же великий философ, как и политик, излагает, одобряет и разъясняет Индукцию в своем «Органоне»; ему неизменно следуют Англичане, весьма плодотворно для Экспериментальной Философии297.

VII.  Эта история Человеческих Идей опровергает с очевидностью общую ошибку всех тех, кто находился в плену всеобщего предрассудка о Высшей якобы Мудрости Древних и думал, что Минос, первый Законодатель народов, Тезей у Афинян, Аикург у Спартанцев, Ромул и другие Римские Цари устанавливали всеобщие законы[143]. Ведь самые древние законы, по нашим наблюдениям, воспринимались как приказание или запрещение одному единственному, впоследствии же они распространились на всех. Настолько первые народы были неспособны к универсалиям! И воспринимать они их начали только тогда, когда случились такие обстоятельства, которые их требовали. Закон Тулла Гостилия по обвинению Горация является не чем иным, как наказанием знатного Преступника, установленным специально назначенными для этого Царем Дуумвирами. Ливий называет этот закон lex horrendi carminis298.

Таким образом, это один из тех законов, которые Дракон записал кровью; leges sanguinis называет их Священная История. Ведь рассуждение Ливия, будто Царь не хотел сам издавать этот закон, чтобы не быть автором столь печального и неблагодарного по отношению к народу суждения, совершенно смехотворно, поскольку Царь предписывал формулу осуждения Дуумвирам, согласно которой последние не могли простить Горация или даже признать его невиновным. Здесь Ливий совершенно непонятен, так как сам он не понимает, что в Героических (т. е. Аристократических, как мы покажем) Сенатах Цари не имели иной власти, кроме как создавать Дуумвиров, которые в качестве Комиссаров выносили суждение по публичным обвинениям; и что народ Героических Городов состоял только из Благородных, к которым могли апеллировать осужденные. Теперь вернемся к нашей теме. Этот Закон Тулла фактически является одним из так называемых exempla в смысле «примерные кары»: то были первые Примеры, которыми пользовался Человеческий Разум. Это совпадает и с тем, что выше в Аксиомах299 мы слышали от Аристотеля: в Героических Республиках не было законов относительно частных несправедливостей и обид. Таким образом, первоначально были примеры реальные, а потом – примеры рациональные, какими пользуются Логика и Риторика. Но так как впоследствии были поняты интеллигибельные Универсалии, то было признано и то существенное свойство Законов, что они должны быть Универсальными. Так было установлено следующее положение Юриспруденции: legibus, non exemplis, est judicandum300.

О поэтической морали

и здесь же – о Происхождении Народных Добродетелей, преподанных Религией посредством Браков 

 Сделать закладку на этом месте книги

Метафизика Философов посредством идеи Бога совершает свою первую работу проясняя человеческий ум, нуждающийся в Логике, ибо последняя ясностью и определенностью идей оформляет его рассуждения, которыми он пользуется, чтобы очистить сердце человека Моралью. Так и Метафизика Поэтов Гигантов, воевавших с Небом вследствие своего атеизма, побеждает их самих страхом перед Юпитером, которого они воспринимали в виде молнии. И Юпитер ниспроверг на землю их тело не меньше, чем сознание, придумавшее столь устрашающую идею Юпитера. А эта идея породила для первых людей Поэтическую Мораль, сделав их благочестивыми, если и не посредством умозаключений, к которым первые люди были еще неспособны, то посредством чувств, ложных по содержанию, но истинных по форме, – такая Логика соответствовала их природе. Из природы же вещей человеческих вытекает следующее вечное свойство: сознанию необходимо ниспровергнуть на землю самого себя, чтобы как следует воспользоваться познанием Бога, и, наоборот, гордость приводит сознание к атеизму, так что атеисты становятся гигантами духа и должны сказать вместе с Горацием:


Caelum ipsum petimus stultitia301.

Таких благочестивых Гигантов Платон признает, несомненно, в Гомеровском Полифеме; мы подтвердим это рассказом самого Гомера о том же Гиганте: он говорит, что один Прорицатель, находившийся некоторое время среди Гигантов, предсказал Полифему беду, в конце концов постигшую его от руки Улисса; но Прорицатели, безусловно, не могут жить среди Атеистов. Таким образом, поэтическая Мораль началась с Благочестия, так как она была установлена Божественным Провидением для того, чтобы основать нации, у них же всяческое Благочестие обычно оказывается Матерью и Моральных, и Экономических, и Гражданских Добродетелей; и только Религия в силах заставить нас поступать добродетельно, так как Философия скорее хороша для размышлений. Благочестие же началось с Религии, т. е. собственно со страха перед Божеством. Героическое происхождение этого слова сохранилось у Латинян, так как, по мнению некоторых, оно происходит от religare, «связывать», т. е. от тех цепей, которыми Титий и Прометей были прикованы к высоким скалам, где орел, т. е. устрашающее Религиозное представление об Ауспициях Юпитера, пожирал их сердца и внутренности. От этого сохранился вечный обычай всех наций – внушать детям Благочестие страхом перед каким-нибудь божеством. Итак, Моральная Добродетель началась с того Усилия, каким Гиганты в Религиозном страхе перед молниями были прикованы на склонах гор; они обуздывали звериную повадку скитаться как дикие животные по великому лесу земли и приучались к совершенно противоположному обычаю – прятаться и оседать на определенных землях; поэтому впоследствии они стали Создателями Наций и Господами в первых Республиках, как мы выше указали и как более подробно разъясним ниже. В простонародном Предании нам сохранилось это одно из самых великих благодеяний, оказанных Небом, благодаря Религии Предсказаний, роду человеческому, когда оно царствовало на земле; потому-то Юпитеру и было дано прозвание Stator, или Fermator302, как выше было сказано. С другой стороны, благодаря такому Усилию в Гигантах начала пробиваться душевная добродетель, удерживая их от удовлетворения скотской похоти пред лицом Неба, внушавшего им жесточайший страх; каждый из них увлекал одну женщину для себя в глубину своих пещер и держал ее там как вечную подругу своей жизни: так осуществляли они с ними человеческую любовь под покровом, скрытно, т. е. стыдливо; и так начали они чувствовать тот стыд, который Сократ называл цветом Доблести. После Религии это – второй узел, сохраняющий Нации связанными, тогда как дерзость и безбожие их разрушают.

Так появились браки, т. е. телесные стыдливые соединения, заключенные в страхе перед каким-нибудь Божеством. Мы приняли их за Второе Основание настоящей Науки, так как произошли они от Первого, т. е. от Божественного Провидения. Возникли они с троякого вида торжественными обрядами. Первыми из них были Ауспиции Юпитера, начавшиеся с тех молний, которые принудили Гигантов чтить их; по такому определению судьбы, sors, У Латинян сохранилось определение брака как omnis vitae consortium303, а муж и жена назывались consortes; у нас до сих пор в народе говорят о девушках: prender sorte – «избрать жребий», вместо «выйти замуж». От такого обычая того первого времени мира сохранилась та черта в Праве Народов, что Жены принимают Публичную Религию своих Мужей, так как мужья начали сообщать свои первые человеческие идеи своим первым женщинам, начиная с идеи об их Божестве, принудившем их увлечь женщин в свои пещеры. Таким образом, Простонародная Метафизика начала в Боге познавать человеческое сознание.

С этого первого мгновения всех вещей человеческих должны были языческие люди начать восхваление Богов в том смысле, в каком говорит Древнее Латинское Право – «цитировать», называть по имени; отсюда сохранилось выражение – laudare auctores, так как люди взывали к Богам, как создателям (auctores) всего того, что делали они сами; таковыми и должны быть хвалы, которые подобает людям воздавать Богам.

От этого древнейшего Происхождения браков возник тот обычай, что женщины входят в Семьи и Дома тех мужчин, за которых они вышли замуж. Такой естественный народный обычай сохранился у Римлян: у них жены занимали место дочерей своих мужей и сестер их сыновей[144]. Поэтому браки должны были начаться не только с одной единственной женщины, как это сохранилось у Римлян (Тацит304 удивляется такому же обычаю у Древних Германцев, сохранивших, как и Римляне, в целости первоначальные нравы своих наций, почему мы можем предположить, что то же самое существовало и у всех других наций при их возникновении), но и как вечное, пожизненное содружество. Такой обычай сохранился у очень многих народов. А потому у Римлян браки определялись соответственно этому вечному свойству как individua vitae consuetudo, и разводы появились у них чрезвычайно поздно.

О таком значении молний, как ауспиций Юпитера, рассказывает Баснословная Греческая История, говоря, что Геркулес, характер Основателей наций, как мы это видели выше и как ниже мы рассмотрим более подробно, был рожден Алкменой от громового удара Юпитера; другой великий герой Греции, Вакх, был рожден Семелой, когда ее поразила молния[145]. Ведь это дало первый повод Героям называть себя сыновьями Юпитера; с чувственной истинностью они говорили так соответственно тому мнению, в котором они были убеждены, а именно, что решительно все делают Боги, как говорилось выше. Как раз об этом мы читаем в Римской Истории: в героических распрях Патрициям, говорившим: auspicia esse sua, плебс отвечал, что Отцы (из которых Ромул составил Сенат и от которых эти патриции вели свое происхождение) поп esse caelo demissos; если это значит, что Патриции не были Героями, то непонятно, как мог возникнуть такой ответ. Но так как Патриции хотели обозначить, что коннубии, т. е. право заключать торжественные браки, наибольшая торжественность которых заключалась в ауспициях Юпитера, составляли исключительную собственность Героев[146], то последние изображали благородного Амура крылатым и с повязкой на глазах, чтобы обозначить стыдливость; Амур назывался Ерах;, т. е. именем, похожим на «герой»; крылатым изображался и Гименей, сын Урании, названной так от opavoq, «небо», созерцающей небо, чтобы получить оттуда ауспиции, она должна была зародиться раньше других Муз; по определению Гомера, как мы видели выше, она – Наука о добре и зле. Так же и ее, как и других, описывают крылатой, так как она принадлежит героям (выше мы это разъяснили). По поводу нее мы выше разъяснили исторический смысл следующего изречения:


A Jove principium Musae185.

Ее, как и всех других Муз, считали дочерью Юпитера, так как из Религии возникли Искусства Культуры; Божеством их был Аполлон, считавшийся главным образом Богом Предсказаний. Музы поют тем «сапеге» или «cantare», которое у Латинян значит «предсказывать».

Второй вид торжественных обрядов состоит в том, что женщины надевают покрывало в знак стыда, созданного первыми в мире браками; такой обычай соблюдался всеми нациями[147]; по нему Латиняне дали название самим свадьбам: они называли их nuptiae от nubere, что значит «покрывать»; а во времена вернувшегося варварства девушки носили распущенные волосы и назывались donzelle, в отличие от женщин, donne, ходивших с покрытой головой.

Третий вид торжественных обрядов, сохранившийся у Римлян, заключался в том, что невесту брали посредством фиктивной силы, соответствующей той настоящей силе, при помощи которой Гиганты увлекали первых женщин в глубину своих пещер; и после того, как первые земли были оккупированы Гигантами, тем, что они заполнили их своими телами, торжественно взятые жены назывались manucaptae.

Поэты-Теологи создали из торжественных браков второй после Юпитера божественный характер, Юнону , второе божество так называемых Gentes Majores. Она – сестра и жена Юпитера, так как первые справедливые, т. е. торжественные браки, названные справедливыми по торжественности ауспиций Юпитера, должны были начаться с браков между братьями и сестрами. Она – Царица людей и Богов, так как царства возникли впоследствии из таких законных браков. Она вся одета, как это видно на статуях и на медалях, в знак стыда, почему и героическая Венера, поскольку она также является Божеством торжественных браков, прозванная Pronuba, закрывает срамные места поясом (cestus)[148]; этот пояс позже изнеженные Поэты вышивали всяческими призывами к сладострастию. Впоследствии, когда была искажена суровая история ауспиций, считали, что как Юпитер возлежит с женщинами, так и Венера с мужчинами, и что от Анхиза она произвела Энея (иными словами, он был рожден ауспициями Венеры). Этой Венере приписывают лебедей, общих ей вместе с Аполлоном и поющих тем «сапеге» или «cantare», что значит «предсказывать» или «прорицать»; в виде одного из этих лебедей Юпитер возлежит с Аедой, – это значит, что Аеда от ауспиций Юпитера породила из яйца Кастора, Поллукса и Елену. Юнона называлась jugalis по тому ярму (jugum), по которому торжественный брак назывался conjugium, а муж и жена – conjuges. Она называется также Lucina, так как выносит новорожденных на свет (lux), но уже не природный свет, общий для всех, даже для новорожденных рабов, а на гражданский; почему Благородные и назывались illustres. Она ревнива политической ревностью, под влиянием которой Римляне до 309 года от основания Рима не допускали плебса к connubium. Греки называли ее ‘Ηρα; от нее должно было произойти слово «Герои», так как последние родились от торжественных браков, божеством которых была Юнона; и потому они были рождены благородным Амуром, ибо именно это значит ‘Ερως, то же самое, что Гименей. Герои должны были называть себя этим словом в смысле «Господа Семей» в отличие от Famuli, которые, как мы увидим ниже, были у них как бы рабами. В том же смысле у Латинян Герои назывались heri, отсюда hereditas «наследство», которое при зарождении латинского языка обозначалось словом familia; таким образом, по этому происхождению слово hereditas должно было обозначать «деспотическое господство». Так, Законы XII Таблиц сохраняли за Отцами Семейств суверенную власть распоряжаться своим наследством в завещании, в главе: uti paterfamilias super pecuniae tutelaeve rei suae legassit, ita jus esto313; распоряжаться вообще называлось legare, что свойственно Сув









еренам; поэтому наследник оказывается legatus, представляющим в наследовании умершего отца семейства; дети не меньше рабов охватывались словами rei suae и pecuniae. Все это в высшей степени серьезно доказывает монархическую власть, принадлежащую в Естественном состоянии Отцам над их семьями; впоследствии они должны были сохранять ее (и мы увидим ниже, что они действительно сохраняли ее) в состоянии Героических Городов, так как последние возникли в Форме Аристократий, т. е. Республик Господ; а Отцы удерживали свою семейную власть даже в Народных Республиках. Все это ниже будет полностью нами рассмотрено.

Богиня Юнона приказывает совершить великие подвиги Гераклу, так наз. Фиванскому, т. е. греческому Геркулесу, так как каждая древняя языческая нация имела одного основавшего ее Геркулеса, как это говорилось в Аксиомах. Ведь Благочестие в Браках – это Школа, где изучаются первые зачатки всех великих доблестей; и Геркулес благодаря покровительству Юпитера, ауспициями которого он был порожден, все их превосходит. За это он был назван ‘Ηραϰλῆς почти Ήραϰλέος306 – «слова Юноны», если интерпретировать слово «слава» так, как это совершенно справедливо делает Цицерон: «распространившаяся молва о заслугах перед родом человеческим»; такою слав



ой должны были обладать Геркулесы, основавшие своими подвигами нации. Но когда померкли со временем эти суровые значения, когда нравы изнежились, когда бесплодие Юноны стали считать природным, когда ее ревность стали относить к прелюбодею Юпитеру, а Геркулеса принимать за незаконного сына Юпитера, тогда в словах, прямо противоположных вещам, Геркулес совершает все подвиги благодаря покровительству Юпитера и преодолевая козни Юноны, тогда Юнона была сделана клеветницей и ее стали считать вследствие этого смертельным врагом Доблести. Иероглиф, или Миф о Юноне, пригвожденной в воздухе, с веревкой на шее, с руками, связанными также веревкой, с двумя тяжелыми камнями, привязанными к ногам, обозначает всю святость браков – «в воздухе», так как ауспиции нужны были для торжественных свадьб, поэтому Юноне была дана служанка Ирида, обозначаемая Павлином, похожим хвостом на радугу; «с веревкой на шее» – так как это обозначало насилие, совершенное Гигантами над первыми женщинами; «с руками, связанными веревкой» – веревка впоследствии у всех наций утончилась в кольцо, чтобы показать подчинение жен мужьям; «с тяжелыми камнями у ног» – чтобы отметить постоянство браков, поэтому Вергилий307 называет Conjugium Stabile торжественный брак. Но все это впоследствии было принято за жестокое наказание, наложенное Юпитером-прелюбодеем, и такие недостойные значения, приданные позднейшими временами испорченных нравов, до сих пор так сильно досаждали Мифологам.

По одним и тем же причинам Платон сделал с Греческими Мифами то же, что Манет сделал с Египетскими Иероглифами, заметив в них, с одной стороны, несоответствие Богов таким нравам и, с другой стороны, соответствие их своим идеям. В миф о Юпитере он вкладывает идею своего Эфира, все обтекающего и все пронизывающего, соответственно изречению:


Jovis omnia plena289,

как мы сказали выше. Однако Юпитер Поэтов-Теологов был не выше гор и той области воздуха, где зарождаются молнии. В Миф о Юноне Платон вкладывает идею воздуха, пригодного для дыхания; но Юнона от Юпитера не родит, а эфир с воздухом порождают все. В такой-то мере из этого изречения Поэты-Теологи поняли как ту Физическую истину, которая учит, что Вселенная заполнена эфиром, так и другую, Метафизическую истину, которая доказывает вездесущее, называемое Естественными Теологами Богом! Над Поэтическим Героизмом Платон возвысил свой Философский Героизм: Герой превосходит человека, а не только животное; животное – раб страстей; человек, находящийся посредине между героем и животным, сражается со страстями; Герой – тот, кто с наслаждением повелевает страстями; таким образом, Героическое естество находится посредине между Божественной и Человеческой природой. Платон нашел соответствие между благородным Амуром Поэтов, называвшимся ´Ερως (по тому же самому происхождению, по которому назывался и ´Ηρως, герой) и изображавшимся с крыльями и повязкой, и плебейским Амуром, без повязки и крыльев, – для обозначения двух видов Аюбви, божественной и скотской; первая пренебрегает всем чувственным, вторая направлена на чувственность; первая при помощи крыльев возвышается до созерцания интеллигибельных вещей, вторая без крыльев разрушается в чувственности. А из Ганимеда, похищенного Орлом на небо Юпитера, что для суровых поэтов значило «Созерцатель ауспиций Юпитера», впоследствии испорченные времена сделали предмет гнусного наслаждения Юпитера; Платону же чрезвычайно удобно было сделать Ганимеда созерцателем Метафизических вещей: благодаря Созерцанию Высшего Существа при помощи метода, который Платон называет объединяющим, Ганимед соединился с Юпитером.

Таким образом, Благочестие и Религия создали первых людей, – естественно благоразумных , так как они советовались с ауспициями Юпитера, – справедливых  первой справедливостью и по отношению к Юпитеру, давшему, как мы видели, самое имя «Справедливость», и по отношению к людям, поскольку ни один не вмешивался в дела другого (как о Гигантах, рассеянных по пещерам Сицилии, Полифем308 рассказывает Улиссу); собственно, такая справедливость на деле была лесной отчужденностью; кроме того – воздержными,  довольствующимися одной единственной женщиной в течение всей своей жизни. Как мы увидим ниже, Благочестие и Религия сделали их также сильными, изобретательными  и великодушными.  Таковы были доблести Золотого века, но они не были такими, какими их изображали впоследствии изнеженные Поэты, когда позволено то, что нравится, ведь во времена Поэтов-Теологов ошеломленным людям были чужды всякие вызывающие тошноту размышления (как и теперь мы это наблюдаем на нравах крестьян), и им нравилось только то, что было позволено, нравилось только то, что было полезно; такое героическое происхождение сохранили Латиняне в следующем выражении: они говорили juvat309 вместо «прекрасно». Доблести эти были также и не такими, какими их изображали Философы, – будто люди читали в груди Юпитера вечные законы Справедливости, так как первоначально они читали по виду Неба законы, диктуемые им молниями. Итак, доблести этого первого Века были такими, какими выше, в «Примечаниях к Хронологической Таблице», как мы слышали, восхваляли их Скифы: они втыкали нож в землю и поклонялись ему как Богу, а потом этим оправдывали убийства310; иными словами, доблести были чувственными, смешанными из религии и бесчеловечности; а что такие обычаи совместимы, можно неизменно наблюдать на ведьмах, как это было указано в Аксиомах311.

От такой первой Морали[149] суеверного и дикого Язычества идет обычай приносить человеческие жертвы Богам.

Так было у наиболее древних Финикиян: когда им угрожало какое-нибудь великое бедствие, например война, голод или чума, тогда цари приносили в жертву своих собственных детей, чтобы умилостивить небесный гнев, как рассказывает Филон. Детей приносили в жертву обычно Сатурну (по сообщению Квинта Курция). Этот же обычай, как повествует Юстин, впоследствии сохранился и у Карфагенян, племени, несомненно происходящего из Финикии, как мы это увидим ниже; у них он удержался до их последних времен, как это подтверждает Энний следующим стихом:


Et Poinei solitei sos sacruficare puellos312.

После поражения, нанесенного им Агафоклом, они принесли двести благородных детей в жертву своим Богам, чтобы их умилостивить. На Финикиян и Карфагенян в таком безбожно-благочестивом обычае похожи и Греки – вспомним обет и жертвоприношение Агамемноном его дочери Ифигении. Это не должно вызвать удивления у того, кто поразмыслит о циклопической отцовской власти первых отцов Язычества: она существовала у самых ученых наций, какими были Греки, и у самых мудрых, как Римляне; и у тех и у других, вплоть до времен самого расцвета их Культуры, отцы имели право убивать своих новорожденных детей. Такое размышление, конечно, должно уменьшить тот ужас, который вызывают в нас, при нашей современной мягкости, Брут, обезглавивший двух своих сыновей за участие в заговоре для восстановления в Риме тирана Тарквиния, и Манлий, прозванный Imperiosus, отрубивший голову своему благородному сыну, сражавшемуся и победившему вопреки его приказанию. Такие человеческие жертвоприношения практиковались Галлами, как это утверждает Цезарь. Тацит в «Анналах» рассказывает об Англичанах, что они посредством божественной Науки Друидов, которых Тщеславие

Ученых стремится сделать богатыми Тайной Мудростью, по нутру человеческих жертв предсказывали будущее313. Такую дикую бесчеловечную религию Август запретил Римлянам, живущим во Франции, а Клавдий – самим Галлам, по рассказу Светония в Жизнеописании этого Цезаря. Поэтому Ученые-Ориенталисты стремятся доказать, что Финикияне распространили на весь остальной мир жертвоприношения Молоху (Морней, Друзиус и Зельден отождествляют его с Сатурном) в виде сожжения живого человека. Такой-то культуре Финикияне, перенесшие к Грекам буквы, учили первые нации самого варварского Язычества! Говорят, что от одного из подобных, наиболее бесчеловечных обычаев Геркулес очистил Лациум (обычая бросать живыми в Тибр предназначенных для жертвоприношения людей) и ввел обычай кидать туда людей, сделанных из камыша. Однако Тацит рассказывает, что человеческие жертвоприношения торжественно совершались у Древних Германцев; последние, несомненно, за все времена, о каких только сохранились воспоминания, были замкнуты ото всех Чужестранных Наций, так что Римляне, располагавшие силами всего мира, не могли в них проникнуть. Испанцы обнаружили человеческие жертвоприношения в Америке, еще двести лет тому назад скрытой от всего остального мира: варвары питались там человеческим мясом (по наблюдениям Лескар б о «О Новой Франции»); это были, вероятно, люди, посвященные в жертвы и убитые (о таких жертвоприношениях рассказывает Овиедо, «De Historia Indica»). Таким образом, в то время как Древние Германцы видели на земле Богов, а наравне с ними Американцы (и о первых и о вторых мы говорили выше) и Древнейшие Скифы были богаты многими золотыми доблестями, восхваляемыми, как мы только что слышали, многочисленными Писателями, – в эти же самые времена у них процветала такая бесчеловечная человечность! Все эти жертвы Плавт называл Saturni hostiae, а авторы хотят, чтобы Век Сатурна был Золотым Веком Лациума: таков был он кроткий, благословенный, скромный, терпимый и справедливый! Из всего этого можно заключить, до какой степени пусто Тщеславие Ученых, восхваляющих Невинность золотого Века, наблюдаемую у первых Языческих Наций. На самом же деле фанатизм суеверия принуждал первых людей Язычества, диких, высокомерных, зверских, к некоторым обязательствам сильным страхом перед одним из их воображаемых Божеств. Размышляя о таком суеверии, Плутарх ставит проблему: что было бы меньшим злом – так безбожно почитать Богов или вообще не верить в Богов?314 Но он несправедливо противопоставляет такое дикое суеверие Атеизму, так как на суеверии возникли блистательнейшие Нации, а на Атеизме не было основано ни одной, как выше было показано в главе «об Основаниях». Пусть будет достаточно сказанного здесь о Божественной Морали первых народов потерявшегося рода человеческого; о Героической Морали мы будем говорить ниже на своем месте.

О поэтической экономике

и здесь же о Семьях, состоявших первоначально из Сыновей 

 Сделать закладку на этом месте книги

Герои своими человеческими чувствами ощущали две истины, составляющие все Экономическое Учение и сохраненные латинским народом в двух словах – educere и educare; первое из них с благородным изяществом относится к воспитанию души, второе – к воспитанию тела. Первое посредством ученой метафоры было перенесено Физиками на выведение вовне форм из материи, так как посредством такого героического воспитания начала некоторым образом выявляться вовне форма человеческой души, которая была совершенно похоронена в материи – в обширных телах гигантов; начала выявляться вовне также и форма самого человеческого тела, т. е. соразмерное телосложение из их огромных гигантских тел.

Посмотрим сначала это в отношении первой части. Героические Отцы, как указывалось в Аксиомах315, в так называемом Естественном Состоянии были Мудрецами в мудрости ауспиций, т. е. в Простонародной Мудрости; вследствие такой Мудрости они были Жрецами, которые, как самые достойные, должны были приносить жертвы, чтобы получить или правильно понять ауспиции; наконец, они были Царями, которые должны были нести законы от Богов к своим Семьям, т. е. в собственном смысле слова Законодателями, носителями Законов; именно таковыми были впоследствии первые Цари Героических Городов, несшие законы от Правящих Сенатов к народам, как мы отметили выше в «Примечаниях к Хронологической Таблице» по поводу двух видов героических собраний Гомера: одно —βουλή и другое —ἀγορά; в первом Герои устно устанавливали законы, во втором они устно же оглашали их, так как простонародные буквы тогда еще не были изобретены. Героические Цари несли законы от Правящих Сенатов к народам в лице Дуумвиров, ими самими для того и назначенных: Цари диктовали законы, как Тулл Гостилий закон при обвинении Горация; таким образом, Дуумвиры оказываются живыми и говорящими законами; Ливий непонятен, так как он не понимает этого, повествуя о суде над Горацием, как мы заметили выше. Такое Простонародное Предание, построенное на ложном мнении о недостижимой якобы Мудрости Древних, соблазнило Платона желать тех времен, когда Философы царствовали или философствовали Цари.

Несомненно, такие Отцы, как указано в Аксиомах, были Семейными Монархическими Царями, возвышающимися над всеми в своих Семьях и подчиненными только Богу; они были снабжены властью, вооруженной устрашающими религиями и санкционированной бесчеловечнейшими наказаниями; такими были Полифемы, в которых Платон признает первых в мире Отцов семейств. Такое плохо понятое предание дало серьезный повод к общей всем политикам ошибке полагать, что первой в мире формой Гражданских Правлений была форма монархическая; это дало следующие несправедливые Основания преступной Политики: что Гражданские Царства зародились или посредством открытой силы, или посредством обмана, который потом разрешался в силе. Но в те времена высокомерия и дикости, вызванных недавним происхождением из звериной свободы (об этом мы выше выставили особую Аксиому), при наивысшей простоте и грубости жизни, когда довольствовались доброхотными плодами природы, водою из родников, сном в пещерах, при естественном равенстве состояний, когда все отцы были суверенами в своих семьях, – нельзя себе представить ни обмана, ни силы, посредством которых один мог подчинить всех других Гражданской Монархии; это доказательство[150] ниже будет разъяснено подробнее.

Теперь же пусть нам будет позволено поразмыслить здесь только о том, какие силы понадобились, чтобы людей Язычества после состояния звериной прирожденной свободы за долгий период Циклопической семейной Дисциплины приручить для Гражданских Состояний, которые должны были появиться впоследствии, чтобы люди естественно повиновались Законам. От этого сохранилось то вечное свойство, что Государства счастливее Государств, придуманных Платоном, там, где Отцы учат только Религии, а сыновья дивятся Отцам как своим Мудрецам, почитают их как Жрецов и страшатся их как Царей. Такая могущественная Божественная Сила нужна была, чтобы обратить к человеческим обязанностям столь же неуклюжих, сколь диких гигантов! Не умея назвать эту силу абстрактно, они называли ее конкретно и телесно «веревкой» (corda) – по-гречески χορδή, по-латыни первоначально fides; первоначально и в собственном смысле именно она подразумевалась в изречении fides Deorum – «сила Богов»; позднее, так как лира началась, несомненно, с монохорда, из этой веревки сделали Лиру Орфея: воспевая на ней силу Богов в ауспициях, он обратил греческих зверей к культуре; а Амфион воздвиг стены Фив из самодвижущихся камней, т. е. из тех камней, из которых Девкалион и Пирра перед храмом Фемиды, т. е. страхом перед Божественной Юстицией, с покрытыми головами, т. е. с целомудрием Браков, беря разбросанные у них под ногами камни, т. е. глупых до того людей (Латиняне продолжали называть глупца lapis – «камень»), бросая их за плечи, т. е. вводя семейные установления посредством экономического Учения, – заставили появиться первых людей; так был истолкован этот Миф выше, в «Хронологической Таблице».

Что же касается второй части Экономического Учения, т. е. воспитания тела, то Отцы посредством устрашающих религий, своей Циклопической Власти и священных омовений начали выводить, или выявлять вовне, из гигантского телосложения своих сыновей соразмерную форму человеческого тела, в соответствии с тем, что было сказано выше. Здесь следует особенно удивляться Провидению, которое устроило так, что до тех пор, пока не помогало Экономическое Воспитание, потерянные люди рождались Гигантами, чтобы в своем зверином скитании они могли благодаря могучему сложению переносить немилость неба и времен года и благодаря своей непомерной силе пробираться через великий лес земли, чрезвычайно густой из-за недавнего потопа. Они рассыпались по этому лесу (так что в конце концов он оказался в свое время целиком заселенным), убегая от зверей, преследуя пугливых женщин и заблудившись в поисках пищи и воды. Однако позже, когда они начали вести оседлый образ жизни со своими женщинами, сначала в пещерах, потом в хижинах, рядом с неиссякаемыми источниками, как мы сейчас скажем, а также на возделанных полях, поддерживавших их жизнь, по причинам, о которых тут же будет идти речь, они выродились до того соразмерного телосложения, какое теперь имеют люди.

Как только у них зародилась Экономика, она была тотчас же осуществлена в своей наилучшей идее; последняя же состоит в том, что отцы благодаря своему труду и мастерству оставляли сыновьям такое наследство, чтобы они имели легкое, удобное и безопасное существование, даже если не будет чужестранной торговли, даже если не будет всех плодов гражданственности, даже если не будет самих городов; даже в этих самых крайних случаях все же сохранятся Семьи, и есть надежда, что из них воскреснут Нации. Отцы должны были оставлять свое наследство в местах с хорошим воздухом, собственной неиссякаемой водой, естественно укрепленных, куда при отчаянном положении городов они могли бы отступить, с обширными полевыми участками, которые могли бы поддержать бедный деревенский люд, убегающий к ним при разрушении городов и трудами своими, в свою очередь, могущий поддержать Господ.

Такие порядки (согласно словам Диона Кассия, приведенным в Аксиомах)317 Провидение установило для состояния Семей не тиранией законов, а царицей вещей человеческих, т. е. обычаями. Ведь Силачи, оказывается, возделывали свои земли на горных высотах, где воздух продувается и, следовательно, здоров, в местах естественно укрепленных (это были первые arces318 в мире, которые впоследствии по своим правилам укрепила военная Архитектура; так на итальянском языке называются госсе – крутые и обрывистые горы, откуда потом rocche стали называться Крепости); наконец, они находились рядом с Неиссякаемыми Источниками, которые по большей части берут начало в горах и неподалеку от которых хищные птицы вьют свои гнезда. Поэтому недалеко от таких источников охотники ставят свои сети, и может быть поэтому и Древние Латиняне называли всех этих птиц aquilae319, почти что aquilegae, как, несомненно, aquilex назывался «открыватель» или «собиратель воды» (aqua); потому же, несомненно, те птицы, ауспиции которых наблюдал Ромул, чтобы выбрать место для нового города, те птицы, которых История называет коршунами, впоследствии стали орлами и были знаками всего римского войска. Так простые и грубые люди, следя за орлами, – по их мнению, птицами Юпитера, так как они летают высоко в небе, – находили неиссякаемые источники. И они чтили это второе великое благодеяние, сделанное им Небом, когда оно царствовало на земле. После молний самые величественные ауспиции наблюдались по полетам орлов: Мессала Корвин называет их «наибольшими», т. е. публичными ауспициями; именно их имели в виду Римские Патриции, когда возражали плебсу «auspicia esse sua».

Все это было установлено Провидением, чтобы положить начало Языческому Человеческому Роду; Платон же[151] полагал320, что всем руководила человеческая предусмотрительность первых Основателей Городов. Однако, когда снова вернулось варварство, повсюду разорившее города, совершенно так же спасались Семьи, откуда произошли Новые Европейские Нации. У Итальянцев продолжали называть Castella («замок») все Господские владения, возникшие там наново, так как вообще мы видим, что самые древние города и почти все столицы народов расположены на горных высотах и, наоборот, деревни рассеяны по равнинам. Отсюда должны были произойти такие латинские выражения; как summo loco; illustri loco nati321 в смысле «благородные»; и imo loco, obscuro loco nati322 вместо «плебеи»: как мы увидим ниже; Герои жили в Городах; а Famuli – в деревнях.

Прежде всего имея в виду неиссякаемые источники; Политики говорили; что общность воды была причиной объединения около нее Семей. Поэтому первые объединения у Греков назывались φρατρίαι323, как и первые земли у Латинян назывались pagi, так как у Греков-Дорян источник назывался πηγή это была вода – первая из двух главнейших частей торжественных свадебных обрядов. Римляне справляли свадьбы aqua et igni; так как первые бракщ естественно; заключались между мужчинами и женщинами; имеющими общую воду и общий огонь и происходящими из одной и той же семьи; поэтому как было сказано выше; браки должны были начаться с браков между братьями и сестрами. Бог такого Огня – это Лар каждого дома; от Focus Laris происходит итальянское focolajO; «очаг»; на котором Отцы семейства приносили жертвы Домашним Богам; последние в Законах XII Таблиц324 в главе об Отцеубийстве (согласно чтению Якоба Реварда) названы deiveiparentum325,  а в Священной Истории мы весьма часто встречаем аналогичное выражение – Deus Parentum Nostrorum326 и более точно – Deus Abraham; Deus JsaaC; Deus Jacob327. Сюда же относится и один из Законов у Цицерона; гласящий: sacra familiaria perpetua maneto328; отсюда же весьма часто повторяющееся в Римских Законах выражение; посредством которого сын говорит про себя; что он находится in sacris paternis329; a sacra patria330 называется отцовская власть; в первые времена; как доказывает настоящее Произведение; она считалась священной. Следует сказать; что такой обычай соблюдался и появившимися позднее варварами; так как во Флоренции во времена Джованни Боккаччо; как он свидетельствует в «Родословии Богов», в начале каждого года Отец семейства сидел у Очага перед древесным стволом, на котором горел огонь, бросал туда курения и возливал вино; такой же обычай наблюдается и у нашего неаполитанского простонародья в Рождественский сочельник: Отец семейства должен торжественно зажигать огонь на таком же стволе в Очаге; кроме того, в Неаполитанском Королевстве Семьи должны перечисляться по Огням. Поэтому, когда были основаны города, появился тот повсеместный обычай, что браки заключаются между горожанами одного и того же города; и, наконец, остался тот обычай, что если браки заключаются с чужестранцами, то у них должна быть, по крайней мере, общая религия.

Но вернемся теперь от огня к воде. Стикс, которым клялись Боги, был первоисточником всех Источников, поэтому Боги должны были быть Благородными Героических Городов, как сказано выше, так как общность такой воды создала для них царства над людьми; поэтому же до 309 года от основания Рима Патриции не приобщали плебса к Коннубиям, как было сказано отчасти выше и как ниже об этом будет идти речь. В силу всего этого в Священной Истории мы часто читаем «колодец клятвы» или «клятва колодцем»; поэтому же сохраняется столь великая древность в названии города Поццуоли (раньше он назывался Путеоли) по многим маленьким объединенным колодцам (pozzi). Разумным оказывается предположение, обоснованное в Умственном Словаре, где мы сказали, что очень много городов, рассеянных по древним нациям и носящих имя во множественном числе, были артикулированной речью названы различно по одной в своем существе вещи.

Тут было вымышлено Третье Старшее Божество, Диана;  это была первая человеческая необходимость, которую ощутили Гиганты, осевшие на определенных землях и соединенные посредством браков с определенными женщинами. Поэты-Теологи сохранили нам описание Истории этих вещей в двух мифах о Диане. Один из них обозначает, с нашей точки зрения, стыдливость браков: Диана молча, во мраке глубокой ночи, лежит со спящим Эндимионом; таким образом, Диана чиста той чистотой, какую предписывает один из законов Цицерона: Deos caste adeunto – следует идти на жертвоприношение, совершив предварительно священные омовения. Второй миф рассказывает нам об устрашающей религии Источников, к которым неизменно добавлялся эпитет sacri, святые. Таков источник Актеона: когда он увидел нагую Диану – живой Источник, Богиня его обрызгала водой, т. е. повергла в его собственный ужас; он превратился в оленя – самое робкое животное – и был растерзан своими собственными собаками – угрызениями своей совести за оскорбление религии. Таким образом под lymphati (сумасшедшими), т. е. в собственном смысле «обрызганными чистой водой» (так как lympha значит «вода»), должны были первоначально разуметься такие Актеоны, обезумевшие от суеверного ужаса. Эту Поэтическую Историю сохранили Латиняне в слове Latices, от latere331, с постоянным эпигетом puri (чистые): Latices обозначали воду, вытекающую из источников. Эти Latices Латинян были Нимфами, подругами Дианы, а у Греков nymphae значили то же самое, что и lymphae: Нимфами называли воду в те времена, кода все вещи воспринимали посредством одушевленных, по большей части человеческих, субстанций, как об этом была речь выше, в главе о «Метафизике».

Позднее благочестивые Гиганты, пребывавшие на горах, должны были почувствовать зловоние от трупов своих покойников, гнивших рядом с ними на земле; тогда они начали погребать их. От таких погребений находили и все еще продолжают находить огромные черепа и кости, по большей части на горных высотах (это является сильным доказательством в пользу того, что трупы безбожных гигантов, рассеянных по равнинам и долинам, повсюду гнили непогребенными, а черепа и кости были или унесены потоками в море или до конца размыты дождями); они окружали могилы такой религией, т. е. таким божественным страхом, что religiosa loca у Латинян преимущественно назывались те места, где были могилы. Здесь берет начало то всеобщее верование, которое мы доказали выше, в главе об «Основаниях» (это – третье Основание, принятое нами в настоящей Науке), именно – вера в Бессмертие человеческих душ, которые назывались Dii Manes, а в Законах XII Таблиц в главе об Отцеубийстве – Deivei parentum. Кроме того, благочестивые Гиганты должны были втыкать ствол для обозначения погребения над каждым отдельным холмом или рядом с ним (вначале он мог быть только чуть возвышающейся землей; Древние Германцы также дают основание предполагать о существовании того же самого обычая у всех других первых варварских наций; по сообщению Тацита332, они считали, что не следует отягощать мертвецов большим количеством земли, отсюда же и молитвы за покойников – sit tibi terra levis333); они должны были, говорим мы, втыкать для обозначения могилы ствол, который Греки называли φύλαξ, что значит «страж», так как простаки думали, что этот ствол их охраняет. Cippus (столб) у Латинян значил «могила», а у Итальянцев «серро» означает «ствол» генеалогического древа. Отсюда должно было произойти у Греков φυλή, что значит «род». Римляне описывали свою генеалогию, располагая статуи предков в залах своих домов нитями, которые назывались stemmata, от temen, т. е. нить, откуда subtemen, уток, т. е. пряжа, располагающаяся внизу, когда ткут материю. Такие генеалогические нити впоследствии Юристы называли Нпеае (линии), а слово stemmata до наших времен осталось в значении «Родовые Гербы». Таким образом, весьма правдоподобно предположение, что первые земли с такими погребениями были первыми «щитами» Семей; отсюда должно стать понятным изречение Спартанской Матери, которая передает щит идущему на войну сыну, говоря: aut cum hoc, aut in hoc334, желая этим сказать: возвращайся или с ним или в нем, т. е. в гробу, как и теперь еще в Неаполе постоянно называют гроб щитом. А так как такие могилы находились в глубине полей, где первоначально были семена, то щиты в Геральдической Науке определялись как «фон поля», позднее – как «поле герба».

Таково должно было быть Происхождение слова filius («сын»). Определенное именем, или родовым именем отца, оно обозначало благородного, совершенно так же как мы выше слышали определение римского патриция – qui potest nomine ciere patrem335. Это родовое имя, как мы видели выше, у Римлян было в точности тем самым отчеством, которым столь часто пользовались и первые Греки; поэтому у Гомера Герои называются filii Achivorum336, как и в Священной Истории filii Israёl337 обозначают благородных Е









врейского народа. Таким образом, если роды первоначально состояли из благородных, то необходимо, чтобы первоначально только из благородных составлялись города, как мы покажем ниже[152]. Таким образом, могилами своих погребенных Гиганты доказывали свое господство над землями; это сохранилось в обычаях Римлян: хоронить мертвеца на собственной земле, чтобы сделать это место священным. Они с полной истинностью употребляли такие героические выражения: «мы – сыновья этой земли», «мы рождены этими дубами»; так, Главы Семей у Латинян назывались stirpes и stipites, а потомство каждого из них – propago338. Семьи у Итальянцев назывались legnaggi (от legno – «ствол»). Благороднейшие Дома Европы и почти все Суверены получают прозвище по тем Землям, над которыми они властвуют; поэтому как по-гречески, так и по-латыни в равной мере «сыновья земли» значит то же самое, что и «благородные». У Латинян Благородные обозначаются как ingenui, почти inde geniti, сокращенно ingeniti, как, несомненно, indigenae сохранилось в значении «земляки»; Dii Indigetes назывались туземные Боги, – это были Благородные Героических Городов, которые называли себя Богами, как выше было сказано, а великой Матерью этих Богов была Земля; поэтому с самого начала ingenuus и patricius обозначали благородного, так как первые города состояли только из благородных. Этими ingenui должны были быть Аборигены – «без происхождения», или «собою рожденные»; им в точности соответствуют αὐτόχ ονες, как говорят греки. Аборигены также были гигантами, а это слово в собственном смысле значит «сыновья земли»; таким образом, Мифы правдиво рассказывают нам, что Земля была Матерью Гигантов и Богов. Все это было нами рассмотрено выше; но так как здесь – настоящее место всего этого, то это и было повторено для того, чтобы показать, как плохо Ливий приписал героическое выражение Ромулу и Отцам, его сотоварищам; Ливий заставляет их говорить беглецам, прибежавшим в Убежище, открытое в Роще, следующие слова: «Мы, мол, сыновья этой Земли»339; в их устах стало дерзкой ложью то, что у Основателей первых народов было героической истиной, ведь Ромул был рожден в царстве Альба; но так как Мать-Земля была по отношению к ним слишком несправедлива, производя одних только мужчин, то им пришлось похитить у Сабинян женщин; поэтому следует сказать так: соответственно манере первых народов мыслить поэтическими характерами, Ромулу, поскольку его рассматривали как Основателя города, приписали свойства Основателей первых городов Лациума, среди большого количества которых Ромул основал Рим. Такой ошибке Ливия соответствует и его определение убежища – это было якобы vetus urbes condentium consilium12: для первых Основателей городов, столь простых, то был не совет, а природа, служившая Провидению.

Тут было вымышлено четвертое божество так называемых Gentes Majores, Аполлон, бог Гражданского Света; поэтому у Греков Герои назывались ϰλειτοί  – «славные», от ϰλέος  – «слава»; у Латинян они назывались Inclyti – «знаменитые», от cluer – «блеск оружия», и, следовательно, от того света (lux), от которого Юнона, по прозванию Lucina, богиня благородных родов, носила свое имя. Таким образом, здесь должно было придумать вторую из Муз после Урании (как мы видели выше, это была та Муза, которую Гомер определяет как Науку о добре и зле, т. е. о Предсказаниях; как было сказано выше, благодаря ей Аполлон оказывается богом Поэтической, т. е. Божественной, Мудрости): это была Клио, повествующая Героическую Историю. Первая такая История должна была начаться с Генеалогий самих Героев; Священная История также начинается с описания потомства Патриархов. Начало этой Истории Аполлон кладет тем, что преследует Дафну, скитающуюся девочку, блуждающую по лесу в нечестивой жизни; с помощью, вымоленной ею у Богов, ауспиции которых были необходимы в торжественных бракосочетаниях, она остановилась и стала лавром, т. е. деревом, всегда зеленеющим в известных и определенных своих отростках; в этом же самом значении Латиняне называли stipites стволы Семей; вернувшееся варварство снова принесло нам те же самые героические выражения: тогда говорили «родословное древо», Основателей называли «стволами», или «подножьями», а произошедшее от них потомство – «ветвями»; и самые семьи называли legnaggi. Таким образом, преследование Аполлона соответствовало Божеству, бегство Дафны соответствовало зверю; позднее же, когда стала непонятной речь такой суровой Истории, преследование Аполлона стало бесстыдным, бегство Дафны – бегством Дианы. Кроме того, Аполлон – брат Дианы, так как благодаря неиссякаемым источникам первые Роды получили возможность основаться на горах; местопребывание Аполлона находится на горе Парнасе, где обитают и Музы, т. е. Искусства Культуры[153], а рядом – источник Иппокрена, воду которого пьют лебеди – птицы, поющие тем сапеге или cantare, которое означает у Латинян «предсказывать»; от ауспиций одного из этих лебедей, как было сказано выше, Аеда зачала два яйца, и из одного произвела Елену, из другого – близнецов Кастора и Поллукса. Аполлон и Диана – дети Латоны, названной так от latere, скрываться (откуда такие выражения, как condere gentes, condere regna, condere urbes183), и, в частности, в Италии был назван Лациум; Латона родила их рядом с водою неиссякаемых Источников, как мы говорили; при этих родах люди становились лягушками, которые во время летнего дождя родятся из Земли; Земля же была названа Матерью Гигантов, в собственном смысле слова «сыновей Земли»; одну из таких лягушек Идантура послал Дарию; на Французском Королевском Гербе должны были бы быть три лягушки, а не три жабы, впоследствии превратившиеся в Золотые Лилии, – их изображали в превосходной степени посредством числа «три», чтобы обозначить одну громаднейшую лягушку, т. е. одного громаднейшего Сына, тем самым – Властелина Земли. Оба они, и Аполлон и Диана, – охотники; вырванными деревьями (одно из них – палица Геркулеса) они убивают зверей, сначала для защиты себя и своих семей, так как им уже не дозволено больше спасаться бегством, как бродягам беззаконной жизни, потом – чтобы кормить ими себя и свои семьи; так Вергилий делает мясо зверей пищей Героев; а Древние Германцы, по сообщению Тацита, с этой целью ходили со своими женами охотиться на зверей. Аполлон – это Бог – основатель Культуры и ее Искусств, как и Музы; эти искусства Латиняне называли liberates, «свободные», в смысле «благородные», одно из них – это искусство верховой езды, почему Пегас летает над Парнасом: он снабжен крыльями, так как принадлежит Благородным; а во времена вернувшегося варварства Благородные у Испанцев назывались «всадниками», Caballeros, так как только они могли снарядить лошадь. Самое слово «Культура», Humanitas, берет начало от humare – «погребать», почему погребения и были приняты нами в качестве Третьего основания нашей Науки; так как Афиняне были самой культурной из всех наций, то они, по сообщению Цицерона, стали первыми погребать своих мертвецов. Наконец, Аполлон вечно юн (как жизнь Дафны, превращенной в лавр, вечно зеленеет), так как Аполлон посредством родовых имен увековечивает людей в их семьях. Он носит длинные волосы в знак благородства; поэтому у очень многих наций остался тот обычай, что Благородные носят длинные волосы; мы читаем, что среди наказаний Благородных у Персов и Американцев было и такое, когда отрезали один или много волос из их шевелюры (может быть, на основе такого обычая Благородные, основавшие Галлию, прозвали ее «Косматой» – Gallia Comata); во всяком случае, у всех наций рабам бреют голову.

Однако, когда Герои осели в пределах ограниченных земель; когда численно возросли их Семьи и им стало не хватать доброхотных плодов природы, а выйти за намеченные ими самими границы, чтобы иметь их в изобилии, они боялись из-за тех цепей Религии, которыми Гиганты были прикованы к горным вершинам; и когда сама Религия внушила им поджечь леса, чтобы иметь открытое небо, откуда они получали свои ауспиции, – тогда они отдались великому и длительному труду: они стали обрабатывать земли и засевать их хлебом, пользу которого для человеческого питания они заметили, может быть, сжигая его вместе с терном и шиповником. И поэтому посредством прекрасного и естественно необходимого тропа называли они хлебные колосья «золотыми яблоками», перенеся первоначальную идею яблока, т. е. природного плода, собираемого летом, на колосья, которые также собираются летом, но только благодаря Мастерству.

Из такого труда, самого великого и самого славного, высоко возрос характер Геркулеса, принесшего своим подвигом великую славу Юноне, которая послала его за пропитанием для Семей. И в столь же прекрасных, сколь необходимых метафорах тогда представляли себе землю в виде громадного Дракона, вооруженного чешуею и шипами, – шипами терна; Дракона представляли себе крылатым, так как земли находились во власти Героев; вечно бодрствующим, вечно густым, охраняющим золотые яблоки в садах Гесперид; по сырости, оставшейся после Потопа, впоследствии считали, что Дракон зародился в воде. С другой точки зрения, представляли себе землю в виде Гидры, названной так от ὕδωρ – «вода», у которой все снова и снова отрастают отрубленные волосы; она меняется в три цвета: в черный от пожара, в зеленый от травы, в золотой от спелого хлеба; этими тремя цветами различается шкура змеи, и она обновляется, когда стареет. Наконец, с точки зрения ярости земли при ее укрощении, землю представляли себе в виде сильнейшего животного; впоследствии самое сильное животное было названо львом: это – Немейский Лев, хотя Филологи и утверждают, что то была огромная змея. Все такие животные изрыгают огонь – тот самый огонь, которому Геркулес предал леса.

Таковы три различные Истории, обозначающие одну и ту же в своей сущности вещь в трех различных частях Греции. В других местах возникали другие Истории, например, о том же Геркулесе, который ребенком убивает змей в колыбели, т. е. во времена младенческого Героизма. В другом Мифе Беллерофонт убивает чудовище, так называемую Химеру, со змеиным хвостом, со шкурой козы (что обозначает покрытую лесом землю), с головою льва, опять же изрыгающей пламя. В Фивах Кадм убивает по-прежнему огромную змею и сеет ее зубы, – в прекрасной метафоре змеиными зубами названы кривые и особенно твердые куски дерева, которыми до того, как научились пользоваться железом, должны были пахать землю. И сам Кадм становится змеей; именно это имели в виду древние Римляне, говоря, что Кадм Fundus Factus Est340,  как отчасти это было отмечено выше и как гораздо более подробно будет разъяснено ниже, где мы увидим, что змеи на голове Медузы и на жезле Меркурия обозначали земельную собственность; отсюда осталось слово ὠφέλεια – «польза», от ὄφις – «змея», т. е. арендная плата за землю, называемая также Геркулесовой десятиной. В этом смысле нужно понимать и предсказание Калхаса: у Гомера341 мы читаем, что змея пожрала восемь воробьев вместе с их матерью; Калхас истолковывает это так, что Троянская Земля к концу девятого года окажется собственностью Греков; а когда греки сражались с троянцами, посреди сражения упала змея, убитая в воздухе орлом: они приняли это за хорошую авгурию в соответствии с наукой предсказаний Калхаса. Поэтому же мы видим, что похищенная Прозерпина, т. е. та же Церера, изображается на мраморах в колеснице, влекомой змеями; змеи же наблюдаются столь часто на медалях греческих республик. Здесь мы приведем для Умственного Словаря нечто, заслуживающее размышления. Американские Цари, как воспевает Фракасторо в своей поэме «Сифилис», придумали вместо скипетра носить высушенную змеиную шкуру; Китайцы помещают Дракона на свои Королевские Гербы и носят его как знак Гражданской Власти, – это тот самый Дракон, который написал Афинянам законы кровью, а выше мы говорили, что такой дракон – одна из змей Горгоны, которую Персей пригвоздил к своему щиту; этот щит принадлежал потом Минерве, Богине Афинян, и при лицезрении его народ превращался в камень: будет найдено, что это был иероглиф Гражданской Власти в Афинах; а Священное Писание в книге Иезекииля342 дает Египетскому Царю титул Великого Дракона, лежащего посреди своих рек (в совершенном согласии со сказанным выше, что драконы зарождаются в воде и что Гидра по воде получила свое имя); Японский Император учредил Орден Всадников, носящих в виде девиза Дракона[154]; Истории времен вернувшегося варварства рассказывают, что Дом Висконти за свое исключительное благородство получил название Герцогов Миланских, и на его щите был Дракон, пожирающий ребенка, совершенно как Пифон, пожирающий греческих людей и убитый Аполлоном, т. е. Богом Благородных, как мы нашли; в этом Гербе должно вызвать удивление единообразие героического мышления у людей этого второго, вернувшегося, варварства с древнейшими людьми первого. Следовательно, должны были существовать два крылатых Дракона, поддерживающих ожерелье из кремней, которые зажгли изрыгаемый драконами огонь; а также два Дракона, держащих Золотое Руно, чего не мог понять Шифле, написавший Историю этого знаменитого Ордена; поэтому Пьетрасанта признает, что темна эта История. Как в одних частях Греции Геркулес убивает змей, льва, гидру, дракона, а в других Беллерофонт уничтожает Химеру, так в третьих Вакх приручает тигров, т. е. земли, одетые в разные цвета, как шкура тигров; впоследствии имя «тигры» перешло на животных этого сильнейшего вида, так как то, что Вакх укрощал тигров вином, является физической историей, которую совершенно не подобало знать Героям-земледельцам, долженствовавшим основать Нации; не говоря уже о том, что нам нигде не рассказано о путешествиях Вакха в Африку или в Гирканию для укрощения тигров; в те времена, как мы покажем в «Поэтической Географии», Греки не могли даже знать, существует ли на свете сама Гиркания, а еще того меньше – Африка, не говоря уже о тиграх в лесах Гиркании или в пустынях Африки.

Хлебные колосья назывались «золотыми яблоками», и это было первое в мире золото в те времена, когда металл золото был еще в самородках, когда еще не было известно искусство извлекать его из массы и тем менее – придавать ему блеск и сияние; а когда пили воду прямо из источников, тогда совершенно не могли оценить пользу золота. Впоследствии же, по сходству цвета и высшей ценности хлеба, как пищи, в те времена путем переноса металл был назван золотом; почему и Плавт должен был сказать thesaurum auri343, чтобы отличить золото от зерна; несомненно также, что Иов, перечисляя предметы роскоши, из-за которых он пал, говорит, что он ел пшеничный хлеб; равно как и в деревнях наших наиболее отдаленных провинций, вместо употребляемой в городах настойки из почек, больных кормят хлебом из зерна, а также говорят: «больной ест хлеб из зерна» в смысле «он при последнем издыхании». Позднее, когда больше развилась идея ценности и нежности, золотом стали называть прекрасную шерсть. Поэтому у Гомера Атрей жалуется, что Тиест похитил у него золотых овец, а Аргонавты из-за Понта похищают золотое руно. Поэтому тот же Гомер называет своих Царей, т. е. Героев, с постоянным эпитетом πολυμήλος, что истолковывают как «богатый стадами»; совершенно так же у древних Латинян соответственно такому единообразию идей родовое наследство называлось pecunia, по мнению Латинских Грамматиков – от pecus – «скот»; так же и у Древних Германцев, по рассказу Тацита, стада – это solae et gratissimae opes sunt344. Совершенно такой же обычай должен был существовать и у древних Римлян, у которых родовое наследство называлось pecunia, как об этом свидетельствуют Законы XII Таблиц в главе о Завещаниях; μῆλον значило и мелкий рогатый скот и яблоко у Греков, которые, может быть, с точки зрения наиболее ценимого плода, говорили μέλι – «мед», а Итальянцы называют meli и яблоки. Итак, золотом пшеницы были золотые яблоки, прежде всего другого принесенные, т. е. собранные Геркулесом в Гесперии. А Галльский Геркулес, который цепями из такого золота, выходящими у него изо рта, приковывает уши людей, ниже будет истолкован как История обработки полей. Поэтому Геркулес считался Божеством, благосклонным к открыванию сокровищ; Богом этих сокровищ был Dis, т. е. тот же Плутон, похищающий в Преисподнюю Прозерпину, т. е., как мы покажем ниже, туже Цереру, т. е. хлеб; как Поэты нам рассказывают, Плутон унес Цереру в Преисподнюю, причем первая Преисподняя была там, где Стикс, вторая – там, где находились погребенные, третья – в глубине борозд, как это будет показано на своем месте; по богу Dis были названы elites – «богатые», а богатые были благородными, как у Испанцев говорят ricos hombres, а у нас, Итальянцев, в старину говорили benestanti345; у Латинян ditio называется то, что мы называем Государственной Властью, так как возделанные поля составляют истинное богатство Государств; поэтому у тех же Латинян ager назывался Государственный округ, тогда как ager в собственном смысле – это земля, которая aratro agitur. Таким образом, должно быть истиной, что Нил был прозван χρυσοῤῥόας – текущее золото, так как он орошает широкие поля Египта и от его наводнений происходит великое изобилие урожаев; «золотыми реками» назывались также Паттала, Ганг, Гидасп, Тахо, так как они удобряют хлебные поля[155]. Из этого золотого яблока, несомненно, чрезвычайно ученый в героической Древности Вергилий346, применяя обратный перенос, делает золотую ветвь, которую Эней несет в Подземелье[156]; ниже, на своем настоящем месте, этот Миф будет полностью разъяснен. Кроме того, золото-металл в героические времена ценилось не выше железа; например, Теарк, царь Эфиопии, отвечает посланцам Камбисы, поднесшим ему от лица своего Царя множество золотых сосудов, что он не видит в них никакой пользы, а еще того меньше – необходимости347; отказ его, несомненно, свидетельствует о величии души.

Совершенно то же самое Тацит рассказывает о Древних Германцах, в те времена, как мы увидим, бывших такими древнейшими Героями, о которых мы теперь ведем речь: est videre apud illos argentea vasa Legatis et Principibus eorum muneri data, non alia vilitate quam quae humo finguntur348. Поэтому у Гомера в Вооружении Героев безразлично сохранилось и золотое и железное оружие, так как первый мир изобиловал такими рудниками, как и Америка при своем открытии, и лишь позднее они были истощены человеческой жадностью. Из всего этого вытекает следующий великий Королларий: разделение четырех Веков мира, т. е. золотого, серебряного, медного и железного, было изобретено Поэтами позднейших времен. Ведь поэтическое золото, т. е. пшеница, дала у первых Греков название Золотому Веку, незнание же пшеницы свидетельствовало о высшей дикости Полифемов, по Платону – первых Отцов семейств (как мы имели случай сказать это выше по другому поводу); они раздельно и поодиночке жили в своих пещерах со своими женами и детьми, один совершенно не вмешивался в дела другого, как у Гомера Полифем рассказывал Улиссу.

В подтверждение всего того, что до сих пор было здесь сказано о поэтическом золоте, полезно привести два все еще существующие обычая, причины которых можно объяснить только нашими Основаниями. Первый из них – это золотое яблоко, вкладываемое в руку Царей среди других торжественных обрядов при коронациях; оно же поддерживает над их Гербами Королевскую корону; такой обычай не может иметь иного происхождения, как от золотого яблока, т. е., утверждаем мы, от хлеба; здесь же будет показано, что это яблоко было иероглифом Героической собственности на земли, может быть, Египетские Жрецы обозначали ее яблоком (если только это не яйцо) во рту Кнефа, о чем речь будет ниже; этот иероглиф был занесен к нам Варварами, наводнившими все страны, подвластные Римской Империи. Второй обычай – это золотые монеты, которые среди других торжественных свадебных обрядов Цари дарят своим Царственным Невестам; золотые монеты также должны происходить от поэтического золотого хлеба, как мы



здесь говорили; эти золотые монеты в точности обозначают героические свадьбы, справлявшиеся Древними Римлянами coёmptione et farre349, соответственно рассказу Гомера о том, что Герои за приданое покупали жен; в такой золотой дождь, т. е. в зерно, должен был превратиться Юпитер, проникая к Данае, запертой в башне; под последней нужно понимать амбар, обозначающий изобилие этого великолепия; к этому же поразительно подходит еврейское выражение – et abundantia in turribus tuis350, – и такое предположение подтверждают Древние Британцы, у которых Женихи в виде торжественного брачного обряда приготовляли для Невест Пироги.

Когда возникли эти человеческие вещи в греческой Фантазии, тогда появились три другие божества Gentes Majores в том порядке идей, какой соответствует порядку самих вещей. Прежде всего – Вулкан.  Затем – Сатурн , названный так от sata, посевы, почему Век Сатурна Латинян соответствует Золотому Веку Греков. На третьем месте – Кибела,  или Берецинтия,  возделанная земля (поэтому ее изображают сидящей на льве: то была покрытая лесом земля, обращенная Героями к земледелию, как было разъяснено выше). Ее называют великой Матерью Богов, а также Матерью Гигантов; последние были названы в собственном смысле «сыновьями Земли», как об этом говорилось выше, таким образом, она – мать Богов, т. е. Гигантов, которые во время первых городов незаконно присвоили себе имена Богов, как это также было сказано выше. Ей была посвящена сосна, знак постоянства, потому что Создатели народов, осевшие на первых землях, основывали города, Богиней которых была Кибела. У Римлян она называлась Вестой,  Богиней Божественных Церемоний, так как вспаханные (aratae) в то время земли были первыми в мире алтарями – агае (как мы увидим в главе о Поэтической Географии), где Богиня Веста, вооруженная свирепой Религией, охраняла огонь и far (полбу) – пшеницу Древних Римлян; поэтому у последних свадьбы справлялись aqua et igni, а также полбой и назывались nuptiae confarreatae; позднее такие свадьбы сохранились только у одних Жрецов, так как первые Семьи состояли целиком из Жрецов (в Восточных Индиях были открыты Царства Бонз), вода, огонь и полба были элементами Римских Божественных Церемоний. На этих первых землях Веста приносила в жертву Юпитеру безбожников гнусной общности, осквернявших первые алтари, т. е. первые хлебные поля, как мы сказали выше и как ниже это будет разъяснено. Они были первыми «гостиями», первыми жертвами языческих Религий; Плавт их назвал Saturni hostiae, как было отмечено выше; их называли также victimae351 от victis, так как они были слабы, ибо одиноки, и в этом смысле «слабый» сохранилось у Латинян слово victus; их называли также hostes, так как такие безбожники по правильной идее считались врагами всего Рода Человеческого; отсюда сохранился у Римлян обычай натирать лоб и рога жертв полбой. По Богине Весте те же Римляне назвали Девственниц-Весталок, стерегущих Вечный Огонь: если он в каком-нибудь несчастном случае погаснет, то снова зажжен он должен быть Солнцем, так как у Солнца (как мы ниже увидим) Прометей похитил первый огонь и перенес его на землю к Грекам; они подожгли им леса и начали обрабатывать почву. И Веста потому Богиня Божественных Церемоний у Римлян, что первое возникшее в Языческом мире coiere352 было культурой земли, первым культом было сооружение таких алтарей, возжением на них первого огня и принесением на них в жертву, как было только что сказано, безбожных людей.

Именно так были установлены и именно так охранялись границы полей. О разделении их в слишком общей форме рассказано юристом Гермогенианом, который представлял себе дело так, что оно происходило вследствие свободного соглашения людей, осуществлялось с полной справедливостью и соблюдалось с такой же добросовестностью в те времена, когда еще не существовало общественной силы оружия и, следовательно, никакой Гражданской Власти законов. Однако этого совершенно нельзя принять, так как Разделение ролей происходило среди людей в высшей степени диких и соблюдавших какую-нибудь устрашающую Религию, которая их удерживала и ограничивала в пределах определенных земель. Посредством кровавых церемоний они освятили первые стены, а по словам Филологов, эти стены Основатели Наций провели плугом; кривая часть его, согласно открытому выше Происхождению Языков, должна была называться первоначально urbs, откуда древнее urbum, т. е. кривое; таково же, может быть, и происхождение слова orbis; таким образом, у первых orbis terrae353 всякая ограда была столь низкой, что Рем легко перепрыгнул ее, за что и был убит Ромулом; Латинские Историки рассказывают, что он освятил своей кровью первые стены Рима, так что такая ограда должна была быть sepes («изгородь»), а у Греков σήψ значит «змея», в своем героическом значении – «возделанная земля»354; таково должно быть происхождение выражения munire viam («проложить дорогу»), что делается посредством укрепления изгородью полей; поэтому стены назывались moenia, почти что munia, как munire, несомненно, сохранилось в смысле «укреплять»; для таких изгородей сажали те растения, которые у Латинян назывались sagmina355, итальянское sanginelle, «пырей», до сих пор сохранивший и такое применение и такое название[157]; слово sagmina сохранилось для обозначения травы, служившей для украшения алтарей: она была названа так по крови (sanguis) убитых за то, что они, как Рем, переходили через нее. Отсюда происходит святость (sanctitas) стен, как было сказано, а также Герольдов, которые, как мы увидим ниже, устраивали себе корону из такой травы; древние Римские Послы, несомненно, делали то же самое из трав, собранных с укреплений Капитолия; наконец – святость Законов войны и мира, принесенных этими Герольдами; отсюда же «санкция» (sanctio) – та часть закона, которая налагает наказание на его нарушителей. Итак, здесь начинается то, что мы доказываем в настоящем Произведении: Естественное Право Народов было установлено Божественным Провидением у каждого из народов в отдельности, но, знакомясь друг с другом, они узнавали, что это право у них общее. И если Римские Герольды, освященные такими травами, не подвергались насилию среди других народов Лациума, то необходимо, чтобы последние, ничего не зная о Римлянах, соблюдали тот же самый обычай.

Так Отцы семейств подготовляли посредством Религии существование своих Героических Семей, которое они должны были сохранять посредством Религии же. Отсюда – тот неизменный обычай, что Благородные должны быть религиозными (как замечает Юлий Скалигер в «Поэтике»); таким образом, должно быть великим признаком близкого конца Нации, если Благородные пренебрегают своей родовой Религией[158].

Вообще мнение и Филологов и Философов таково, что Семьи в так называемом Естественном Состоянии обнимали только Сыновей, тогда как они состояли также и из Famuli, по которым первоначально и были названы Семьи (Familiae). На такой недостаточной Экономике устанавливали они ложную Политику, как было отмечено выше и полностью будет показано ниже. Поэтому с famuli, имеющих в первую очередь значение для Экономической Науки, мы и начинаем здесь речь о Политике.

О семьях,

которые состояли из Famuli до возникновения Городов, так как без Famuli вообще не могли возникнуть Города 

 Сделать закладку на этом месте книги

Ведь в конце концов, по истечении долгого века, безбожные гиганты, оставшиеся в гнусной Общности вещей и женщин и в порожденных этой Общностью раздорах, как говорят юристы, эти безбожные Гиганты, или простаки Гроция, или покинутые Пуфендорфа, ради спасения от насильников Гоббса (как звери, гонимые сильнейшим холодом, приходят иногда, ища своего спасения, в населенные места), прибегали к Алтарям Сильных; а здесь эти свирепые – поскольку они уже были объединены в сообщества Семей – убивали насильников, нападавших на их[159] земли, и принимали под свое покровительство прибежавших к ним несчастных. И здесь к Естественному Героизму (к тому, что они были рождены Юпитером, т. е. произошли от ауспиций Юпитера)[160] присоединился в них в первый раз Героизм доблести, в котором Римский народ превзошел все другие народы на земле, так как руководствовался двумя следующими практическими законами:


Parcere subjectis et debellare superbos356.

Если мы хотим понять, как люди из звериного состояния, когда они были дики и неукротимы в своей животной свободе, перешли к человеческому обществу, то здесь представляется достойным размышления следующее обстоятельство: чтобы первые люди могли прийти к первому общению, т. е. к общению в браках, им нужны были самые острые стимулы скотской похоти, а чтобы удержать их в браках, нужны были самые сильные удила устрашающих Религий, как выше было показано. От этого произошли браки, самая первая дружба, какая только зародилась в мире; поэтому Гомер, желая указать, что Юпитер и Юнона возлежат вместе, говорит с героической серьезностью, что они «празднуют между собою дружбу»357; по-гречески φιλία – того же происхождения, что и φιλέω – amo – «люблю»; отсюда у Латинян слово fi lius – «сын», а φίλιος у Ионийских Греков – «друг»; потому же у Греков, с изменением звука одной соседней буквы, φυλή – «род»; выше мы уже видели, что stemmata назывались генеалогические нити, названные Юристами Нпеае. От такой природы вещей человеческих осталось то вечное свойство, что естественная дружба – это брак: в нем естественно объединяются все тр









и цели благ, т. е. честность, полезность и удовольствие; поэтому муж и жена испытывают одну и ту же участь и в благополучии и в злосчастиях жизни; совершенно так же и в дружбе по выбору – amicorum omnia sunt communia358, почему Модестин определял брак как omnis vitae consortium359.

Вторые люди360 переходили ко второму виду общества (т. е. к обществу в подлинном смысле этого слова, как мы покажем немногим ниже) только в случаях крайней жизненной необходимости. Здесь также достойно размышления следующее: так как первые люди перешли к Человеческому Обществу под влиянием Религии и естественного инстинкта распространения рода человеческого, т. е. одной – благочестивой, а другой – в собственном смысле языческой причины, то они положили начало благородной, или господской, дружбе; а так как вторые пришли к нему в силу необходимости спасти жизнь, то они положили начало обществу в собственном смысле этого слова, главным образом ради обмена пользой и, следовательно, низкой и рабской дружбе. Поэтому Герои принимали подобных беглецов соответственно справедливому закону покровительства: они могли поддерживать свою естественную жизнь с обязательством служить Героям как поденщики. По Славе – Fama – этих Героев (первоначально она приобреталась осуществлением двух видов практической деятельности, как мы только что говорили, т. е. Героизмом доблести и всемирной известностью, откуда ϰλέος т. е. слава у Греков, откуда Fama у Латинян, равно как φήμη у тех же Греков) беглецы назывались Famuli, и по ним первоначально были прозваны Семьи (Familiae). Повествуя о допотопных гигантах, Священная История по этой Славе – Fama – определяет их как viros famosos361. Совершенно так же Вергилий описывает Славу: она сидит на высокой Башне – это земли, расположенные на высотах Силачей; голова ее уходит в Небо – она начинается за горными вершинами; она крылата, так как принадлежала Героям (поэтому же в лагере, расположенном около Трои, Слава летает по рядам греческих героев, а не среди толп их плебеев); она с трубою – это труба Клио, Героической Истории, прославляющей великие имена, т. е. имена Основателей Наций.

Итак, в подобных Семьях еще до Городов жили Famuli на положении рабов; они были прототипами тех рабов, которых впоследствии получали на войне, уже после того как зародились Города. Такие рабы у Латинян назывались vernae, и от них происходят языки, так называемые vernaculae, как было сказано выше. Дети Героев в отличие от детей Famuli назывались liberi, на самом же деле они от них не отличались решительно ничем. Совершенно то же самое рассказывает нам Тацит о Древних Германцах (и мы можем думать, что такой обычай был общ всем первым варварским народам): dominum ас servum nullis educationis deliciis dignoscas362. У Древних Римлян во всяком случае Отцы Семейства обладали суверенной властью над жизнью и смертью своих сыновей и деспотической собственностью на их приобретения; поэтому до времени римских принцепсов сыновья рабов ничем не отличались от сыновей свободных в отношении своих имущественных прав (peculium). Итак, слово liberi первоначально значило «благородные»; поэтому artes liberates – «благородные искусства»; liberalis осталось в значении «благородный», а liberalitas – «благородство»; соответственно тому же древнему происхождению и gentes (от genus, «род») назывались у Латинян благородные дома: как мы увидим ниже, первые роды (gentes) состояли из одних Благородных, и только Благородные были свободными (liberates) в первых Городах.

С другой стороны, famuli назывались clientes (клиенты), первоначально cluentes от древнего глагола cluere – «сиять светом оружия», – и этот блеск назывался cluer, так как они сияли блеском того оружия, которым пользовались их Герои363 (совершенно таково же происхождение слова incluti, впоследствии inclyti – «знаменитые») и по которому их можно было различить среди других людей (ниже это будет разъяснено). Здесь имели свое начало клиентелы и первые следы феодов, о чем нам впоследствии придется много говорить; мы читаем в Древней Истории, что эти клиентелы и клиенты были распространены среди всех наций, как это было предпослано в Аксиомах364. Фукидид рассказывает, что в Египте даже в его времена Танисские династии были целиком распределены между Отцами семей, т. е. Государями-Пастырями таких семей; а Гомер называет столько же Царей, сколько воспевает Героев, и определяет их как Пастырей Народов: они должны были появиться раньше пастырей стад, как мы покажем ниже. Во всяком случае, в Аравии, как прежде в Египте, они и теперь существуют в большом числе. А в Западных Индиях оказалось, что большая часть страны в подобном естественном состоянии управляется такими Семьями, настолько разросшимися от многочисленных рабов, что Карл V, король Испании, вынужден был задуматься над тем, как бы положить этому предел и меру. С одной из таких Семей должен был Авраам вести войну против языческих царей, причем тех слуг, при помощи которых он ее вел, весьма кстати для нашей цели, Ученые Библеисты переводят как vernaculi, а слово vernae мы разъяснили немногим выше.

С возникновения этих вещей поистине завязался знаменитый Геркулесов Узел (nexum): по нему клиенты назывались nexi, «привязанные к землям», которые они должны были обрабатывать для Покрытых Славой. Впоследствии nexum изменился в фиктивный узел, как мы увидим в Законах XII Таблиц, оформивших цивильную манципацию, которая освящала все законные акты Римлян. Итак, поскольку нельзя уразуметь видовое различие понятия «общество» (societas) ни с точки зрения еще большей ограниченности круга лиц, обладающих благами, ни с точки зрения того, что может быть еще более необходимо, то именно здесь должны были получить свое начало первые в мире союзники (socii). Как мы указывали в Аксиомах365, то были союзники Героев, принятые ценою жизни, т. е. как вручившие свою жизнь умеренности Героев. Поэтому Улисс собрался размозжить голову Антиною, начальнику его союзников, за одно слово, хотя и сказанное ему не со зла, но просто ему не понравившееся366. А благочестивый Эней убивает союзника Мисена, так как он был ему нужен для жертвоприношения. Таково дошедшее до нас Простонародное Предание. Но так как при мягкости римского народа было слишком жестоко слушать это об Энее, которого сам Вергилий367 прославляет за благочестие, то мудрый поэт повествует так, будто Тритон убил Мисена, осмелившегося соревноваться с ним в трубных звуках; однако в то же самое время Вергилий делает совершенно ясный намек, что именно так нужно понимать его, ибо он помещает смерть Мисена среди других торжественных обрядов, предписанных Энею Сивиллой; среди них было также и то, что прежде нужно было похоронить Мисена, чтобы потом можно было спуститься в преисподнюю; Вергилий откровенно говорит также, что Сивилла предсказала Энею смерть Мисена. – Таким образом, то были союзники только в трудах, но не в приобретениях, и еще того меньше – в славе (ею сияли только Герои; они у Греков назывались ϰλείτοι, т. е. «славные», у Латинян – inclyti; от socii у Римлян сохранились так называемые «союзнические» Провинции). Эзоп жалуется на это в Басне о Аьвином Обществе, как было сказано выше. Ведь, несомненно, о Древних Германцах (позволяющих нам сделать необходимое предположение о существовании того же самого у всех других варварских народов) Тацит рассказывает по поводу таких famuli, или клиентов, или вассалов, следующее: suum Principem defendere et tueri, sua quoque fortia facta gloriae ejus adsignare, praecipuum juramentum est368; в этом – одна из самых устойчивых особенностей наших Феодов. Именно так и не иначе должно было произойти то, что под личностью или главою (как мы ниже увидим, они обозначают то же самое, что и Маска) и под именем (как мы теперь сказали бы – гербом) отца римской семьи объединялись в правовом отношении все сыновья и все рабы; отсюда у Римлян осталось слово «clypea»: так назывались полубюсты с изображением Предков, помещаемые в круглых углублениях стен внутренних двориков, – их, весьма кстати для наших целей (т. е. для того, что здесь говорится о Происхождении Медалей), Новая Архитектура называет «Медальонами». Таким образом, с полной истинностью должны были говорить во Времена Героические как Греки, у которых Гомер рассказывает, что Аякс, башня Греков, один сражается с целыми полчищами Троянцев, так и Латиняне, у которых один Гораций противостоит на мосту Тосканскому войску: это означает Аякса и Горация с их вассалами. Совершенно так же в Истории вернувшегося варварства сорок Норманских Героев, возвращавшихся из Святой Земли, прогоняют Сарацинское войско, осаждавшее Салерно. Поэтому нужно сказать, что из того первого древнейшего покровительства, которое Герои оказывали беглецам на своих землях, должны были возникнуть в мире Феоды; первоначально то были персональные земледельческие Феоды, и соответственно им такие вассалы были первыми vades, лично обязанными следовать за своими Героями, куда бы те их ни посылали, чтобы обрабатывать их поля (впоследствии словом vades назывались поручители обвиненных, обязанные следовать за истцами в суд); поэтому, как Vas у Латинян, βάςу Греков, так Was и Wassus у варварских Феодалистов остались в значении «вассалов». Позднее должны были появиться земледельческие реальные Феоды, и соответственно им вассалы были первыми praedes или mancipes, т. е. обязанные в отношении недвижимого имущества (mancipes в собственном смысле назывались обязанные Эрарию). Подробнее об этом речь будет ниже.

Кроме того, здесь же должны начаться первые Героические Колонии – их мы назвали материковыми в отличие от других, появившихся позднее, т. е. приморских Колоний. Мы увидим, что последние были отрядами беглецов из-за моря, спасавшихся в другие земли, как было отмечено в Аксиомах369. Ведь само слово «колония» означает всего только толпу поденщиков, обрабатывающих поля за дневное пропитание (как и теперь они это делают). Историями двух этих видов Колоний служат два следующих Мифа. О материковых Колониях – Миф о знаменитом Геркулесе Галльском370, который цепями из поэтического золота (т. е. пшеницы), выходящими у него изо рта, приковывает уши множества людей и ведет их за собою, куда хочет[161]; до сих пор этот Миф считали символом красноречия; однако он зародился в те времена, когда Герои не имели еще артикулированного языка, как выше это было полностью показано371. О приморских колониях – Миф о сети, которой героический Вулкан извлекает из моря плебейских Богов, Венеру и Марса372 (это различение будет ниже объяснено в общей форме); Солнце открывает их полную наготу, т. е. то, что они не одеты гражданским светом, которым сияли Герои, как только что было сказано; и Боги, т. е. Благородные Героических Городов, как было разъяснено выше, насмехаются над ними, – так поступали Патриции по отношению к несчастному древнему Римскому плебсу373.

Наконец, здесь же имели свое первоначальное Происхождение и Убежища. Поэтому Кадм, заложив убежище, основал Фивы, – самый древний город Греции. Тезей основал Афины, как Алтарь Несчастных, ибо соответственно правильной идее несчастными называли безбожных бродяг, лишенных всех божеских и человеческих благ, произведенных для благочестивых Человеческим Обществом. Ромул основал Рим на убежище, открытом в роще, если только он, как Основатель нового города, не заложил его вместе со своими товарищами на основе тех убежищ, из которых возникли древние города Лациума; Ливий в общей форме определяет по этому поводу убежища как vetus urbes condentium consilium12 и неправильно, как мы видели выше, приписывает Ромулу слова, будто он и его товарищи были сыновьями этой земли; однако то, что в словах Ливия соответствует нашей цели, доказывает происхождение городов из убежищ, так как вечная особенность городов та, что люди живут там в безопасности от насилия. Таким образом от толп безбожных бродяг, повсюду искавших защиты и спасшихся на Землях, принадлежавших Благочестивым Силачам, идет изящное прозвище Юпитера – Hospitalis (Гостеприимный): ведь убежища были первыми в мире приютами, а принятые в них, как мы увидим ниже, – первыми гостями, т. е. чужестранцами первых Городов. Греческая Политическая История сохранила нам среди многочисленных подвигов Геркулеса также и два следующих: что он ходил по свету, убивая чудовищ, – людей по виду, зверей по обычаям, – и что он очистил грязнейшие конюшни Авгия.

Тогда поэтические люди измыслили два других из Dii majores: Марса  и Венеру.  Марс был характером Героев, первоначально и в собственном смысле сражавшихся pro aris et focis374: такой род борьбы был всегда героическим – сражаться за собственную Религию, к которой прибегает род человеческий, отчаявшись в помощи природы; поэтому Религиозные войны особенно кровопролитны, а свободомыслящие люди, старея, т. е. ощущая отсутствие помощи природы, становятся религиозными, почему мы выше и приняли Религию в качестве первого Основания нашей Науки. Таким образом, Марс сражался на настоящих, реальных полях и за настоящими, реальными щитами, которые у Римлян назывались от cluer сначала clupei, а потом clypei (во времена вернувшегося варварства замкнутые пастбища и леса также назывались difese – «защиты»). Такие щиты принимали удары настоящего оружия; первоначально, когда еще не было железного оружия, то были деревянные шесты с обожженным концом, потом их обтачивали и заостряли на точильном камне, чтобы сделать годными для нанесения ран; такие простые, т. е. не оправленные железом, шесты давались в виде военной награды Римским солдатам, героически ведшим себя на войне. У Греков шестом вооружены Минерва, Беллона, Паллада; а у Латинян от quiris – «шест» – Юнона называлась Квирина и Марс – Квирином; Ромул, так прекрасно умевший при жизни орудовать своим шестом, после смерти был назван Квирином; и Римский народ, вооруженный копьями так же, как Спартанский народ (т. е. Героический народ Греции) был вооружен шестами, назывался в собраниях Quirites. О варварских нациях Римская История повествует нам, что они выходили на войну с теми первыми шестами, о которых мы сейчас говорим, и описывает нам их как praeustae sudes – «обожженные на конце шесты»375. Такое же вооружение было обнаружено и у Американцев; а в наши времена Благородные вооружены на турнирах теми шестами, которыми они первоначально орудовали на войне. Такой вид вооружения был открыт соответственно правильной идее силы – удлинить руку и посредством конца удалить опасность от тела, так как оружие, особенно близкое к телу, характерно для животных.

Выше мы нашли, что глубины полей, где находились погребенные, были первыми в мире щитами; отсюда в Геральдике щит остался как основание герба. И цвета полей были настоящими. Черный – от обгоревшей земли, подожженной Геркулесом, Зеленый – от зеленей. Ошибочно за металл было принято то золото, которое на самом деле было пшеницей: отливая золотом в сухих стеблях хлеба, она дала земле третий цвет, так это было сказано в другом месте; так, среди героических военных наград, Римляне нагружали пшеницей щиты солдат, отличившихся в сражениях; adorea они называли военную славу от ador376 – «поджаренное зерно», первоначально служившее пищей (древние Латиняне называли его adur от иго – «жгу»; таким образом, может быть, первые обряды религиозных времен состояли в поджаривании пшеницы). Голубой цвет был цветом того неба, которое покрывало просветы в рощах; поэтому французы называют bleu и голубой цвет, и небо, и Бога, как было сказано выше. Красный цвет – это кровь безбожных Воров, которых Герои убивали, если находили на своих полях. Благородные Гербы, дошедшие к нам от вернувшегося варварства, несут на себе, как мы видим, множество Львов – черных, зеленых, золотых, голубых и, наконец, красных; все они (как и засеянные поля, перешедшие впоследствии на поля гербов – мы видели это выше) должны быть возделанными землями применительно ко Льву, побежденному Геркулесом (об этом речь шла выше); цвета же их были только что перечислены. Многие щиты разноцветны: то должны быть борозды, откуда вышли вооруженные люди Кадма, выросшие из посеянных им зубов великой змеи, которую он убил; многие несут на себе копья – то должны быть шесты, составлявшие вооружение первых героев; многие несут на себе даже грабли, орудие несомненно деревенское. В силу всего этого нужно прийти к тому заключению, что как во времена первого варварства (это нам удостоверяют сами Римляне), так и во времена второго Земледелие создало первую Знать наций.

Позднее щиты Древних покрывались кожей; так у Поэтов старинные Герои одевались кожей, т. е. шкурами загнанных и убитых ими зверей. Об этом у нас есть прекрасное место из Павсания, где он сообщает о Пеласге, древнейшем герое Греции (он дал первое имя нации Пеласгов, так что Аполлодор «De origine Deorum» называет его αὐτόχϑων, сын Земли; последних называли одним словом «гиганты»), что он изобрел одежды из кожи377. Удивительно совпадают времена второго варварства с первым: рассказывая о великих Персонажах Древности, Данте говорит, что они одевались в кожу и кости. А Боккаччо повествует, что они ходили, закутавшись в кожу377bis. Оттого и должно было случиться так, что родовые Гербы покрывались кожей и на них шкура, подвернутая со стороны головы и ног, создавала подобающую отделку[162]. Щиты были круглыми, так как вырубленные и возделанные земли были первыми orbes terrarum, как говорилось выше; поэтому у Латинян осталась та особенность, что щит clypeus был круглым в отличие от scutum, который имел углы. Всякий просвет говорится в смысле «глаз», как и теперь еще «глазком» называют отверстие, откуда свет проходит в дом; но так как истинный смысл героического выражения «каждый гигант имеет свой просвет» стал впоследствии неизвестным, затем изменился и наконец был испорчен, то он стал ложным, когда дошел до Гомера: он был воспринят так, будто у каждого гиганта есть один глаз посреди лба. Такие одноглазые гиганты дошли до нас в качестве товарища Вулкана по первым кузницам, т. е. лесам, которые он поджег и где они делали первое оружие, – то были, как мы сказали, обожженные на конце шесты; идея этого оружия та же самая, что и изготовление молний для Юпитера, так как Вулкан поджег леса, чтобы наблюдать открытое небо, откуда Юпитер посылает молнии[163].

Другим Божеством, зародившимся среди этих древнейших вещей человеческих, была Венера  – характер гражданской красоты; поэтому honestas сохранилось в значении «благородство», и «красота», и «доблесть». Ведь эти три идеи должны были возникнуть в следующем порядке. Прежде всего была понята гражданская красота, принадлежавшая Героям. Потом – природная красота, подлежащая человеческим чувствам, а потому и чувствам тех людей, которые руководствуются умом, понятливы и умеют различать части или составлять соответствие в целом человеческого тела, в чем и заключается сущность красоты; поэтому крестьяне и люди из простонародья или совсем не понимают красоты, или понимают ее очень мало; это показывает ошибку Филологов, утверждающих, что в те наивные и глупые времена, о которых сейчас идет речь, Царей выбирали с точки зрения их телесной красоты и телосложения; ведь такое Предание нужно понимать в том смысле, что гражданская красота составляла благородство Героев, как мы сейчас скажем. Наконец была понята красота доблести, которую называют honestas и которая понятна только Философам. Поэтому гражданской красотой должны быть прекрасны Аполлон, Вакх, Ганимед, Беллерофонт, Тезей и другие Герои; ради них, может быть, была придумана Венера мужского пола[164]. Должна была возникнуть идея гражданской красоты в сознании Поэтов-Теологов потому, что они видели, как безбожные беглецы на их землях были людьми с виду и грубыми животными по обычаям. Такою и не иною красотою были прекрасны Спартанцы, Герои Греции, бросавшие с горы Тайгета уродливых и безобразных новорожденных, т. е. рожденных благородной женщиной без торжественной свадьбы; именно такими должны быть monstra (уроды), которых Законы XII Таблиц предписывали бросать в Тибр, ведь совершенно неправдоподобно, что Децемвиры при тогдашней скудости законов, свойственной первым Государствам, думали о природных уродах, которые настолько редки, что редкие в природе вещи называются уродливыми; даже при современном богатстве законов законодатель предоставляет на усмотрение судей редко встречающиеся случаи. Таким образом, уродами (monstra) первоначально и в собственном смысле назывались гражданские уроды; одного из них имел в виду Памфил, когда он говорит, неправильно подозревая, что девушка Филумена забеременела:


…Aliquid monstri alunt379;

так они и продолжали называться в Римских Законах, которые должны были выражаться совершенно точно (по наблюдениям Антония Фабра в «Jurisprudentia Papinianea»), как выше это было отмечено в другом месте и по другому поводу. Поэтому хотя и с добрым намерением, но и с грубым незнанием Римских Древностей он пишет со слов Ливия380, что если бы Благородные приобщили плебеев к коннубиям, то от этого произошло бы потомство secum ipsa discors381, иными словами – урод, состоящий из двух природ: одной – героической природы Благородных, другой – звериной природы самих Плебеев, которые agitabant connubia more ferarum382; последнее изречение Ливий взял у какого-нибудь древнего летописца и применил не научно, так как он приводит его в том смысле, как если бы Благородные роднились с Плебеями, ведь плебеи при своем тогдашнем состоянии почти что презренных рабов не могли претендовать на это перед благородными, но они добивались только права заключать торжественные бракосочетания, а последнее значит то же самое, что connubium; это же право принадлежало только благородным, но у животных никогда один вид не общается с другим видом; таким образом, приходится сказать, что посредством такого изречения Благородные в героических распрях насмехались над Плебеями: раз у последних не было публичных ауспиций, своею торжественностью придававших точность бракам, то ни один из плебеев не имел определенного отца; в Римском Праве от этого осталось следующее определение, известное каждому: nuptiae demonstrant patrem383; таким образом, при этой недостоверности Благородные говорили про Плебеев, что последние общаются со своими матерями и со своими дочерьми, как звери.

Атрибутами плебейской Венеры были голуби, и не потому, что они обозначали любовную привязанность, а потому, что они (по определению Горация) degeneres384, т. е. низкие птицы по сравнению с Орлом (тот же Гораций определяет его как ferox385); они обозначали, таким образом, что у Плебеев были свои собственные, т. е. меньшие, ауспиции, в отличие от ауспиций орла и молний, принадлежавших Благородным; Варрон и Мессала говорят о наибольших, т. е. публичных ауспициях, от которых зависело все героическое право Благородных, как это открыто подтверждает нам Римская История. Атрибутами же Героической Венеры, т. е. Венеры Pronuba, были лебеди, присвоенные также и Аполлону, как мы видели выше – Богу Благородных; от ауспиций одного из этих лебедей Аеда зачала от Юпитера яйцо, как было разъяснено выше. Плебейская Венера была нагой, тогда как Pronuba была прикрыта поясом (cestum), как сказано выше, и из этого видно, насколько искаженные представления существовали о Поэтической Древности! Впоследствии считали подстрекательством к сладострастию то, что поистине было изобретено для обозначения естественной стыдливости, т. е. точности и добросовестности, с которой соблюдались среди плебеев естественные обязанности. Как мы увидим немногим ниже в главе о «Поэтической Политике», плебеи совершенно не имели прав гражданства в героических городах, и таким образом их законные обязательства не были связаны никакими узами необходимых или гражданских законов. Затем атрибутами Венеры были Грации, также нагие; у Латинян caussa и gratia значили одно и то же; таким образом Грации для Поэтов должны были обозначать «голые договоры»386 (pacta nuda), порождающие только естественное обязательство; поэтому Римские Юристы называли pacta stipulata то, что позднее Древние Истолкователи называли pacta vestita (ведь они понимали под pactum nudum – pactum non stipulatum, и stipulatio должно было произойти не от stips – «денежный взнос», – так как в таком случае нужно было бы говорить stipatio с натянутым обоснованием, будто взнос «поддерживает» договор, – но оно должно происходить от stipula – «соломина»: так говорили крестьяне Лациума, ибо договор был «одет» пшеницей); обратно этому «одетые договоры» (pacta vestita) у Феодальных Юристов первоначально назывались так по тому же самому происхождению, что и Инвеститура Феода, и отсюда же, несомненно, exfestucare – «лишение достоинства». Итак, в силу всего этого под gratia и caussa Латинские Поэты разумели одно и то же применительно к договорам, заключавшимся плебеями Героических Городов, когда впоследствии были введены договоры de Jure Naturali Gentium387 (Ульпиан говорит: Humanarum), тогда caussa и negotium обозначали одно и то же, так как в такого рода договорах самое дело почти всегда оказывается caussae или cavissae, т. е. обеспечением, имеющим ценность в силу стипуляции, которая обеспечивается в договорах (pacta)[165].

Королларии

о Договорах, заключаемых на основе простого соглашения 

 Сделать закладку на этом месте книги

Так как Героические Народы заботились только о жизненно необходимых вещах, так как они не собирали иных плодов, кроме природных, и не понимали еще пользы денег и так как они были почти что целиком погружены в телесное, то древнейшему праву не были, конечно, известны договоры, которые, как мы теперь говорим, заключаются на основе простого соглашения; так как они были также в высшей степени грубы, а грубости свойственна подозрительность, ибо грубость порождается незнанием, человеческая же природа такова, что тот, кто не знает, всегда сомневается, – то в силу всего этого они не знали и доверчивости; поэтому всякие обязательства они удостоверяли прикосновением руки, настоящей или фиктивной; в последнем случае она удостоверяется в торговой сделке торжественной стипуляцией, откуда следующая знаменитая Глава в Законах XII Таблиц: si quis nexum faciet mancipiumque, uti lingua nuncupassit, ita jus esto388. Из такой природы гражданских человеческих вещей вытекают следующие истины.

I.  Если древнейшие купля-продажа были, как говорят, меной, даже если они распространялись на недвижимое имущество, то они должны быть тем, что во времена вернувшегося варварства называли libelli389; польза их становится понятной тогда, когда у одних – изобилие земель, приносящих множество плодов, а другие испытывают в них недостаток; отсюда – мена.

II.  Сдача в наем домов не могла происходить, пока города были маленькими и жилища тесными: таким образом, хозяин земельного участка должен был отдать его, чтобы другой построил на нем дом; это же могло быть только цензом.

III.  Сдача земель должна была быть эмфитевзисом, который у Латинян назывался clientelae; поэтому Грамматики390 по догадке говорили, что clientes значит то же самое, что и colentes.

IV.  Таким образом, в этом должна заключаться причина того, почему во времена вернувшегося варварства в древних архивах мы не читаем других договоров, кроме цензов на дома или на земли, навсегда или на время.

V.  В этом же, может быть, лежит причина того, почему эмфитевзис является договором de Jure Civili; соответственно нашим Основаниям это, как оказывается, то же самое, что и de Jure Heroico Romanorum; ему Ульпиан противопоставляет Jus naturale Gentium Humanarum391; он называет его «человечным» (humanum) в противоположность Праву Варварских народов, существовавших раньше, но не Праву Варварских Народов, которые в его времена были за пределами Римской Империи, так как право последних не имело никакого значения для Римских Юристов.

VI.  Товарищества не были еще известны при тех циклопических нравах, когда каждый отец семейства заботился только о своих собственных делах и совершенно не вмешивался в дела других, как выше мы это слышали от Гомера в рассказе Полифема Улиссу.

VII.  По той же самой причине не был известен и договор поручения (представительства), потому и сохранилось правило Древнего Цивильного Права: per extraneam personam acquiri nemini392.

VIII.  Когда же за Героическим Правом позднее последовало Право Человечных народов, как его определяет Ульпиан, тогда произошел такой общий переворот, что Купля-Продажа, которая в древности не влекла за собою evictio, кроме тех случаев, когда был заключен дополнительный договор об уплате неустойки в двойном размере (stipulatio dupla), теперь стала Царицей Договоров, именуемых договорами, основанными на доверии (bona fide), которое естественно охватывает и ответственность за evictio393.

Мифологический канон

 Сделать закладку на этом месте книги

Теперь мы вернемся к трем характерам – Вулкана, Марса и Венеры. Здесь следует указать (и это Указание должно быть причислено к самым важным канонам нашей Мифологии, что они были тре









мя божественными характерами, обозначавшими самих Героев, в отличие от стольких же характеров, обозначавших Плебеев. Таков Вулкан, рассекающий голову Юпитера ударом секиры, от чего родится Минерва; Вулкан, вмешавшийся в спор между Юпитером и Юноной и сброшенный за это с неба пинком Юпитера, почему Вулкан и остался хромым. Таков Марс, которому Юпитер делает жестокий выговор (по Гомеру), заявляя, что он самый презренный из всех Богов394; а Минерва в распре Богов (по словам того же поэта) поражает Марса ударом камня (Марс и Вулкан должны быть Плебеями, служившими Героям на войне). Такова Венера, которая должна представлять собою естественных жен Плебеев: она вместе с плебейским Марсом была поймана сетью Героического Вулкана; Солнце открыло их наготу, и другие Боги насмеялись над ними. Поэтому Венеру впоследствии ошибочно считали женою Вулкана; однако выше мы видели, что на небе был только один брак – Юпитера и Юноны, да и он был бесплоден; а Марса называли не любовником, а конкубином Венеры, потому что между Плебеями, как ниже будет показано, заключались только естественные браки, которые у Латинян назывались concubinatus. Как эти три характера здесь, так ниже и другие будут разъяснены на своем месте. Среди них мы найдем плебейского Тантала, который не мо