Название книги в оригинале: Рой Олег Юрьевич. Дважды два выстрела

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Рой Олег Юрьевич » Дважды два выстрела.





Читать онлайн Дважды два выстрела. Рой Олег Юрьевич.

Олег Рой

Имитатор

Книга вторая

Дважды два выстрела

 Сделать закладку на этом месте книги




Пролог 

 Сделать закладку на этом месте книги

Файл: bezimeni 

Создан: 01:01 01.01.01 

Изменен: 23:17 21.07.08 

В бледно-зеленой воде мраморного бассейна кровь растекается розовыми облаками. Словно отсвет гаснущего над крышами соседних вилл заката. Мне нравятся такие… повторы. Эхо, зеркальные отражения, рикошеты. Даже если они — просто совпадения, именно они превращают жизнь (и смерть, разумеется) в искусство. Так в рублевской «Троице» гора и дерево на заднем плане повторяют изгиб плеча одного из ангелов. Рифмуются с ним.

Крови много, поэтому лицо девушки сияет настоящей мраморной бледностью. Сейчас она даже красивее, чем была при жизни. Ей повезло. Она умерла молодой, красивой и — счастливой. Потом-то у нее все было бы гораздо хуже. Жизнь неплохо обламывает таких красивых дурочек, уверенных, что красота — пропуск в рай. Надо быть дурочкой, чтобы отвечать на чувства глубоко добропорядочного семьянина, который вовсе не собирается уходить от жены и детей, — даже если он покупает тебе виллу (честно сказать, довольно маленькую) на побережье Адриатики. Звучит зато красиво: вилла на побережье Адриатики. С бассейном! Крошечным и пресным, хоть и мраморным, мрамор в этих краях дешев. Конечно, дурочка.

Добропорядочный семьянин обнимает свою дурочку, прижимает к себе, словно баюкает. Кажется, даже что-то бормочет. Не понимает, что произошло.

Так все было прекрасно: вилла — как морская раковина, и в ней — жемчужина, его прелестная беби. И вдруг — бездыханное тело, кровь, кровь, кровь… Очень много крови. Откуда? Он хмурится, пытается вспомнить — и не может. А вот не надо транквилизаторами увлекаться, таблетки и пилюли не решают проблем. Господа психиатры, вероятно, именно на этом свой вердикт и построят. Запутался добропорядочный семьянин и разрубил «узел» одним ударом. Хотя — не одним, ох, не одним. Почему-то множественные ранения трактуют всегда не как аффект (что логично), а как «особую жестокость». То есть убил добропорядочный семьянин свою обожаемую красотку с особой жестокостью.

Очень красиво, я считаю.

Жена у него, кстати, тоже красивая. Ей пойдет черное. Хотя, постой, здесь нет смертной казни, значит, вдовой ей не бывать еще долго. С юридической точки зрения. Фактически же — вполне, вполне. Сидеть добропорядочному семьянину — за убийство, совершенное с особой жестокостью — пожизненно. И скорее всего — в какой-нибудь специальной, для таких, как он, психушке.

Я думаю, красивее всего было бы, если бы добропорядочный семьянин, терзаемый страшными воспоминаниями, в этой самой психушке собственноручно — нет, не повесился, а — зарезался. Например, обломком пластиковой ложки. Но, во-первых, это вряд ли, во-вторых, меня это уже не касается.

Мне пора. Скоро здесь будет очень много людей.



13 октября 2016 года 

К середине дня на город навалился нудный серый дождь. В его мокрых сумерках витрины светились особенно праздничным блеском: леденцово-желтым, льдисто-голубоватым, блекло-оливковым. Сияющий куб художественной галереи напоминал шкатулку с драгоценностями. Внутреннее пространство, превращая его не то в странный белый лабиринт, не то в диковинный гигантский кристалл, заполняли неожиданные белые плоскости — перегородки, колонны, выступы. И на каждой светилась картина. Будто окно в другой, прекрасный мир — яркий, цветной, завораживающий. Таким же, только побольше, окном казалась и афиша под козырьком замыкавшего череду светящихся витрин крыльца: «Волшебные миры Софи Бриар». Слова рамкой окружали снимки таких же афиш. Только маленьких и надписи на них были иностранные — немецкие, чешские, английские, французские.

За высокими стеклянными дверями виднелся небольшой темноватый холл, где уже топтались некоторые из тех, кто ждал открытия выставки.

Но кое-кто медлил входить. Прячась от дождя под защищавшим окна галереи карнизом, терпеливые ценители вглядывались сквозь витринные стекла в белый лабиринт с сияющими картинами.

— Идет, идет, — прошелестело среди тех, кто ждал снаружи.

Внутри белого лабиринта появилась девушка — невысокая, темноволосая, в летящем, вроде греческой туники, светлом одеянии и таком же легком шарфе, поддерживающем прическу — тоже как у античных статуй. Она шла, огибая колонны и перегородки, то пропадая за ними, то появляясь так быстро, что казалось — девушек две, а не одна.

Дзынь!

Одна из витрин вдруг осыпалась каскадом звенящих осколков, и гигантский светящийся кристалл мгновенно погас. Точно исчез.

Изумленные, испуганные голоса смешались с топотом множества ног.

Когда — через минуту или через год — галерея вновь засияла привычным блеском, ее пространство как будто сузилось, сжалось, впуская в себя людей. Кто-то вбежал из холла, кто-то прямо с улицы, через разбитое стекло. Светлый ковролин там и сям испещрился мокрыми темными следами….

Вспыхнувший свет точно заставил всех замереть — на бегу, в странных, неловких позах.

Все головы, все глаза, все взгляды сосредоточились в одной точке. Там, среди картин, статуй и причудливых инсталляций резко выделялась еще одна — как центр всей экспозиции, которого минуту назад еще не было. Казалось, сейчас раздастся голос экскурсовода:

— Обратите внимание на эту двухфигурную скульптурную композицию в античном стиле…

Да, девушек действительно было две. Но теперь они никуда не двигались. Одна сидела на полу, другая лежала подле. Точно еще одна скульптура: настоящие люди не могут быть настолько похожи — до последнего волоска строгих причесок, до кончиков бледных ногтей. И настолько неподвижны. Фигуры могли бы показаться каменными, но складки их очень светлых, свободных, почти невесомых одеяний все время менялись, двигались, переливались под дыханием врывавшегося в разбитую витрину влажного ветра.



28 октября 2016 года 

«За период с…»

Он открыл одну из лежавших слева папок. Бумага выцвела неровно. Дата на первом листе стояла именно та, что он помнил. Будто он мог забыть! Но привычка к аккуратности заставила проверить.

«…мною были совершены следующие убийства…»

Он поморщился. Ручка царапала бумагу. Слова выходили корявые, неровные. Тоже как будто царапающие. Протокольно сухие. Словно чужие.

Хотя почему — словно? Он мысленно усмехнулся. Слова и в самом деле были чужие. Вынужденные.

Писать было неприятно, неловко, тяжело. Может быть, все-таки можно сделать еще что-то?

Впрочем, выбора у него не было — и это было так же ясно, как бледные звезды за распахнутой балконной дверью.

Фамилий было семь. Он зачем-то пересчитал их. Смысла в этом было еще меньше, чем в проверке календарных дат. Семь, сколько ни считай.

Может, все-таки попробовать… ну хотя бы попытаться…

Стук отброшенного в угол пистолета прозвучал куда громче слабого хлопка выстрела.

Но этого он уже не услышал.

День первый

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Неровная россыпь разноцветных окон делала темноту в центре двора еще непрогляднее.

— Девушка, сюда нельзя! — темнота сгустилась в неясную, довольно высокую фигуру.

Арина потянулась было за удостоверением — за тот год, что она перевелась из Питера в родной город, далеко не все патрульные успели запомнить ее в лицо, приходилось предъявляться и представляться — но замерла. Это ж не ДТП со смертельным, не череп, вывернутый на поверхность старательным бульдозером! По телефону сказали полный адрес: улица, дом, квартира. Какое еще, к лешему, «сюда нельзя»? Да и не похож возникший из этой темноты «охранитель» на служивого. Псих, что ли, местный?

Психов на «места» как магнитом тянуло. Но псих вряд ли говорил бы таким голосом — деловитым, чуть насмешливым.

От ударивших справа двух прожекторов тьма испуганно отступила. Арина прижмурилась. Прожектора, мигнув, переключились на ближний свет. Фары, конечно, какие еще прожектора. Фары патрульной машины, вон она стоит.

— Вершина, ты, что ль? — от машины отделилась еще одна фигура, оказавшаяся Ванюшкой Молодцовым.

— Я, Иван Сергеич, — выдохнула Арина, вовремя вспомнив, что опер терпеть не может, когда его называют Ванюшкой, дозволяя подобное лишь супруге. — А это кто? — она мотнула головой вправо, где был тот, что ее остановил. — Из ППС?

Но того, кто ее почти напугал, рядом уже не было. Вынырнул из темноты и в нее же канул.

— Кто? С которым ты беседовала?

— Да не беседовала я! Он меня остановил, сюда, говорит нельзя.

Молодцов пожал плечами:

— Я думал, кавалер тебя провожает. Чего ты, кстати, своими-то ногами притопала? Неужто для следователя машины дежурной не нашлось?

— Да я тут живу неподалеку.

— Знаю я, где ты живешь. А только непорядок — красивой девушке по темну гулять. Говоришь, это не твой провожатый был?

— Псих, должно быть местный, надо у Мишкина спросить. А вы чего без света сидите?

— Да у ребят аккумулятор садится. Пошли, что ли? Все уже на месте, только следователя ждут. Ты-то тут какими судьбами? Дежурила вроде недавно, рабочий день кончился, почему тебя выдернули?

— А то сам не знаешь! Позвонили, сказали, огнестрел со смертельным, а дежурных следователей не хватает, давай, Вершина, на амбразуру, больше некого отправить.

— А, ну да, точно…. Вечерок беспокойный выдался: на Лесной ДТП со смертельным, в «Алмазе» банкет с поножовщиной и вроде тоже со смертельным, на Коммунаров придурок местный голубей с балкона пострелять решил, в дворника попал, ну и так еще, по мелочи. Так что да, все в разгоне. — Молодцов покивал, потом хмыкнув, поводя могучим плечом. — Хотя чего торопиться, осмотрели бы к утру. Труп-то никуда не сбежит.

— Труп-то не сбежит, а трупные явления куда убегут за лишние полсуток? И соседям праздник обонять все эти ароматы, а уж судмедэкспертам просто счастье.

— Ладно, ладно, не бухти.

— Что за огнестрел-то? Кто-то ружье неаккуратно чистил или по пьянке чего не поделили?

Опер помотал головой:

— Суицид, — и, вздохнув, добавил, — главное дело, мужик-то знакомый, вот что пакостно. Жалко. Наш опер бывший, Шубин Егор Степаныч, я тоже с ним работал, пока его на пенсию не ушли. Года два, что ли, назад, или около того. И вот на тебе… Соседка пошла собачку выгуливать и заметила, что у него дверь открыта. Заглянула, а он там на полу.

— Я и постучала, и позвонила, и покричала ему: «Егор Степанович, у вас дверь нараспашку!», а никто не отзывается, — затараторила непонятно откуда подскочившая тетка, прижимавшая к груди маленькую рыжую собачонку. — Ну я зашла, а он лежит… беда-то какая! Ну кому он помешал?! — слово «суицид» дамочка не то не услышала, не то не поняла. — Человек-то хороший был! Нелюдимый, правда, и вообще… — она неопределенно покрутила пухлой ладошкой. — Если каждого пьяницу убивать, это ж никаких кладбищ не напасешься!

— А он сильно пил? — уточнила Арина.

— Ой, ну а кто сейчас не пьет? — бросилась в ответную атаку владелица собачки. — Но вел себя всегда прилично, гулянок не устраивал. Ни шума от него, ни скандалов. И домой всегда своими ногами приходил, под забором не валялся. Правда… — она нахмурилась.

— Правда — что? — Арина насторожилась. — Вы что-то вспомнили?

Тетка, сморщившись, махнула пухлой ладошкой:

— Да пустяки. Недавно возвращаемся с Джиннечкой, а он возле своей двери стоит, лбом в косяк уперся и мычит. Я его за плечо, а он эдак скривился и давай ключом в дверь тыкать, ну вроде как опомнился. Но это же ерунда? А вообще ничего такого никогда, всегда прилично себя вел.

Джиннечка, подумала Арина, это у нас, надо понимать, собачка. Вероятно, Джинджер — как еще могут такую рыженькую назвать. Очень похожа на свою хозяйку. При том что та — дама корпулентная, плечи как у Поддубного, зато носик такой же остренький, и кудряшки встрепанные того же лисьего колеру. Впрочем, это не имеет значения — Арина мотнула головой, возвращаясь к опросу:

— А ночью, ну или вообще вчера вы… — Арина запнулась.

— Руслана Алексеевна, — подсказал из-за ее плеча Молодцоав.

— Руслана Алексеевна, — послушно повторила Арина, — вы вчера ничего подозрительного не видели, не слышали?

— Так я ж и говорю — выстрел слышала! — тетка всплеснула руками, едва не выронив свою ненаглядную Джиннечку.

— Выстрел? Когда именно?

— Ну так в двенадцать, — задумчиво сообщила собачкина хозяйка. — Примерно… Я телевизор выключила и спать собиралась. И тут — бах. А потом тихо.

— И вы не забеспокоились? Все-таки не каждый день вокруг стреляют.

— Ну так я ж думала, телевизор у него, у Егор Степаныча, в телевизоре ж вечно стрельба.

— Понятно, — вздохнула Арина. — Руслана Алексеевна, вы сможете завтра в следственный комитет подойти? Я вас официально допрошу, составлю протокол.

— Какой еще протокол? — насторожилась та. — Зачем меня допрашивать? Вы что, думаете, это я, что ли, его?

Сидевшая у нее на руках собачка вдруг вскинулась, напружинилась и сердито залаяла — мол, отстаньте от моей хозяйки, не думайте, что раз я мелкая, не смогу ее защитить, очень даже смогу! Хозяйка погладила свое сокровище по атласному лбу — успокаивала.

Арина вздохнула:

— Вы же главный свидетель. И тело обнаружили, и живете рядом. Даже выстрел слышали. Может, и еще что-то знаете.

— Ничего я не знаю! — возмутилась Руслана Алексеевна, прижимая к себе собачку, словно ее собирались отнять. — Чего знала, все рассказала уже… вот ему, — она мотнула головой в сторону Молодцова.

— Нужно зафиксировать ваши показания, — терпеливо объяснила Арина. — Так положено, понимаете? — страх потенциального свидетеля перед «допросом», да еще и «на протокол», был, на ее взгляд, явлением совершенно иррациональным, но, увы, весьма распространенным.

— Руслана Алексеевна, — подхватил Молодцов. — Вы просто повторите то, что сейчас рассказывали, Арина Марковна запишет, а вы подпишете.

— Да не стану я ничего подписывать! Мало ли что вы там накалякаете, потом не отмоешься.

— Вы сперва прочитаете, а ваша подпись как раз для того, чтобы ваши показания зафиксировать. Как же без этого?

— Ну… — она недовольно поджала губы. — Если нужно…

— Как же без этого? — повторила Арина молодцовскую фразу. Ох уж эти осторожные свидетели! Не оперативников же за ней посылать, в самом-то деле. Заявит, что «привели под конвоем», и вовсе замкнется, клещами ничего не вытащишь. А ведь такая многое могла видеть. Если там вправду самоубийство, допрос этот нужен чисто для проформы, ну и для себя. Покончить с собой можно и от невыносимого одиночества, но все-таки хорошо бы какой-нибудь более существенный мотив обнаружить: может, болел старый опер, может, с женщиной расстался, может, кредитов набрал.

— Ладно… — тетка вроде бы расслабилась, даже головой мотнула, соглашаясь. — Куда, вы говорите, приходить?

Арина облегченно вздохнула:

— Вот Иван Сергеевич вам объяснит. Значит, ночью вы слышали выстрел, а потом, уже сегодня, пошли выгуливать Джинни, заметили приоткрытую дверь и вызвали полицию. Так?

— Так, так, — закивали рыжие кудряшки.

Странно, подумала Арина. Что-то не сходится. Собачку-то дамочка, небось, с утра пораньше выводит, а сейчас вечер уже. Сколько ж времени прошло с момента звонка в полицию до выезда? Она миролюбиво, чтоб заполошная тетка, не дай бог, не подумала, что ей не верят, улыбнулась:

— Во сколько это было? Во сколько вы с ней гуляете? В семь, восемь утра? В десять?

— Да вечером же! — воскликнула тетка. — Гуляем-то мы и утром и вечером, Джиннечка же не может весь день терпеть… но мне ведь на работу, так мы с утра-то бегом-бегом, по-быстрому… вот и не заметила я ничего, — она сокрушенно вздохнула. — Темно в подъезде было, а я торопилась. А уж вечером пошли, тут я и смотрю — дверь-то приоткрыта… заглянула, а там… он… на полу… и кровь…


* * *

— Труп мужчины, одетого… — размеренно диктовал судебный медик Семен Семеныч, которому очень подходила его фамилия. Плюшкин. Не в смысле гоголевской скупости, в смысле уютной пухлости, смягчающей едкость профессионального цинизма. — Успеваешь? Смерть предположительно наступила от огнестрельного ранения в голову. Входное отверстие в височной области… выходного при визуальном осмотре не обнаружено… И это, душа моя, хорошо, значит, пулечка внутри должна быть. Это не пиши, это я так, мысли вслух.

Арина пошевелила затекшими пальцами. Большинство ее сверстников давно уже печатали протоколы сразу на ноутбуках, она же до сих пор писала от руки. Текст на мониторе казался ей каким-то ненастоящим. Посторонним, не имеющим к ней никакого отношения. Не стоящим того, чтобы о нем размышлять. Вот когда собственноручно, когда пальцы немеют от усталости — тогда и мозги включаются, и профессиональные соображения возникать начинают.

Сегодня «включить профессионала» оказалось особенно трудно, хотя она-то Шубина почти не знала, видела пару раз еще в юрфаковские времена. И тем не менее он был — свой. Тяжело.

Опера — просто человеки, вспомнилась Арине фраза с одного из семинаров. Просто человеки. И простым человеческим слабостям подвержены не меньше прочих. Она сделала мысленную памятку — спросить Иван Сергеича, за что Шубина «ушли», не за неудержимое ли пьянство? Хотя судя по состоянию квартиры — вряд ли, что бы там соседка ни говорила.

Кухню Арина еще не видела, но комната была именно комнатой, а не логовом опустившегося алкоголика, каких она немало навидалась: заросших грязью, запущенных, бывало, до плесени. Тут же все было, хоть и небогато, но прилично. Балконное окно не щурится мутными грязными бельмами, а сияет промытыми стеклами, даже сейчас, в темноте видно. Выцветшие до бежевого, когда-то коричневые шторы не пестрят скоплением пятен, не обвисают уныло — складки ровные, чистые. И покрывало на продавленном раскладном диване, хоть и потертое, но не засаленное, явно многажды стиранное. Напротив дивана — неожиданно современный телевизор, экран не в полстены, но довольно большой. С другой стороны балконного окна — письменный стол. Однотумбовый, такой же пожилой, как диван, но тоже чистый, не заляпанный, не захватанный. В угол задвинут системный блок. Персональный компьютер на вид куда старше телевизора, с массивным кубиком старенького ЭЛТ монитора, таких нынче и не увидишь уже. Хотя монитор монитором, а кто его знает, что там в компьютерных мозгах, может, там сплошной завтрашний день, надо изъять и Левушку Оберсдорфа попросить, пусть посмотрит. Клавиатура — тоже на удивление чистая, не залапанная — сдвинута к самой стене, так что стол практически пуст, только аккуратная стопка картонных папок слева, да исписанный лист бумаги посередине. Над столом — фотографии, довольно много, три ряда. На семейный «иконостас» не похоже, больше напоминает рабочую доску из американского полицейского сериала. Напротив стола, возле телевизора, изрядно поцарапанный буфет «под орех», рядом с ним, возле входной двери, темный, скучно полированный гардероб. На полу, почти вплотную к буфетной дверце — невнятная тряпичная кучка грязно-бежевого цвета, протянувшая «щупальце» вверх к горизонтальной полке над дверцей.

Но в целом, если забыть о бежевой кучке с зацепившимся за дверцу «щупальцем», — все чисто, все по местам. Аккуратистом был покойный, не вписывается в образ отчаявшегося пьянчужки.

Мог, впрочем, вычистить квартиру перед смертью. Навести порядок, перед тем как сводить счеты с жизнью — стремление довольно распространенное. Ну как же: придут чужие люди, станут разглядывать, оценивать, быть может, морщиться брезгливо. Нет уж, пусть все выглядит прилично. Хотя, казалось бы, мертвецу-то какая разница? Но желание выглядеть после смерти если не красиво, то хотя бы прилично — это да, это очень часто бывает.

— Кожные покровы… — размеренно продолжал Семен Семеныч.

— Из чего он стрелял-то? — перебила его Арина. — Вот из этого? — носком обтянутой синим бахилом кроссовки она показала на валявшийся возле буфета, прямо перед бежевой кучкой с протянутым вверх «щупальцем», маленький, блестящий черными гранями пистолет.

— А это, душа моя, пусть тебе баллистики скажут. Хотя я предполагаю, что именно так, раз выходного отверстия не наблюдается. Но вот залезем к нему в голову, отыщем пульку, — добродушно бормотал медик, — ты к ней гильзочку, что Зверев нашел, добавишь, и вместе с пистолетиком к баллистикам отнесешь, они тебе все в лучшем виде подтвердят.

— Что вы со мной, как с маленькой? — буркнула Арина почти обиженно, хотя Плюшкин так разговаривал со всеми. — В двух словах, что мы тут имеем? Точно самоубийство?

— Да откуда ж мне знать, лапушка? — медик развел обтянутые резиновыми перчатками ладони, даже пальцами пошевелил для убедительности. — Мое дело маленькое, состояние тела описать, а уж выводы делать — твоя работа.

— Ну Семен Семеныч, — протянула Арина жалобно, действительно, как выпрашивающий конфетку ребенок. — Мой опыт — и ваш, никакого ж сравнения. Вы, говорят, даже без аутопсии все насквозь видите. Вот просто на ваш взгляд, навскидку, что тут?

— Ну если только на взгляд… — Плюшкин повел круглым плечом, явно довольный комплиментом; как многие профессионалы, он был неравнодушен к похвалам. — Ну что не несчастный случай, это девяносто девять процентов. И убийство, душа моя, я, пожалуй, тоже исключил бы. Суицид, вот тебе мое «навскидку». Вся обстановка более чем типичная. Загрустил наш бывший коллега и стрельнул в себя. Сам то есть. Без никого. В том смысле, что драться он ни с кем не дрался, следов связывания нет, защитных ран тоже, следов борьбы или хотя бы чьего-то присутствия вокруг не наблюдается. Вон Лерыч пусть подтвердит.

Артем Зверев — криминалист, которого за отчество Валерьевич все звали попросту Лерыч, — сосредоточенно опылявший дактилоскопическим порошком распахнутую настежь балконную дверь, подтверждающе угукнул:

— Чистенько. Пальчики, насколько могу судить, только его, обстановка не нарушена. Бедненько, но аккуратненько. Хотя он, говорят, и пил изрядно, а вот порядок не как у алкаша.

— А он точно пил? — вырвалось у Арины.

— А это я тебе, душенька, после вскрытия скажу, — проворковал Плюшкин. — Посмотрю на печень и прочие субпродукты, сразу ясно будет — злоупотреблял ли наш Егор Степанович или как.

— Вы его знали?

— Кто ж его не знал, — отозвался вместо Плюшкина Артем. — Хороший был опер. Пока не уволили.

— За что его?

— Ну, официально-то сам рапорт подал, но по сути выдавили, конечно. А за что… во-первых, возраст у него уже был вполне пенсионный, сама видишь. Во-вторых, упрямый. Вот и… Хотя по официальной опять же версии — за злоупотребление горячительными напитками в рабочее время. Раз — выговор, два — выговор, и давай на выход, все как обычно. Ха! Прицепиться-то к любому можно. Покажи мне опера, который не употребляет. Но чтоб чрезмерно… нет, это не про Степаныча. Раньше по крайней мере. Как там после увольнения было, кто ж его знает, — Лерыч пожал плечами, продолжая обрабатывать балконную дверь. — Но бутылок я под кухонной раковиной всего четыре штуки нашел. Одну водочную, старую, три из-под пива, довольно свежие. Если и пил, то тару выносил регулярно. Я ж говорю, непохоже, чтоб опустился мужик. Жил явно один, а в доме порядок.

Ага, отметила про себя Арина, Молодцова о причинах шубинского увольнения можно не расспрашивать.

— Порядок-то порядок, но как насчет вот этого? — так же, носком кроссовки, она показала на ту самую бежевую кучку, в которой, вглядевшись, опознала скомканные подтяжки, одна из которых и изображала «щупальце».

— Вершина, тебе чего, работы не хватает? Чего к подтяжкам прицепилась? Мало ли, — Зверев пожал плечами. — Лежали на краю, свешивались, пистолетом отброшенным их зацепило, вот они и свалились.

— На краю буфета лежали? Странное место для подтяжек. При общем-то порядке. И пистолет не в руке, не рядом с телом, а в стороне валяется. Далековато для самоубийства, не находишь? Или предсмертные судороги?

— Вообще-то при ранении в голову судороги не характерны, — хмыкнул из-за Арининой спины Плюшкин. — Но не характерны — не значит, невозможны. Мозги — материя тонкая, непредсказуемая. Если пистолет отброшен, то лежит вполне на месте. Смывы с ладоней я, кстати, сделал. На предмет следов выстрела. Вот если там чисто будет, тогда можешь с такой же чистой совестью начинать задавать вопросы. А пока не вижу оснований сомневаться, самоубийство как оно есть.

— Гильза, кстати, поближе к нему лежала, — напомнил Лерыч. — Как раз там, куда она упала бы при собственноручном выстреле. Ну… если он стоял в это время.

— Но если судороги не характерны, как он его отбросил? — настаивала Арина.

Плюшкин пожал плечами:

— Не знаю, свет моих очей. Но если ты намекаешь на инсценировку, то… — он скептически сморщился. — Первое дело, отсутствие следов борьбы, это я тебе уже сказал.

— А ничего, что у него рукава рубашки расстегнуты?

— Зато пуговки на манжетах на месте, — парировал Плюшкин. — В драке, сама понимаешь, они бы просто оторвались, а тут аккуратненько расстегнуты. Правая манжетка, правда, помята, как будто его за руку кто-то хватал, но следов хватания на запястье я не вижу, по крайней мере невооруженным глазом.

— Посмотришь на вскрытии? — Арина до сих пор еще путалась между «ты» и «вы», самому же медику было, кажется, все равно, как к нему обращаются.

— Куда ж я, душенька, денусь, посмотрю, конечно. Но, в общем и целом, следов борьбы пока не вижу. Потом, гляди, направление выстрела правильное. То есть, не направление раневого канала, конечно, его мы потом на снимочке посмотрим, а место входа пули и форма отверстия. Правда, следов на коже почти нет, в смысле, пистолетик он держал малость поодаль, к виску не прижимал, иначе ожог был бы, порошинки возле, штанцмарка дульная, ну сама знаешь, не маленькая.

— А если кто-то другой держал пистолет на уровне его плеча, — перебила Арина, — тогда направление правильное было бы?

— Точно так, лапушка моя, — согласился медик. — Но гляди опять же сама. В момент выстрела он стоял вот тут, около балконной двери — видишь, брызги как легли, и как он упал? И никто тело, заметь, не двигал, видишь, как кровь из входного отверстия распределяется? И что это значит? Вот просто так стоял, пока кто-то примеривался, как поточнее ему в висок стрельнуть? Все-таки опер, хотя и бывший. И не связывали его. Не били… вроде бы… это тебе поточнее после вскрытия все досконально обрисую, но на беглый взгляд непохоже, чтоб били. Совсем не похоже.

— Может, опоили чем?

— Это пусть токсикологи скажут. Но запахов посторонних я не чую, цвет кожи, склеры и слизистых тоже нормальный. Алкоголь, конечно, может присутствовать, но не в критических дозах, иначе опять же запашок еще остался бы. Дверь входная не заперта — самоубийцы часто так делают.

— А если бы она захлопнулась? — предположила Арина.

— Там такой замок, Арина Марковна, — буркнул Молодцов, — что мама не горюй. Ни открыть просто так, ни закрыть.

— Ключи нашли?

— Найдем, куда они денутся, — хмыкнул опер.

— В карманах покойника ключей нет, — сообщил Плюшкин. — Но, в общем и целом, я бы на твоем месте не сомневался. И записка наличествует, хотя и странного содержания, но собственноручная вроде бы. Я, конечно, не почерковед, но, сама понимаешь, цидулок таких навидался. Твердая рука, ровные строчки — вполне трезвый человек писал. Думаю, найти какие-нибудь бумаги, которые достоверно он писал, и сравнить почерк, с этим проблем не будет.

— Да он это писал, что я, шубинского почерка никогда не видел, что ли, — мрачно сообщил сунувшийся в дверь Молодцов.

— Ладно, ладно, не тупая. — Арина начала сердиться на саму себя. — Я уже осознала, что тут чистый суицид, а у меня профессиональная паранойя. Но ручку, которой он предсмертную записку предположительно писал, изымем для графологов. Семен Семеныч, тогда пульку сразу баллистикам, пусть сравнят — и в архив. Ну и почерк тоже сравним — для очистки совести. А так романтично начиналось… — она вздохнула. — Выстрел в полночь…

— Эй, ты чего, какая полночь? — возмутился Плюшкин.

— Как — какая? Он же в полночь застрелился, разве нет? И соседка слышала. Погодите… А когда он… В смысле, как вы полагаете, когда он…

Медик раздраженно дернул плечиком:

— Ну… по температуре и степени окоченения судя, часов шестнадцать назад. Плюс-минус, конечно.

— Плюс-минус сколько? — Арина рефлекторно взглянула на часы: десять вечера. Двадцать два то есть. Минус шестнадцать… это четыре утра? да нет, не может быть! — Соседка говорит, — уточнила она, — выстрел в районе полуночи слышала.

— Да ты что! — возмутился Плюшкин. — Какой полуночи? Не знаю, чего там соседка слышала, но часа в четыре утра он застрелился. Ну в три еще туда-сюда, хотя уже сомнительно. Сама смотри, если мне не веришь. Он еще до температуры окружающей среды остыть толком не успел. При том, что на дворе отнюдь не плюс тридцать. Уточнить еще уто


убрать рекламу






чню, конечно, но ориентировочно я тебе сказал. А ты говоришь — в полночь. Типа почти сутки назад. Не может быть. Выхлоп соседка эта слышала какой-нибудь. Или кто-нибудь боевик смотрел. Так что про полночь забудь.

Размышляя о несоответствии свидетельства судебного медика и показаний соседки — впрочем, та и сама ведь сказала, что выстрел мог быть «из телевизора», — Арина осмотрела скудное содержимое гардероба.

— Слушайте, товарищи, а что тут вообще подтяжки делают, если у него все штаны на ремне?

— Ну, может, какие-то с ремнем носил, а какие-то так, — буркнул Зверев. — Вопрос удобства и личных привычек.

— Хм. Мне казалось, что мужчины предпочитают что-то одно.

— Например, блондинок, — хохотнул Лерыч. — Ты обстановку описала?

— В общем и целом. Остальное — по фототаблицам и изъятым материалам. Ты же все отснял?

— В лучшем виде! Смотреть тебе не пересмотреть. Давай еще под и за диваном поглядим? На всякий случай. А потом уж ящики стола и все, баиньки поедем.

За диваном, вопреки ожиданиям, было довольно чисто. Луч фонарика высветил лепившиеся к плинтусу лохмотья пыли, но ничего похожего на вековые залежи мусора, как можно было бы ожидать у пьющего отставника, не наблюдалось. Лерыч, светя то вдоль пола, то сверху, за диванной спинкой, только хмыкал равнодушно.

Но вдруг тон хмыканья изменился:

— Глянь-ка, Арина Марковна, на стену.

— А что… — но она уже увидела.

Изрядно потертые обои были испещрены многочисленными точечными следами…

— От чего это? Он что, булавки в стену втыкал?

— Именно булавки, — подтвердил Зверев. — Ну и кнопки тоже. А я-то понять не мог, почему в кухонном ведре такая их куча. Погнутые, поломанные, какие-то ржавые, какие-то совсем свежие. Сама поглядишь. Прикалывал что-то на стену, чтобы все время перед глазами было. Над столом оставил, видишь, целый иконостас, а тут поснимал, значит.

Три ряда фотографий, на которые Арина уже обратила внимание, занимали всю стену над столом: семь, восемь и опять семь. Значит, и на другой стене, над диваном, было что-то в этом роде?

— Поснимал, — задумчиво повторила Арина. — И куда дел?

— Думаю, все на столе. Как будто для нас приготовлено… — Лерыч, хмыкнув, покрутил головой.

Действительно, похоже, подумала Арина. Посередине девственно чистого стола под тремя рядами фотографий — предсмертная записка, прижатая толстой ручкой в металлическом корпусе. Слева — аккуратная стопка пухлых канцелярских папок. Арина намеревалась изучить их уже в собственном кабинете. Но сейчас открыла верхнюю — да, Лерыч был прав, на сложенных внутри документах — по крайней мере на верхних — отчетливо виднелись булавочные проколы. Раз Лерыч все уже отснял, значит, можно паковать и изымать «как для нас приготовленные» вещдоки. Даже если дела никакого не будет, но порядок есть порядок.

Зверев тем временем исследовал небогатое содержимое двух ящиков письменного стола. В верхнем аккуратно размещались канцелярские принадлежности и старенький мобильник, в нижнем — пистолет Макарова.

— Арин, а из него недавно стреляли.

Она подшагнула, наклонилась — да, эту струящуюся из распахнутого ящика горько-кислую вонь было вряд ли можно с чем-то перепутать. Из покоящегося в ящике пистолета стреляли совсем недавно.


* * *

Квартира встретила Арину тишиной, только дремавший на сдернутом с вешалки шарфе кот Таймыр. приоткрыв один глаз, коротко муркнул — не то поздоровался. не то выразил недовольство поздним возвращением. Неужели все уже спят? Впрочем, из стеклянной кухонной двери тянулась желтая световая дорожка. Сбросив кроссовки, Арина осторожно заглянула внутрь.

Спиной к обеденному столу, точно под центральным плафоном сидела на табуретке племянница Майка. Столбиком, забравшись на сиденье с ногами и подтянув к подбородку худые коленки в развеселых пижамных ромашках. Как воробей на жердочке, подумала Арина и тут же усмехнулась — почему на жердочке? Воробьи сидят на ветках, на подоконниках, на карнизах, в конце концов — откуда взялась эта самая жердочка?

— Ты чего на табуретке ютишься? На диване же мягче.

— Мягче, — согласилась Майка, поелозив остренькими кулачками по явно слипающимся глазам. — Я там засыпаю, — серьезно объяснила она.

— А ничего, что кому-то завтра в школу вставать?

— Вообще-то завтра суббота, — фыркнула та. — Да я бы все равно дождалась. Только тебя все нет и нет, — сонно вздохнула она, подавляя зевок. — Новое дело?

Арина вздернула бровь — мол, с чего ты это взяла? Было у них с Майкой что-то вроде игры: откуда ты это знаешь и почему думаешь, что знаешь? Племяшка была наблюдательна, как почти все дети, и складывать наблюдения в связную «картинку» выучилась быстро. И пусть выводы оказывались иногда довольно неожиданными, в отсутствии логичности их упрекнуть было невозможно.

— Во-первых, тебе позвонили, и ты ушла. Не на свидание — не наряжалась, не выбирала, что надеть. И на свидания ты после Питера, по-моему, и не ходила ни разу. А сейчас у тебя такое лицо… специальное. Как будто глаза не наружу, а внутрь головы смотрят.

— Так, может, я над каким-то из предыдущих дел думаю.

— Не, — Майка помотала головой. — Когда что-то новое, глаза шире. Как будто ты немножко удивляешься… — и тут же деловито перешла к бытовым вопросам. — Лиза котлет накрутила, будешь? — она соскользнула с табуретки, всем видом выражая готовность быть полезной.

— Ужин. Котлеты, — повторила Майка, не дождавшись ответа.

Сморщив нос, Арина помотала головой.

— Неприятное дело? — осторожно спросила племяшка.

— Не знаю пока. Странное. На первый взгляд вроде все очевидно, а присмотришься — что-то не то.

— Тогда тем более нужно поесть, — назидательно сообщила девочка. — Ты же сама мне говорила, что мозг, хоть и маленький, а энергии съедает как все мышцы вместе взятые.

— Не все, а примерно половина, — добродушно уточнила Арина. — Но в общем, да, мозг — прожорливая зверюха. Только не хочется никаких котлет. Может, чаю? — жалобно протянула она.

— И бутерброд, — твердо поправила ее племянница. — С рыбой. Для мозгов полезно. Чтоб лучше соображать.

Безнадежно вздохнув, Арина показала указательный палец — дескать, один только. А то с Майки станется целое блюдо настрогать, да еще и заставить съесть.

Пижамные ромашки превратились в один сплошной вихрь, заполнивший, казалось, всю кухню.

Через несколько минут пузатый расписной чайник исходил вкусным свежим паром, а на тарелочке — с голубой каемочкой, разумеется — красовалось… нечто. Хитрая Майка, приняв к сведению Аринино «один», постаралась на совесть. Назвать это сооружение бутербродом можно было разве только с точки зрения классификации — мол, не торт, не салат и не жаркое. Архитектурный шедевр, а не скромный вечерний «перекус». Хлебного «фундамента» было вовсе не видно, верхние «этажи» золотились шпротными боками, розовели чем-то вроде тунца, алели напластанным помидором, кудрявились натыканными там и сям укропными вихрами. Пахла конструкция столь же сногсшибательно, как выглядела.

— Ты думаешь, я бегемот? — ужаснулась Арина. — Как это есть?

— Ртом.

— Он же в меня не поместится. Или развалится.

Майка презрительно дернула ромашковым плечиком. Впрочем, зная ее, Арина не сомневалась — сооружение достаточно устойчиво. Она предвкушающе принюхалась, примерилась… но в руку ткнулся стакан. С кефиром!

— Ма-ай! Я не просила…

— Вот заработаешь язву… — строго парировала та.

Это было уже бабушкино. То есть мамино. Именно этой фразой Елизавета Владимировна выдергивала мужа из-за рабочего стола.

— Мр-ря! — требовательно протянул явившийся из прихожей Таймыр. Надо полагать, шпроты учуял. Арина потянула было из бутерброда одну, но, покосившись на Майку, остановилась. Девочка строго покачала головой и, выложив на блюдце пару рыбешек, поставила плошку перед Таймыром. Недовольно муркнув — мол, это-то теперь уж не отнимут, но как насчет вон того вкусного, что у вас там — после некоторого размышления все-таки принялся за «собственные» шпроты.

Когда от грандиозного бутерброда не осталось ни крошки, Арина сладко потянулась:

— Чай — потом. Пошли?

Майка спрыгнула с табуретки и засеменила впереди, направляясь в свою «берлогу» — бывшую кладовку, где на трех квадратных метрах разместились кровать-чердак, стол, полочки-ящички и даже узенький гардероб, в который упиралась ведшая на верхний, спальный «этаж» лесенка.

Отход ко сну — если Арина была дома — происходил раз и навсегда заведенным чередом.

Арина усаживалась на верхнюю ступеньку (голова при этом почти упиралась в потолок, но что с того), Майка сворачивалась под одеялом, цеплялась за Аринину руку, и они «разговаривали разговоры».

Сегодня, конечно, никаких разговоров не вышло — племяшка отключилась, едва положив голову на подушку.

Обязательный ритуал, впрочем, нарушен не был, а это — главное, улыбалась Арина, наполняя полулитровую толстостенную кружку не успевшим остыть чаем и плюхая в него толстый кружок лимона. Доставив это богатство в свою комнату, пристроила кружку на ближайший к дивану угол стола, плюхнулась поближе, подоткнула под спину толстую длинную подушку и опять потянулась.

— Ты поужинала? — строго осведомилась, вплывая в комнату, Елизавета Владимировна.

— Угу. От Майки не отвяжешься.

— Я об этом и хотела с тобой поговорить. Да, у них пятидневка, так что завтра можно и подольше поспать. Но с этими «я Арину дождусь» нужно все-таки что-то делать. Девочке нужен режим, ты же понимаешь? С такой наследственностью систематичность и стабильность должны впитаться сызмлада. Во избежание серьезных проблем в более взрослом возрасте.

— Ма-ам! — чуть не взвыла Арина. — Сколько можно? Федькина экс-супруга была просто дура! И ее прыжки по эзотерическим практикам — лишь проявление этой самой дурости. И это, слава всем богам, не наследуется. Ясно, что режим такому активному ребенку нужен. Но, в конце концов, традиция вести разговоры перед сном — это ведь тоже режим, разве нет? Девчонка учится работать с собственным мозгом, и это, на мой взгляд, куда важнее, чем подъем и отбой по одному и тому же свистку будильника. Мы миллион раз все это обсуждали.

— Ну ладно, ладно, — закивала Елизавета Владимировна. — Ты спать?

— В общем и целом.

— Спокойной ночи, — она чмокнула дочь в макушку и отбыла.

Арина облегченно вздохнула. Про котлеты мама не вспомнила, а то пришлось бы еще минут пятнадцать оправдываться. Почему некоторые накручивают столько сложностей вокруг простейших вещей? Так что на действительно важное ни времени, ни сил уже не остается.

— Мр-ряк, — согласился притаившийся в углу Таймыр.

Вспрыгнул мягко на спинку дивана, походил, выбирая место, потоптался немного и улегся, свесив пушистый, не хуже чем у лисы, хвост.

— Та-ай! — возмутилась Арина — кончик хвоста оказался прямо возле ее носа.

— Мы-ыр? — ответил кот. Собственно, именно так он когда-то и получил свое имя.

— Тай! — повторила Арина, поскольку убрать хвост он и не подумал. — Ты красавец, и хвост у тебя всем на зависть, но мне же так неудобно.

— Мы-ыр… — лениво протянул кот, сползая наконец с диванной спинки вниз.

Дернул недовольно плечом, боднул Аринины ноги — подвинься, дескать, раз уж сверху согнала, дай хоть здесь как следует устроиться — и наконец улегся клубком, включив «тарахтелку».

Она погладила шелковый кошачий лоб, пристроила на коленях блокнот и стала быстро-быстро заполнять клетчатые страницы только ей одной понятными каракулями.

Значит, первое — дверь. Слово «дверь» она написала покрупнее и кружочком обвела.

Вполне возможно, покойный сам не стал ее запирать, чтобы тело поскорее нашли. Чего-чего, а «старых» трупов он за свою работу наверняка навидался, наверняка не хотел «гнилушкой» выглядеть. Порядок в квартире, кстати, говорит примерно о том же. Не суть, специально ли перед смертью Шубин чистоту наводил или всегда был аккуратистом, ясно — беспорядок был ему неприятен.

Стоп. Нахмурившись, она написала чуть ниже «пыль». Раз под диваном — пыльные залежи, пусть и небольшие, но залежи, значит, чистоту Шубин наводил не прямо перед самоубийством. Значит, общий порядок в квартире — это не сиюминутный приступ аккуратизма, скорее привычка.

С дверью, однако, такой ясности нет. Если он не сам застрелился, дверь мог оставить открытой убийца. Но уже не «зачем-то», а «почему-то». Потому что дверь не захлопывается, а ключей он не нашел. Они и сами их едва отыскали — в потайном кармане висевшей в прихожей кожанки — специально ли покойный их так прятал или тоже привычка? Сейчас уже не спросишь. В общем, открытая дверь версию самоубийства ни подтверждает, ни опровергает.

Затем — орудие. Почему — «беретта»? Почему не привычный, как зубная щетка, «макаров»? Да и откуда она взялась, эта «беретта»? Нет, разумеется, ничего необыкновенного в том, чтобы у бывшего опера сохранился неучтенный ствол. Но в то же время… шубинская ли это «беретта»? Ох уж эти опера с «завалявшимися» в сейфе пистолетами. Табельное-то оружие, выходя в отставку, сдают — если не наградное, конечно — а вот «завалявшееся»… И что, если «беретта» — посторонняя? Тогда все очень даже логично: некий посетитель выстрелил… а Шубин даже достать свой ПМ не успел.

Правда, Плюшкин говорит, что угол вхождения пули правильный, а следов борьбы нет. Достать ПМ старый опер, может, и не успевал, но, к примеру, уклониться, упасть, схватить гостя за руку — это ведь на уровне рефлексов, это он успел бы. Разве что доверял владельцу «беретты» и позволил зайти со спины. Балконная дверь нараспашку, значит, и отражение в стекле не предупредило бы об опасности.

Да, так могло быть.

Вот только все это никак не объясняет безумного — семь убийств он, видите ли, совершил! — предсмертного «признания». Или… объясняет? Что, если шубинская записка — никакое не предсмертное признание? Там ведь ни слова о намерении покончить с собой. Может, у него были совсем другие планы?

Планы, которые разрушил неизвестный гость с «береттой» в кармане.

Гость? Посреди ночи? Впрочем, почему нет.


* * *

Вытащив телефон, Арина на минуту задумалась. Начало двенадцатого, считается, что в такое время звонить уже неприлично, разве что самым близким людям. Но, с другой стороны, опер и следователь — куда уж ближе. Да и с места они отбыли в одиннадцатом часу, Мишкин только-только до дому успел добраться и поужинать.

И, кстати, она ведь так и не спросила Стаса про «психа», который ее остановил: девушка, сюда нельзя. Забыла. А сейчас вдруг вспомнила.

Номер молодцовского напарника, естественно, размещался в списке самых частых вызовов. Гудки накатывали длинно, протяжно, уныло — пятый, десятый, тринадцатый… неужели Стас уже спать завалился? Ладно, сейчас автоматический голос сообщит, что абонент на вызов не отвечает и тогда уж придется ждать до завтра. Или оставить голосовое сообщение?

Она принялась было формулировать вопрос, но в трубке щелкнуло.

— И тебе не хворать! — весело пожелал голос мишкинской жены.

Отведя телефон от уха, Арина несколько растерянно посмотрела на экран — нет, все правильно, Стас Мишкин.

— И ведь как хорошо мой-то устроился, — продолжала веселиться мишкинская половинка. — Работа, видите ли, и ничего не попишешь. Звонок — и полетел на свидание. Где уж мне, серой мышке, с тобой, молодой и красивой, соперничать? Слушай, Арин, — деловито продолжила она, — давно попросить хотела. Ты меня заранее предупреждай, а? Я тогда бы кого-нибудь приглашала, чтоб меня, брошенную и одинокую утешали. Вон Стефан Робертович уж так соблазнительно мне улыбается, так улыбается, а я все ни-ни-ни, глазки долу, мужняя жена, тишь да гладь, божья благодать, светлых глаз нет приказу поднимать…

Арина опознала упрощенную ахматовскую цитату — опознала не вдруг, с секудной задержкой. Маринка-то «мыслями великих» оперировала легко и свободно. Не оперировала — разговаривала. Как дышала. Ну еще бы, это ж жизнь ее! Стефан же Робертович Лещинский возглавлял гимназию, где мишкинская супруга преподавала русский язык и литературу.

— Насчет молодой, пожалуй, — рассмеялась Арина, — а про красивую перебор, не думаешь? Первая красавица у нас Эльвира.

— Фу-у-у! — перебила Маринка. — Во-первых, она не во вкусе моего дражайшего, больно уж вамп, а во-вторых, она ж с младшим Пахомовым любовь крутит. Стасу благородство не позволит у коллеги девушку отбивать.

По паспорту мишкинская супруга числилась Тамарой, но звали ее почему-то то Марикой, а то и вовсе Маринкой. Лишь сам Стас упрямо именовал супругу Томкой. Арине казалось, что это мягкое имя саркастичной Маринке совсем не подходит, но Мишкин, надо полагать, знал свою ненаглядную лучше. Это для всех она — язва с язычком острее золингеновской бритвы, а с ним, может, нежнее лебяжьего пуха.

— Сам-то где, дражайший и благородный который? — проговорила Арина сквозь смех. — Неужели уже баиньки? И поужинать не успел, бедненький? Уработался?

— В ванне булькает, — собщила Маринка. — Пойду гляну, может, прямо там заснул. Или утонул… тоже вариант… буду молодая вся из себя прекрасная вдова… что добавляет интересности, согласись? — томно протянула «вся из себя прекрасная».

— Не дождешься, — раздался на заднем плане мягкий и округлый, как сам Мишкин, баритон. — Привет, Вершина! — голос приблизился. — Чего людям спать по ночам не даешь?

Он сказал «людям» с ударением на втором слоге. Стас частенько имитировал простонародный говор и вообще любил прикидываться валенком — добродушным недалеким увальнем — уверяя, что лучшей манеры для опера не сыщешь. И в самом деле, разговорить он мог самого равнодушного, а то и откровенно недружелюбного свидетеля.

— Ты ведь, Вершина, разрушаешь семейный очаг бедного опера, — продолжал он совершенно серьезным, даже печальным голосом. — Вот выгонит меня Томка, придется к тебе на иждивение переходить. Ты готовить-то умеешь? Я люблю долму и пирожки с картошкой, только луку чтоб побольше, такого, поджаристого, рыженького, и чтоб жареные, не печеные.

— С твоим пузом только пирожками увлекаться.

— Что б ты понимала! — радостно возмутился Стас. — Борцов сумо видела? Вот у них — пузо. И то ничему не мешает, а наоборот. А у меня — пузико максимум. Меня еще кормить и кормить. Тем более у меня, в отличие от сумоистов, основной рабочий орган — мозг. Ему питание нужно, — вещал он очень серьезным голосом. — Ну так что там у тебя с кулинарными навыками? На случай, если у Томки терпение лопнет.

— Ой, я тебя умоляю! Скорее египетский сфинкс в пляс пустится. Можно подумать, она первый день замужем, и только что открыла для себя странные особенности совместной жизни с опером. Хватит балабонить, давай по делу, а? Пока она тебя за излишне долгие разговоры с молодым красивым следователем — это не я, это она так про меня сказала — пока она тебя без ужина не оставила, — Арина едва удерживалась, чтобы не хихикать.

— Чего хотела-то, молодая красивая? — уже деловито поинтересовался Стас. — Вроде только-только расстались.

— Ну да, только что. Ты ж мне ничего толком и не рассказал.

— Ну мать! — перебил Мишкин. — Ты же знаешь, если б было «чего», на блюдечке бы принес. Всех соседей обошел, весь подъезд то есть. Бесполезняк пока.

— А камеры…

— Какие камеры, окстись! Избаловались вы, господа следователи! Ну и мои коллеги тоже не без греха. Нет чтоб как раньше — топ-топ, поквартирный обход, да не по одному разу, нет, всем сразу записи видеонаблюдения подавай, да еще нос воротить изволят, когда картинка недостаточно четкая. Нету там камер. Не-ту-шки. Простой дом, каких сто тысяч. Даже какой завалящей торговой точки поблизости, и то нет.

Арина задумалась:

— Ну, может… многие домофонные компании свои табло дополняют еще и камерами, ну чтоб домофоны не ломали.

— Не многие, а сугубо некоторые, — хмыкнул в трубке Стас. — На твоем подъезде, кстати, простой домофон, без изысков. Сказал же, нету там камер. Придется по старинке, с живыми свидетелями работать. А их еще поди найди. Пока что никто ничего не видел, не слышал. Мамашка молодая сверху что-то вроде выстрела слышала, так я тебе про то уже доложил.

— С соседями понятно. А как насчет местного контингента? Есть там кто-нибудь?

Контингентом привычно именовались бомжи и прочая неопределенная публика.

— Контингент-то везде есть, как не быть. Но тебе оно надо? Если мы на каждом самоубийстве станем весь могучий оперативный организм задействовать, что ж на серьезные дела останется, износится организм-то, а?

— Ну Стас, лапушка! — жалобно перебила Арина.

— Да ладно, ладно. Я разве против. Степаныча жалко. Кое с кем из местной публики словечком переброситься я нынче успел.

— Солнце мое!

— Покамест не твое, не лапай! — строго осадил Стас. — Шубина контингент, ясен пень, знает. Бывший опер, не абы кто. Но сказать толком про него им нечего. Жил тихо, вдупель не напивался, а если и напивался, исключительно по месту проживания, то есть никто его «на бровях» не видел.

— А соседка говорила, — вспомнила Арина, — что он ключом в скважину попасть не мог, она сама видела.

— Ну, соседка… Может, и видела, а может, показалось. В общем, человек, говорят, был мирный, бомжам от него никаких неприятностей не было. Да и никому вроде бы. Пил или нет — кто его знает, но буйства во дворе не устраивал, даже по голубям с балкона не палил. Как, знаешь, некоторые отставники, вон сегодня тоже один поразвлекался, слышала, небось, спасибо хоть не наш.

Пострелять с пьяных глаз — этим грешили не только отставники, но и действующие сотрудники. Хуже всего, на Аринин взгляд, было то, что на подобные «шалости» начальство, как правило, закрывало глаза, оправдываясь: работа, видишь, у оперов нервная, бывает, что и срываются ребятки. Обошлось? И ладушки. Чего сор из избы выносить, вполне можно за закрытыми дверями разобраться. Разборки за закрытыми дверями заканчивались очередным «больше чтоб такого не было»… и все шло по-прежнему. Все все понимали и все все «понимали и прощали». Лишь бы до совсем вопиющих случаев не доходило. Она же была уверена: «вопиющие» случаи — с членовредительством, а то и со смертельными исходами — прямое следствие предыдущего попустительства.

— Да ладно, не горюй, — утешил ее Стас. — Завтра еще с кем-нибудь побалакаю. Хотя на твоем месте я особо ни на что не рассчитывал бы. Тебе ж надо свидетеля, который бы видел кого-то возле шубинской квартиры? А контингент, сама понимаешь, не в подъезде торчит, они если и видят что, то во дворе. Так что сама понимаешь, сколько шансов.

— Да я и не рассчитываю, — устало проговорила Арина. — Просто надо все отработать.

— Вгрызаешься, как будто заказное убийство первого вице-мэра расследуешь. Хотя в чем-то ты, Вершина, и права. Мне и самому трудно представить, чтоб Степаныч вот взял и себе в голову пальнул. Кремень мужик… был. Такого не своротишь. И на тебе. Странно это как-то.

— Кстати, о странностях. Я когда в шубинский двор зашла, на меня какой-то тип наскочил: сюда, говорит, девушка, нельзя. Я думала, из пэпээсников кто-то, но Молодцов божится, что нет. Он, кстати, этого типа видел, только издали, тот, когда патрульная машина свет врубила, моментально смылся, так Иван Сергеич решил, что это меня кто-то провожал до места.

— Из контингента кто-то? — деловито уточнил Мишкин.

— Не думаю. Приличный дядечка. Ну или парень. Одежка чистая, ну, насколько я заметила, и не воняло от него. Вроде и ерунда, но, согласись, тоже немножко странно.

— Может, робкий юноша так знакомится?

— Может. Хотя место странное выбрал.

— Вершина, тебе после Питера везде маньяки теперь будут мерещиться? Не, я не спорю, того ты виртуозно изловила, но они ж не пачками по улицам всех подряд городов бегают.

— И все-таки, согласись, эпизод какой-то мутный.

— Это да, — соглашаясь, вздохнул Мишкин. — Может, псих какой-то местный? Из тихих и безобидных?

— Потому тебе и рассказала. Если местный псих, значит, кто-то из участковых его знает, а у кого с ними лучше всех контакт налажен? Ну просто чтоб выкинуть уже эту ерунду из головы, а?

— Эксплуатируешь, товарищ следователь, безответного опера, — жалобно сообщила трубка и отключилась.


* * *

Она вовсе не собиралась спать! Ей нужно было подумать, а вовсе не спать! И глаза она прикрыла просто чтобы сосредоточиться, а вовсе не…

Сон навалился теплой уютной периной, потянул в темную глубину, в глухой морок…

Там, внутри, Арина снова осматривала шубинскую квартиру, слегка поварчивая на то, что все куда-то подевались. Что за фокусы, в самом деле! Ладно Молодцов с Мишкиным, они, наверное, понятых, чтоб протокол осмотра оформить, ищут, но куда делись Зверев с Плюшкиным? Она что, без медика должна осмотр тела дописывать?

Мертвый Шубин никуда не делся, лежал себе на крашеных досках тихонько. Только расстегнутый рукав рубашки слегка шевелился от сквозняка из распахнутой балконной двери.

В самом деле, куда все разбежались?

Нет, ей не было страшно, конечно. Просто… неприятно. Глухое безмолвие пустой квартиры, колеблющаяся манжета рубашки. Неприятно. Хотя чего бояться? Лежащий на полу Шубин давно и бесповоротно мертв. Да и она — не трепетная девочка-ромашка, а следователь. И пистолет у нее под рукой! Даже два!

«Беретты», однако, на полу не было. И «макарова» в приоткрытом ящике шубинского стола — тоже.

Ах да, мы же их уже изъяли, в смысле упаковали и… И что? Зверев их к себе в сумку положил? Арина нахмурилась, припоминая.

— Девушка, сюда нельзя!

Арина обернулась так стремительно, что в голове зазвенело, а в глазах замелькали острые белые звездочки.

Мертвый Шубин стоял во весь свой немаленький рост и смотрел на нее мутными мертвыми глазами.

Нет, не смотрел.

Целился.

Как будто целился.

В левой руке у него были те самые подтяжки, а правой он их натягивал — как гигантскую рогатку.

Щелк!

Металлическая подтяжечная клипса ударила Арину в щеку — сильно.

И больно.

Шубин опять натянул свою «рогатку» и опять «выстрелил»…

Больно же!

Вздрогнув, она открыла глаза.

Таймыр сидел возле ее головы и уже занес лапу — ударить по щеке еще раз.

— Ты с ума сошел? — возмутилась Арина, уклоняясь и хватаясь за щеку. Царапин под пальцами, как ни странно, не обнаружилось, бил Таймыр мягкой, без когтей, подушечкой.

— М-ну?

Одновременно с кошачьим возгласом раздалось странное глухое жужжание.

На столе что-то светилось. Не что-то — телефон! Точно, она же звук отключила, вот он и… жужжит. С экранчика улыбалась добродушная мишкинская физиономия.

— Ты с ума сошел? — хрипло возмутилась Арина, нажав «принять».

Мишкин — там, на другом конце несуществующего провода — кажется, удивился:

— Ну ни фига себе! Ты уже спишь, что ли? Получаса не прошло.

Отодвинув телефон от уха, Арина взглянула на цифры в углу экрана — оказывается, проспала она совсем чуть-чуть.

— Прости, Стас, сама не знаю, как задремала. Да еще звук у телефона отключила, меня Таймыр разбудил.

— Пора твоего красавца нештатным консультантом оформлять, — засмеялся Мишкин. — Короче. Нету в окрестностях никого похожего на твоего знакомого.

— Какой он мне знакомый?

— Ну незнакомца, — покладисто исправился Стас.

— В окрестностях — это что значит?

— Это значит, что я четыре соседних участка обзвонил. Не с другого же конца города он в этот двор приперся. Это я так думал. Но, получается, мог и с другого. Потому что примерная внешность плюс модус операнди — если псих, он же всегда одинаково будет действовать, правильно? — короче, не знают такого.

— Может, он недавно в этот район переехал?

— Может, — согласился Мишкин. — А может… — он помолчал. — Журналист это не мог быть?

— Посреди темного двора? Ни с того, ни с сего?

— Тоже верно. От него точно ничем не пахло?

— Туалетной водой пахло! — сердито буркнула Арина. — Не помню, как называется, мужское что-то. Алкогольного выхлопа не было. В смысле такого, когда прям спичку подноси. А если он слегка был выпивший, я могла и не учуять, между нами метра два было. Ну и опять же, если под веществами какими-то, тоже не унюхаешь. Только травку, но травкой тоже не пахло. И, знаешь, глаза не как у наркоши.

— Ты и глаза рассмотрела? В темноте?

— Когда Молодцов меня окликнул, а в патрульной машине фары включили. Доля секунды, но да, пожалуй, рассмотрела.

— Кроме глаз еще что-нибудь разглядела? — деловито спросил опер. — На фоторобот хватит?

— Ста-ас! Ну какой фоторобот, зачем?

— На всякий случай. Хотя и впрямь глупо. Ладно. Наркош и алкашей исключаем. А вот если молодой человек принял чуть-чуть и его понесло с девушкой знакомиться, такое возможно?

— Странную фразу он для знакомства выбрал, не находишь?

— Да мало ли! Может, охранником в супермаркете работает или детектив какой-нибудь только что смотрел, прицепилась фразочка. Ну или это твой персональный поклонник. Как вариант.

— Думаю, персонального поклонника тоже исключить можно. Если поклонник, должен был за мной от дома идти, а сам знаешь, когда тебе в спину смотрят, по спине мурашки бегают.

— Тоже верно. Значит, остается не имеющий значения казус?

— Похоже на то, — Арина почувствовала, что давешний «эпизод» из подозрительного превратился наконец в глупую, но незначащую случайность. — Спасибо, Стас.

— Нема за що. Извини, что разбудил.

— Наоборот. Спасибо и за это тоже. Мне какая-то мутная гадость снилась. Представляешь, мертвый Шубин в меня из рогатки стрелял!

— А все почему? Потому что ты у нас девушка одинокая. Мне когда кошмары снятся — с нашей-то работой не редкость — меня Томка сразу торк в бочок. Или просто обнимет, никакой кошмар против этого не устоит. Так что жениться вам надо, барин. Вредно спать одной, Арина Марковна. Может,


убрать рекламу






тебе коньячку на сон грядущий принять? Или хоть валерьяночки? Для успокоения нервов?

— Да нет, сейчас под душем постою и окончательно все пройдет. Спокойной ночи.

— И тебе не хворать, — засмеялся, отключаясь, Мишкин.

День второй

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

— Ты, часом, не возбуждаться ли собралась?

Арину всегда веселило специфическое использование глагола «возбудить-возбуждать» в профессиональном контексте. Ясно, что речь в подобных случаях шла о возбуждении дела, но звучало забавно. Сейчас, однако, было не до квазилингвистического веселья. Не время и не место.

Полковника юстиции Павла Шайдаровича Пахомова за глаза называли ППШ. Как знаменитый пистолет-пулемет. Не забалуешь.

— Не знаю, Пал Шайдарович. Пока вроде явное самоубийство, но…

Кабинет был просторный, угловой, о два окна. Одно, полускрытое бледно-желтой кудрявой шторой тонкого шелка, из-за чего даже в пасмурный день кабинет наполнял теплый «солнечный» свет, располагалось прямо за спинкой пахомовского кресла, другое — слева от двери. Рядом с этим окном висел здоровенный телевизор, под ним — пухлый кожаный диван цвета кофе с молоком. Арине это казалось нелогичным. Диван должен ведь располагаться напротив экрана, разве нет? Но стену напротив телевизора сплошь занимали скучные черные стеллажи — даже не застекленные! На полках — ни статуэточки, ни сувенирчика — только кодексы, справочники и бесконечные ряды массивных пластмассовых папок. Часть их периодически перекочевывала на стол — такой же темный, как стеллажи, громадный, подковообразный, развернутый несколько вкось. Под доходящей почти до окна частью подковы прятался сейф, а из передней выпуклости росла длинная «совещательная» столешница, из-под которой торчали темно-серые спинки стульев. Как акульи плавники из волн, думала иногда Арина.

Единственным, кажется, личным предметом в этом царстве официальности была небольшая фотография в простой стальной рамке, как правило, невидимая за покрывавшими стол стопками и россыпями бумаг, книг и папок. Разве что иногда солнечный луч из-за спины Пахомова дотягивался до рамки. Скользящий серебристый взблеск тоже почему-то напоминал о море. На снимке — Арине рассказала Ева — была пахомовская жена. Погибшая лет пятнадцать назад. Погибшая глупо, бессмысленно. Да, так можно сказать про любую смерть, но… неудачно удаленный зуб, воспаление, по распространенной женской привычке не принятое всерьез, ураганный сепсис… что это, как не глупейшая ухмылка дурацкой судьбы? Их сына, Виктора, опера того же РУВД, что и Молодцов с Мишкиным, за глаза именовали Сыночком.

— Докладывай, — поторопил ее владелец кабинета.

— Во-первых, время. Соседка слышала выстрел около полуночи, а время смерти — около четырех утра.

— Кто выезжал?

— Плюшкин.

Пахомов кивнул.

— А соседка как?

— По-моему, нормальный свидетель. Не сочиняет.

— Телевизор?

— Возможно. Хотя странно. Посмотрел телевизор и застрелился?

ППШ промолчал, только смотрел выжидательно.

— Второе. В квартире порядок. И это не предсмертная генеральная уборка, а… В общем, это не логово отчаявшегося алкоголика, а жилье человека, который свою жизнь контролирует.

— Медкарту запросила? И финансовые дела попроси Оберсдорфа глянуть.

Ну да, если речь заходит о самоубийстве, первая мысль — не было ли у человека болезни какой-нибудь безнадежной и мучительной. Или долгов неподъемных.

— По финансам Левушка мне скоро перезвонит, а по медицине пусть сперва Плюшкин поглядит, может, и без медкарты все ясно будет.

— Мне тоже не верится, чтоб Степаныч вот так… — сказал вдруг Пахомов. — Не тот человек.

— Все так говорят, Пал Шайдарович, слово в слово. Не тот человек. Чужая душа, конечно, потемки, но, по-моему, это было во-вторых. В-третьих, с оружием есть неясность. Летальный выстрел был сделан из «беретты», ну, по крайней мере она там рядом лежала, еще подтверждение от баллистиков нужно, когда Плюшкин пулю извлечет.

— Не тяни.

— Из «макарова», что в ящике стола лежал, тоже недавно стреляли.

— Все?

— Если бы. Главное — записка предсмертная. Вот, — Арина протянула ему листок. — Это копия, оригинал я на графологию отдала, хотя Молодцов говорит, шубинская рука.

— Шубинская, — подтвердил Пахомов, пробежал глазами недлинный текст и присвистнул. — Степаныч что, с ума сошел? Хотя если застрелился, может, и сошел. Они же все раскрытые, ладно бы висяки. Но почему… — он провел пальцем по перечню, медленно, останавливаясь на каждом пункте, как будто на ощупь хотел что-то уловить.

— Почему именно эти убийства? Вот и я так же подумала. Даже если у него в мозгах помутнение случилось, все равно непонятно. И главное, Пал Шайдарович, у него папки по всем этим делам полнехоньки, то есть он давно материалы по ним собирал, еще до отставки начал. Я хочу из архива их взять и посмотреть.

— Посмотри. Что еще? — он проглядел листок с планом мероприятий. — Многовато напланировала. Ну почерковедческая и баллистика — это да, а что за следственный эксперимент со стрельбой?

— Во-первых, понять, телевизор соседка в полночь слышала или реальный выстрел. И, во-вторых, проверить, могла ли она не слышать летального выстрела. В четыре утра который. Дом-то панельный.

— Ладно, проверяй. Если это инсценировка… — он помотал головой. — Версии-то есть, зачем такое?

— Пока только бредовые.

— Например?

— Например, кто-то ненавидит правоохранительные органы настолько, что убить ему мало, надо почернее вымазать.

— Ничего так у тебя фантазия, — усмехнулся начальник. — Богатая.

— Или, допустим, кому-то нужно было именно Шубина дискредитировать. Если он что-то такое знал, и после его смерти эта информация могла бы всплыть. Его ж в подобной ситуации даже убить просто так нельзя было.

— Это лучше. Знать он мог много. Ладно, работай. УПК тебе десять дней на решение дает, вот и используй их. Следователь, конечно, лицо процессуально независимое, но лишнего лучше не возбуждать. Чтоб за отсрочками потом не бегать.

Услыхав про независимость следователя, Арина едва не поперхнулась, проглотив смешок. Нет, формально так оно и было, но… как в том анекдоте: съесть-то он съест, да только кто ж ему даст. Но вслух сказала кротко:

— Ясно, Пал Шайдарович.

Она уже взялась за ручку двери, когда Пахомов ее остановил:

— Кстати, об отсрочках. Заберешь у Карасика дело по галерее.

— Художественной? — переспросила зачем-то она.

— У нас другие есть? Попытайся разговорить главную свидетельницу и, если нет, приостанавливай дело.

Арина хотела было выспросить еще какие-нибудь подробности, но Пахомов уже уткнулся в свои бумаги, только рукой махнул и буркнул:

— Иди работай.

Пожав плечами, Арина вышла в приемную.

— Чай будешь? — гостеприимно предложила Ева, тряхнув локонами. На этой неделе — рыжими. Косметикой она пользовалась более чем умеренно, а вот с волосами экспериментировала часто. Может, поэтому выглядела куда моложе своих «около сорока», так что Евой Ричардовной ее не называл никто и никогда. Да и про название должности — завканцелярией — тоже не вспоминали. Хотя на «секретаршу» она иногда обижалась.

Чаю Арине хотелось, но если с Евой, значит, придется «разговаривать разговоры». Она помотала головой:

— Потом, может.

— Что, взгрел?

— Да нет вроде.

— Жалко Степаныча, — завканцелярией пригорюнилась.

— Ты тоже его знала?

— Кто ж его не знал. Хороший был мужик. Основательный такой. Может, он не сам? Может, убили?

— Посмотрим. Карасик тут?

— В тюрьме, — так все называли ИВС, изолятор временного содержания. — Сегодня вряд ли вернется.

— Если вернется, ну или завтра с утра, скажи, чтоб ко мне подошел. И у себя разметь, где положено.

— Галерейное дело забираешь? — догадалась Ева.

— Я, что ли, решаю… — Арина пожала плечами и мотнула головой в сторону двери в пахомовский кабинет.

— Да это понятно. Первое серьезное дело у мальчишки… Ладно. На чай-то приходи, мне вчера Бибика коробку трюфелей презентовал. Хочешь? — она приоткрыла нижний ящик стола, где покоился «презент».

Арина отмахнулась:

— Потом.

Ева начала задвигать ящик, заколебалась, взглянула на свое отражение в стеклянной дверце шкафа — в полтора раза крупнее, чем худенькая, как мальчишка, Арина! — вздохнула и стремительно вытянула из-под крышки конфету. Поколебавшись еще секунду — не положить ли обратно? — оглянулась зачем-то на дверь кабинета и отправила конфету в рот.


* * *

Пахомов обвел взглядом стол — обширный, как осеннее поле. Почему-то именно осенью, уже после жатвы — или как там это называется? вспашка зяби? — темные бугристые поля кажутся неприлично огромными. Во всяком случае гораздо просторнее, чем когда «волнуется желтеющая нива».

Открыл папку с текущими докладными «наверх». От цифр зарябило в глазах.

Отодвинув решительно «текучку», перечитал еще раз копию предсмертного — кстати, а почему мы так уверены, что предсмертного? — шубинского «признания». Память у Пахомова была, конечно, не как у знаменитой Яковенко — чего тебе в архивах копаться, спроси у Надежды Константиновны — но дела, упомянутые в «признании», он помнил. Все-таки не убийства «тяжелым тупым предметом (например, он усмехнулся, сковородкой) в процессе совместного употребления алкогольных напитков». Такие уже через пару-тройку лет на следствии начинают сливаться в одно сплошное «нанесение в процессе употребления».

Эти же сливаться совершенно не желали. Он, конечно, ни на мгновение не принял «признание» всерьез. Но почему именно эти убийства Степаныч решил вытащить на поверхность? Что в них общего? Может быть, из предельная очевидность? Каждый «злодей» выпирал из обстоятельств, как мозговая кость из борща — несомненно и бесспорно.

Где-то в глубине сознания проснулся Следователь. Оказывается, бесконечная административная текучка его не убила — только загнала в дальний угол, где он и подремывал, ожидая… Чего — ожидая? Может, как раз такого вот дела? Мимо такого ни один следователь не проскочит равнодушно, начнет прикидывать варианты, строить версии, намечать способы и методы. Если он, конечно, следователь, а не кукла вроде Витькиной пассии. Вот что за имя такое — Эльвира? Как у какой-нибудь редкой змеи — лаково узорчатой, очень красивой. Нет, не ядовитой — от тех хоть какая-то польза есть, из яда лекарства делают. А эта только красуется своей блестящей шкуркой. Красуется, а глядеть неуютно, потому что все-таки змея.

Пахомов с удовольствием бы от Витькиной любовницы избавился. Пусть бы шла в юрисконсульты какие-нибудь. Но кого — вместо нее? С юрфака приходят все больше летуны типа этого, как его? Скачко. Покрутятся слегка, связями обрастут — и давай в адвокатуру или в чью-нибудь корпоративную службу безопасности. Где, разумеется, гораздо сытнее, а мороки гораздо меньше. Или уж являются грезящие о всеобщей справедливости романтики вроде юного Карасика. А романтикам на следствии делать нечего, тут работать надо. Витькина Эльвира работник все-таки не такой уж плохой. Где лучше-то взять вместо нее?

Или вместо гладенького Баклушина? Впрочем, тот и сам уйдет. У него на лбу написано: выгоду свою не упущу, но главное — карьера. Так что рано или поздно — скорее рано — обеспечит себе повышение. А Эльвира так и будет место занимать. Может, надо было ей галерейное дело передать? Приостановила бы спокойненько, и никаких сложностей. Но стоило лишь подумать об этом — и к горлу тошнотно подступило давнее воспоминание. Такое, что и упрекнуть себя вроде не в чем, а все равно пакостно.

Змея как она есть.

Может, рядом с другой женщиной и Витька стал бы другим? И не болело бы так сейчас потрепанное пахомовское сердце? Хотя чего себя обманывать. Рыбак рыбака видит издалека, ну и откуда рядом с Витькой взяться «другой» женщине? Ему именно такая и нужна. Или такие…

Слишком многое ему прощалось, слишком многое сходило с рук. Ну а как иначе? Когда Маша, уже умирая, ненадолго пришла в себя… Он как сейчас помнил и безжалостное сияние трубок дневного света под потолком, и блеклые, серо-зеленые стены, и металлический блеск непонятных «штуковин» вокруг накрытого простыней хрупкого тела, и тяжелые темные веки. Сомкнутые ресницы казались очень длинными — он еще подумал тогда: как это я не замечал, что у Маши такие длинные ресницы? Может, потому что никогда не видел ее с закрытыми глазами? А теперь вот увидел.

Пожилая кряжистая медсестра заходила, поправляла что-то на железной треноге, от которой к телу под простыней шла прозрачная трубка, вздыхала:

— Вы бы пошли отдохнули? В сестринской кушеточка есть. Сколько уже сидите? Она все равно ничего не чувствует.

— Как же… если она очнется, а рядом никого? — пробормотал он с непонятной надеждой, хотя никакой надежды уже не было.

— Ну так мы сразу на мониторе увидим, если что… если очнется, — быстро поправилась она, вздохнула еще раз и ушла.

В сестринскую — на кушетку — он, конечно, не пошел, остался сидеть возле Маши. Даже если она не очнется — похоже, толстая медсестра была в этом уверена — все равно. Уйти — и бросить ее одну среди всех этих мертвых железок?

Когда ресницы дрогнули, он подумал, что зрение его обманывает: устал все-таки сильно. Но они дрогнули еще раз… и поднялись. Открывшиеся вдруг глаза странно блестели. Она вас все равно не узнает, говорила медсестра. Но она узнала:

— Паша… — не голос, а шелест. — Паша… Прости…

Она просила прощения! Он ужаснулся. Хотя понял, конечно — ему ли не понять. За свою слабость она просила прощения, за то, что требует внимания — она, которая сама всегда обо всех заботилась. Если неважно себя чувствовала, никогда не жаловалась, все болячки перехаживала на ногах. Терпела. Вот и дотерпелась. И он, привыкший к ее всегдашней абсолютной надежности, не догадался. Не заметил ничего. А потом стало уже поздно.

— Витя… — он не столько услышал это, сколько догадался по движению потемневших сухих губ. — Береги его… Паша… обещай…

Упав возле узкой белой койки на колени, он прижался губами к высунувшейся из-под простыни ладони — клялся.

И держал потом свое обещание — изо всех сил, изо всех своих умений. Как же! Маша просила сына беречь! Вот только он… не уберег. Ошибся. Думал, беречь — значит, оберегать. Щадить. Прощать.

А сейчас уже и не изменишь ничего.

Сам-то Витька ни о чем таком не задумывается, абсолютно убежденный, что именно он живет правильно. И ведь неглуп, совсем неглуп. Защиты от отца — если вдруг что — ожидает, как чего-то бесспорного, но торопиться с карьерой — и требовать, чтоб отец подтолкнул — не спешит. Ну да. Чего ему по карьерной лестнице карабкаться, ему и в операх удобно и приятно.

Вот Вершина — совсем другая. Морозовская школа. Острая, хваткая, сообразительная. Временами лишнего себе позволяет, но это от избытка рвения.

Эх, жалко, что у них с Машей дочки не было. А может, и хорошо. Если он сына перестаравшись с заботой, проморгал, страшно представить, что в таких условиях могло вырасти из девочки.


* * *

— Какие люди!

Арина поморщилась. Бибика — Борька Баклушин — улыбался так радостно, словно лучшего друга встретил. А какие они друзья? Нет, Борька, бесспорно, и симпатичный, и дружелюбный, и в следственном деле отнюдь не идиот, а если по показателям раскрываемости, так и вовсе чуть не лучший следователь управления. Но, как говорят, не по хорошу мил, а по милу хорош. Баклушин был ей не то что не мил — почти неприятен. Как питон за стеклом террариума: и красивый, и грациозный, и глаза пронзительные, однако весь насквозь чужой. Потому и за стеклом.

Необъяснимой своей неприязни Арина, впрочем, старалась не демонстрировать. Хотя иногда хотелось.

— Ну чего там с Шубиным? Отбегался, бедняга? Чего ты там наосматривала? Ты ж выезжала? — Борька сыпал вопросами все с той же радостной улыбкой.

— А откуда ты… — она нахмурилась.

Баклушин засмеялся:

— Так, болтают… Так чего там? Неужели возбудила? И чем так нагрузилась? — он кивнул на стопку папок, которую Арина прижимала к груди одной рукой, второй в это время пытаясь попасть ключом в замочную скважину на двери своего кабинета.

— Ну… так… — она неопределенно помотала головой, покрепче прижав разъезжающиеся папки. — Дела из архива забрала, которые Шубин зачем-то изучал. Глянь, может, помнишь какие-то?

— Тю-у… — отмахнулся Бибика. — Ты б еще про Октябрьскую революцию спросила! Я ж ненамного раньше тебя сюда пришел. А тут, — скользнув взглядом по расползающимся папкам, он изобразил недовольную гримасу. — Откуда мне знать? Пахомов, может, и помнит. Или Морозов, он тут знатно порулил, это теперь на лаврах почивает, а были времена…

— Ты его не любишь? — зачем-то спросила Арина.

— Что он, девка, что ли, любить его? Просто… — Баклушин сморщился, как будто откусил от зеленого лимона. — Является, как будто он еще фигура, важняк, нос везде сует. А все ему подыгрывают, только что духовой оркестр не приглашают и ковровую дорожку не расстилают. Ах, Александр Михайлович, какое счастье вас лицезреть!

Уже свалив на свой стол папки с делами, Арина раздраженно подумала, что не зря она все-таки Борьку недолюбливает. Лыбится дружелюбно, а даже дверь открыть не помог, чего уж там про дела говорить. Откуда мне знать, понимаешь ли! То есть: я не знаю, чего там у тебя, но ко мне с этим не приставай, я себя утруждать не желаю. Удивительное у человека соответствие собственной фамилии — что угодно, лишь бы не перетрудиться. Как он такие показатели выдает: раз — и в суд, раз — и в суд, и ведь на дослед не возвращают, все дела без сюрпризов слушаются! — уму непостижимо.

Изъятые в шубинской квартире папки более-менее дублировали те, что Арина добыла в архиве. Кроме двух: про бизнесмена Транько, застрелившего собственного начальника охраны, и про еще одного бизнесмена, Федяйкина, которого выкинула с балкона собственная красавица-жена.

Арина сравнила даты. Да, точно. Эти убийства случились уже после того, как Шубин уволился. Хотя связи у него, похоже, остались. Вот копия опроса дочери погибшего, вот показания соседей. Такие же, как в основном деле. На этом сходство заканчивалось. А вот и главное отличие — куча газетных вырезок и распечаток из интернета, чего в уголовных делах обычно не бывает. Зачем Шубин из собирал? Вел собственное расследование? Или следил, не появилось ли у следствия других подозрений? Или смеялся над слепотой следователей и восхищался собственной хитростью? Дескать, вон я сколько натворил, и ни у кого никаких подозрений.

М-да. А потом у Шубина внезапно проснулась совесть, и он застрелился, исповедавшись во всех своих грехах? Так не бывает.

Возьмем, к примеру, Федяйкина, которого жена с балкона сбросила. Если верить предсмертной записке, жена ни при чем, а убил несчастного дядечку Шубин. Арина хмыкнула. Вот именно — если верить. Как он в квартиру попал? В изолированный пентхаус. Куда вообще-то просто так не зайдешь. Там, небось, еще и камеры наблюдения везде понатыканы. Хотя записи, пожалуй, надо будет пересмотреть.

Вторая «не-дубль» папочка газетными вырезками и интернет-распечатками была полна еще более. Арина брезгливо пролистала пожелтевшие бумажки. Тьфу. Журналисты, писавшие про убийство корпоративного начальника охраны собственным работодателем, все как один связывали его со случившимся за год до этого убийством заместителя начальника областного наркоконтроля. То убийство было громким, Коломыйцева убили в собственном доме, вместе с семьей — родителями, сестрой и двумя малолетними племянниками. Журналисты, которые, как водится, все знали куда лучше любого следователя, изощрялись в гневных вопросах: почему, мол, тогда, после ареста исполнителей, никто не тронул Транько — заказчика более чем очевидного? А теперь, дескать, организовавший по его приказу убийство Ведекин принялся своего работодателя шантажировать, за что и поплатился. И чего тут расследовать, вопияли журналисты, все же очевидно.

Логически очевидно, хмыкнула Арина, а улики? Улики где? В убийстве Ведекина (по версии СМИ — шантажиста) все было не столь романтично, как излагали журналисты. Господина Транько задержали прямо на месте преступления: прочитав про «наблюдение, начатое по оперативным данным», Арина хмыкнула. В переводе на нормальный язык это означало, что кто-то из Траньковской конторы стукнул кому-то из оперов, что два конторских начальника планируют свидание «на лоне природы». Но не то чтобы шашлыки с девочками на озере, а чисто тет-а-тет. Что, в общем, странно: за каким чертом встречаться в неуютном парке, если вы можете ежедневно видеться в приятном комфорте евро-офиса. Ну и опера, не будь идиоты, решили последить, что там такое интересное намечается. Наблюдали оперативники несколько издали, но на выстрел подбежали. Пистолет Транько, конечно, в кусты закинуть догадался, но, поскольку пистолет был зарегистрирован на его фирму, ни следствие, ни суд особых сомнений не испытывали. Даже с мотивом особо не заморачивались: шантаж, столь очевидный господам журналистам, доказывать не стали, ограничились «личной неприязнью на почве совместной деятельности».

Мотив, отметила Арина, хлипенький. Хотя улики против господина Транько вполне железобетонные — ну не инопланетяне же потерпевшего пристрелили! — поэтому на расплывчатость мотива суд глаза и закрыл.

Правда, если хотя бы часть журналистских воплей соответствует действительности, шантаж там, пожалуй, не исключен…

Погоди, погоди, а при чем тут тогда Шубин? Он там в кустах сидел, что ли? Кстати, отметила Арина, а кусты-то, где обнаружилось орудие убийства, осмотрели поверхностно. И собачек не использовали. Пальчиков-то на пистолете, само собой, нет, а вот запах вполне мог наличествовать. И это была бы действительно железобетонная привязка орудия к убийце. А вот если нужного запаха не было — тогда роковой выстрел мог совершить кто угодно: хоть инопланетяне, хоть бы даже и Шубин.

Ладно, надо все эти залежи исследовать не наскоком, а постепенно. Ну, к примеру, хронологически. Так, как они перечислены в предсмертном признании. Кстати, а почему на стене над столом фотографии выстроены в другом порядке? Надо эту несообразность запомнить, быть может, в ней обнаружится какой-нибудь ключ. Сначала надо просто прочитать дела. Хронологически, значит, хронологически.


* * *

Убийство священника было первым во всех смыслах слова.

Арина всмотрелась в снимок «иконостаса» над шубинским письменным столом. Фото убитого священника висело не просто первым в ряду, а как будто чуть поодаль. Может, это что-то означало? Может. А может, и нет, печально усмехнулась она.

Дело вообще было… печальное. По убитому батюшке плакал весь приход. А это о чем-то да говорило, приход был не из бедных, церковь стояла возле элитного поселка. Точнее, церковь-то тут стояла уже лет полтораста, это поселок построился недавно. Таких в последние десятилетия немало возникло: вроде и в черте города, а вроде как и в собственном изолированном мирке. Вроде московской Рублевки. Для людей, что селятся в подобных местах, церковь — вовсе не единственное светлое пятно в жизни. Однако отца Александра любили явно искренне. И отзывались о нем исключительно в превосходных степенях: добрый, отзывчивый, честный, копеечки чужой не возьмет. Что ж, подумала Арина, взглянув на фото принадлежавшей священнику старенькой «восьмерки», похоже, и впрямь честный. На фоне занимавших автостоянку возле церкви дорогих иномарок батюшкина машинка выглядела судомойкой на великосветском балу.

На стоянке его и убили. «Тяжелый тупой предмет», под ударами которого череп бедного священника раскололся, как яичная скорлупа, оказался старым кадилом, заполненным для тяжести пятирублевыми монетами, — этакий импровизированный кистень, орудие простое, но весьма эффективное. Обнаружилось орудие довольно быстро — в дренажной трубе неподалеку от места убийства.

Подозреваемый — церковный староста Ферапонт — вину свою признавать отказывался. Но мужской носок, в который было засунуто утяжеленное кадило, принадлежал именно ему, а контролирующие стоянку камеры слежения записали бурную ссору между ним и отцом Александром. Судя по показаниям некоторых прихожан — староста подворовывал из пожертвований, и батюшка намеревался положить этому конец. Ссору староста не отрицал, но утверждал, что не только не убивал своего настоятеля, но и в растрате неповинен, а запечатленная на камерах «ссора» — всего лишь беседа. Хотя в самом деле бурная — отец Александр по чьему-то наущению заподозрил Ферапонта в воровстве и вызвал для объяснений. Староста сумел оправдаться, и расстались они вполне мирно — правда, увы, уже не в поле зрения камер. Но отец Александр ему после этого звонил, вполне живой, они несколько минут разговаривали, проверьте!

Следователя объяснения Ферапонта не убедили. Мирного завершения беседы камеры не «видели», а звонок… А что — звонок? Наверняка староста, убив своего настоятеля, с его телефона сам себе и позвонил — алиби обеспечить пытался. Весьма неуклюже пытался, подумалось Арине. Странный какой-то этот староста. Использовал собственный носок — ну глупость и глупость несусветная. Да еще и спрятал «кистень» неподалеку — что стоило его подальше отвезти и в канализацию выбросить. Или в речку. И эта попытка создать алиби с помощью телефонного звонка не так чтоб очень умная. И оправдывался по-дурацки: я, мол, не я, и лошадь не моя.

Более того. В шубинской папке сверху лежало письмо четырехлетней давности из колонии. Точнее, из закрытой больницы. Староста Ферапонт писал Шубину, что умирает от туберкулеза, но больше — от горя, потому что батюшку он не убивал! И слезно просил обелить его имя хотя бы после смерти. Но хоть бы альтернативу предложил: если не ты, то кто тогда? А он твердил — никто не мог, все батюшку любили.

Батюшку было жалко…


Следующее дело Арина сразу назвала «Клинок смерти». Эффектная, словно модным писателем сочиненная история. Старому антиквару принесли на экспертизу кинжал, по легенде убивающий всякого, кто прикоснется к нему без должного ритуала. Про легендарную эту смертоносность реликвии следствию рассказал сын антиквара. Правда, ничего загадочного в смерти его отца не было: на руке — свежий порез, в крови — следы яда. Такие же, как на лезвии «убийственного клинка». Причем не какой-нибудь средневековой «аква тофаны», секрет которой не раскрыт до сих пор, нет, отрава была вполне современная. Загадочный же «владелец» кинжала как в воду канул. Как будто и не было. Следователь так и решил: выдумал наследничек этого посетителя, а кинжал сам отцу подсунул. А уж после того как в ноутбуке сына нашлись следы его активности на нескольких антикварных форумах — и везде он обсуждал и уточнял пресловутую «легенду о клинке смерти», сомнений и вовсе не осталось. Тем более, что незадолго перед смертью старика у них с сыном случился конфликт из-за якобы пропавшего из коллекции ценного экспоната. Антиквар собирался подарить раритет — маленькую резную «таблетку», вроде бы очень ценную — какому-то китайскому музею, сыну же «разбазаривание сокровищ» не нравилось. «Таблетку», кстати, среди обширной антикваровой коллекции так и не нашли. То ли тот успел таки осуществить свое намерение, то ли сын ее попросту стащил. А после подсунул отцу отравленный кинжал.

Ну и при чем тут Шубин, хмыкнула Арина, закрывая папку. Он, что ли, антиквару кинжал с отравой принес? По чьей, спрашивается, просьбе? Или вовсе по личной инициативе, полагая коллекционерство грехом сродни обжорству? И описание якобы принесшего кинжал посетителя — невысокий, худощавый, незаметный — на крепкого Шубина не походило и близко.


Папочка с делом об убийстве на охоте была самой тонкой. Странно, кстати, подумала Арина, пролистав скудные материалы. Почему следователь вообще квалифицировал это как убийство? Ситуация-то проще пареной репы. Два владельца крупной фирмы отправились на охоту, где один подстрелил другого. Ну и? Либо случайно попал — тогда это несчастный случай. Либо выстрел был сделан намеренно — тогда имеем чистой воды сто пятую, пункт первый — умышленное причинение смерти без дополнительных отягчающих, от шести до пятнадцати лет. На чем, собственно, обвинение и настаивало.

Но стараниями защиты переквалифицировали на сто девятую — причинение смерти по неосторожности. То, что с легкой руки господ журналистов и в соответствии с импортными полицейскими сериалами народ именует непредумышленным убийством. Хотя статья, строго говоря, не «убийственная». А уж применительно к данному делу — и вовсе напоминает «немножко беременна». Как будто судья план по посадкам стремился выполнить, ей-богу. И, как ни старалась защита, хотя квалификацию и изменили, но дали по максимуму — два года. Не условный срок, не вполне возможные по этой статье исправительные работы. Два полновесных года. При том, что обвиняемый — господин вполне положительный: не судим, в криминале ни в каком не замазан, даже у налоговой к нему претензий не было. Правда, финансовые проблемы наличествовали — а у какого бизнесмена, если он не Абрамович, их нет — якобы хотел фирму продать, а компаньон отказывался. Обвинение настаивало, что сей конфликт и послужил причиной убийства.

Но вообще-то сквозь подлесок, да на приличном расстоянии, угодить из обычного охотничьего ружья точно в голову не так-то легко. Дядька-то, усмехнулась Арина, прямо снайпер. Ну или впрямь случай ему ворожил. В показаниях дядечка путался. Сперва упрямо твердил, что вовсе не стрелял, а после, признавшись, что все-таки стрелял, настаивал, что — в совершенно другую сторону. Не вправо, где стоял его компаньон, а влево от своего «номера». Вроде как кабан там сквозь кусты ломился. А вот егерь говорил, что р


убрать рекламу






ужье дядя поднял за несколько минут до того, как кабан на них пошел. И результаты баллистической экспертизы были вполне однозначны: пуля, угодившая в голову убитого, вылетела именно из ружья его бизнес-компаньона.

Может, подумалось Арине, потому и срок реальный, а не условный? Суды не любят, когда обвиняемые отрицают впадение Волги в Каспийское море. Егерь-то, может, и ошибся, а вот с результатами экспертизы спорить глупо. Признал бы случайный выстрел — отделался бы условным сроком.

Кстати. Арина нахмурилась. А почему нет отдельного определения в адрес устроителей охоты? По егерю этому тоже сто девятая плачет, только часть вторая — причинение смерти вследствие недолжного исполнения своих обязанностей, халатности и тому подобное. Это ж дело егеря — так участников расставить, чтоб они друг друга не подстрелили. Суд, однако, это почему-то мимо пропустил.

И опять же — при чем тут Шубин? Он что, прятался на охотничьей делянке и, выбрав удобный момент, стащил у «убийцы» ружье, застрелил его компаньона, а ружье назад положил? Ага. А владелец ружья в это время в обмороке лежал? Или мертвецки пьян был? О чем нигде не упомянуто. Значит, трезвый был и в обморок не падал. А стреляли именно из его оружия, с баллистической экспертизой не поспоришь. Вот вам фото контрольной пули, вот летальная, а вот их совмещение. Все, господа, суд удаляется для принятия решения.


Фото с места убийства эстрадного продюсера средней руки напомнило Арине известную формулу «дорого-богато»: финтифлюшки, статуэтки, вазочки, пестрые шелковые накидки, лепнина и бог знает что еще. Винегрет, в общем. И везде — на вазочках и лепнине, на креслицах и вздымающихся там и сям павлиньих перьях — позолота, позолота, позолота. Даже каминная кочерга топорщилась многочисленными завитушками и сверкала обильной позолотой. Во всяком случае, ее рукоятка. Ниже запеклась кровь — этой самой кочергой продюсеру голову и проломили.

Продюсер был личностью довольно сомнительной: в свободное от продвижения «звезд» время расслаблялся, соблазняя (а может, и не только соблазняя, а попросту покупая) юных мальчиков. И, судя по всему, изрядно задолжал поставлявшему живой «товар» посреднику. Того взяли над теплым еще телом с окровавленной кочергой в руках, в почти невменяемом состоянии. Он только блеял что-то невнятное про «должен был деньги отдать, не помню, зашел, а он лежит».

Последним документом в деле была справка о смерти осужденного «в процессе этапирования». Попросту говоря, при перевозке на зону дядечку избили так, что он вскорости помер. Тяжкий вред здоровью, повлекший смерть осужденного и причиненный, вестимо, «неустановленными лицами». Арина усмехнулась. Не то чтобы она приветствовала самосуд, но то, что зеки, мягко говоря, не любят педофилов, — факт общеизвестный. Тьфу, пакость какая, поморщилась она, закрывая папку. Собакам собачья смерть.


Дело о поджоге на первый взгляд выглядело еще проще. Трое молодых парней устроили на даче шашлыки с банькой, поссорились, один, разозлившись, влез в машину и укатил — невзирая на бурлящие в крови градусы. А может, и подчиняясь им. Но перед отъездом, судя по всему, баньку поджег. Выбраться его приятели не успели. А то и не смогли: пожарные эксперты предположили, что валявшийся подле обгорелых развалин обугленный дрын мог подпирать входную дверь. Мог, правда, и не подпирать. Как бы там ни было, когда встревоженные соседи вызвали пожарных, спасать было уже некого. Третьего же участника «вечеринки» взяли в буквальном смысле слова по горячим следам — точнее, задержали на посту автоинспекции пьяного до полной невменяемости.

В общем, раскрытие принесли следователю практически на блюдечке — думать не о чем, только оформлять.

Полистав нетолстую папку, Арина, однако, призадумалась. Первая странность — почему ребята расслаблялись в чисто мужской компании? Всем троим слегка за двадцать. Не настолько малолетки, чтоб совместно порнушку смотреть, слюни пуская. И не настолько взрослые, чтобы быть равнодушными к дамскому обществу. Все небедные, так что даже если постоянных подруг не имелось, вполне могли для пущего веселья платных девочек прихватить. Не верилось ей, что три здоровых молодых парня после выпивки не захотели сексуальных утех. Может, поссорились как раз из-за девушек? Или из-за одной девушки? Или вообще никого приглашать не собирались — может, у них ориентация другая? Но в деле об этом не было ни слова.

Не менее странно, на ее взгляд, выглядел и поджог. По словам пожарного эксперта, пожар начался с того, что в трубу баньки бросили пластиковую бутыль с бензином. Арина готова была поверить, что «рассерженный», сколько бы он ни выпил, забрался на крышу баньки — дело нехитрое, судя по фототаблицам, у боковой стены имелась поленница. Машиной-то этот «поджигатель» потом как-то управлял, значит, мог бы и на крышу забраться. Но почему у него ни на руках, ни на одежде следов бензина не осталось? Для такой вот аккуратности требуется трезвая голова.


* * *

Пожар в бане был единственным, пожалуй, делом, к которому Шубин — хотя бы теоретически мог быть причастен. Глядя же на прочие дела, хотелось пальцем у виска покрутить — вы что, с ума сошли? Там, в папочках, не все, конечно, было идеально, но старый опер туда как-то… не вписывался. А в некоторые — вроде «охотничьего» дела — не вписывался и вовсе никто, кроме уже означенных фигурантов.

Как же Шубин эти убийства выбирал? По громкости? Ей вдруг вспомнилось, как лет десять назад почтенный российский бизнесмен и финансист, примерный отец и супруг, зарезал свою юную содержанку на вилле в Черногории. Изрезал красавицу самым большим ножом из дорогого кухонного набора и сидел, баюкая на коленях истекающую кровью жертву. Генетическая экспертиза собранных на месте преступления биологических следов неожиданно обнаружила вовсе уж леденящую подробность: юная красотка приходилась бизнесмену дочерью, прямо мексиканский сериал или шансон «дочь прокурора». Морозов на одном из семинаров на примере этого дела объяснял им разницу между психической и юридической невменяемостью.

Впрочем, где мы, а где та Черногория. Шубин же не стал признаваться в убийстве Улофа Пальме? Все дела из его списка были, так сказать, местными.

Арина опять уставилась в фототаблицу, запечатлевшую «иконостас» над шубинским столом. Двадцать два снимка: семь прижизненных, восемь, поскольку в бане сгорели двое, посмертных. Действительно, как на «рабочих» досках в американских полицейских сериалах. Нижний ряд составляли фотографии собственно «злодеев» в количестве семи штук.

Двадцать два, подумалось ей вдруг, в карточной терминологии означает «перебор». Имеет ли это значение? И что тут вообще имеет значение? Какой логикой руководствовался застрелившийся (да и застрелившийся ли?) старый опер? И это странное несоответствие хронологии и «иконостаса».

Сперва Шубин хронологию соблюдал: священник, антиквар, бизнесмен, застреленный на охоте, бизнесмен, выпавший с собственного балкона. Затем, однако, стену «украшало» фото продюсера-педофила, рядом — снимок троих развеселых приятелей, один из которых вскоре спалит в баньке двух других. Хотя по времени пожар предшествовал выпавшему с балкона Федяйкину, а продюсера убили сразу после антиквара, перед «драмой на охоте». Начальник охраны, убитый собственным работодателем, замыкал и «иконостас», и признание.

Словно к четырем первым убийствам кто-то добавил еще три — неаккуратно добавил, как попало. Кто-то! Сам Шубин и добавил — потому что в признании фигурируют все семь. Но почему?

Нельзя было даже предположить, что галерею составляют две отдельные хронологические последовательности: пожар в загородной бане случился раньше убийства «господина» продюсера.

Что-то с этим пожаром, при всей его очевидности, было не то…

— Вот после этого дела я почти уверовала в то, что высшая справедливость существует.

Услышав над собой голос, Арина чуть не подпрыгнула, захлопнула автоматически папку, но через секунду облегченно перевела дух.

Надежду Константиновну Яковенко за глаза называли, разумеется, Крупской. Хотя, кроме имени-отчества, ничем другим ленинскую соратницу она не напоминала, а была похожа на управдомшу, в смысле жену управдома из бессмертного «Иван Васильевич меняет профессию». «И тебя вылечат», улыбалась Крачковская, стягивая с себя парик и обнажая короткую, ежиком стрижку. Ну копия наша Надежда Константиновна.

Притом хватка у «Крупской» была бульдожья, о ее допросах рассказывали легенды. А коротко остриженная, густо припорошенная сединой голова была надежней любого архива: Яковенко помнила все дела за все время своей длинной следовательской биографии — и не только собственные, но и коллег. При этом она запросто могла забыть в «общественном» холодильнике купленный на ужин творог или пельмени. Однажды забыла даже припасенный для внуков тортик, а потом перепугала дежурного на вахте полуночным стуком в двери. Впрочем, про гостинцы для внуков она обычно помнила, а самих внуков обожала. Но в бабушку превращаться не торопилась, посмеиваясь: куда мне на пенсию, я там со скуки через неделю помру.

Сейчас она, должно быть, собиралась домой и забежала «на огонек», удивляясь, что Арина засиделась так долго. И разумеется, заглянула в разложенные перед молодой коллегой папки.

— Высшая справедливость? — удивилась Арина.

— Ну ты-то не в курсе, — хмыкнула Надежда Константиновна, тяжело опускаясь на «свидетельский» стул. — Эти, которые сгорели… вот как будто их небесная молния покарала, честное слово. И тот, кого за поджог посадили, тоже ведь такой же был.

— Кого посадили… То есть вы думаете, что не он пожар устроил? Что его безвинно осудили?

— Безвинно, как же! Помнишь, как Жеглов говорил? Вор должен сидеть в тюрьме! А по этим и вовсе стенка плакала, жаль, что у нас теперь мораторий на смертную. И не смотри так на меня. Не знаю я, он ли приятелей своих поджег или кто-то из соседей постарался. А может, и впрямь этот… как его… Кузьменко! Жалко, что он вместе с приятелями своими не сгорел там. Двенадцать лет ему дали — не так уж и много, он молодой еще, выйдет и опять гадить поползет. Одна надежда — что на зоне тишком прикопают, там таких борзых не любят. Что, не ожидала от старой перечницы? — она усмехнулась. — Думала, Надежда Константиновна добрейшая душа? Добрая-то я добрая, да эти приятели — и сгоревшие, и поджигатель — те еще отморозки были. Золотая молодежь, — она выцедила это резко, как сплюнула. — Знаешь, как они развлекались? В парке подстерегали мамочек молодых, что с детишками гуляли, и маму по кругу пускали — втроем. Прямо на глазах у дитенка.

— А почему же… как же… почему ни одного дела об изнасиловании? Нет, я знаю, что заявления далеко не все пишут, не хотят еще больше пачкаться, позора боятся. Но неужели никто-никто не обращался?

— Кое-кто обращался. А толку? Мальчики-то действительно «золотые». Один — депутатский сынок, у другого — мама судьиха. Она, кстати, до сих пор… судействует.

— Надежда Константиновна, а откуда вообще известно… если их так и не… ну если заявлениям хода не давали…

Яковенко вздохнула:

— Одну мамочку снасильничать не успели — как раз муж ее с работы возвращался, отбил.

— И что? Тоже не стали заявление писать? Все-таки попытка изнасилования — это совсем по-другому воспринимается.

— Попытка… Там другое заявление моментально возникло. Три хороших мальчика гуляли в парке, а ненормальный дядька кинулся на них с кулаками. И еще, кажется, с обломком доски. Вот парня и закрыли по полной. Ладно хоть тяжкие телесные удалось до средних спустить, но… А! — Яковенко безнадежно махнула рукой. — Так что, когда они в баньке-то напились да друг дружку поубивали, я было и впрямь подумала — есть Бог. Все видит.

— То есть, может быть, это и не Кузьменко приятелей спалил?

Крупская покачала головой:

— Ну… были там кое-какие нестыковки. Я-то думала тогда, да и сейчас, в общем, думаю, это кто-то из родни тех девчонок отомстил. Ну или кто-то из соседей. Отморозки-то эти и в дачном поселке многим нагадили. Да какая разница… Значит, Шубин и этим делом интересовался? Может, хотел что-то найти, чтоб последнему, кто живым из троих остался, срок до пожизненного поднять? Или, может… Нет, не знаю… — она помолчала, вздыхая. — Эх, жалко Егора. Как же он так… Хороший мужик был. И сыскарь хороший. Сейчас таких, пожалуй, и не делают уже. Хотя… не слушай. Это я, наверное, по-стариковски уже, мол, в наше время и трава была зеленее, и сахар слаще, и, главное, мы моложе были.

— Раз хороший сыскарь, значит, вряд ли бессмысленно стал бы из пустого в порожнее перекладывать?

— Ты о чем?

— Да вот голову ломаю над материалами, что после него остались. Почему, ну почему он эти дела выстроил в таком диком порядке? В беспорядке даже. Но он же о чем-то при этом думал? А? — Арина посмотрела на свою визави просительно. Точно надеялась, что та сейчас моментально ей все по полочкам разложит. Да пусть хоть и не моментально!

— Не знаю, деточка, — безмятежно отозвалась Яковенко. — Он же опер был. А там совсем другая логика. Тебе бы с Халычем про эти дела поговорить…

— С… Морозовым? — от неожиданности Арина вздрогнула. Вот и Баклушин про Александра Михайловича так же поминал. Вроде бы и ничего удивительного, кого и спрашивать о старых делах, как не того, кто тогда работал. Но Арине это совпадение показалось почему-то странным.

— Чего это ты подпрыгиваешь? — усмехнулась Надежда Константиновна. — Его все Халычем кличут. Ах да, ты ж у него училась? И до сих пор почтительно трепещешь? Ладно-ладно, не смущайся. Морозов и следователем отличным был, и преподавателем, насколько я понимаю, не хуже сделался. Есть за что уважать. Кстати, вот это дело, — Яковенко ткнула в «продюсерскую» папку, — как раз у Халыча в производстве было. Только я тебя к нему не потому посылаю. А… вообще. Посоветуйся. У Халыча — глаз-алмаз. Если есть тут что видеть, он разглядит.


* * *

Конечно, было бы гораздо проще, если бы разбираться со смертью старого Шубина пришлось ему. Не повезло. Впрочем, Баклушин к везению относился скептически, искренне полагая, что сказками про фортуну утешают себя лодыри и тупицы, не способные даже понять, как все в жизни устроено, не говоря уж о том, чтобы заставить это… устройство работать на себя. Но он-то, слава богу, не такой! Ну подумаешь, дело Вершиной поручили, было бы о чем печалиться. Подумаешь, маньяка она в Питере изловила! Повезло просто. Уж конечно, эта девчонка со своими дурацкими «благородными» идеями ни черта в шубинской истории не поймет. Где уж что-то разглядеть, когда «благородство» глаза застит.

Не слишком, конечно, хорошо было, что старая грымза Яковенко заинтересовалась изъятыми у Шубина документами, — он видел ее через неплотно прикрытую дверь вершинского кабинета. Яковенко — все что угодно, только не дура. Некстати она подвернулась, совсем некстати. Но, если подумать, и это тоже пустяки. Старуха, конечно, кладезь информации, но много ли она расскажет? И самое главное, цельной картины у нее все равно нет. А вот он меж тем отлично понимает, что к чему, когда за какую ниточку потянуть — и в какую сторону.

Чего слишком беспокоиться, если даже старого лиса Шубина сумел вокруг пальца обвести и заставить под свою дудку плясать. Тот и не догадался, что «пляшет», и уж тем более — не допер, кто музыку заказывает. А музыку-то — по крайней мере нужную для себя часть — ему Баклушин насвистел. А тот и заслушался. Нет, Борис не такой дурак, чтобы изображать перед Шубиным честного-благородного, радеющего за дело следака вроде этой Вершиной. Старик, хоть и сдал в последнее время, все ж опер был, каких мало. И наблюдательность не растерял, и выводы делать не разучился. И про баклушинскую репутацию все знал, конечно. Да только что с того! Подумаешь — репутация! Не пойман — не вор, а в глазах начальства, которое ценит только гладкие отчеты, и вовсе — герой и примерный работник. В смысле — пример для всех. Так что мало ли чего там Шубин знал! Где он теперь, с этим знанием?

Да и голова у него в последнее время все ж похуже работала. Будь старик в былой форме, вряд ли у Баклушина что-то получилось бы. Может, и не раскусил бы его старый дурак, но… повелся бы или наоборот, насторожился — это еще вопрос. Надо ведь было подсунуть — аккуратно-аккуратно, чтоб не спугнуть — нужную информацию, которой мало, увы, ох как мало, да осторожными подсказками повернуть шубинские мысли в нужном направлении… И ведь повелся, повелся старый лис! Пошел, как ослик за морковкой!

Теперь осталось всего ничего — грамотно использовать его смерть.

Он достал телефон, выбрал номер.

— Есть информация.

День третий

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Аринин кабинет был невелик, в четверть пахомовского, а то и меньше. Стеллажи с папками, кодексами и кое-какими справочниками, рабочий стол, перед ним — стул для посетителей, за ним, в углу, сейф. В противоположном углу втиснулся небольшой диванчик. Свободного места посередине оставалось немного. Если в кабинете, кроме оперов, появлялся еще кто-то из экспертов, начинало казаться, что присутствует целая толпа. Впрочем, Арину кабинет вполне устраивал. Вот если бы еще посветлее был… Солнце заглядывало сюда лишь после обеда, и то ненадолго, мешала торчащая с западной стороны высотка. Утром же комнатку заполнял сумрак, из-за неказистой мебели казавшийся почему-то угловатым. Приходя, Арина сразу щелкала и придверным выключателем, и кнопкой настольной лампы — и неприятно канцелярское пространство становилось почти уютным.

Карасик, должно быть, подсматривал из своего кабинета: Арина только и успела повесить куртку и нажать кнопку электрического чайника, как на ее пороге появился самый молодой следователь управления. Он и выглядел как десятиклассник: невысокого росточка, розовощекий, с длинными «девчачьими» ресницами и вечно смущенной улыбкой. Поначалу его по пять раз на дню спрашивали: «Мальчик, ты кого-то ищешь?», да и сейчас называли исключительно Андрюшенькой. Арина с высоты своего следовательского стажа поглядывала на «мальчика» несколько снисходительно, особенно когда он сбивался с давно договоренного «ты» на «вы». Хотя видела: за щенячьей робостью таится неплохой потенциал. Как только восторженная романтичность начнет замещаться здоровым цинизмом — хороший следователь получится. Если не сбежит, конечно.

— Материалы по галерейному убийству принес? Вот и молодец. Кофе будешь?

Он замотал головой. Арина извлекла из нижнего ящика банку, сыпанула в кружку мелкого, тройного помола кофейного порошка, бросила два сахарных кубика, залила кипятком, накрыла блюдечком. Такой способ заваривания назывался почему-то «по-офицерски». Примитивно, но уж всяко лучше, чем растворимый.

Пристроившийся на «свидетельском» стуле Карасик только что носом не шмыгал:

— Ну как же это! — жалобно восклицал он, кивая на «материалы». — Какое же тут отсутствие следственных перспектив! Тут же есть что копать!

— И как успехи? Много уже накопал?

Карасик насупился:

— Пока не очень. Свидетелей вроде много, но все вразнобой говорят. И место сразу затоптали, ринулись, как стадо слонов. И до Бриаров не достучишься, они уперлись, как я не знаю кто. Но я же только начал! И сроки еще не подошли. А Ева говорит, Пахомов тебе велел забрать и приостановить. Это же… Мы же следователи, а не собачки дрессированные!

— Андрюшенька, — Арина улыбнулась юному коллеге сочувственно. — Насчет приостановить, это мы еще посмотрим, время действительно еще есть. Но ты бы хоть немножко за пределы глянул. Жизнь — в том числе и следовательская работа — она такая, знаешь… разнообразная. Да, вижу в твоих глазах сомнение, и не исключено, что на Пахомова кто-то надавил. Ну чтоб на тормозах спустили и постепенно в архив переправили. Ты же понимаешь, Бриары — люди непростые, у них достаточно возможностей позвонить кому надо, чтоб оставили несчастную семью в покое.

Карасик возмутился так, что чуть искрами из глаз не посыпал:

— И вы думаете, что это нормально? Они же потерпевшие, у них дочь убили, им полагается обрывать телефоны — и наши, и повыше — требовать, чтоб дело на особый контроль взяли. А они уперлись. Что они скрывают?

— Люди разные, Андрюш, — примирительно заметила Арина. — В том числе и потерпевшие. Кто-то возмездия жаждет, кто-то забыть трагедию поскорее стремится. Вряд ли стоит делать из этого далеко идущие выводы. Я посмотрю, но, пойми, не факт, что кто-то что-то скрывает. Может, и на Пахомова никто не давит, может, он попросту, раз уж Бриары во все колокола не бьют, отчетную цифирь старается в более презентабельный вид привести, до конца года не так много осталось.

Пассаж про отчетную цифирь Карасик пропустил мимо ушей:

— Но если на него давят, это же… Эх, как же я не догадался! Это же значит, что кто-то заинтересован… это же ниточка!

Арина покачала головой:

— Вовсе нет. Дела обстоят так, как они обстоят. Не надо с выводами торопиться, версии не должны опережать факты, в нашей работе это не полезно. А вот взглянуть на дело свежим глазом — совсем наоборот. Так что не обижайся и не высматривай везде признаки вселенского заговора. Ты сам-то как думаешь, что там?

— Ну… скорее всего, какой-то… ну как этот, как его, Чемпион.

— Какой чемпион? — не сразу поняла Арина. — А, Чепмен? Который Джона Леннона застрелил?

— Ну да. Софи же… Вокруг знаменитостей всегда какие-нибудь психи крутятся.

— И что ты в этом направлении нашел? Преследование? Угрозы в интернете или в жизни?

Карасик помотал головой:

— Ничего. Но не зря же Бриары отказываются разговаривать! Наверняка что-то было!

— И ты всерьез полагаешь, что они теперь гипотетического преследователя покрывают? Убийцу.

— Ну… если они его знают, то вполне могут… А что?

— Ничего. Бывает и такое. Бытовые мотивы исключаешь?

— Да ну… Ее смерть никому выгоды не приносила.

— Вот как? То есть ты уже выбрал генеральную версию? Вот именно поэтому иногда и надо на дело свежим глазом посмотреть. Иди работай. И не обижайся на весь мир.

Шмыгнув носом, Карасик удалился.

Ее смерть, значит, никому выгоды не приносила? Что это, если не предвзятость? Ах, Андрюшенька, Андрюшенька! Все для себя уже решил. А ведь дело-то может еще совсем другой стороной повернуться. Прямо противоположной. Впрочем, надо поглядеть.

Людьми Бриары были действительно «непростыми». Папа — бывший ученый, заработавший в профессиональных кругах определенную известность, ныне — не менее успешный бизнесмен. Мама — бывший искусствовед, ныне непременная участница престижных благотворительных фондов, тоже личность заметная. Дочка Софи — умница, красавица и к своим двадцати годам уже весьма популярная художница.

Вот на открытии ее выставки и прозвучал роковой выстрел, оборвавший жизнь не то самой художницы, не то ее сестры Николь. Девушки — видимо, в качестве рекламного хода — были одеты и причесаны одинаково, так что понять, кого, собственно, убили, до сих пор не удалось. Идентичные близнецы, чтоб их!

Та, что осталась в живых, впала, по словам обихаживающих ее медиков, в «посттравматический ступор», и разговаривать с ней было невозможно. Даже родители были в полной растерянности. И Карасику от нее ничего добиться не удалось.

Девушка не то чтобы не могла ничего вспомнить или отказывалась отвечать. Она не отказывалась. Просто не реагировала почти ни на что, в том числе на вопросы следователя. Вероятно, именно это медики и назвали «ступор», отказываясь даже приблизительно предположить, сколько он продлится. Неудивительно, что следствие впало в такой же «ступор».

Карасик-то убежден, что убили знаменитую Софи, но Карасику явно хочется «убийство Джона Леннона». И свидетелей он опрашивал в рамках именно этой версии. А ведь у «незаметной» Николь вполне могли иметься свои недоброжелатели. Как ни крути, вздохнула Арина, а кроме попытки разговорить «царевну Несмеяну», придется еще и других свидетелей переопросить. Хотя бы некоторых. И место преступления осмотреть, пусть там вряд ли что-то сохранилось, но личное впечатление лучше любых фототаблиц.

После некоторых мытарств ей удалось дозвониться до мамы близняшек. Точнее, ее «помощницы». Та ледяным тоном сообщила, что с «девочкой» побеседовать никак нельзя, ибо она «под наблюдением врачей». Арина согласилась начать с самой мамы Бриар, но и это оказалось «совершенно невозможно». Вроде бы как девочка где-то в закрытом санатории, а мама при ней. Только когда Арина, тоже подпустив в голос холода, напомнила о создании препятствий следствию, помощница согласилась устроить ей аудиенцию у госпожи Бриар. Дня через три.

Тоже мне, заоблачная аристократия, фыркнула Арина. Вытащила чистый лист бумаги, принялась рисовать кружочки и стрелки — не слишком осмысленные, но это помогало думать.


* * *

Погрузившись в размышления, Арина не сразу сообразила, от которого из телефонных аппаратов исходит пронзительная трель. Оказалось, из темно-зеленого — внутреннего. Звонил дежурный с проходной:

— Арина Марковна, к вам тут… — говоривший забубнил что-то в сторону, видимо, уточняя. — Павлюченко…

— Павлюченко? — переспросила, недоумевая, Арина. — Вроде не вызывала такого.

— Ну да, без повестки, — согласился дежурный.

Павлюченко? Арине представился здоровенный краснолицый крепыш с пшеничными усами и в непонятного вида форме. Охранник, что ли, откуда-то? Да вроде ни по одному из дел охранники не проходили, и фамилии такой не попадалось. Незапланированный свидетель?

— А по какому хоть вопросу-то?

Слышно было, как дежурный требовательно спросил у кого-то: «По какому вопросу вам следователь понадобился?»

— Говорит, вы велели прийти… — растерянно сообщил он и после короткой паузы добавил. — Вчера, говорит…

— Что за… Никому я не велела… Погодите… Руслана Алексеевна?

— Точно так. Павлюченко Руслана Алексеевна. Так чего, пускать?

— Пускать-пускать, — засмеялась Арина.

Минуты через три дверь кабинета приотворилась. Слегка — даже местная кошка Дактокарта, попросту Дашка, и то, кажется, шире распахивала. Шубинской соседке, однако, хватило и этого. Арина наблюдала за соседкиными манипуляциями с интересом. Дверь приоткрыла чуть-чуть — значит, смущается. Но пришла сама — значит, вряд ли боится. Скорее, ей просто неловко.

Квадратная фигура — скорее основательная, нежели грузная — в светлокоричневом тренче с туго затянутым поясом напоминала две поставленные друг на друга копны побывавшего под дождями сена. Рыжие кудри, настолько ненатуральные, что выглядели париком, были причесаны явно с максимальным тщанием, но без особого успеха. А ведь если ее переодеть и перекрасить волосы, могла бы быть вполне симпатичной, подумалось вдруг Арине. Вчера Руслана Алексеевна показалась ей почти пенсионеркой, но сейчас было ясно — той, скорее всего, и сорока еще нет.

Остановившись возле Арининого стола, она глубоко вдохнула — отчего у прижатой к груди собачки заколыхались лохматые ушки — и затараторила:

— Вы меня прямо сейчас арестуете? Мне бы сперва Джиннечку пристроить, а никто пока не соглашается, кого не спрошу, у всех кошки… может, Зинка разве что… Или нет, у нее хахаль такой, что… нет, к Зинке нельзя. Может, к Александре Палне? Или у ее внучка аллергия? — она разговаривала словно сама с собой.

— Погодите-погодите, — остановила Арина плещущий эмоциями монолог. — Вы присядьте сперва. С чего вы взяли, что я буду вас арестовывать? Вы свидетель, важный свидетель, да, но арестовывать? С какой стати? Что за странная идея? Ведь не вы же Шубина убили. Или… вы?

— Зачем мне… чего это вы такое говорите… — забормотала женщина, пристраиваясь на краешек «посетительского» стула.

— Ну вот и славно, — улыбнулась Арина. — И зачем же мне вас арестовывать?

— Ну… я же… — Руслана Алексеевна точно растерялась, но после секундной заминки, справившись с собой, выпалила. — Нельзя же в чужой дом заходить… а я вот прямо…

— Руслана Алексеевна, если бы вы не заметили открытую дверь… — Арина вздохнула, поняв, что беседа с этой свидетельницей легкой быть не обещает. — Ведь дверь была открыта? Или это вы ее открыли?

— Почему это я?! Открыта была. Ну как открыта? Не так чтоб нараспашку стояла, приотворена немножко. Но это же все равно?

— Все равно, все равно, — успокоила ее Арина. — Так вот. Если бы вы, заметив открытую дверь, не зашли, Егор Степанович там так и лежал бы. До тех пор пока кто-то не обратил бы внимание уже на запах, и все равно кому-то пришлось бы туда зайти. Но чем больше времени бы прошло, тем труднее нам было бы установить, что там произошло, — про себя Арина подумала, что было бы еще лучше, если бы соседка заглянула к Шубину еще утром, но и так тоже неплохо, а то и впрямь неизвестно, сколько бы труп пролежал необнаруженным.

— Значит, не будете меня арестовывать?

— Не буду, не буду, — Арине стало смешно, но она сдержалась, конечно. — Давайте-ка лучше все, что вы мне вчера рассказывали, оформим, как полагается. Паспорт с собой?

— С собой, — женщина покопалась в недрах бесформенной синей сумки, выудила оттуда коричневую книжицу и, подержав немного, с явной неохотой положила на стол.

— Павлюченко Руслана Алексеевна… — бормотала Арина, перепечатывая паспортные данные в шаблон протокола. — Пятнадцатое октября тысяча девятьсот восемьдесят второго года… — она кивнула сама себе. — Паспорт выдан Кировским РУВД… прописан…

Руслана Алексеевна схватила возвращенный паспорт так, словно и впрямь уже не чаяла получить его обратно. И, упрятав сокровище в сумку, вздохнула с таким облегчением, словно она была шпионом, чудом избежавшим разоблачения. Или скорее, мысленно усмехнулась Арина, родители в детстве пост


убрать рекламу






оянно пугали маленькую Руслану милиционером — вот и запечатлелся бессмысленный страх перед правоохранительными органами на уровне подсознания. С подобными свидетелями нелегко работать: от страха они, вместо того чтобы о своих впечатлениях рассказывать, начинают пытаться угадывать — что хочет от них услышать ужасный «милиционер». Что угодно наговорят, лишь бы «отпустили».

— Руслана Алексеевна, — как можно мягче произнесла Арина. — Не надо так волноваться, а то мне самой страшно делается. Давайте вы мне просто еще раз расскажете все, как вчера, рассказывали. Подробненько, ладно? Вот вы собрались с Джинни гулять. Вспомнили? Вышли из квартиры и заметили, что у соседа дверь…

Ох, только бы не сбить эту заполошную тетку, а то и впрямь начнет подтверждать все подряд, не добьешься, как на самом деле все было.

— Нет-нет, — решительно перебила ее несколько оживившаяся женщина. — Когда мы выходили, я еще ничего не заметила. Мы торопились, понимаете? Джиннечка уже прямо подпрыгивала, а она так ужасно расстраивается, если вдруг не утерпит, бедняжка. И ветеринары говорят, что это вредно.

— Значит, ни возвращаясь с работы, ни выходя на прогулку, вы ничего не заметили. Только когда домой пошли, так?

— Точно. Джиннечка свои дела сделала, вы не думайте, я за ней все в пакетик собрала, как положено, там же дети гуляют.

— Вы молодец, — ободряюще улыбнулась Арина. — Ничего необычного во время прогулки вашей не было?

— Бугай из первого подъезда волкодава своего вывел. Они обычно поздно гуляют, а тут только смеркаться начало и нате вам. Ну мы с Джиннечкой, конечно, сразу домой. Нет, я ничего, он приличный человек, и пес у него нормальный. Только здоровый, как слон. И… мальчик. А Джинни — девочка. И он, понимаете, лезет обнюхиваться. А она же маленькая, он ее одним чихом убить может. Не со зла даже, а так, играючи.

— И когда вы этого… волкодава увидели, сразу домой пошли?

— Ну да. Поднялись по лестнице… — Руслана Алексеевна вдруг запнулась. — Нет, я сперва свет включила! Точно! На первом этаже выключатель на все лампочки подъездные. Когда я на работу уходила, я включать не стала, зачем? Если я уже внизу, и скоро совсем светло будет.

— Погодите. А утром, перед работой, вы Джинни выгуливаете?

— А как же! А, поняла! Не горел свет. Мы с ней в темноте спускались. А когда обратно шли… даже и не знаю, почему я на выключатель-то не нажала. Не знаю, — она посмотрела на Арину довольно растерянно.

— Ничего, наверное, задумались о чем-то. И понятно, почему вы на соседскую дверь не обратили внимания. Темно же было. Да и торопились вы. Вы, кстати, где и кем работаете?

— В «Строймонтаже», диспетчером, раньше в другом филиале работала, а сейчас тут, почти у дома.

— Хорошо. Вы туда торопились, потому на соседскую дверь внимания не обратили.

— Ну… да. А вечером-то, когда я свет зажгла, поднимаемся мы и чувствую — не так что-то.

— Чувствуете? Вас что-то встревожило? Звук? Запах?

Руслана Алексеевна замотала головой, так что рыжие кудряшки запрыгали.

— Нет-нет. Дверь. Она же, как в сейфе, а тут… не то что приотворена… не знаю, как объяснить. Видно было, что не закрыта она.

— И вы зашли посмотреть, не случилось ли чего?

— Нет-нет, что вы. Сперва покричала с площадки, мол, Степаныч, у тебя дверь нараспашку. А там тихо. Тут уж я забеспокоилась. Думала, не вызвать ли милицию, но надо ж было сперва поглядеть? Может, не милицию надо было, а «скорую». Ну и вообще… Свою квартиру я открыла, Джиннечку на пол ссадила, она так забеспокоилась, присела и скулить начала… чуяла, наверное…

— И после этого вы зашли в соседскую квартиру?

— Ну да. Свою дверь, ясно, закрыла. А Джиннечка там так и скулила, бедненькая. Я еще позвала с площадки, а он не отзывается. Я дверь толкнула и… вошла.

— Вы не подумали, что там может быть кто-то… посторонний? Грабитель, к примеру?

— Грабитель бы услышал, как я зову, испугался бы и сбежал, — довольно решительно возразила Руслана Алексеевна. — А там тихо-тихо было. И темно. И в прихожей, и в комнате.

— Дверь в комнату открыта была?

— И в комнату, и в туалет, и на кухню, все закрыто было. Я вот никогда не закрываю, зачем они вообще, эти внутренние двери, правда? Нет, ну там в ванную, в туалет, понятно, а остальные зачем? Только мешают. Несешь, к примеру, блюдо с пельменями, и что, чем двери-то открывать?

— Значит, двери из прихожей были закрыты… И вы…

— Ну я опять покричала: «Егор Степаныч, все в порядке? Ты где?» А он не отвечает.

— Вы сразу в комнату заглянули?

— Нет, сперва на кухню. Думала, может, там он… ну, может, сердце прихватило или еще что.

— Хорошо. Вы зашли на кухню…

— Да не зашла я! Ну… может… на шажочек только…

Соседка опять как будто испугалась чего-то. Чего она, в самом-то деле, так трепещет? В конце концов, и полицию сама вызвала, и вчера беседовала вполне охотно. Ровно до тех пор, пока не зашла речь об официальных показаниях. Скорее всего, подумала Арина, обнаружением тела Руслана Алексеевна не ограничилась, наверняка все углы обнюхала, осмотрела.

Старый-то опер Шубин ее наверняка дальше входной двери не пускал, а ее любопытство грызло. Хотя казалось бы — ну зачем? Но стремление подглядеть в замочную скважину неистребимо: и не нужно вовсе, и даже вроде знаешь, что нехорошо это, но — хочется. И то сказать: каждый развлекается как умеет. И такие вот русланы алексеевны в том числе. Зато подобное любопытство бывает очень полезно, когда нужны свидетели. Но полученные в детстве наставления — подсматривать нехорошо — дают себя знать. А уж если при этом пугали «милиционер заберет», то и вовсе. И получается, что любопытство-то она удовлетворила, а теперь боится, что ей за это что-нибудь будет, например, что ее… арестуют. Или она боится, что придется протокол подписывать? Тоже вроде бы глупо… Или насмотрелась «правозащитных» передач, и теперь думает, что при расследовании нам главное — схватить первого, кто под руку попадется? Уж конечно, соседка в таком раскладе должна выглядеть главной подозреваемой. А что? Например, чтобы заполучить шубинскую квартиру. Кстати, надо бы выяснить, кому она отходит. Государству или наследники есть? Он, говорят, одинокий был, но мало ли…

— Чего-то необычного не заметили? — деловито, чтоб несколько успокоить нервную тетку, осведомилась Арина. — Что-то не на месте, например? Или что-то, чего не должно быть?

— Так я ж не знаю, чего там должно быть, чего не должно. Но беспорядка не было. Мужик ведь, когда один, по уши может грязью зарасти — и как будто так и надо. Некоторые прям как свиньи… а! — она раздраженно махнула рукой. — А у Егор Степаныча чистенько все, аккуратно. И не валяется ничего, только пробка в раковине.

— Пробка? Что за пробка? — Арина вспомнила, что действительно, в кухонной раковине валялась зеленая бутылочная пробка. Почему они не приняли ее всерьез? А почему, собственно, надо было? Отпечатков на гладком донце не было, на ребристом боку тем более. Пробка и пробка.

— Да обычная, пластиковая. Зеленая такая, от газировки, наверное. А так все чисто, аккуратно, и бутылок пустых не видать, и пол чистый, и раковина, и ванна.

— Вы и в ванную заглянули?

— Ну… — Руслана Алексеевна опять смутилась. — Еще до кухни. Одним глазком. Я же подумала…

— Вы подумали, что вашему соседу могло стать плохо с сердцем, это мы уже выяснили. И ясно, что произойти это могло где угодно, не вижу причин вам так оправдываться. В ванной ничего необычного не заметили?

— Да вроде ванная как ванная… — Руслана Алексеевна как будто даже слегка расстроилась, что не заметила в шубинской ванной ничего необычного.

— Понятно. И что дальше?

— Я было подумала, может, ушел и дверь не запер. Да ведь он вечером-то, почитай, никогда и не выходил. Я еще раз крикнула — и в комнату заглянула. А он там лежит.

— Вы его трогали? Вообще до чего-нибудь дотрагивались?

— Не-ет.

— То есть вы не подумали, что ему, к примеру, с сердцем плохо стало? Не попытались помочь?

— Да чего там помогать, — деловито сообщила соседка, — когда сразу было видно, что мертвый. Кровищи, знаете, сколько было? Испугалась я.

Эх, не видала ты, что такое «сколько кровищи», усмехнулась мысленно Арина, но кивнула — да-да, мол, понимаю.

— Конечно, испугалась! — повторила Руслана Алексеевна уже гораздо увереннее. — Вдруг тот, который его… ну застрелил, вдруг он бы еще там был? И он бы меня тоже заодно… Прямо остолбенела вся!

На фоне рационального рассуждения про гипотетического грабителя это, про затаившегося (ага, возле уже остывшего тела!) убийцы выглядело несколько противоречиво.

— Вы же говорили, что слышали выстрел предыдущей ночью, — остановила ее Арина. — Разве убийца стал бы чуть не сутки сидеть в квартире убитого?

— Так я ж тогда ни про какой выстрел вообще не подумала, это потом уж, а сперва-то…

— То есть до тела вы не дотрагивались? Он ведь уже холодный был.

— Зачем это мне до него дотрагиваться? — Руслана Алексеевна попыталась отъехать от Арининого стола вместе со стулом, без особого, впрочем, успеха.

Пугливая какая! Арина поспешила ее успокоить:

— Не дотрагивались, значит, не дотрагивались. Больше ничего в квартире не заметили?

— Запах. Запах там был странный.

— Запах? У вас вообще хорошее обоняние?

— А то! Я ж никогда не курила, нюх, как у собаки.

— И что это был за запах? На что похож?

Женщина вздохнула:

— Даже и не знаю.

— Сильнее где был этот запах? На кухне или в комнате?

Ответ последовал без колебаний:

— В комнате. Только… я уже теперь и не знаю. Я как Егор Степаныча увидела, вообще разум потеряла. Не помню, как и к себе добежала, чтоб ваших вызвать…

— Если запах незнакомый, это мог быть запах после выстрела. Он уже практически выветрился, но если у вас «нюх, как у собаки», вы вполне могли пороховую гарь учуять. И, кстати, о выстреле. Вы уверены, что слышали его примерно в полночь?

— Так я ж говорю, телевизор выключила и спать собиралась, тут и бахнуло.

— На другие звуки в это время не обратили внимания? Музыка, человеческие голоса… Может, разговаривал кто-то?

— Вроде громыхало что-то, — неуверенно проговорила шубинская соседка.

— Громыхало? До выстрела или после?

— Вроде бы до… Как будто роняли что-то.

— Что-то большое? На что это было похоже?

— Да я ж не прислушивалась! Может, это вообще из какой другой квартиры, я ж не знаю. Егор Степаныч вообще тихий был сосед.

— Почему обязательно из другой квартиры? Если выстрел, который вы слышали, раздался из телевизора, там должно было быть и еще что-то слышно.

Руслана Алексеевна задумалась ненадолго, потом закрутила головой:

— Нет, точно ничего не было. Может, он телевизор только включил, а там выстрел, и он сразу громкость убавил?

— Может, — согласилась Арина.

— Вот когда легла уже, кто-то там бормотал. Только я думала, что это не там, а сверху.

— Бормотал? То есть Егор Степанович с кем-то разговаривал?

— Как он мог разговаривать, если уже мертвый лежал? Да и голос один был. Хотя и похожий на Егор Степаныча…

— И что этот голос говорил? — Арина подумала, что как-то странно: соседка вроде и согласилась, что выстрел мог быть «телевизионным», но тут же настаивает на обратном.

— Да не разобрать было! Но голос точно один был. Может, убийца с кем-то по телефону говорил?

— То есть, вы уверены, что был убийца?

— А как еще?! — возмутилась Руслана Алексеевна. — С чего бы Егор Степанычу в себя стрелять? Конечно, убили. И который убил, стал звонить, наверное, докладывать, что дело сделано.

Доказывать, что в полночь Шубин был еще живехонек, а смертельный выстрел раздался четырьмя часами позже, Арина не стала, оставила эту тему до следственного эксперимента.

— Ладно. Либо ваш сосед разговаривал сам с собой, либо в его квартире в это время, то есть когда вы слышали предположительный выстрел, находился еще кто-то, кроме хозяина. Как вы думаете, кто это мог быть? Даже если вы никого не видели, кто вообще к вашему соседу приходил?

— Да никто вроде… Хотя в последнее время видела. Бывал один такой… Молодой, весь из себя интересный. Плащ у него кожаный! Как у Высоцкого в «Место встречи». Только там был черный и блестящий, а у этого серый и такой… матовый.

— Часто приходил? Днем, вечером?

— Несколько раз его видела, а так-то, может, он и каждый день заявлялся, только я ж на работе. Вечером я его вроде видала, а может, и днем заходил.

— Узнать, если что, сможете?

— Ну… наверное. А! Он все ключи автомобильные на пальце крутил. Ну когда я его на лестнице видела.

— От какой машины ключи, не заметили?

— Да откуда ж мне знать! Я что, автослесарь?

— Брелок с каким рисунком? — нетерпеливо уточнила Арина.

— Вот чего не видела, того не видела, — Руслана Алексеевна явно расстроилась.

— Может, вы его во дворе видели? Ну когда приезжал, из какой машины вылезал?

— Да не попадался он мне во дворе! Только в подъезде.

Из чего следовало, что шубинского гостя Руслана Алексеевна видела в дверной глазок. Благословенны будь, бдительные соседи!

— Последний вопрос, Руслана Алексеевна. Вы женщина наблюдательная, скажите — какое у Шубина в последнее время настроение было? Как всегда или что-то изменилось? Не замечали?

— Хмурый он был. Сердитый. Раньше-то и сумку донести поможет и, бывало, пошутит. А в последнее время все мимо смотрел. Глядит и не видит. Поздороваешься, он буркнет «здра», и все.

— В последнее время — это сколько? Неделя, месяц?

— Не! Давно уже. С той зимы. Или с весны?

— То есть приблизительно полгода? Он сразу стал… хмурый или постепенно?

— Да я не присматривалась. Только помню, как вдруг подумала: что-то Егор Степаныч как будто какой-то не такой стал. Даже думала, может, обиделся на что-то? А только кто я ему, чтоб на меня обижаться?

— Кстати, про обиды. Может, он с дамой сердца поссорился? Женщины к нему заходили?

— Не видела, — сообщила Руслана Алексеевна тем же расстроенным тоном, как говорила про автомобильный брелок. Собачка, до того смирно сидевшая у нее на руках, вдруг завозилась, тявкнула, подскуливая.

— На двор ей надо, — расшифровала хозяйка. — Долго еще?

— Нет-нет, можете идти, спасибо.

Когда за Русланой Алексеевной закрылась дверь, Арина раздраженно повела плечами. Посмотрела на часы и рассердилась еще больше: убила на допрос два часа, а что в сухом остатке? Пластиковая пробка в кухонной раковине? Неизвестный визитер? Странное расхождение по времени слышанного соседкой выстрела и времени смерти?

Ах да, Стас же говорил, что и соседка сверху — молодая мамаша — слышала, как около полуночи «бабахнуло». Правда, всерьез не восприняла, тоже про телевизор подумала.

Может, и в самом деле — телевизор?

Или это Шубин еще в полночь пытался застрелиться, да рука дрогнула — стрелять и вообще страшно, а уж в себя! — а пуля в открытую балконную дверь вылетела. И смертельного выстрела — в четыре утра — соседка уже не слышала. «Беретта» не особенно громко бьет, вполне могла не услышать. Да, эксперимент надо побыстрее провести, чтоб хоть эту позицию прояснить.

И еще, она нахмурилась. эти не на месте валяющиеся подтяжки на полу — при общем порядке, где все по местам. Эркюль Пуаро со своей страстью к аккуратности и симметрии из неровно стоящих статуэток мог бы из этих подтяжек целую теорию вывести. А она, Арина, даже минимально приличного объяснения придумать не может.


* * *

Джинни жалобно пискнула — кажется, Руслана прижала ее слишком сильно. Погладив атласную спинку, она чмокнула любимицу в мокрый черный носик:

— Прости, моя девочка! Мамочка волнуется. Вдруг эта следовательша докопается? Что тогда делать станем? Нет, не бойся, девочка моя, мамочка тебя не бросит, мамочка придумает, как тебя защитить!

Добродушного громогласного Пирата она не защитила… Но что она тогда могла? Сейчас — совсем другое дело. Она не даст свою Джиннечку в обиду!

Маленькой Руслана жила у двоюродной тетки, в подслеповатом покосившемся домишке, зажатом между двумя кривыми яблонями. За домиком таился небольшой огородик. Деревня. «Деревня» на самом деле находилась в черте города. Между вкривь и вкось поставленных хрущевских пятиэтажек сохранились лоскуты «частного сектора» — где в квартал, где в полтора — из таких же, как теткин, домишек. И даже автобус сюда ходил — не какой-то там дальний, а обычный городской автобус. На автобусе приезжал теткин хахаль — Генка. Здоровенный, белобрысый, он работал охранником и очень гордился, что «имеет право на ношение». Руслана его побаивалась: выпив, он нередко пошучивал, что «подкидышей надо в интернат сдавать». В интернат Руслана не хотела: тетка, хоть и обзывалась иногда «обузой», и ворчала «навязалась на мою голову» или «кто ж меня с таким довеском возьмет, ладно бы мой грех был, а то», все-таки была… своя. Если уж очень доставала, можно было спрятаться под крыльцо, где жил лохматый, неопределенной породы черно-рыжий Пират. У него была будка под яблоней, но он предпочитал логово под крыльцом, там было теплее.

Мать Русланы, пристроив ребенка к сестре, уехала на заработки. Сперва от нее приходили деньги и открытки — регулярно — потом настали «лихие» девяностые, и весточки приходить перестали. Тетка почему-то реже стала обзываться «обузой» и «довеском», стала как будто ласковее и даже иногда, вздыхая, гладила племянницу по голове.

Руслане пора было определяться в первый класс, когда Генка заявился, лучась от гордости: удалось выбить (это он так сказал — выбить) у какого-то «босса» квартиру — да не какую-нибудь крошечную однокомнатную «гостинку», вполне приличную «двушку». Тетка сразу помолодела лет на двадцать — да она и была еще молодая, только из-за вечных платков и обвисших платьев казалась Руслане старой — засуетилась, засобиралась. Генка смеялся: «Куда ты это барахло тащишь? Там все есть. А чего нет — будет. Я у начальства на хорошем счету…» И приосанивался.

Лохматого Пирата он застрелил — куда с собакой в квартиру? Руслана пыталась не пустить — плакала, умоляла, даже в драку кидалась — да куда там. «Ну и живи тут со своим Пиратом! — сплюнул Генка, добавив. — В будке. А мы с Танькой поедем».

Поехали они, разумеется, вместе. Пират остался лежать возле крыльца неподвижной лохматой кучей. Должно быть, Генка с ним после что-то сделал — закопал, что ли? — потому что когда потом они приезжали в «деревню» на «осенние шашлыки», никакого Пирата возле будки не было. Да и будки почему-то не было.

Во время этих поездок «на шашлыки» Генка даже учил Руслану стрелять. Она пугалась, но слушалась, вглядывалась, целилась, нажимала, где велено, даже попадала в выстроенные рядком пивные банки. «Еще чемпионку из нее сделаем, — хохотал довольный Генка, отмахиваясь от Татьяны, считавшей, что для девочки, тем более малолетки, это забава вовсе неподходящая, — Тут ведь главное, сызмальства привыкнуть, а глаз у девки верный. Вырастет, станет по Олимпиадам ездить, будет нам на старости лет вместо пенсии». Года не прошло, как его убили. Почти случайно, как убивали тогда многих.

Лет десять они колотились с теткой вдвоем. Сажали картошку в той самой «деревне» — им везло, урожай всегда удавалось выкопать до нашествия человекообразной «саранчи». Картошки с участка хватало до следующей весны. Очень удачно продали Генкину кожаную куртку и зимний «плащ». Больше продавать было нечего, Генка ничего, кроме квартиры, после себя не оставил. Только много лет спустя Руслана обнаружила на антресолях пистолет — в коробке с лыжными ботинками. Очень удивилась, помнится. Генка любил «реальное» оружие, а пистолет был маленький, изящный, практически игрушечный. Руслана бросила его в ту же коробку — пусть лежит, куда девать-то. Когда они с теткой считали каждую копейку, тогда, может, и сгодился бы, уж наверное, что-то этот ствол стоил. Но тогда они перебрали антресоли, видимо, не слишком внимательно. Ну да что теперь. Выжили как-то. Соседи считали их матерью и дочерью — Генку забыли быстро, и какая у него была фамилия, никто не вспоминал. А они-то обе были Павлюченко: когда тетка выходила замуж, фамилию менять не стала. Сам Генка и не велел, коротко сказав: чтоб лишних вопросов не задавали.

После теткиной смерти Руслана сперва каждый день вздрагивала — боялась, что ее арестуют, а то и что похуже. После попривыкла.

Контора, куда тетка пристроила ее после школы, как раз переформировалась, теперь Руслана перекладывала бумажки в другом филиале. Народ правдами и неправдами старался закрепиться в «головном офисе», а ей и в филиале было отлично. И к дому ближе. И, главное, все незнакомые, никто ничего про Руслану не знал. После смерти тетки Татьяны — в контору-то Руслану пристроила именно она — на нее завистливо косились: вот повезло девке! Сама себе хозяйка — и с жилплощадью, да еще такой солидной. Прямо завидная невеста… а вот у меня племянник такой симпатичный…

Все это, по правде сказать, не столько утомляло, сколько пугало — а вдруг кто-нибудь догадается и задаст «тот самый», самый главный вопрос? Врать она толком не умеет, сразу начнет запинаться, покраснеет — все будет ясно.

В общем, реформа конторы оказалась очень, очень кстати. В новом коллективе никто ничего про Руслану не знал. Она немного оттаяла, даже перестала пугаться, когда ее приглашали на свидания. Чего пугаться? Молодая, симпатичная — вот и появляются… ухажеры.

Один очень ей нравился. Он даже жениться хотел. Правда, хотел. Однажды, расчувствовавшись, стал рассказывать, как переменится после свадьбы их жизнь, как они поменяют его и ее квартиры на одну большую, чтобы и детям, когда появятся, места было довольно, как станет хорошо и удобно. Вот тут-то ее и накрыло прежним страхом. А ведь казалось, все позади, никому нет дела ни до нее, ни до ее грехов… Размечталась, дурища!

Симпатичного, который хотел много детей, пришлось, конечно, прогнать. А ведь он хороший был. Правда, хороший… А теперь… теперь чего ж… И ведь лет-то ей еще не так чтоб сто. Она даже родить еще могла бы… А у нее только Джиннечка… Одна дамочка из соседнего офиса купила щеночка, да некстати:

— И ведь никогда никакой такой аллергии у него не бывало — ни на клубнику, ни на что она там еще случается. А тут на тебе — краснеет, чихает, чуть не задыхается, — имелся в виду дамочкин законный супруг, которому, как вдруг выяснилось, собаки противопоказаны. — И что мне теперь? — сокрушалась дамочка. — Девочки, никому щенка не нужно? Порода ценная, дорогая, а я даром отдаю… ну… за рубль, как положено.

Оказалось, дарить щенка нельзя. Руслана взглянула на рыжие лохмато-шелковые ушки, на влажные, чуть выпуклые, черешневые глаза… и полезла в кошелек. Вручила дамочке десятку, получив взамен папку с бумагами, подтверждающими, что порода «ценная, дорогая». Ей было наплевать и на породу, и на документы. Да почти на все теперь было плевать. Теперь у нее была Джиннечка.

Шубин поселился в их подъезде позже всех — поменял выделенную милицейским начальством комнату на пустовавшую после смерти старой Тимофеевны квартиру. Валька из соседнего дома, что работала в ЖЭКе и все про всех знала, говорила, что даже без доплаты поменял, какая-то риэлторская контора расселяла его коммуналку, и ему повезло. Коммуналка, должно быть, была риэлторам (Валька говорила «риелторам») очень выгодна, и жильцов расселяли «с походом». А может, щурилась она, просто милиционера испугались, вот и постарались подобрать вариант. А что? И очень может быть. Риэлторы — они ж мухлевщики, им в поле зрения милиции попадать вовсе без надобности, вот и расстарались, чтоб не дай бог не прицепился.

Руслана Алексеевна и сама его боялась. Прежний страх вернулся с новой силой, как будто проснулся, как следует отдохнув за то время, что не напоминал о себе. Да и как не бояться? Более ужасного соседа и представить было нельзя. Хотя мужчина он был, что и говорить, приятный. Не слишком разговорчивый, но вежливый, предупредительный — всегда дверь подъездную придержит и сумки, если тяжелые, поможет донести. И Джиннечке он нравился — а это был главный критерий! Но страх не отпускал: что если сосед что-то заподозрит, докопается? Просто потому что милиционер. Они теперь полицейскими называются, но какая разница!

Она продолжала его бояться, даже стоя над простертым на полу телом.

Сосед лежал посреди небогатой своей обстановки так же, как лежал у крыльца застреленный Генкой Пират — напряженно вытянувшийся, но тем не менее бесформенный. Безнадежно мертвый. И возле головы стояла такая ж темная, уже начавшая тускнеть лужица…

Должно быть, Джинни что-то почувствовала, потому что вдруг тявкнула коротко и лизнула Руслану Алексеевну в щеку — утешала.

В голове точно прошла какая-то темная тень. Стало нечем дышать. И горло пересохло — попить бы.

Так же оно, горло, сохло, когда Руслана, обернув руку полой халата, торопливо выдвигала и задвигала немногочисленные ящики, копалась в бумагах, наполнявших сложенные на углу стола папки, даже под ванну заглянула, даже на антресоли… и ничего не обнаружила. Ничего. То есть там много чего было, про разных людей — всякое. Но про Руслану Алексеевну Павлюченко — ничего. Ни слова.

И она вдруг как будто забыла, как боялась этого… милиционера… столько лет боялась…

Если бы она знала…

И так вдруг жалко его стало — как он лежал, как будто не был совсем недавно человеком… Так жалко, что она даже завыла. Тихонько, прикусив пыльный халатный ворот…

Господи, зачем?!


* * *

Осень выдалась сухая, дождей почти не было, но лужи на дорогах все-таки попадались. Редкие, но внушительные, они напоминали старицы на заливных лугах после паводка. Ч-черт! Арина отскочила вглубь тротуара — но поздно: пролетавшая мимо машина, въехав в одну из таких «стариц», взметнула небольшое цунами…

Небольшое, как же! Выше колен достало! Плотная джинсовая ткань промокала медленно, но ногам сразу стало холодно. Черт, черт, черт! Арина попыталась отряхнуться, да что толку — грязная вода только размазывалась. До чего же некстати! Даже если сразу по возвращении домой запустить стиралку, до утра джинсы не высохнут. Они, конечно, не единственные, но… Арина мысленно перебрала небогатый свой гардероб. М-да. Вот у мамы шкаф ломится, а Арине всегда скучно было барахольщичать. Еще Виталик над ней подсмеивался: другие девочки чуть не каждую неделю новую шмотку покупают, а ты как мальчишка — трое штанов, пять футболок, и довольна. Она вздохнула. Придется завтра в юбке идти — то-то Пахомов обрадуется. Вот почему следователям мужского пола можно в джинсах ходить, а нам — нет, сердито подумала она, но тут же сама себя одернула: не наговаривай на ППШ, его требования к «приличному виду» более чем скромны, это Чайник вечно докапывался, а ты до сих пор забыть не можешь.

Окатившая ее «тойота» меж тем совершала какие-то странные маневры: затормозив метрах в тридцати, начала двигаться задним ходом — пока не поравнялась с Ариной. Та мельком отметила, что тачка не люкс-класса, но и не из дешевых, и на всякий случай сделала еще шаг назад. Ровно как учили на курсах самообороны — увеличить расстояние потенциальной атаки.

— Простите мою неуклюжесть! — явившийся из недр автомобиля молодой человек обаятельно, по-мальчишески улыбался. Нападение в его планы явно не входило.

Хотя черт их разберет, подумала Арина, отворачиваясь почти демонстративно, но так, чтоб боковым зрением все-таки ситуацию контролировать, а то на грех и грабли стреляют.

— Ну пожалуйста, простите меня!

Она неопределенно повела плечом — мол, инцидент исчерпан.

Виновник, однако, не унимался:

— Воля ваша, я так не могу! Я должен загладить свою вину. Давайте я отвезу вас в отличную химчистку — я знаю одну неподалеку. Там ваши джинсы моментально приведут в порядок и вдобавок напоят недурным кофе. Или чаем, чай у них, надо сказать, лучше, чем кофе.

Представив чаепитие в недрах химчистки — без штанов! — Арина невольно хмыкнула, отметив, что молодой человек, хоть и водит как придурок, но, по речи судя, хорошо воспитан, образован и неглуп. Да и вообще — она окинула незнакомца оценивающим взглядом — симпатичен. Уж как минимум совсем не похож на торговца «живым товаром», которыми регулярно пугает мама: схватят на улице, усыпят, сунут в машину и вывезут в какой-нибудь турецкий или египетский бордель. И бесполезно объяснять ей, что похищают таким образом обычно совсем молоденьких девушек, красотки под тридцать никому не интересны, да и вообще похищать на улицах давно «не в моде», проще заманивать девчонок обещанием работы за границей. Мама, так и не забывшая беспредела девяностых, все равно боялась. Боялась сама и пыталась пугать Арину и даже Майку.

Но этот… персонаж похитителем явно не был. Да и мстителем за кого-нибудь Ариной посаженного бандита тоже. Во-первых, следователям мстят крайне редко — вот судьям еще куда ни шло. Во-вторых, вернувшись из Питера домой, она просто не успела еще нарасследовать ничего такого, чтоб пробудить в ком-нибудь столь горячую жажду мести. И что за месть такая, простите? Убить ее уже двадцать восемь раз можно было: выстрелить и смыться, а не лясы точить. Ну, предположим, просто убить гипотетическому мстителю мало. И что? Сунуть в машину и увезти в темный подвал — для совершения этой самой мести, длительной и болезненной? Вот прям вот так увезти — с не особенно людной, но вполне освещенной улицы? Устроив драку на потеху любому прохожему или проезжему? Оставленный в салоне свет сомнений не оставлял: кроме покинувшего автомобиль симпатичного молодого человека, никого там больше не было.

Тут Арина хмыкнула второй раз — уже над собственными, пусть и уместившимися в долю секунды размышлениями. Вот что профессия с человеком делает — вон до чего уже додумалась, сколько версий выстроила, и сама же их опровергла. Хотя на деле все, разумеется, просто и прямолинейно, как те


убрать рекламу






леграфный столб: облил ее молодой человек случайно, а поскольку ехал с вполне разумной скоростью, успел заметить, что «жертва» молода и симпатична. Вот и решил познакомиться. И, кстати, почему бы и нет? В конце концов, она давно уже вольная птица, не век же Питер и бывшего мужа вспоминать. Причем собственно Питер, что любопытно, пробуждался в памяти куда чаще, чем благоневерный супруг.

Видимо, какая-то часть размышлений отразилась на ее лице, поскольку во взгляде виновника инцидента затеплилось что-то похожее на надежду.

— Помилосердствуйте, синьора! — жалобно взмолился он.

Это стало последней каплей. Не стандартное «девушка», не дурацкое модное «мадам», не пошлое «красавица», и уж тем более не низкопробное «эй, ты!» Синьора… Арина даже плечи расправила. И… улыбнулась настырному молодому человеку:

— А вы в курсе, что это остановка общественного транспорта, и посему частному автомобилю тут стоять не полагается? Или вы гаишников не боитесь?

— Боюсь, — покаянно признался тот. — Особенно с тех пор как их так непроизносимо переименовали. Но если меня сейчас оштрафуют, значит, так тому и быть. Я же виноват, ехал неосторожно, вас обидел. А вы не позволяете мне хоть немного реабилитироваться. Пусть хоть гаишники накажут, иначе меня совесть загрызет.

Совесть его загрызет, надо же!

— Ладно, — усмехнулась Арина. — В химчистку мы не поедем, но домой вы меня подвезти можете. Чтоб не пугать моим видом пассажиров общественного транспорта.

— Эрик, — улыбнувшись, представился «совестливый», усадив Арину на пассажирское сиденье, усевшись за руль и трогая с места — довольно резко.

— Эрик? Не самое распространенное имя.

— Матушка в молодости Ремарком зачитывалась, вот и наградила. Спасибо хоть без Марии обошлось, — он рассмеялся.

Смех у него тоже был хороший. Легкий, очень естественный. И «матушка» прозвучало так же естественно.

На секунду Арина замешкалась — не представиться ли каким-нибудь придуманным именем — но осадила сама себя: ты, дорогая, совсем на своей работе свихнулась, в полного параноика превращаешься.

Доехали быстро. Правда, Арина предусмотрительно попросила высадить возле булочной, что стояла в полуквартале от ее дома. Этот самый Эрик был, конечно, очень даже мил, но осторожность не помешает.


* * *

Уложив Майку, Арина погрузилась в изучение «галерейного убийства». Вообще-то таскать дела домой запрещалось — тайна следствия и все такое — но все всё равно таскали: не круглосуточно же в рабочем кабинете торчать. А дома — раздолье, сиди, вчитывайся, пока совсем носом клевать не начнешь.

Та-ак… Аутопсию делала Мирская. Не Плюшкин, конечно, но тоже ничего. Ярослава — девушка дотошная, хотя иногда избыточно осторожная. Поколебавшись немного — на часах было начало одиннадцатого — Арина все-таки позвонила.

— Привет-привет, — весело пропела трубка голосом Ярославы Мирской. — Ты по поводу художницы?

— А ты тоже считаешь, что у тебя на столе лежала художница, а не ее сестра?

— Да откуда ж мне знать? Они ж близняшки. Говорят, там даже родители теперь понять не могут, кто мертвая, кто живая. Так что я сугубо условно. Хотя было бы логично: тело художницы на ее же выставке. Чего услышать-то хотела? Я вроде все в заключении написала.

— Слав, ну в двух словах, а? Дальность в первую очередь.

— Дальность? Признаков выстрела в упор нет, но ты учти, прически у девушек были такие, знаешь, низкий, почти на шее, узел. Вот через этот узел волос пуля и прошла.

— То есть, отсутствие следов на коже ни о чем не говорит?

— Ну… почти. На мой взгляд, при контактном выстреле волосы опалило бы сильнее. И продуктов сгорания на них практически нет, смывы я на всякий случай сделала. И все-таки утверждать стопроцентно не возьмусь, так что дальность предположительная. Пулю я извлекла, калибр пять и шесть.

— То есть спектр оружия широкий.

— Точно. Такие патроны до фига к чему подходят, у Арсена спроси, он тебе подробно расскажет. Но учти, мощность небольшая, так что дальность в пределах десяти-двенадцати метров, иначе череп могла и не пробить. Правда, пуля прошла между первым и вторым шейными позвонками, то есть фактически через хрящ, так что она довольно сохранная. Найдешь пистолет, со сравнением проблем не будет.

— Пистолет? Винтовку ты исключаешь?

— Арин, мне трудно представить человека с винтовкой посреди города. А дома на другой стороне, во-первых, далековаты, во-вторых, направление выстрела не соответствует.

— А если из машины?

— Теоретически возможно, направление подходящее, как раз снизу вверх, но практически сомневаюсь. Там же, по-моему, даже светофора рядом нет, чтобы остановиться, не вызывая подозрений. Трудно представить, чтобы никто не заметил выстрела из машины. Ну или стрелок очень везучий.

— Кстати, о везучести. Такой вот выстрел точно в основание черепа — это меткость или везение?

— Поймаешь — спросишь. Арин, меня муж теребит, ужин требует.

— Погоди! Ничего больше на вскрытии не обнаружила?

— В смысле заболеваний и прочего? Извини, ничего. Вены чистые, печень в норме, как и прочие внутренние органы. Если девушка, как у них там в богемах принято, употребляла какие-то вещества, то, во-первых, исключительно в фармацевтическом формате, во-вторых, очень сдержанно.

— Или вовсе не употребляла.

— Или так. С алкоголем та же история. Но и спортом не увлекалась, мышечная масса меньше, чем должна быть, тощенькая, в общем, девушка. Но не истощенная, а просто хлипкая. Типичный представитель поколения миллениалов и около того.

— Ладно, Слав, с остальным сама разберусь. Спасибо.

— И тебе не хворать, — Ярослава отключилась.

В пределах десяти-двенадцати метров… Арина припомнила схему места преступления: от стекла, разделяющего пространство галереи и тротуар, на котором толпилась публика, до точки, где стояла, а потом упала жертва, метров шесть. То есть, строго говоря, стрелявший мог находиться как внутри галереи, так и снаружи. Да и насчет не «в упор», тоже ведь бабка надвое сказала. Если, к примеру, стреляла вторая близняшка… почему, кстати, Карасик не сделал смывы с ладоней — на предмет обнаружения следов выстрела? А если сделал, то где результаты? А! Вот. Есть. Точнее — нет. На ладонях второй участницы «шоу» следов выстрела нет.

Интересно, мысль о выстреле из притормозившей машины — гениальная догадка или глупость? Светофора рядом действительно нет, но улочка тихая, обочины заставлены припаркованными машинами. Кто мешает остановиться, словно место высматриваешь, выстрелить — и скрыться? Камера, что у входа в галерею, этого могла и не «увидеть», а если бы и «увидела», камера дешевенькая, черно-белая, изображение расплывчатое.

Арина воткнула в порт флешку с записью, прокрутила ключевой эпизод — минута до погасшего света, минута после. За первую минуту камера заметила тринадцать машин, притормозили три из них. Одна припарковалась, две проехали мимо. То ли тоже искали место для парковки, то ли заинтересовались толпой возле галереи, то ли… Нет, стрелять вот так, сквозь толпу, сквозь дождевую морось, да еще и в погасшую витрину — и попасть, и убить! — нет, это из области фантастики.

Ладно, поехали дальше. Пуля, протиснувшись между первым и вторым шейными позвонками (Арина вдруг вспомнила, что первый называется атлант), прошла мозжечок, потом… ага, направление раневого канала снизу вверх и немного справа налево.

То есть стреляли как бы в наклон. Почему не в затылок, а, по сути, в шею? Случайно или нет? И направление… Если из машины, то подходит, а если из положения стоя, несколько странно. Стрелявший что, присел? Или дело в том, что пол в галерее немного выше уровня тротуара?

Арина постучала в стенку, за которой находилась комната брата, позвала:

— Федь, а, Федь! Дядя Федор!

— Чего тебе? — лениво протянул тот, появляясь на пороге.

Она без долгих объяснений сунула ему чертежный угольник примерно таких же габаритов, что и предполагаемое орудие убийства:

— Представь, что ты стреляешь в меня сзади.

— Эй, ты чего? На себе же не показывают! — возмутился дядя Федор.

— А на ком? У тебя в берлоге резиновой куклы не завалялось? Случайно… — хихикнула она.

— Издеваешься? Ну ладно… Стреляю сзади, и чего? Куда то есть?

Она ткнула пальцем в ямку у основания черепа:

— Примерно тут. И чтобы направление было снизу вверх, пуля прошла левую лобную долю и уперлась в кость чуть выше линии роста волос.

Федька потыкал острым углом в шею сестры:

— Неудобно. Запястье выгибать приходится.

— Вот и я говорю — неудобно! — с торжеством заключила Арина. — А если присесть немного? Ну не все же такие длинные, как ты.

Федька послушно согнул колени, став почти ее роста:

— Ну… так вроде нормально…

— А так? — она встала на нижнюю ступеньку стоявшей у книжного стеллажа стремянки. — А сам распрямись.

— Тоже ничего, но…

— Теперь отходи, — она поднялась на ступеньку выше, — и постарайся выдержать направление.

Отойти пришлось не так уж далеко — метра на три-четыре.

— Вот так в самый раз, — сообщил дядя Федор, остановившись в дверях комнаты.

— Супер! Спасибо, братишка! Можешь гулять.

— Обращайтесь! — он изобразил средневековый поклон.

Исходя из результатов «следственного эксперимента», логичнее всего было предположить, что роковой выстрел был произведен снаружи — потому и стекло разбилось. Как раз по направлению похоже: разница высот между полом галереи и тротуаром, на который выходили витринные окна, давала как раз нужный угол выстрела. И народу на этом самом тротуаре сколько-то собралось, так что, когда погас свет, выстрелить из негустой толпы — самое милое дело, никто ничего не то что не поймет, даже не заметит.

Но, строго говоря, эксперимент демонстрировал и другие возможности. Стрелявший мог стоять и за спиной убитой — да хоть вплотную — если был с ней примерно одного роста. Ну вот как ее сестра.

Молодец, Арина Марковна, похвалила она сама себя. Все раскрыла. За исключением двух ма-ахоньких обстоятельств. Если стреляла вторая сестра — зачем бы, кстати? — то куда она дела пистолет? Чтоб куда-то сбегать и спрятать, у нее времени не было, а в зале, где проходила выставка, все осмотрели. И где он в таком случае? Проглотила, что ли?

И главное — с какой стати витрина галереи разбилась? Если бы пуля прошла навылет, тогда еще понятно было бы. Но пуля в черепе осталась — и кто стекло в таком случае стекло разбил?

Сообщник? Или…

Погоди-ка. А если, кроме двух девушек, в галерее еще кто-то был? Там же перегородки везде. Крался за ними следом так, чтоб снаружи не видно было. А потом погасил свет — и вуаля! А потом разбил стекло и смешался с ворвавшимися внутрь людьми. Или наоборот — спокойненько ушел.

Эх, насколько проще было бы разобраться в схеме преступления, если бы понять, разбилось ли стекло от удара снаружи или все-таки изнутри. Даже неважно, чем был этот удар нанесен — пулей, камнем, да хоть молотком — главное, с какой стороны, с внешней или внутренней.

Арине вспомнилось, как приглашенный на семинар трассолог собирал, как мозаики, несколько разбитых заранее стекол, и, указывая на трещины, объяснил, каким способом было разбито каждое из них. И с какой стороны.

Вот если бы разложить осколки той витрины, собрать их, как собирают мозаику… Работа, конечно, утомительная. Но вон археологи постоянно какие-то древние горшки из черепков собирают, и ничего, не жалуются. Зато в итоге — все, как на ладони. И направления трещин, и точка первичного повреждения, и даже, если повезет, характерные его особенности. В смысле, была ли то пуля, молоток или камень.

Но — увы. Останки осыпавшейся витрины ринувшаяся внутрь толпа сразу затоптала, разбросала, размолотила в пыль, унеся изрядное количество стеклянного крошева на своих подошвах. И никто осколки, разумеется, собирать не стал. А теперь поздно, все стеклышки давным-давно на свалке. На отщелканных тогда криминалистом фототаблицах даже область разлета этих самых осколков черта с два разглядишь. Не говоря уж о чем-то большем.

Впрочем, ладно, что толку плакать над сбежавшим молоком. Исчезновение потенциальных улик — дело в следствии обыкновенное. Невозможно законсервировать место преступления, чтоб потом без помех изучать в любой момент, вот и собирают то, что кажется важнее. Хотя часто бывает, что действительно ключевой деталью оказывается пустяк, на который и внимания-то не обратили, спасибо если сфотографировали, а то, бывает, и без этого.

А потом — извольте радоваться: «за недостаточностью улик».

Вот еще интересный вопрос по поводу способа совершения преступления: в галерее, только что сиявшей всеми огнями, стало темно — и как тут не промахнуться? Если стоишь снаружи то есть. Опять же как, стоя снаружи, организовать отключение света? По описаниям свидетелей темнота и звон разбитого стекла случились практически одновременно, свидетели даже путались: то ли сперва свет погас, а сразу после этого витрина разбилась, то ли наоборот.

Хотя свет, чисто теоретически, мог быть и случайным совпадением.

Разве что чисто теоретически, возразила Арина сама себе. В совпадения она не верила.

Хорошо, предположим, дело было так. Народ стоит пялится внутрь галереи, ждет открытия. Друг на друга никто, естественно, не смотрит — смотрят внутрь. Появляются сестры — тут уж тем более никто никуда больше не глядит. На улице, хоть и не совсем вечер, но достаточно темно, ибо дождь. Хоть и мелкий, но видимость ухудшается. В общем, условия, чтоб выстрелить и остаться незамеченным, не то чтоб идеальные, но вполне подходящие.

И вот он (или она, отметила про себя Арина) стреляет прямо сквозь стекло — девушки в галерее, как на сцене — пуля разбивает стекло и попадает не только в жертву, но вдобавок еще зацепляет рубильник.

Ох, нет. Это что за хитрый выстрел такой? Посередь галереи, в смысле, на линии выстрела рубильник не торчал, это точно — и как тогда пуля могла его зацепить? Может, провод какой-то? Или все-таки случилось короткое замыкание, никакого отношения к убийству не имеющее?

Или стрелок заранее что-то нахимичил с рубильником? Ну там таймер какой-нибудь вставил или еще что. Стреляет, нажимает еще на кнопочку в кармане — свет гаснет.

В деле, правда, нет ничего про этот самый рубильник. Где он вообще расположен и как отключается. Да, надо своими глазами, не полагаясь на фототаблицы, смотреть.

И наконец — самый главный вопрос: как стрелок понял, в кого стрелять? Сестры-то — как две капли воды.

Правда, шли они, тут свидетели были единодушны, несколько гуськом, одна чуть впереди, вторая чуть сзади. Может стрелок заранее знал, что так будет? Ну или предполагал, что впереди пойдет виновница торжества, а сестра — следом за ней.

Да, вполне так могло бы быть.

И, кстати, интересно, он, стрелок этот, в кого вообще целился? В художницу или в сестру? И попал ли, в кого хотел? Или ошибся?

Торжествует он сейчас или наоборот — расстроен неудачей? Или пытается понять — достигнута ли цель?

Да, вздохнула Арина, на вопрос «как это было сделано» ответа пока не находится. Кажется, придется начинать с поисков ответа на вопрос «почему это было сделано»? Может, если удастся нащупать мотив, и все остальное сдвинется? Например, легче будет разговорить эту царевну Несмеяну, которая «в посттравматическом ступоре». Если, конечно, стрелял не какой-нибудь псих, поставивший целью уничтожать современных художников. Или близнецов. Или брюнеток. Или, как самое простое, девушек, похожих на его, психа, первую любовь, которая, злыдня такая, не ответила взаимностью.

Кстати, а почему непременно «похожих»? Девушки Бриар молоды и привлекательны. А если привлекательность эта когда-то оказалась без взаимности? Кто-то в одну из них влюбился, а она — нет. Или сперва любовь-морковь, а после «пошел нафиг», а мальчику обидно…

М-да, как бы там ни было, к прошлому сестер надо бы присмотреться. Просто так никто ни в кого не стреляет. Даже в поступках полных психов есть логика. Странная, дикая, неуместная — но логика. И ведь Карасик, при всей своей очарованности «убийством Джона Леннона», следов психа не нашел. А если бы псих был — следы тоже были бы. Признания или наоборот — угрозы, но что-то было бы.

Если же исключить психа, то логика и вовсе должна быть самая обыкновенная: любовь, деньги, месть, страх. Ну, страх — сомнительно. Вряд ли сестры (или одна из них) могли знать про кого-то что-то настолько ужасное, что потребовалось убить. Да и вообще, убийство ради сокрытия информации о другом преступлении встречается не особенно часто, разве что для сокрытия информации о другом убийстве. А из остальных вариантов — деньги, любовь, неприязнь, месть — возможен любой. То есть надо изучать связи, дружбы, ненависти, любови, зависть — может, кто-то у кого-то мальчика увел. Или наоборот, какого-нибудь мальчика так взбесил отказ, что он решил убить. Хотя это и будет тот гипотетический «псих».

Или, может, дело именно в выставке? Может, «волшебная» Софи кому-то дорожку перебежала в смысле художественной карьеры?

Или у Бриаров какие-нибудь неизвестные родственники есть, которые спят и видят наследство заполучить? Ну, к примеру, внебрачный сын папы Бриара…

Вообще-то приятелей и знакомых Карасик наопрашивал достаточно. Но — увы — совершенно неинформативно.

Всеведущий интернет тоже не слишком помог. На сетевых просторах нашлась кучка критических статей, набитых искусствоведческой заумью, но в целом удивительно неинформативных, некоторое количество ссылок на сайты художественных галерей и сообщения о предыдущих выставках. Вот более-менее и все.

Да, у обеих сестер имелись страницы в соцсетях. Но увы — без малейшего намека на хоть крошечный внутрисемейный или еще какой-нибудь конфликт. Ничего такого, все мило и вполне невинно: у художницы в основном про искусство, у второй все больше перепосты каких-то музыкальных клипов. Ну и всякие приличествующие возрасту философствования — что у одной, что у другой. У Софи, ясен пень, друзей и комментариев было больше. В основной массе хвалебных попадались и неприятные, но — в меру неприятные. Ничего похожего на злобное преследование. После «инцидента на выставке» на страницах обеих сестер стояла полная тишина — ни одного обновления. Комментарии в духе «что же случилось?» имелись, но опять же — никого похожего на гипотетического психа.

У художницы наличествовал еще и персональный сайт — с биографией, перечнем наград, галереей и разделом «Новости». Но — ни форума для фанатов, ни даже возможности комментировать не предусматривалась. Впрочем, разумно. Картины говорят сами за себя, чего под ними болтовню разводить? Последней «новостью» сайта значилось приглашение всех желающих на ту самую выставку.

— Ты еще не спишь?! — голос Екатерины Владимировны звучал бы возмущенно, если бы не был таким сонным. — Девочка моя, я понимаю, что ты любишь свою работу, но отдыхать необходимо! Какой пример ты Майке подаешь?

— Мам, Майка дрыхнет давным-давно!

— И тем не менее. Я тебе чаю принесла. С мятой и мелиссой.

— Спасибо, мам, — Арина обреченно вздохнула.

День четвертый

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Увидев перед своим подъездом знакомую сине-бронзовую «тойоту», Арина даже не удивилась. Точнее, удивилась, но не столько его появлению, сколько плеснувшей внутри радостной волне.

— Ты откуда здесь? — «ты» сорвалось с языка неожиданно для нее самой, но в самом-то деле — а что такого?

Эрик только плечом повел и усмехнулся:

— Доброе утро, госпожа, карета подана! Что вас удивляет? Кто хочет сделать — ищет возможности, кто не хочет — причины. А уж в наше-то информационное время — тем более. Не так уж много Арин в окрестных домах. Ну и, каюсь, от булочной я немного последил, — он покаянно развел руками. — Грех было бы потерять такую очаровательную девушку.

— А ничего, что очаровательная девушка сама — следователь? — неожиданно брякнула Арина. Обычно она старалась о работе не распространяться, отделывалась нейтральным «госслужащая», слишком уж часто бывало, что очередной «претендент», услыхав «страшное» слово, моментально скисал и, как Арина это называла, самоликвидировался.

Этот, однако, не только не испугался, а словно бы даже обрадовался:

— Правда, что ли, следователь? Так это ж здорово! Значит, не только красивая, но и умная. И вообще… забавно. Вроде как коллеги получаемся.

— Ты опер что ли? — Арина недоверчиво оглядела отделанный кожей салон машины: честный опер такую тачку себе точно позволить не мог бы. А нечестный… Ох ты, батюшки, зачем мне это?

— Да нет, — он засмеялся. — Какой из меня опер. Я комфорт люблю. Адвокат я. Точнее, пока помощник адвоката, так удобнее. Но перспективы вполне радужные, вплоть до партнерства в компании. Ну как, я достаточно внушаю доверие, чтобы решиться на совместный ужин? Вот прямо сегодня?

Разумеется, она согласилась. Но все-таки не на сегодня, а на завтра. Но почему бы и нет? И почему бы не согласиться заодно воспользоваться и «транспортными услугами».

— Можешь подвезти меня к юрфаку… коллега, — добавила она с коротким смешком. Коллега! Действительно забавно.


* * *

Белая коробка кондиционера над тяжелыми шторами казалась чужеродной, почти неуместной. Здание было старым, и все в тесном, не больше собственной Арининой клетушки, кабинете было старым — шторы, узкие «библиотечные» шкафы вместо общепринятых нынче стеллажей, потертая кожаная обивка стульев и угловатого, с жесткими валиками подлокотников дивана, письменный прибор на громоздком мраморном основании. Сегодняшними, кроме кондиционера, были только трубки дневного света под высоким потолком да плоская коробочка закрытого ноутбука возле письменного прибора.

Где-то далеко накатывал и стихал многоголосый гул — будущие Аринины коллеги выплескивались после лекций и семинаров из высоченных дубовых дверей с отполированными тысячами ладоней латунными ручками-перекладинами, смеялись, гомонили, их пестрая толпа перетекала к другим аудиториям, скрывалась за ними, смолкала… С тех пор как Арина тут училась, к старому зданию добавилось два новых. Она заходила туда несколько раз, смотрела отчужденно, чувствуя себя в «родных пенатах» не то что посторонней — инопланетянкой. Просторно, красиво, удобно… какое это может иметь отношение ко мне? И светлые стены не шептали обещающе: «Будущие юристы», а звенели одобрительно «Молодеж-ж-жь». Арина помнила, как вдохновляло ее это определение — «будущий юрист». Ничего плохого в новых зданиях юрфака, разумеется, не было, совсем наоборот. Но старое нравилось ей куда больше.

Пробившийся между шторами солнечный луч высветил посреди темноватого кабинета как будто стену из беспорядочно пляшущих золотых искр — пылинок. Стена эта прошла по темной столешнице, как граница: с одной стороны Арина, с другой — Морозов. Какой-то словно бы незнакомый, даже чужой.

— Александр Михайлович, вы хорошо себя чувствуете? Может, зря я вас отвлекаю.

Ей и впрямь вдруг показалось, что посоветоваться с Халычем было не очень хорошей идеей. Что у него, собственных дел мало, чтоб еще и в Ариниых разбираться? В Питере как-то собственными силами обходилась, а тут за помощью вдруг побежала. Может, лучше извиниться за беспокойство и уйти?

Но мысль продержалась не больше пары секунд.

— Нормально, девочка, — слабо улыбнулся Морозов. — Просто не молодею, знаешь ли.

Выглядел он, однако, не так чтоб нормально. Арине вдруг бросилось в глаза, как сильно Учитель постарел. Резко обозначившиеся носогубные складки сделали лицо каким-то обвисшим, кожа серая, губы иссиня бледные — с сердцем, что ли, неполадки? Или просто ночь не спал, заработавшись — вон какие тени вокруг глаз? Или это солнечный луч так неудачно падает?

— Давай, давай, выкладывай свои бумаги, — поторопил ее Морозов. — Ты по самоубийству Шубина ведь прибежала?

— Откуда вы… — Арина осеклась. Все ж таки до того, как вовсе уйти на преподавательскую работу, Халыч отработал на следствии… сколько? двадцать лет? двадцать пять? И не просто следователем, а — Следователем, до сих пор о нем легенды рассказывают. Уж конечно, он продолжает «держать руку на пульсе».

По губам «легенды следствия» пробежала саркастическая усмешка. А может, не саркастическая, а наоборот — понимающая. Не разберешь: мелькнула и нет ее.

— Сомневаешься, сам ли он? Я, пожалуй, тоже бы на твоем месте сомневался. Не тот Шубин был мужик, чтобы… — он не договорил. — А уж чужие грехи на себя брать, да еще таким… специфическим способом… Там ведь, насколько я понял, полноценное предсмертное признание?

Арина кивнула:

— Правда, в письменном виде, но Молодцов говорит, его рука. Ну и почерковедческую я назначила, для уверенности. Все-таки записка, а не видеообращение, там бы уж наверняка было.

— По последним данным, — усмехнулся Морозов, — уже появились программы, с помощью которых можно на видео любой текст в уста человеку вложить, так что и это не наверняка. Да и не любил он этих новомодных технологий. Эх, Егор Степаныч… как же ты… зачем? Почему даже не попытался со мной поговорить?

— С вами? — насторожилась Арина.

— Ну не с психотерапевтом же! Нас, стариков-то, немного уже осталось… Но зачем он… не понимаю. Сколько убийств он на себя взял?

— Семь, — Арина выложила на стол копию предсмертной записки Шубина. Это было, конечно, процессуальное нарушение, но в конце-то концов — от кого тайна следствия?! Да и какой сейчас в ней смысл? Халыч столько десятилетий отработал, эксперты у него с руки едят, сами за консультациями обращаются, при желании он эту записку и в оригинале может увидеть — сразу, как только подобное желание у него возникнет.

Проглядев текст, Морозов покачал головой — недоуменно и вместе с тем недовольно.

— Глупость какая-то! Зачем он это написал? Да еще кучу такую… непонятную. Где имение, а где вода? Значит, Надежда Константиновна посоветовала ко мне обратиться? Уж не знаю, будет ли от меня толк. Помнить-то, конечно, помню. Хотя наверняка не настолько отчетливо, как она сама, — он усмехнулся, — так — в общем и целом.

— Яковенко говорила, убийство продюсера вы расследовали…

Морозов молчал долго, минуты полторы, потом вздохнул и как будто сгорбился:

— Верно. Не хотел вспоминать. Очень уж гадко внутри. Нам, конечно, такое не положено, мы ж на страже закона, а потерпевший есть потерпевший… но иногда думаешь: собаке собачья смерть. Как этому вот…

По большому счету, Арина была с ним согласна. Даже представить страшно: чтоб, к примеру, Майку… чтобы какой-то мерзкий подонок что-то сделал с Майкой… уж конечно, такой подонок заслуживал… может, Арина сама бы его… собственными руками…

— Убийца-то его даже до колонии не доехал, — задумчиво проговорила она, — на этапе забили до смерти…

— Знаю, — равнодушно кивнул Морозов. — Зеки — не ангелы, но насильников там очень не любят. Тем более педофилов. А сам насиловал или только помогал — это им все равно.

— Да это понятно, — она покачала головой. — Но, Александр Михайлович, почему такой вот… гад… так вольно жил — пока не убили? Куда наши с вами коллеги смотрели? Неужели никто из пострадавших от него не осмелился с заявлением прийти?

— Даже изнасилование, Арина, трудно доказывается, про растление и говорить нечего. Поэтому, должно быть, потерпевшие не бегут бегом с заявлениями. Да и стыдятся, чего уж там. И уж тем более мальчишки. Так и живут потом всю жизнь, стараясь забыть. Ну а продюсер этот еще и образованный был, про следы все знал, мыться своих гостей заставлял чуть не с хлоркой. Да и пацанов ему притаскивали, естественно, из… низших. Кто там жаловаться пойдет? И платил он, как я понимаю, неплохо, для бедного пацана это могло быть целое состояние. Хотя, как выяснилось, в запале мог и силу примнить…

Арина боялась не то что пошевелиться — дышать боялась. Чтоб не спугнуть нечаянную откровенность. Халыч, казалось, забыл о ее присутствии, словно сам с собой говорил — медленно, тихо, задумчиво:

— Не всегда же деньгами можно обойтись… Один из мальчиков… ну то есть мне про одного известно… может, и больше таких случаев было, только наружу не вылезло… То ли мальчишка сопротивлялся очень уж, то ли продюсер этот чрезмерно увлекся… короче, придушил он пацана… Единственный сын у матери, она очень быстро тревогу подняла, так что от тела избавиться не успели, повезло тогда, свидетели машину заметили…

— И? — Арина подалась вперед, едва не соскользнув со стула.

— И ничего, — горько усмехнулся Морозов. — У продюсера-то и деньги, и связи имелись. Ну и адвокатишка тоже… ловкий. Результаты экспертиз подчистили…

— Но… как это вообще возможно?

Морозов поглядел на нее с недоуменным интересом — как будто заоконная синица вдруг запела арию Мефистофеля из оперы «Фауст»?

— Ты ж все-таки не первый год в следствии, что это тебя так поразило? Думаешь, все такие, как наш великий Семен Семеныч? Эксперты тоже разные бывают, и некоторые очень даже не прочь превратить свое профессиональный статус в материальные блага. Кого-то купили, кого-то припугнули, внезапно оказалось, что пацан просто в гости к доброму дяде зашел, по собственному желанию, не только изнасилование, а даже и половой контакт, как это в отчетах пишут, не подтвердился. Тем более что тело, насколько я понимаю, продюсер сразу помыл. Тут еще откуда ни возьмись появилась психиатрическая экспертиза, дескать, мальчик был нестабильный, нервный.

— В смысле — сам повесился?

— Вот именно. Несчастный продюсер пытался своего гостя в чувство привести, но тщетно, в результате чего заполучил тяжелый стресс, требующий лечения в условиях швейцарской клиники. Вот и


убрать рекламу






все.

— А… мать…

— Мать в психушку угодила. Пыталась на этого продюсера с ножом кинуться, признали опасной, поместили на принудительное лечение. С головой-то у нее после смерти сына и впрямь не очень стало. Да она и сама умерла лет уж… давно, в общем.

Какая подлость! Арине хотелось вскочить и со всего маху шандарахнуть кулаком в стену. Нет, она, конечно, не нежная наивная фиалка с филфака, и на следствии, правильно Морозов сказал, не первый год… но — какая мерзкая подлость! И, главное, зачем понадобилось заново всю эту пакость ворошить?

— Александр Михайлович, но зачем Шубину…

Он покачал головой:

— Не знаю. Хуже того — не понимаю. Не мог он…

Некоторое время они молчали.

— Глупость какая-то, — повторил Морозов. — Нет, правда. Вот смотрю я на эту писанину, и почерк вроде шубинский, я, конечно, не так чтоб очень его помню, но вроде его рука… а в голове туман. Каким боком тут Степаныч, что за сумасшествие… Зачем ему… И связей никаких не прослеживается. Ну то есть практически никаких. По убийству священника он осуществлял оперативное сопровождение, это он еще в другом районе работал, ребята рассказывали, дело громкое было.

— Ему осужденный из колонии написал, что умирает, просил обелить имя хоть после смерти.

— Вот оно как? Допустим, с этого дела он начал, а остальные? Да еще вот так вот: я, дескать, их всех убил. Не понимаю…

Александр Михайлович опять задумался. Надолго, минуты на две.

— Ладно, отставить эмоции, давай поглядим на факты. Пусть я Степаныча знал сто лет… допустим, чужая душа — потемки. Допустим, я знал его не с той стороны. Оставим психоложество — мог, не мог. Только дилетант выбирает подозреваемых, взвешивая мотивы. Профессионал сравнивает возможности.

Арина даже улыбнулась — так это напомнило когдатошние его лекции. И голос, и взгляд, и фраза эта — про дилетантов и профессионалов — были из тех давних времен, когда она только в мечтах видела себя следователем.

— И вот с возможностями как раз тут… не очень. Вот тут, — он обвел «пожар в бане». — Погоди-погоди… кто ж его вел-то? Эх, старею, видать…

— У Глушко оно было в производстве, — подсказала Арина.

— Да, точно. Она тогда только-только на следствие пришла… Так вот, — добавил он совсем другим тоном, деловым и внятным. — По другим делам точно не скажу, смотреть надо, проверять, но вот на этот эпизод у Степаныча алиби. Не абы какое, железобетонное. В госпитале он тогда лежал… — Морозов хмыкнул и покачал головой. — Такая вот петрушка. В общем, с тем же успехом можно меня подозревать, — он помолчал, дернул плечом, поглядел зачем-то на потолок. — Или тебя. Или Пахомова. Или, к примеру, секретаршу Еву. Или дворника дядю Васю.

— В госпитале? Действительно, идеальное алиби… — немного помолчав, Арина продолжила задумчиво. — В любой больнице, кроме главного входа, есть куча служебных, не считая прочих лазеек. На главном входе охрана и все такое, а на служебных… в госпитале, наверное, так же? Черная лестница, где все курят, или что-то в этом роде. Или оттуда нельзя потихоньку выйти?

Александр Михайлович поглядел на нее странно: не то уважительно, не то… испуганно. Покачал головой, нахмурился:

— Правильно мыслишь. Только ни потихоньку, ни как-то еще Егор тогда выйти не мог. Служебные ходы и черные лестницы в госпитале есть, конечно, но он точно не мог. Не в том смысле, что не стал бы, а… физически не мог.

И опять посмотрел тем же странным взглядом. Арине даже стыдно немного стало за свои предположения. Но… Морозов ведь сам ее учил — про мотивы и возможности. Можно сколько угодно рассуждать о том, способен ли некий Вася на убийство, сколько ни рассуждай — все равно ошибешься, чужая душа — потемки. Но если некий персонаж пал от удара в левый висок, а у Васи только левая рука имеется — вот тогда точно гипотетического Васю из подозреваемых можно исключить. Или, к примеру, он в этот момент находился на телевидении, причем в прямом эфире — две сотни зрителей, софиты, операторы и так далее. Вот тогда точно — не мог. А из госпиталя выйти — невелик фокус.

— Он же не просто отдыхал там, в госпитале-то. На вытяжке лежал. Гнался за злодеем, ногу сломал. А тот его еще и ранил перед этим, Егор крови много потерял, слабый был, как котенок.

Да, пожалуй, это алиби не хуже прямого телеэфира. Понятно, почему Морозов так на нее смотрит. Для нее-то Шубин практически никто, тут нетрудно любые предположения выдвигать. А каково, когда речь о близком человеке? Смогла бы она, скажем, выдвигать предположения, если бы речь шла о… ну хоть бы о Федьке? И неожиданно для самой себя спросила:

— Вы с ним… дружили?

Морозов пожал плечами:

— Да не то чтобы… Но, знаешь, двадцать лет бок о бок проработать — это еще не дружба, но… — он поморщился, как будто зуб больной задел.

Арина подумала: двадцать лет вместе проработать — это, конечно, немало, но ведь — смотря с кем вместе.


* * *

Имя у нее было какое-то обыденное, незапоминающееся. Не то Татьяна Ивановна, не то Мария Владимировна… Надежда Петровна! Вот как ее звали. Надежда… Это звучало как издевка судьбы.

Земля под ногами лежала почти желтая — глинистая, жесткая, переплетенная сеткой бурьянных корней. Могильную «коробку» делал экскаватор — на отвесных стенках виднелись следы от его зубьев, гладкие, блестящие. Мелкая крошка осыпалась по ним с тихим, едва слышным шелестом.

Кладбище было дальнее. Бедное — если можно так говорить о кладбище. Но богатых здесь действительно не хоронили. Морозов, стоя поодаль, зло думал: даже в смерти каждый сверчок должен знать свой шесток. От висевшей в воздухе желтой пыли першило в горле, но бутылку с водой он доставать не стал. Почему-то казалось неприличным — удовлетворять насущные потребности рядом с… вечным? Эти похороны, на которых его и быть-то не должно, производили на него странное впечатление. Метрах в тридцати клубились еще одни, куда более многолюдные и шумные. Оттуда доносились тонкие женские возгласы, там кто-то бубнил то басовито, но тенорком — произносили прощальные речи. И автобус у них был раза в четыре внушительнее обшарпанного ПАЗика, дожидавшегося в конце разбитой аллеи, за шаткими воротцами. Темно-желтый «икарус» возвышался поодаль, как слон рядом с осликом. Должно быть, профком выделил, подумал вдруг Морозов. Какой еще профком? Но этот неизвестно откуда пришедший на ум профком был из простого, привычного мира. Как и «те» похороны.

А эти…

Два загорелых до коричневой смуглости могильщика — голые спины лаково блестели от пота — курили, присев на вывороченную экскаватором желтую, в лохмотьях корней, груду. Дожидались «завершающего этапа работ». Тихо дожидались, можно сказать, деликатно. Чтобы не мешать скудной группке «провожающих» — только женщины, отметил Морозов, и все как будто на одно лицо — и замершей на глинистом обрезе темной фигуре.

Нежная, почти бесцветная прядь выбилась из-под черного платка, ветер поигрывал ею, взметывал, швырял туда-сюда, трепал подол длинной темной юбки — Надежда Петровна стояла недвижно, молча, точно не замечая этого. Ничего не замечая. Ни слез, ни воплей. Лицо спокойное, без всякого выражения. С таким лицом люди ждут автобуса.

От «провожающих» отделилась одна, в черных брюках — остальные были в юбках, как в форме. Скользнула к Надежде Петровне, приобняла, вложила в узкую, безвольно висящую ладонь глинистый комок, повела над краем могилы. Глина ударилась о маленькую, обтянутую дешевым кумачом крышку глухо. Женщины подходили по одной — медленно, точно через силу передвигая ноги — наклонялись, роняли вниз обязательные «горсти». В одной из них, должно быть, попался камень — стук прозвучал неожиданно резко. Морозов даже вздрогнул.

И замершая над краем могилы темная фигура тоже дрогнула. Не взглянув ни на людей вокруг, ни в яму под ногами, повернулась — и пошла прочь. Та, в брюках, рванулась за ней, оступилась, едва не упала, выровнялась, зашагала следом — уже осторожнее.

— Ну чего, уже засыпать, что ли? — подал голос кто-то из могильщиков.

Одна из «провожающих» подошла, что-то ответила, заговорила негромко. Остальные двинулись к воротам.

Александр Михайлович оказался там раньше. Достаточно, чтобы увидеть, как та, в брюках, нагнала Надежду Петровну, уже миновавшую дожидавшийся их ПАЗик, приобняла, попыталась развернуть. Но та как-то моментально высвободилась — не раздраженно, а как отстраняют мешающую ветку на лесной дороге — пошла по пыльному асфальту дальше. Узкая шоссейка огибала кладбищенскую ограду.

Морозов нагнал ее уже на повороте. Обнял и, бормоча что-то вполне бессмысленное вроде «нам не туда», сумел завернуть, довести до ПАЗика. Сдал сокрушенно качающим головами подругам и зашагал к оставленной за «икарусом» машине. Кажется, все решили, что он — из соседних похорон.

Он посещал потом Надежду Петровну — уже в психушке. Несмотря на обстоятельства, она считалась тихой. Сидела молча, уставившись в стену пустыми, точно выцветшими глазами. Посещать ее было, конечно, совершенно бессмысленно. Зачем он приходил? Поддержать? Утешить? Будто для нее могло существовать утешение.

И он постарался все забыть. Как будто ничего не было. И действительно не вспоминал. Не позволял себе вспоминать. Вот только сейчас…

Ох, Степаныч, почему же ты со мной-то не поговорил? Никогда мы не были особенно близки, но поговорить-то можно было?! И совсем все по-другому было бы… А так… как говорили в смешном старом фильме — что выросло, то выросло.

Но — как? Почему?

И теперь именно Вершиной вздумалось эту загадку разгадывать.

Морозов никогда не думал об Арине как о лучшей своей студентке. Он вообще не делил студентов на лучших и худших. Но выделять — выделял. Точнее, она сама выделялась. По ней, едва ли не единственной, было отчетливо видно — будущий следователь. Наблюдательная, беспристрастная, не желающая ничего брать на веру.

Вон как она про госпиталь рассуждать начала — и не постеснялась, не заколебалась. Не подумала, как подумал бы чуть не каждый — как можно бросать подозрение на хорошо знакомого человека. Нет, она не отбрасывала того, что именуется психологическими соображениями — но лишь в общем ряду, как один из аргументов «за и против». И самыми весомыми в этом ряду были, разумеется, чисто физические возможности что-то совершить. Хотя — он-то знал — всякое бывает. И чисто технические улики могут вести совсем не к истине.

Честное слово, он бы и рад был ей помочь. Но он… не может. Та страница перевернута. Нельзя вспоминать. Все в прошлом. Или… не все?


* * *

В скверике возле старого здания юрфака пламенела рябина. Жарко, багряно, ярко — как после дождя, которого не было уже с неделю. Солнца, впрочем, тоже не было, мелькнет ненадолго — и снова сплошная серая пелена. Зато сухо. Повезло с нынешней осенью.

Подтянув повыше намотанный поверх куртки шарф, Арина присела на лавочку возле рябинового «костра», полюбовалась и прикрыла глаза, вспоминая. Александр Михайлович, вопреки всегдашней своей невозмутимости, все время разговора непрерывно хмурился, качал головой и думал, казалось, о чем-то своем. Очень напряженно думал. Может, он нездоров? Тогда понятно, что ему не до вопросов бывшей студентки. Пусть и одной из самых любимых. Или это Арине хотелось думать, что она у Морозова — одна из любимых?

Смерть старого друга — ну или хотя бы старого товарища по работе — это, разумеется, удар. Тем более такая… внезапная. Но Халыча, похоже, потряс не столько сам факт самоубийства Шубина, сколько предсмертное «признание». Тоже, конечно, можно понять. Будешь тут потрясен, если человек, с которым ты два десятка лет проработал плечом к плечу, оказывается, совсем не тот, кем ты его считал. И неважно, правдиво ли «признание» или от первого до последнего слова взято «с потолка», важно, что ты этого никак не ожидал.

Особенно если учесть, что «с потолка» — куда как вероятнее. Да, да, да, информацию по шубинскому алиби на момент пожара в бане надо проверять. Но скорее всего, Морозов вспомнил точно. И ведь это, по сути, единственный эпизод из всего списка, где участие Шубина могло иметь место — хотя бы теоретически. А тут, видите ли, алиби.

И все-таки Арина была почти уверена: при желании Морозов мог бы поведать ей гораздо, гораздо больше. Но — не стал. Неприятно вспоминать? Не хотел чернить память покойного друга?

Э-эх…

Лучше б вместо этого к Плюшкину отправилась. Конечно, вскрытие — штука малоприятная, но пользы точно больше было бы. Может, сейчас поехать?

Судмедэксперт оказался легок на помине — телефон в Аринином кармане голосом мультипликационного Карлсона промурлыкал: «А мы тут плюшками балуемся!».

— Что ж ты, душенька моя, на вскрытие-то не пришла? Я по тебе скучаю, — промурлыкал Плюшкин не хуже Карлсона.

— Ну простите, Семен Семеныч, — улыбнулась Арина. — Я собиралась, но как-то все закрутилось.

— Собиралась она, — ворчливо забулькала трубка. — Не любишь ты старого Плюшкина, грех это. Значит, так, — продолжил он уже вполне деловым тоном. — Неожиданностей, в общем, никаких. Пулечку я извлек, даже баллистикам отправил, ты уж там официально-то не забудь все оформить. И вот что я тебе сам скажу, душенька моя, — ворковал в трубке судмедэксперт. — Плюнь в глаза тому, кто будет тебя уверять, что Степаныч спился. Печень, поджелудочная — все в норме. Возраст наложил свои отпечатки, конечно, плюс десятилетия оперской службы, которые никакому организму не полезны, сердце и сосуды похуже, чем прочее нутро, но в целом все в норме, все в пределах допустимого. И мозг, кстати. Ну… то, что от него после выстрела осталось, пулька-то порикошетила в черепе.

— Может, у него старческий склероз — или как это правильно называть? — уже начал развиваться?

— В смысле дегенеративных изменений мозга? Арина свет Марковна, ты же сама его предсмертную записку видела. Распад почерка — один из первых признаков любых маразмов. Так что вряд ли. В общем и целом, организм в очень приличном состоянии для своего возраста и анамнеза. Лимфоузлы несколько увеличены, но, может, он грипповал недавно. Или, к примеру, зубы застудил, десны у него не сказать чтоб в идеальном состоянии были. Хотя зубы на удивление хороши, пять пломб, одна коронка, все давние.

— Лимфоузлы и десны? Семен Семеныч, а не может быть… — она замялась.

— Ты про СПИД, что ли? Ну да, две главных страшилки — либо онкология, либо СПИД. Проверить я попросил, конечно, ты, кстати, распоряжение напиши, но сомневаюсь, чтобы что-нибудь нашли. Сама посуди, откуда бы там СПИДу взяться? Беспорядочными связями и прочими рискованными практиками не баловался, медицинским вмешательствам в последние годы не подвергался, татуировок не делал. Где бы ему было заразиться?

— Да я на всякий случай спросила.

— Спросила-то правильно, чего тут смущаться. Тяжелые болячки — основательный мотив для самоубийства. Но не похоже. Что же до внешних обстоятельств, то все, что я тебе на месте сказал, все подтверждаю. Под ногтями чисто. Следов борьбы, побоев или связывания на теле нет. Ни ссадин, ни кровоподтеков, ничего. В том числе и там, где ты просила особо посмотреть, на правом запястье, где манжета рукавная помята была. Ни царапин, ни гематом, кожа чистая. Ну кроме того что на этой ладони следы продуктов сгорания. Меньше, чем я ожидал, но есть. То есть пистолет стрелявший эта ладошка держала. Кстати, а вот возле входного отверстия кожа почти чистая, поясок окопчения не выражен, штанцмарка отсутствует… эй, ты чего там, в ступоре? Судебную медицину прогуливала, а теперь думаешь, что злой Плюшкин с тобой по-китайски разговаривает?

— Нет, Семен Семенович, я поняла. Ну более-менее. Вы сказали, что пистолет к голове не прижимали, стреляли с некоторой дистанции, скажем, больше десяти сантиметров.

— Умничка, — похвалил Плюшкин. — Копоть возле входного практически в следовых количествах. На ладошке шубинской ее и то больше осталось, хотя тоже не густо. Если тебе интересно…

Похоже, Плюшкин все-таки обиделся, что она вскрытие «прогуляла». И ведь не стал дожидаться, сам позвонил. Арина подпустила в голос признательности:

— Интересно, Семен Семеныч! Только непонятно, — вздохнула она. — Что все это значит?

— Не знаю, душенька моя, — промурлыкали в трубке уже более дружелюбно. — Я судебный медик, а не гадалка. Ты следователь, ты и думай. Приходи, чайку попьем, может, я тебя на мысли какие вдохновлю.

— Спасибо, Семен Семеныч! Сперва сама подумаю, после и к вам зайду…

— А то забегай прямо сейчас, я как раз дежурю. У нас пока тихо, все покойнички по местам лежат, полуночи ждут. Знаешь, как тут в полночь интересно бывает? Шорохи всякие, огоньки блуждающие, души неупокоенные по коридорам скользят…

— Да ну вас! — рассмеялась Арина. — Пугаете, да? А мне еще в комитет, пока домой соберусь, стемнеет, и фонарь дворовый, скорее всего, так и не починили. И неупокоенные души тоже шляются, только живые еще.

— Ладно, беги, — дозволил явно повеселевший Плюшкин.

День пятый

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Художественной галереей руководил Аристарх Петрович Туш — Арина аж крякнула, когда прочитала, настолько это звучало торжественно.

Именно звучало.

На самом деле господин директор имя носил до зевоты обыкновенное, непритязательное — Алексей Петрович Тушкин. Но псевдоним он себе придумал отличный, равно как и перекликающееся с ним название галереи: «АрТуш». И элегантно, и с «художественным» смыслом, и не вульгарно. Солидно, в общем.

Впрочем, из солидного в облике Аристарха Петровича присутствовала разве что благородная проседь цвета «перец с солью». Длинный, сухопарый, быстроглазый владыка «храма» щеголял лаковыми штиблетами цвета маренго, оливковой бархатной курткой стиля «халат русского барина» и небрежно повязанной малиновой бабочкой, напоминавшей на фоне кипенно-белой рубашки кровавое пятно.

К визиту следователя Аристарх Петрович отнесся спокойно, а что следователь уже другой — даже, кажется, и вовсе не заметил. На вопросы отвечал вполне охотно, даже на те, что ему уже задавали.

— Так почему же свет-то погас? — чуть укоризненно поинтересовалась Арина. — Его так просто отключить?

Она полагала, что директор сейчас подведет ее к электрощиту, демонстрируя — глядите, мол, все элементарно, каждый может тумблер повернуть. А она бы потом спросила: как же вы так неосторожно? Послушать, как кто-то оправдывается, всегда интересно, можно что-нибудь полезное услышать.

Но Аристарх Петрович почти возмутился:

— Да никто его не отключал! Я же вашим уже рассказывал. И показывал все. Щит заперт, его так просто не откроешь. Так что… — бархат на худых плечах колыхнулся. — Непредвиденная случайность, короткое замыкание. Проводка-то старая, а тогда дождь шел, видимо, в швы натекло и замкнуло.

— Показывали, говорите? А мне покажете? — попросила она. Вместо того чтоб попенять на легкомысленное отношение к состоянию проводки. Ему наверняка уже неоднократно пеняли, так что оправдываться не станет.

— Да смотрите сколько угодно. Правда, мы уже все починили, конечно. Точнее, поменяли проводку.

Арина скептически хмыкнула:

— Так стремительно?

Смутить директора, однако, не удалось.

— Да мы давно планировали, а когда витрину заново стеклили, то и проводку заодно поменяли. Кто же станет у нас выставляться, если тут такое возможно, — миролюбиво пояснил он. — Так ведь и до пожара недалеко. Если кто-то с именем, нам же всю жизнь расплачиваться придется. Да именитые и рисковать так не станут. И что прикажете тогда экспонировать? Шедё-овры с школьных уроков рисования?

Это «шедё-овры» прозвучало очень по-французски и — очень издевательски. Похоже, благополучие галереи волновало директора сильнее, чем все убийства вместе взятые. Интересно, он владелец или управляющий, подумала Арина. Впрочем, очень сомнительно, чтобы это играло хоть малейшую роль, а значит, нужно держаться ближе к делу.

— Понятно. Именитые заинтересованы в безопасности, а вы заинтересованы в том, чтобы у вас выставлялись известные персоны. Я-то в современном искусстве плохо понимаю. Вот, скажем, Софи действительно такая выдающаяся художница? — спросила она с почти искренним интересом. Картины, броско именуемые «волшебными мирами Софи Бриар», ей самой показались несколько… назойливыми, что ли? Чересчур яркими, чересчур светящимися, чересчур красивыми. Вообще чересчур. Хотя кто их, этих любителей искусства поймет. — Именитая, как вы выражаетесь.

— Ну как вам сказать… — задумчиво протянул Аристарх Петрович. — Что она талант, это бесспорно. Но… как бы вам пояснить… вообще говоря, талантливых художников много. Не то чтобы сотни, но уж точно не единицы. А вот почему кто-то из них вдруг в моду входит — загадка. Любой галерист что хотите отдал бы за способность такие взлеты прогнозировать, — оживившись, он заговорил чуть не вдвое быстрее. — Нет, чутье, конечно, у каждого из нас наличествует. У кого-то сильнее, у кого-то слабее — но есть, разумеется, без чутья в этом бизнесе моментально без штанов останешься. Но так чтоб наверняка… Это ведь как на скачках — даже великие знатоки не играют беспроигрышно. В этом смысле мне — то есть нашей галерее — повезло. В смысле вот этого… происшествия. Цинично, но факт. Еще немного, и Софи наверняка потеснила бы очередная восходящая звезда. То есть ее не забыли бы, нет, художник она очень своеобычный, и поклонников у нее хватает, но того ажиотажа уже не было бы. А сейчас, независимо от того, убита она или наоборот, спаслась, внимание публики надолго обеспечено. Очень надолго.

Любопытно, подумала Арина, вот и еще один возможный мотив. Вот вам персонаж, которому «происшествие» на руку, причем независимо от личности жертвы.

— И как вы сами считаете, — осторожно поинтересовалась она, — кого все-таки убили: Софи или ее сестру?

Собеседник пожал плечами:

— Не берусь предполагать. Мне бы, — добавил он после небольшой паузы, — разумеется, хотелось, чтобы в живых осталась Софи.

— Потому что, как только она вновь возьмется за кисти, ажиотаж еще сильнее станет? — съязвила Арина.

Директор повел бархатным плечом — мол, очевидно же:

— Само собой. Уж настолько-то я в механизмах популярности понимаю. Поэтому предпочитаю думать, ну или надеяться, если угодно, что в живых осталась Софи. И даже хорошо, что сейчас у нее, так сказать, творческая пауза. Это не навечно, — он махнул рукой. — Художник без рисования не может, хоть бы весь мир рухнул, все равно в итоге за карандаш возьмется. В идеале — пусть бы это случилось через полгодика, даже через год. И вот тогда, я вам скажу, ни о какой потере популярности речи бы уже не было. Художник — это ведь не только холсты или там картоны. Не оригинальность взгляда и мастерство. Биография — это очень веский аргумент на весах славы.

— Типа отрезанного уха Ван Гога? — усмехнулась Арина.

Он хмыкнул:

— Ну да…. И это вряд ли должно удивлять. Тех, кто способен оценить уникальность его живописи — единицы. Ну, положим, десятки. Причем у подавляющего большинства из них денег не наберется даже на крошечный эскиз. А вот сумасшедший дом, отрезанное ухо и все такое — это публика понимает: ах, метания души художника, давайте, давайте, это щекочет нервы, мы это купим!

Арина прищурилась:

— То есть, если в живых осталась Софи, вся эта… история ей на руку?

— С моей точки зрения — да, — согласился Аристарх Петрович. — Но… — он нахмурился. — Софи, вы будете смеяться, никогда особенно не заморачивалась по поводу денежных вопросов. То есть ей важно было, что ее работы покупают — значит, одобряют. А за сколько — двадцать восьмой вопрос, за этим отец ее следил. Я даже сказал бы, что ей важнее всего были выставки сами по себе. Она всегда старалась присутствовать, очень внимательно слушала, что ей посетители говорят. А сколько стоят ее картины — на это ей было более-менее наплевать.

— Забавно, — Арина усмехнулась. — Вы говорите, что она ценила отзывы посетителей, а на ее сайте даже возможность комментирования отключена.

— Ну… в интернете! — директор пренебрежительно отмахнулся. — Там такого могут написать, что даже крепкий человек может себя ничтожеством почувствовать. А у художников эго хрупкое. Нет, отключение комментариев в интернете — это очень разумно. На выставках даже те, кто критикует, все-таки держатся в рамках. Ну и потенциальные покупатели предпочитают живьем работы смотреть, а не на мониторе.

— А ее вообще много покупали?

Аристарх Петрович солидно покачал головой:

— Изрядно.

— За рубежом? У нас? — уточнила Арина.

— Да и там, и у нас. Она ведь действительно популярна сейчас.

— У нас, я имею в виду не вообще Россию, а, так сказать, малую родину, то есть…

Она даже фразу закончить не успела, директор уловил мысль моментально:

— Ну так Софи ведь начала выставляться именно здесь. Не в смысле в нашей галерее, а в городе. Она же в школе еще училась, тогда много писали — ранняя звезда, новая Надя Рушева и тому подобное. С той бедной девочкой у Софи, конечно, ничего общего, но публика любит ярлыки. Первые ее картины появились, как помню, в нашем художественном музее. Нет, не в основной экспозиции, не подумайте. Они, может, вы слышали, ежегодно несколько так называемых школьных выставок проводят. В духе «Алло, мы ищем таланты». Обычно все интересное экспонируется на какой-то внешней территории — дворцы культуры, те же школы и тому подобные площадки. И обычно это выставки-продажи. Молодым талантам нужно ведь на что-то краски покупать, — он коротко рассмеялся. — У Софи, конечно, семья обеспеченная, на красках ей экономить никогда не приходилось. Но известность ее примерно так и началась. Ну то есть я точно не знаю, допускаю, что поначалу отец посодействовал. Мог, к примеру, какие-то публикации в прессе организовать. Но не обязательно. Ее и так сразу заметили. И сразу покупать стали. Потому что ярко, эффектно и очень красиво. Как, помню, кто-то из обозревателей высказался, точно ангел за кисти взялся. Впечатляюще, одним словом. Сегодня это, конечно, совсем другие уже деньги. Вот, кстати, — он прищелкнул языком, — музей ведь так ни одной ее работы и не приобрел. Сперва, видимо, не озаботились, а потом цены взлетели, сегодня музею это просто не по карману.

Забавно, подумала Арина. Что такого в холсте и некотором количестве краски — или красок — чтоб цены на этот… комплект взлетали? Если, к примеру, взять точно такой же холст и те же — такие же — краски и точно воспроизвести какую-нибудь картину. Цена будет — холст и краски. И все. И чем, простите, точная копия отличается от оригинала? Тем, что оригинал хранит, так сказать, живое дыхание художника? След его души? Мистика, и ничего более. А люди готовы за этот эфемерный «след» кучу денег отваливать… Хотя… мелькнуло в глубине сознания… может, тут и не одна мистика, может, и кое-что рациональное…

— Аристарх Петрович, а… — она замялась. — Не знаю даже как сформулировать. Мне, в смысле, следствию очень помогло бы что-то вроде списка приобретателей, помогите? Вы специалист в этой сфере, а я даже не представляю, с какой стороны начинать. На сайте я посмотрела, там, похоже, все или почти все работы, но где какая картина находится — почти везде провал. В частной коллекции, в частной коллекции — и далее все то же самое. А где те частные коллекции… — она изобразила растерянную улыбку.

— А какое это… — Аристарх Петрович оборвал себя на полуслове. — Впрочем, вам виднее. Вам полный список держателей ее работ нужен? Боюсь, что полный я вряд ли осилю…

— Да нет, — Арина улыбнулась. — Меня вполне устроил бы… ну… просто некий список. Просто чтоб я хоть какое-то представление имела. Особенно о приобретателях из нашего города.

— Договорились, — он кивнул. — Я набросаю и пришлю вам. Только, боюсь, по ценам могу уже где-то и ошибиться.

— Ничего страшного, приблизительно так приблизительно. Мне просто нужна некая печка, чтоб было от чего танцевать. Поэтому спасибо вам заранее, ваше содействие очень поможет… ну… как мне кажется.

Следующие часа полтора Аристарх Петрович гостеприимно демонстрировал Арине галерею. Сперва внутренние владения: три рабочих кабинета, один побольше, два совсем крошечных, кладовка уборщицы размером с небольшой шкаф и запасник — самое просторное из служебных помещений. Впрочем, за живописными полотнами, свисающими с потолка наподобие театральных кулис, и расставленными вдоль стен диковинными скульптурами пространство как-то терялось, съеживалось. Арине показалось, что запасник очень похож на ту кладовку уборщицы. Только помасштабнее: сказать — попросторнее — язык не поворачивался.

От собственно галереи служебный коридор отделялся временной стеной — гипсокартонной перегородкой. Такие же перегородки — немного выше человеческого роста — делили скучный прямоугольник основного помещения на многочисленные углы и закоулки. В некоторых размещались скульптуры — еще более диковинные, чем те, что захламляли запасник, — но в основном тут царили картины. Должно быть, подумала Арина, потому все и белое — чтоб ничто не отвлекало от созерцания шедевров. Или, как говорил Аристарх Петрович, шедё-овров.

Неподалеку от входа на светлом ковролине остались еще небольшие темные пятна — след случившейся здесь трагедии. Пятна были ограждены красным бархатным канатом на стальных стойках — как будто это была еще одна инсталляция. Вот хитрец этот Аристарх Петрович, подумала Арина, даже из убийства экспонат сделал. Вообще же белую монотонность нарушали лишь развешанные на перегородках и колоннах картины да две радостно-зеленых араукарии в тяжелых каменных кадках, тоже, впрочем, как и весь интерьер, белых. Пушистая зелень смягчала хирургическую белизну окружения, а запах мягкой хвои был таким свежим, что


убрать рекламу






голова кружилась.

— На Новый Год наряжаем, — улыбнулся Аристарх Петрович, точно подслушав Аринины мысли. — Несколько шариков вешаем и обязательно мандарины. Тут тогда такой дух стоит!.. — он покрутил носом. — Хоть в бутылки его закупоривай и на базар — моментом разберут, так вкусно пахнет.

Витринные окна галереи изнутри были зеркальными — и стену напротив, ту, за которой размещались служебные помещения, тоже рассекали зеркальные вставки. От этого лабиринт белых перегородок, колонн и выступов казался вдесятеро больше и запутаннее. Хотя само помещение было отнюдь не огромным. Метров двести квадратных будет, прикинула Арина. Максимум триста. Школьный спортзал и то просторнее.

Да, подумала она, пожалуй, таясь за перегородками и выступами, вполне можно пройти так, чтобы снаружи тебя не видели. Особенно, если в белое одеться. А по дороге вполне можно было бы и короткое замыкание устроить — проводка шла на стыках стен и пола почти по поверхности, добраться до нее — раз плюнуть.

Это если убийца был внутри. А если стреляли снаружи?

Если свет погас в результате короткого замыкания, значит, либо это какое-то невероятное совпадение, либо — как в версии с рубильником — стрелок что-то такое заранее с проводкой проделал.

— Когда проводку меняли, ничего странного не обнаружили?

Аристарх Петрович только плечами пожал:

— Проще сказать, не обнаружили ли чего-то не, — он выделил «не», — странного. Электрик охал и ахал, изумляясь, как мы до сих пор не заполыхали от и до, и как это, как он выразился, гнилье вообще работало, причем без сбоев. Ну… почти без сбоев.

— И что, пожарная инспекция вас по этому поводу не трогала? — она изобразила удивление.

— А! — отмахнулся директор. — Кому мы нужны?

— Я, собственно, другое «странное» имела в виду, — пояснила Арина. — Ну, может, устройство какое-то обнаружилось, приспособление, что-то такое, чего там вовсе не должно было быть.

— Нет, — он равнодушно покачал головой. — Такого точно не было. Просто старая, что называется, гнилая проводка. Могло и само коротнуть, а может, как я говорил, дождем с улицы залило. Стыки мы, конечно, герметиком и раньше заделывали, чтоб ковролин не заливало, особенно зимой, когда возле витрин сугробы подтаивают. Но подтекать все равно, наверное, подтекало.

— Расскажите еще раз о… о том вечере, — попросила Арина, не ожидая, впрочем, что сегодняшний пересказ событий будет чем-то отличаться от прежних показаний директора. — Что вы помните? Где стояли, что видели и слышали.

Аристарх Петрович вздохнул:

— Ну с утра мы все проверили, чтобы свет не бликовал, чтобы цвета не дрались — ну знаете, свежим взглядом всегда нужно посмотреть.

— А почему открытие вечером было назначено?

Директор пожал плечом:

— Торжественнее как-то. Да и многим удобнее, будний же день был, люди своими делами заняты. Вечером лучше. В обед пришла Гюзель, наша уборщица. Обычно она с утра работает, но тут я попросил, чтоб в середине дня. Но мы закрыты были, так что управилась она быстро. Я еще, помню, когда она уходила, подумал: вот дождь некстати натягивает, как бы не сорвал нам открытие выставки. Но люди все равно пришли, и много. Анастасия Леонидовна, она у нас что-то вроде экскурсовода и за учет отвечает, она уже пошла в холл, потому что скоро уже нужно было открывать. И я, наверное, сразу за ней.

— То есть в служебных помещениях никого не оставалось?

— Нет-нет. В смысле никого. И двери все я закрыл… То есть… — он слегка запнулся, точно был не совсем уверен в своих словах. — Ох, если вы меня еще раза три спросите, я наверняка сомневаться начну, что я делал, чего не делал. Но пока что я точно помню, как их закрывал.

— Понятно. А когда уходила эта ваша Гюзель, служебные же двери еще открыты были? Может быть, кто-то зашел незаметно? Охранник где был?

— Витя всегда у главного входа. Но чтобы кто-то… — Аристарх Петрович нахмурился. — Да нет, что вы! Вы же видели наши служебные, там и спрятаться-то негде. Только в запаснике, но там не повернуться, в смысле, там тоже не спрячешься, все заставлено, завешано. В общем, я все закрыл и тоже пошел к главному входу. Должны были журналисты приехать, две телекомпании, нужно было их встретить. И из художественного музея обещали быть. Но тут как раз…

— Таким образом все случилось, когда ни журналисты, ни прочие почетные гости еще не появились.

Аристарх Петрович кивнул:

— Точно так. Я вышел на крыльцо, порадовался, что дождь никого не отпугнул, народу довольно было — Софи действительно сейчас очень популярна. И только я обрадовался, как погас свет. И… знаете, это все как-то очень быстро случилось. Я метнулся к электрощитку, точнее, только подумать об этом успел, стекло хрустнуло так… отвратительно, хуже зубной боли, честное слово. Вот хруст этот гадкий — и сразу витрина посыпалась.

— Вы сами видели, как она посыпалась?

— Конечно, сам. А! Вот вы о чем. Куда я смотрел? Я ж говорю, только подумать успел, что надо к щитку бежать, попытаться включить. Вроде как взмолился, чтоб это было просто замыкание, и все быстро наладилось. Но голову в ту сторону повернул, конечно, потому что… не знаю, инстинктивно, что ли. Поэтому и видел… Ну а потом уже внутрь побежал.

— Через дверь?

— Через дверь, через дверь. А Витя с Анастасией Леонидовной уже возле щитка были, раньше меня. Ну вот… свет зажгли, кинулись в галерею… а там…

— И мимо вас никто незнакомый не пробегал?

— Пробегали, конечно. Все же тоже внутрь ринулись. И те, кто в холле был, и те, кто снаружи дожидались, через разбитое стекло все внутрь побежали. Ужасно!

— А наоборот: из галереи на улицу, никто не бежал?

Он немного подумал, покачал головой:

— Нет. Я сто раз уже в памяти все это перебирал. Нет. Никого не было. Если только через разбитую витрину… но этого я видеть уже не мог, сами понимаете.

Ничего я не понимаю, сердито подумала Арина. Если никаких приспособлений для короткого замыкания никто в галерею не подкладывал — а ничего же такого не нашли — значит, либо это какое-то невероятное совпадение, либо кто-то в нужный момент плеснул на гнилую проводку водой или дернул ее посильнее. То есть, если это не совпадение, кто-то был внутри. Либо сам стрелок, либо сообщник.

Кто-то был внутри… Известный или посторонний? Ладно, посторонних пока отложим.

Во-первых, в галерее находились собственно сестры Бриар. И теоретически одна из них вполне могла бы выстрелить в другую. Воспользоваться моментом, когда проходишь мимо очередной перегородки — и можно стрелять. А чтоб не допустить следов пороха, неизбежных при близком выстреле — завернуть пистолет в какую-нибудь тряпку. И возможность «погасить свет» тоже присутствует.

Вот только разбитое стекло почти наверняка означает выстрел снаружи, ибо — с чего бы ему иначе разбиться? А главное — пистолет-то куда делся? Испарился? Не было времени от него избавиться. И спрятать негде, все-таки не иголка.

Кроме же сестер внутри находилось раз-два и обчелся людей.

Охранник на входе — с его позиции, может, и можно было провернуть трюк с проводкой (и то сомнительно), но он уж точно никак не мог выстрелить с соответствующего направления. Дамочка-гид, заместительница Туша, встречавшая гостей в холле — аналогично.

Сам директор в искомый момент стоял на крыльце, ожидая прибытия искусствоведов и журналистов. Теоретически он мог бы, сделав пару шагов в сторону, выстрелить в появившихся за стеклом сестер. И обеспечить выключение света — тоже запросто. Даже мотив ему придумать можно. Сам сказал: сейчас вокруг картин Софи Бриар настоящий бум начался, ему это очень, очень выгодно. Но вот мог ли он действительно сделать эти два-три шага в сторону? Любой другой — да, легко: явившиеся к открытию выставки воспринимали своих, скажем так, коллег как одну сплошную массу, где никто никого особенно не замечал. Никого — но не директора, разумеется. Он-то выделялся среди этой толпы, как павлин среди воробьев. Если бы он хоть нос почесал, кто-то непременно заметил бы. А уж выстрелить… Нет, директора, пожалуй, можно вычеркнуть.

Старательно скрывая сомнения под теплой улыбкой, Арина поблагодарила директора за помощь.

— Что вы! — столь же дружелюбно улыбнулся тот. — Всегда пожалуйста!

— Аристарх Петрович, — она улыбнулась еще нежнее. — Последний вопрос. Как вообще идут дела у галереи?

— В смысле, не подкосила ли нас эта трагедия?

— Нет-нет. Думаю, трагедия вам скорее всего пошла на пользу. Я спрашиваю, так сказать, ретроспективно.

— Вот вы о чем, — он продолжал улыбаться. — Не могу сказать, что мы купаемся в деньгах, но дела идут в целом неплохо. Спросите в налоговой, спросите в банке, вот, — он протянул Арине листок, — тут все данные, включая кредитную историю. Я вашему коллеге их давал, но пусть у вас тоже будут. Убийство, как бы цинично это не прозвучало, действительно пошло галерее на пользу. И интерес к нам возрос резко, и, думаю, цены на картины Софи сейчас тоже взлетят, а с ними и мой процент. Но поверьте, мои дела таких экстраординарных мер не требовали. Галерея и без того вполне жизнеспособна.

— Не обижайтесь.

— Я не обижаюсь. Приходите, если еще что-то понадобится, — директор галантно помог Арине с курткой, распахнул входную дверь.

— Аристарх Петрович! — радостно воскликнула стоявшая на крыльце хорошенькая девушка в узких лиловых брючках и лиловом же с желто-коричневыми всполохами шарфе, скрывавшем практически всю верхнюю половину ее хрупкой фигурки.

Арина отметила, что шарф делает серые девушкины глаза тоже лиловыми. И в сочетании с бесшабашно встопорщенными рыжими волосами это смотрится очень даже симпатично.

— Вы меня не помните, конечно! — еще радостнее продолжала девушка. — Я Лика, я к вам с нижайшей просьбой.

За спиной у нее маячил худой парень с безразличным лицом. Через плечо у парня висел квадратный, как у фотографов, кофр.

— Что такое? — чуть помрачнел директор.

— Ой, только не отказывайте! Я Лика, я с Софи и Николь в одном классе училась, и… Ну понимаете… Черт, я типа стервятник выхожу, — она улыбнулась столь же смущенно, сколь ослепительно.

— Вы журналистка?

— Ой, что вы! Наоборот! Гарик, — она мотнула головой в сторону парня с кофром, — у меня интервью берет. Аристарх Петрович! — девушка молитвенно сложила ладони в черных кожаных перчатках без пальцев. — Можно в галерее сфотографироваться? Возле сонькиных картин? — она подумала пару мгновений и добавила. — И на крыльце! Да? — она обернулась к парню, тот кивнул. — Чтобы вывеска галереи видна была. Аристарх Петрович! Вам ведь тоже лишний пиар не помешает, а?

Директор усмехнулся:

— Проходите.

— Секунду, — остановила их Арина. — Лика, вы сказали, что с Софи и Николь вместе учились?

— Ну да.

— С вами можно поговорить? Когда вы с фотографиями закончите.

— А вы из какого журнала? — с явным интересом спросила девушка.

— Из следственного комитета, — довольно сухо сообщила Арина.

Но одноклассницу сестер Бриар это не напугало и не оттолкнуло:

— Ой, как интересно! Вы следователь?

— Следователь Арина Вершина.

— Ой, а другой же тогда был следователь! Ну когда… вот это вот все было…

Арина только пожала плечами.

— Конечно, я с вами поговорю! — еще ослепительнее улыбнулась девушка. — Мы сейчас быстренько все отснимем, да, Гарик? А вы пока… — она на мгновение задумалась. — Вон там, справа, за углом, едальня, «Синий слон» называется, совершенно отпадная. И кофе там вполне ничего. Вы подождете? Я не сбегу, честное слово! Вот вам моя визитка, если вдруг потеряемся, — в Аринину ладонь скользнул матовый бежевый прямоугольничек. — Тут все контакты, и телефон, и страницы мои, и инста, и твиттер, в общем, все. Но я недолго! И я с удовольствием с вами поговорю! Такой ужас, правда?


* * *

Аристарх Петрович очень гордился своим так удачно придуманным псевдонимом. И вообще — всем своим достигнутым положением. Галерист — даже звучит внушительно. Как демонстрация для всех, кто думал, что он — никчемушник.

Русичку звали Эльвира Афанасьевна. Странное дело, он не помнил по имени ни одного из учителей, а эту — помнил. Она ему тогда всю жизнь отравила. Сейчас, впрочем, с высоты лет и достигнутого положения, Аристарх Туш — бывший Алеша Тушкин — подумывал иногда, что никакой такой особенной травли и не было. Ну требовательная была, строгая. Аккуратный пучок каштановых волос, синий английский костюм, белоснежная блузка, заколотая у горла хрустальной брошью в виде цветущей ветки. Когда в широченное окно врывался солнечный луч, хрусталь брызгал во все стороны разноцветными искрами. Маленький Алеша — он вытянулся только к концу школы, а до того был ниже всех в классе, даже девчонок! — завороженно следил за пляской живых пестрых огоньков, вздрагивая от ледяного русичкиного голоса: «А Тушкин опять в эмпиреях витает…» Сейчас-то Аристарх Петрович знал, что такое эти самые эмпиреи — ничего обидного, даже наоборот, вполне возвышенно. Тогда же ему казалось, что это какие-то склизкие вонючие кривые трубы, вроде канализационных. И он, значит, в них «витает» — ползает, наверное. Цветные искры сразу теряли свою привлекательность, становились ледяными — как голос, от которого по спине ползли мурашки. Если бы еще костюм был, к примеру, красным или зеленым — а то синий, тоже как сгустившийся лед. Он ненавидел этот костюм, на который, казалось, даже пыль не отваживалась садиться. У самого Алеши его школьный костюмчик, вычищенный и отглаженный мамой, еще до начала первого урока успевал стать мятым и каким-то пятнистым.

Школа была старая, с потолков сыпалась побелка и даже отваливались куски штукатурки. Маленький Алеша мечтал: вот бы на Эльвиру посыпалось, на ее безупречно уложенные волосы, на безукоризненный, без единой посторонней пушинки, синий пиджак. Чтоб стояла, как мукой обсыпанная — вот смеху было бы!

С открытия галереи прошел, кажется, год, когда он — уже не Алексей Тушкин, а уважаемый Аристарх Туш — увидел Эльвиру. Все так же безупречно были уложены волосы — только каштановую рыжинку сменила холодно серебряная седина. Такая же льдистая, как хрустальная веточка у ворота слепяще белой блузки. Даже костюмчик, кажется, был все тот же — синий, английский, идеальный.

С нее можно было портрет писать — эталонная посетительница картинной галереи, аккуратная интеллигентная старушка.

Эталонная посетительница ходила меж панелей, подолгу стояла возле картин и инсталляций, качала головой, иногда, наоборот, морщилась неодобрительно. Аристарха Петровича — он даже мысленно перестал называть себя Алексеем — она, конечно, не узнала. Он, правда, думал — не подойти ли, не напомнить ли далекое прошлое. Но не стал. Наблюдать издали, наслаждаясь столь радикальной переменой ролей, было куда приятнее.

Тогда ему впервые пришло в голову, что именно русичке он многим обязан. Вспомнил, как сжимал в кулаке под партой полураскрошенный кусок мела — чтоб швырнуть в идеальный синий костюм… и не швырнул. Сдержался. Это ведь одно из самых важных в жизни умений — умение сдерживать себя. И достигать своих целей, не отвлекаясь на эмоции, даже самые неприятные. Не делать лишнего, не говорить лишнего, просто подмечать и осторожно гнуть свою линию. Без этого какой может быть успех. Вся работа галериста — ему ужасно нравилось это слово — одна сплошная игра. Маска трепетного внимания, маска уважительного почтения, маска якобы скрываемого восхищения, маска профессионального высокомерия, в конце концов.

Визит… как бишь ее… Арины Марковны Вершиной Аристарха Петровича не встревожил ни на йоту. В некотором смысле посещение прошло даже не без приятности — эта новая следовательша была куда симпатичнее невзрачного мальчика, что вел дело до нее. А опасности она, разумеется, не представляла. Так же, как и тот мальчонка.

По поводу убийства Аристарх Петрович не переживал, конечно. Он не переживал бы, даже если бы это… происшествие несло в себе угрозу — ну разобрался бы он с любой угрозой. Он очень хорошо умел… разбираться. Не хуже, чем использовать любые обстоятельства к собственной пользе. Но ведь и угрозы никакой не было — вовсе наоборот! За прошедший со времени убийства месяц галерею посетило больше людей, чем за два предыдущих года. Хотя он цену входных билетов сразу поднял. Всем хотелось пощекотать нервы, взглянув на место преступления.

Аристарх Петрович даже ковролин с кровавыми пятнами до сих пор не заменил — якобы нельзя, пока следствие не закончено. Посетители таращились на эти пятна, как на подлинное произведение искусства. Да уж, Аристарх Петрович знал толк в психологии толпы — даже если толпа состоит из единственного человека. Поглазев с пристойно скорбными лицами на место трагедии, посетители, разумеется, не кидались тут же к выходу — неприлично, храм искусства же. Слонялись по галерее, изображали ценителей. Удалось даже продать кое-что. Не Бриар, разумеется — ее картины пока были под условным «арестом». Но в галерее и других хватало — Аристарх Петрович уже на следующий день слегка «обновил» экспозицию. И дополнительный тираж программок той самой выставки «Волшебные миры Софи Бриар» сразу напечатал. Как предвидел, что народу захочется не только зрелища, но и сувениров.

Впрочем, почему «как», именно что предвидел. Он очень, очень хорошо научился использовать любые обстоятельства. И людей, конечно. Кстати, мелом в русичку тогда швырнул Витька с последней парты. В «идеально синий», правда, не попал. Точнее, попал — к директору на ковер. Но приятеля, подсказавшего «плодотворную дебютную идею», не сдал. Впрочем, этого Алеша и не боялся. Не потому что рассчитывал на Витькино благородство. Просто был уверен: тупой валенок Витька и не вспомнит, чья, собственно, была идея.

Да, пожалуй, русичка заслуживала благодарности. Первый урок сдержанности, первый урок манипуляции… да и многие другие первые уроки… Но все-таки к синему цвету у Аристарха Петровича отношение до сих пор было… сложное.


* * *

Лика Бабич сразу сообщила с расстроенной гримаской, что в тот злополучный вечер ничего толком не заметила. Но — и это могло оказаться гораздо более полезным — она была одноклассницей Софи и Николь, хотя и только два предвыпускных года:

— Ой, ну меня мамуля сперва в Англию отправила, ну в частную школу, но там все строем ходят, отбой в девять вечера, ужас, в общем, лучше тут. Да и дорого там, было бы уж за что платить, а то… И зовите меня просто Лика. И лучше на «ты», а то как-то фу… — она передернула узкими плечиками. — Я все-все-все расскажу, только спрашивайте.

Арине сразу стало ясно, почему Карасик ничего от этой тараторки не добился. Лика беспрерывно посмеивалась, постреливала глазками, охорашивалась и — щебетала. Без умолку, перескакивая с одного на другое — щебетала, щебетала и щебетала. Извлечь из этого треска хоть какие-то рациональные зерна было не так-то легко. Бедный Карасик! Он, небось, уже через минуту начал мечтать, как от такой «свидетельницы» избавиться.

— Мне в Берлине больше понравилось, — тараторила девушка. — Там вообще круто было — с подсветкой, с эффектами всякими, идешь, а картина перед тобой из темноты появляется. Но тут тоже ничего так сделали, и директор душка такой, только охал, что люди пришли картины смотреть, а тут кошмар этот, пришлось все сдвигать, через неделю или через две, кажется, он сам первых посетителей водил, ну чтоб не…

— В Берлине — что? — Арине показалось, что трескотня Лики потеряла и те немногие крупицы смысла, что в ней виделись поначалу.

— Да Сонькина же выставка, я ж говорю. А, не сказала? Ну меня мамуля когда берет с собой куда-нибудь туда, непременно культурную программу, и не то чтоб колизеи и лувры, а что-нибудь этакое, что сейчас в тренде. Очень ее грело, что я с такой знаменитостью в одном классе сижу. Сидела то есть. Смешно.

— Что смешно? Что Софи — знаменитость? Она вам не нравилась?

— Не, с чего вы взяли? Нормальная девчонка, не какая-нибудь… Ну скучная, конечно, — Лика сморщила носик. — Молчит и улыбается, улыбается и молчит. И как чуть — сразу блокнотик из кармана и давай там чего-то малевать. Учителя, ясный перец, от нее балдели.

— А от Николь, значит, не балдели?

— Да ну, скажете тоже! — она расхохоталась. — Никки на учителей наплевать было. Знаете, как она от своих охранников сбегала? Гениально просто. Раз — и нет ее, они только глазами хлопают. Каждый раз что-нибудь придумывала, и давай в клуб какой-нибудь. Или просто так шлялась. А то, знаете, шляться, когда за тобой два лба топают, невелико веселье. Вот ей и приходилось изворачиваться. Она всегда была без тормозов, а в последний год вообще странная… Ну после… — девушка поморщилась, подвигала бровями. — После того случая…

— Какого случая? — Арина слегка удивилась: в материалах дела не упоминалось ничего, что подходило бы под это определение. Должно быть, школьная какая-то история. Но почему бы не послушать.

— Ну… — Лика поводила плечиками, наморщила аккуратно выведенные бровки. — Когда ее… ну когда она пропала.

— Пропала? Погоди-погоди… — насторожилась Арина. — Ты сперва сказала «когда ее», потом «когда она пропала». Ты хотела сказать, что Николь похищали?

Вдобавок к дерганью плечиками собеседница изобразила скептическую гримаску:

— Ну… она так говорила.

— Она так говорила, — повторила Арина. — То есть вы, одноклассники и друзья ей не поверили? Потому что одно дело — сочинить, что тебя королева Англии на завтрак приглашала, а похищение — это все-таки серьезно.

— Да нет, ну… — Лика ненадолго задумалась. — Поверили, конечно. Она ж действительно пропала, и надолго. Ее потом с какими-то репетиторами натаскивали — хотя Никки всегда на оценки наплевать было, — в школе тогда новый компьютерный класс оборудовали, небось, папаша забашлял, чтоб дочку до аттестата дотянули. Так-то особых друзей у нее никогда не было, но папаше наверняка хотелось, чтоб она вместе со всеми закончила. Только я сразу подумала, что про похищение она, может, и сочиняла. Может, догулялась просто, а аборт поздно уже делать было. Вот ее и сплавили куда-то, пока не… ну, вы понимаете?

Арина вздохнула:

— Более-менее.

— Ой, а че такого? Вы прям как моя прабабка — всю плешь мне проела, что девушка должна гордой быть. Ну или скромной, короче, всем должна. И главное — для жениха себя сберечь. Должна, подумаешь! Кому я должен, всем прощаю, правильно говорят. Не, не подумайте, что у нас прям в школе рожали, все ж не дуры, про безопасный секс везде ж трындят, наслушались.

— Так что там с бойфрендами у Софи и Николь было? Чтобы, как ты выражаешься, догуляться, без мальчика не обойдешься. Или без мальчиков…

Лика хихикнула:

— Ну да, эт точно! Ну… Софи вообще в этом смысле двинутая была, с одним перцем больше года обжималась. Любо-овь типа!

— И что с этой любовью потом стало?

— Ну че стало, родители в Канаду увезли. Или в Аргентину, что ли. Куда-то за океан, короче. Ну Софи поплакала и давай сублимировать. Картинки из нее так и сыпались. Ой, вспомнила! Не про любовь-морковь, а так. Придурок с фотиком за Сонькой таскался! Только это давно было.

— Насколько давно?

— Да сто лет уже прошло. Возле школы все дожидался. И щелкал, как заведенный, ну вот уставит фотоаппарат и давай. Но это ж беспонтово, вы ж понимаете, ему, кажись, охрана быстро объяснила, что так делать нехорошо. Ну он и свалил. А может, не охрана, может, самому надоело. Да, знаете, наверное… По-моему, их тогда так сурово еще не пасли, это уж после как Никки исчезла, там все жестко стало: папина машина, охранники сопровождают прям до школьного крыльца, а потом там же встречают. А вот поначалу вроде попроще было. Ну подвозили, конечно, но не так чтоб прямо конвой. Так что не знаю, может, этого придурка и не охрана спугнула. Сам куда-то делся.

— Так, может, это просто репортер какой-нибудь? Софи ведь рано известность приобрела, еще в школе.

— Да ну! — фыркнула девушка. — Что я, папараццей не знаю! Точняк нет. Обтерханный такой, робкий, все за угол жался.

Честное слово, она так и сказала — «папараццей». Арина едва сдержалась, чтоб тоже не хихикнуть:

— И долго, как ты выражаешься, таскался?

— Да я не помню уже. Может, неделю, может, месяц. Да у Соньки тогда любовь же вовсю пылала, ну с этим, который в Канаду свалил, не помню, как его звали, не то Вадик, не то Максик, что-то в этом роде, а ей тогда вообще на всех по фигу было. А уж Никки тем более на такого психа не клюнула бы.

— Погоди. При чем тут Николь? Этот, как ты называешь, придурок что, обеих поджидал?

— Да черт его знает! Их же вместе привозили, вместе увозили, то есть когда Никки не свинчивала куда-нибудь на сторону, а на кого он фотиком целился, я откуда знаю. Может, вообще на обеих. Но Никки на такого точно не клюнула бы, это сто пудов.

— То есть у нее, в отличие от сестры, было, насколько я понимаю, больше одного бойфренда?

Лика опять фыркнула.

— Вы так смешно спрашиваете. Конечно, больше. Она их пачками перебирала. Нет, не в том смысле, что с каждым подряд в койку падала. Это вряд ли. Хотя я, конечно, свечку не держала, но, по-моему, она их больше коллекционировала. И все такие… ну, знаете? — подвижное личико скривилось в гримасе наподобие той, с которой киношная Баба-Яга говорила: «Фу-фу-фу, человечьим духом пахнет!»

— То есть? Какие именно «такие»?

— Да типа чтоб папашу позлить. Чем неприличнее, тем лучше. Правда, у нас школа все-таки элитная была, а где попало с кем попало тоже не особо познакомишься, когда за тобой охрана хвостом ходит. Но в самой элитной школе все то же самое, что и в обычной, всякие перцы бывают. Один, когда Никки надоел и она его бортанула, все пристрелить ее грозился, мачо недоделанный.

— Пристрелить? Что ж ты раньше… И где мне найти этого мачо?

— Ну это уж вам лучше знать. Он же сидит давным-давно, шандарахнул кого-то под кайфом, даже папа с мамой отмазать не смогли. Так что в галерее не он стрелял, сто пудов. Может, у нее и еще кто-то такой же был? Я ж свечку не держала, мне своих довольно, — Лика смачно потянулась, соблазнительно выставляя грудь — видимо, для тренировки.

— Значит, ты думаешь, что Николь не ходила в школу, потому что ей нужно было родить?

— Да почем мне знать! — фыркнула девушка. — Может, так, может, еще чего. Всякое бывает. Иногда закроют в лечебницу или еще куда, а всем потом говорят, что у бабушки гостила и все такое. Хотя… чтоб в лечебницу, это надо совсем уж крышей поехать или подсесть на что-то потяжелее, а Ника… нет, ну баловалась, наверное, но несерьезно, это не скроешь, так что вряд ли ее в лечебницу закрыли. Какой смысл? И я вот чего-то сейчас подумала… чтоб про похищение пургу гнать… Никки, конечно, с закидонами, но не врушка. Так что, может, и правду говорила… Слушайте, а может, у нее тогда и вправду крыша поехала? Ну типа глюки и все такое? Типа на самом деле ее в психушку закрыли, а ей приглючилось, что ее похитили. А может, вообще все не так было, может, она сама сбежала… Потому что Сонька тогда мрачная ходила. Я вот сейчас вспомнила. Так что, может, и правда, не родители Нику заперли, а еще что-то. Мутное дело, короче.

— Но это ведь очень легко проверить, — удивилась Арина, — было или не было, и что именно было. Неужели и в полицию родители не обращались? Похитили или не похитили, но если человек пропал…

Лика немного похмыкала, пожала плечами:

— Ой, ну вообще-то везде же и всегда говорят, что не дай бог в полицию, тогда тому, кого похитили, точно кранты. Но, по-моему, обращались. По крайней мере, когда она вернулась, ее тогда точно допрашивали, она рассказывала. Не сочинила же. Так что, может, и правда не прятали ее ни в какую лечебницу или чтоб родила и всякое такое. Может, и вправду похитили… — Лика нахмурилась. — Ой, я тогда и не думала об этом, а сейчас как-то прям страшно даже стало. Ну типа если это правда, это ж жуть! Мы ж ее почти и не расспрашивали, она как-то… ну я не знаю… ведь нельзя же ничего толком не запомнить? А я читала, что человек действительно всякое такое, ну, плохое как будто специально забывает. Мы только сперва спрашивали, а после перестали, не хочет говорить, не надо. А потом все как-то… ну… забылось, что ли… надо ведь жить дальше, — совсем по-взрослому вздохнула девушка. — Что ж, всю жизнь что ли себя изводить?

— Рассказывай, — потребовала Арина. — По порядку.

— Ой, да я сейчас уже и не помню, чего там было, мне ж все это фиолетово… Короче, у Соньки выставка должна была быть, небольшая такая, не то в частной галерее, не то вообще не выставка, может, к профессору какому-то художественному нужно было, ну они вдвоем туда направлялись. И почему-то сами по себе. Ну то есть вроде охраны с ними не было, и даже не на машине. Или, может, на машине, но все случилось в подземном переходе. У Никки каблук подвернулся, она задержалась. Нет и нет, ну Сонька забеспокоилась, тем более почему-то папка с рисунками у Никки была… или две что ли папки было? Я ж говорю, я точно не знаю. Ну, в общем, она подождала, потом вернулась, а Никки нет.

— Так, может, она просто сбежала? Ты ж говорила, она сбегала постоянно.

— Ага, а телефон? Ее телефон нашелся у какого-то там в переходе бомжа. Или у бабки с цветами, не помню. Ну то есть это все было совсем не так, как она когда погулять уходила, тогда она телефон просто отключала, чтоб не доставали. Но чтоб выкинуть… глупости какие-то. Ну и чтоб на столько времени сбежать, странно как-то… Месяца два, кажется, ее не было.

— Понятно. И что в это время было? Ну хоть что-то она рассказывала?

— Да говорила, только… мы еще фыркали — как будто кино пересказывает, фигня какая-то. В общем, вроде как в этом переходе ее толкнул кто-то, и она вроде как сознание потеряла, а когда в себя пришла, уже в подвале каком-то сидела.

— В подвале?

— Ну окон там не было, и дверь железная. Ну та, через которую он заходил. А за ней вроде лестница была. Еду приносил, унитаз там в зак


убрать рекламу






утке был за стенкой, кран с водой. Кормил одними хлебцами — ну, знаете, такие сухие, в пачках — и сырками плавлеными. Она когда вернулась, как скелет была. Не, ну не то чтобы совсем уж скелет, но здорово похудела. Осунулась вся и серая такая, как будто действительно в подвале сидела.

— Просто сидела?

— Да она особо не вдавалась, но насиловать вроде не насиловал. Только, говорила, как будто дрессировал. Ругался, что рисует мало, тренироваться велел, наказывал, на одной ножке стоять заставлял и все такое.

— Рисовать заставлял?

— Ну да. Вроде как почему она не Софи — та хорошая, талантливая, ты тоже должна стараться, иначе еды не получишь.

— Да, жестоко, — согласилась Арина, подумав, что история действительно больше похожа на домыслы триллерного сценариста, чем на реальность, но, с другой стороны, чего в жизни не бывает, уж это она после той питерской истории уяснила твердо. — И что потом? Похититель осознал, что Софи из нее не получится, и отпустил?

— Да прям! Где это видано, чтоб маньяк свою жертву отпустил, вы чего? Никки сама сбежала! Там за унитазом и краном стенка была все время мокрая, ну она ее пыталась ковырять, чтоб с ума совсем не сойти. И кусок выковыряла. Пролезла в эту дырку, в темноте долго куда-то тыкалась, может, сутки, может, неделю, но в итоге выползла наружу. И, главное, там рядом никаких подходящих домов. Ну то есть, где она вылезла, она показала, а дальше ни фига, никого и ничего так и не нашли. Даже ищейка ничего не учуяла! Потому что там крысы сплошные в этих катакомбах. Ну говорят же, что под городом еще целый подземный город — туннели, склады, крысы размером с собаку. Слышали?

— Слышала.

— Ну вот.

— Ты сама-то поверила, что она правду рассказывает? Не тогда, а сейчас — веришь?

— Да фиг знает! Может, правда, может, туфта, мне-то какое что? — Лика опять дернула плечиками.

История выглядела диковато, но чем черт не шутит. Интересно, подумала Арина, почему Карасику про это никто ничего не сказал? И мать ни словечка не обронила. Оно, конечно, такие вещи вспоминать неприятно, и, как там Лика сумничала — надо жить дальше? Но ни словечком не обмолвиться даже после убийства? Если похищения на самом деле не было, то где Николь была все это время? Да и история про подвал не так уж неправдоподобна. В деле, однако ж, о том ни слова. Очень странно. Прямой же смысл: тот, кто когда-то держал в плену одну из сестер, теперь озлобился настолько, что решил убить.

Напоследок Арина уточнила:

— Лика, а придурок с фотоаппаратом, про которого ты говорила, он до исчезновения Николь появлялся или после?

Девушка нахмурилась, соображая:

— По-моему, до… Да, точно раньше… — она неожиданно замолкла. Надолго, чуть не на целую минуту. — А вы думаете… это он?


* * *

Лика никогда не мечтала быть актрисой или какой-нибудь еще «звездой», не мечтала блистать на телеэкране или страницах таблоидов. Все-таки она была девочка умненькая и отчетливо понимала: хоть миллионы и миллионы вложи в то, что именуется смешным словечком «раскрутка», ничего не выйдет, если ты сама не станешь прикладывать к своей карьере усилия. И чем более блестяща желаемая карьера, тем больше усилий придется прикладывать. Никакой свободы.

Возьмем самый простой пример: девочке хочется стать популярной певицей. Очень популярной: чтоб приглашали в самые крутые концерты, чтоб зазывали на самые престижные шоу, чтоб ролики транслировались из каждого утюга. Ну и толпы фанатов, разумеется. Да, если заплатить очень много денег очень правильным людям, поп-звезду можно сделать из самой безголосой и неуклюжей девицы. И в «кремлевские» концерты пустят, и на ток-шоу приглашать станут, и множащиеся день ото дня толпы фанатов будут выпрашивать автографы и с трепетом ожидать каждого нового клипа или там диска.

Но, позвольте, сами-то клипы и диски откуда возьмутся? Звукорежиссеры и прочие операторы и монтажники — они, конечно, маги и кудесники, способные собрать более-менее годный звук и эффектную картинку из самого неудачного материала. По кадру. по нотке собрать… Из чего? Из сотни в целом совершенно невнятных дублей. Во-от! Значит, надо часами и неделями торчать в студиях, терпеть издевательства гримеров, хореографов, диетологов, режиссеров и бог знает кого еще. Их же всех слушаться придется. Сделай так, нет, вот эдак, нет, не то, повтори еще раз, опять пирожные трескала? Марш на тренажер… Господи! А жить-то когда? эти самые «престижные» концерты — это ж и вовсе ужас! Представить страшно, сколько сил и времени надо убивать на бесчисленные репетиции. А после еще скакать по сцене — и не морщиться от слепящих прожекторов, попадать мимикой в «фанеру», собранную кудесниками-звукорежиссерами, сноровисто управляться с микрофоном, подтанцовкой, собственным костюмом и корчить соответствующие рожи — на потеху ревущим от восторга фанатам. А гады-журналисты со своими камерами? Они же не покрасивее кадр выбирают, а поэффектнее, стараясь поймать «пикантный» момент — когда у звезды морда перекосилась или «жирная» складка под костюмом обозначилась. А уж если у звезды лифчик расстегнется — тут для этих господ настает прямо праздник.

И на фига все это, спрашивается?

У тех звезд, что не на сцене, а еще где-нибудь, у них все еще смешнее — славы поменьше, зато проблем примерно столько же. Будь ты хоть кто — модный писатель, балерина, саксофонист или, боже упаси, художник. Типа Соньки Бриар, которую почему-то все на руках носят… носили то есть.

Сонька, если по-честному, Лику раздражала. Вот сестрица-то у нее еще ничего, хоть и нервная, и даже, пожалуй, злая. Будешь тут злой, когда тебя непрерывно в клетку загнать стараются. Соньку вон и загонять не надо было, ей в этой самой клетке очень распрекрасно жилось. Зануда, и ничего больше! И смотрела всегда так, словно знает что-то такое-эдакое, ни для кого больше не доступное. Х-художница! Вот все с ней носятся, а ведь картинки-то — тьфу! Лакированные открыточки. Но Сонька, как это называется, попала в струю — и вот вам и охи, и ахи, и восторги, и интервью, и толпы фанатов. И как — сладко ей от этого? Да ни фига! Уткнется в блокнотик свой и рисует без остановки — а вокруг хоть обаплодируйся. А чего рисует-то? Тьфу! Сальвадор Дали урюпинского разлива пополам с этим, как его… который валькирий в кожаной сбруе рисовал… Валеджо, вот как! Ну и немножко розовых пони для полной мимимишности.

Сама Лика предпочитала художников более классических — импрессионистов там или даже передвижников. Да хоть примитивистов на худой конец. Уж конечно, ей в голову бы не пришло любоваться Сонькиными картинами. Нет, она умела сделать понимающее лицо возле всяких там — ну тех, что на слуху, тех, кем в нынешнем сезоне принято восхищаться. Кто делает инсталляции с унитазными цепями и тому подобным хламом. Вполне можно повздыхать: о да, концептуально. И какая разница, нравится тебе или нет.

Потому что посетить модную выставку — это ж совсем про другое. Про покрасоваться новым нарядом от самого популярного в нынешнем сезоне модельера, а быть может, и поулыбаться в телекамеру — в качестве подруги виновницы торжества.

Вообще быть «подругой» кого-нибудь из звезд — очень удобно. Самим-то звездам, как ни крути, пахать и пахать приходится. А к тебе, к подруге, журналисты лезут просто потому что ты как бы рядом, как бы есть возможность некоего «нового ракурса». Черт их знает, что такое эти «новые ракурсы». Вот зачем журналистам знать, что «звезда» в возрасте пятнадцати лет обожала клубничное мороженое? А еще лучше — клубничную «Маргариту» или даже «клубничку» поострее. Впрочем, и мороженого бывает довольно. Журналисты почему-то полагают, что подобные детали «обогащают», «оживляют» и «углубляют» портрет звезды. А, нет, не портрет — образ. Типа звезда — тоже человек, и мороженое кушает, и даже, о ужас, комнатку с унитазом посещает. Вот и гоняются со своими микрофонами за шоферами, домработницами и прочим «звездным» окружением. Ну и за друзьями-подругами, само собой.

Нет, правда, очень удобно. Звезды, равно как их обслуга, работают, а ты только сливки снимаешь, получая свою порцию внимания прессы только за то, что ты в курсе какое именно мороженое предпочитала звезда в нежной юности, какие словечки употребляет в частной жизни и все такое.

После выставки, на открытии которой убили Соньку, Лика раздала уже десятка три интервью и получила приглашения в полдюжины ток-шоу. Просто потому что потому. Мало того, что присутствовала на месте «ужасной трагедии», так еще и подруга. Ну еще и потому что симпатичная. Это Лике когда-то знакомый помреж или кто-то в этом роде объяснил: присутствие в студии симпатичных девушек обязательно. Даже если само шоу выйдет скучноватым, чтоб было на кого камеру перевести, чтоб зритель мог полюбоваться. А если симпатичная девушка еще и способна пару слов связать — вообще прекрасно.

Лика, безусловно, была способна. И быть отрадой глазу, и перед камерой естественно держаться, и сказать что-нибудь неглупое — запросто. Чтоб звучало интересно, и смотреть чтоб приятно было. И вовсе не обязательно говорить то, что ты на самом деле думаешь. Даже наоборот: что думаешь, лучше держать при себе. Она сама была абсолютно уверена, что убили именно Соньку — но разве хоть раз позволила себе обмолвиться чем-то в этом духе? Что она, идиотка, что ли?

Идиоткой Лика не была. Собственно, именно поэтому и была убеждена, что убили Соньку. Потому что — ну кому бы понадобилось убивать Никки? Она, конечно, с закидонами всегда была, но девчонка ничего так, нормальная, не конфликтная, ссориться ни с кем особо не ссорилась. Никому занозой в глазу не торчала, в общем. Кроме разве что их сдвинутой на идее исключительности мамаши. Вот та вполне могла бы «лишнюю» дочку пристрелить — чтоб не нарушала общей прекрасной картины. Но старшая Бриарша торчала у входа, возле директора, так что выстрелить, разумеется, не могла.

Кроме старшей Бриарши и, может, ее муженька, Николь никому, пожалуй, не мешала. Ну учителя от нее, бывало, на стенку лезли — но это когда было! Сто лет назад! И если учителя убивали бы раздражающих их подопечных, школы половины своих выпускников не досчитывались. Нет, Николь, хоть и с тараканами — а кто без них — но безобидная. Зато вот Сонька с ее занудным рисованием, немыслимой правильностью и, главное, с ее славой — вот ее убить желающие точно нашлись бы. Лика и сама иногда ловила себя на «чтоб ты сдохла!» Вот если бы можно было просто кнопочку нажать и — раз, неприятный объект ликвидирован. Как в компьютерной игре. Но в реальной жизни убийство — это такая морока…


* * *

Сидеть в кабинете до конца рабочего дня Арине сейчас казалось глупо. Он же ненормированный! Почему бы не уйти сегодня пораньше? Бог весть, куда Эрик поведет ее ужинать, но не в пельменную же? Надо бы переодеться во что-то более презентабельное, чем джинсы, свитер и куртка. И голова уже не про работу думает, а про этот самый ужин. Как будто ей, Арине, четырнадцать лет, и ее впервые куда-то пригласили, ей-богу! Совсем законсервировалась с этой работой. Уйти или не уйти, вот в чем вопрос…

Сомнения разрешились сами собой, их прервал телефонный звонок.

— Вершина, ты что ль? — раздалось в трубке в ответ на Аринино «слушаю вас». Левушка Оберсдорф не здоровался ни с кем и никогда. Ну… почти никогда. Услышать от него «привет» было столь же маловероятно (и, пожалуй, так же почетно), как быть осененной личным благословением Папы Римского — посреди многотысячной толпы.

— А ты не знаешь, кому звонишь?

— Да ой, у меня пять линий на контроле, почем я знаю, какая… Чего у тебя было? Комп? Мобила?

— Компьютер, изъятый в квартире погибшего Шубина Егора Степановича, — напомнила ему Арина довольно сухо. Может, Оберсдорф и ас в этих самых высоких технологиях, но это еще не основание разговаривать с остальными представителями человечества как с непроходимыми тупицами. — И мобильник. Под тем же грифом.

Слышно было, как Левушка отдувается в трубке — тяжело, звучно. Как-то сразу представлялось, что на том конце провода — пожилой, сильно упитанный морж. Или как минимум борец сумо. Хотя на самом деле Оберсдорф был худ, как Эйфелева башня (и столь же костляв), имел мастерский разряд не то по боксу, не то по дзюдо, и во время ежегодных «товарищеских» марафонов в честь Дня милиции не только не сходил с дистанции, но еще и достигал финиша в первых рядах. В общем, с дыханием у аса высоких технологий было все в порядке. Чего это он так дышит? Как будто не на работе, а с дамой в постели. Но ведь не Арина ему позвонила, а он сам. И она спросила:

— Ты чего пыхтишь? Шкафы, что ли, двигаешь?

— Отжимаюсь, чтоб время попусту не терять, — буркнул Левушка.

Она попыталась представить себе отжимания с прижатой к уху телефонной трубкой… и решила, что у Левушки очень своеобразное чувство юмора. Хотя, с другой стороны, он вообще был… своеобразный, так что отжимания вполне могли оказаться правдой.

— Так… Имеется компьютер, изъятый… одна штука… операционная система…

— Оберсдорф, давай по делу, а? — перебила Арина, понимая, что описывать технические характеристики тот может очень долго. — Ты мне еще расскажи, какое там железо — какая материнка, сколько оперативки, какая видеокарта и так далее. И операционка имеется на любом компе, в этом смысле везде все более-менее сходно, а меня интересует содержимое более индивидуального характера. Ферштейн?

— Дык чего ж не понять? Если ты про финансы, то кредитная история у покойного чистая, точнее, отсутствующая, не брал он кредитов, пенсию ему на карту перечисляли и сбережения кое-какие имелись, тратил скромно. А в компьютере и вовсе ничего такого. Индивидуального.

— Как это? Шубин что, компьютером не пользовался?

— Пользовался, — признал Левушка. — Только прибрался за собой. И хорошо так, знаешь, прибрался.

— Что, просто голая система осталась?

— Ну практически. И вот что любопытно… По мобиле, заметь, та же самая песня. История звонков, история сообщений, контакты — все вычищено. Под ноль.

— Погоди-погоди. Но ведь мобильные операторы хранят историю.

— Ой, не учи меня жить! Ясен пень, пришлось оператора трясти. Они, правда, постановление суда требовали, права качали… — он фыркнул. — Короче, распечатку я с них выцепил. Только прислали, прикинь, факсом! Как в девятнадцатом веке, ей-богу! — в Левушкином голосе звучало такое возмущение, что напоминать про то, что в девятнадцатом веке о факсах еще и не задумывались, Арина не стала. Так же, как реагировать на подростковое «прикинь». Оберсдорф временами начинал разговаривать а ля тинейджер. Ничего страшного, главное, не зацикливаться. — Сканить, спеллить… времени совсем никак. Ничего, если я тебе этот факс так же перегоню? Или в почту брошу?

— Да ладно уж, гони факсом, давай, стартую…

Старенький факс загудел, засвистел, засвиристел, выдавливая из себя чахлый бумажный рулончик. Прижав упрямо стремившуюся свернуться бумагу по углам, Арина улыбнулась. Все-таки к работе Оберсдорф относился более чем своеобразно. Сканировать и перегонять распечатку звонков в цифру он времени пожалел, зато сделать расшифровку телефонных номеров не поленился — поля факса были заполнены его рукописными пометками.

Первой Арине бросилась в глаза фамилия Шубина. Шубина Галина Георгиевна, которой Егор Степанович звонил двадцать седьмого марта. Возле фамилии в скобках Левушка накарябал «27.03.79 р». Вероятно «р» должно было означать «родилась», то Шубин поздравлял эту Галину Георгиевну с днем рождения. Единственный звонок за год. Родственница? Пусть Молодцов выяснит, кто такая.

Зато некоей Розе Тиграновне Сулакшиной Шубин звонил довольно часто. Как, впрочем, и она ему. Ну вот, похоже, шубинская дама сердца наконец-то обнаружилась. И очень может быть, что беседа с ней что-нибудь прояснит. Ну хоть что-нибудь!

Химчистка, ЖЭК (в скобках корявое «сантех»), аптека… Поликлиника (почему-то не ведомственная, странно), УЗИ, три номера с пометкой «лаб» и неразборчивыми загогулинами возле, «центр» чего-то столь же непонятного. Левушкины пометки были кратки и корявы. Ладно, после можно будет разобраться.

А это что? Два звонка Морозову — оба явно неотвеченные. Почему Александр Михайлович о них не упомянул? Не заметил? Надо спросить.

И — совершенно неожиданно — целая россыпь входящих звонков с одного и того же номера. Борька Баклушин?! Какого черта? И ведь ни словечком не обмолвился.

С одной стороны, ничего странного в этих беседах нет: мало ли зачем следователь может звонить бывшему оперу. И даже неоднократно. Но — какие уж там «беседы»! Каждая — по минуте, не больше. При этом Шубин Баклушину не звонил, вызовы только входящие.

Может, Борька от Шубина чего-то хотел, а тот его к черту посылал? Или…

Чего-то хотел, чего-то хотел, чего-то хотел…

Такие вот короткие разговоры больше всего похожи на то, как договариваются о личной встрече. «Можно к вам зайти, Егор Степаныч?» А тот: «Да иди ты лесом!»

Впрочем, нет. не годится. Не вяжется. Тогда Шубин просто перестал бы отвечать на вызовы с баклушинского номера.

А он — отвечал.

И, видимо, отвечал не «иди ты!», а что-то вроде «Ну заходи, шут с тобой!»

Скользкий, как стая угрей, Бибика и — старый опер, которого даже на пенсию «ушли» за то что чересчур «упрям». То есть — честен. Честен настолько, что не сдвинешь. Да.

Какие такие разговоры он мог бы вести с прожженным Баклушиным? Эх, надо бы соседке Борькину фотку предъявить — не он ли тот есть тот «молодой, представительный», что взял моду захаживать к Шубину в последние полгода? Да еще и серый кожаный плащ…

Арина была почти уверена, что Руслана Алексеевна Бибику опознает.


* * *

Свидание! У меня — свидание! Арина мотала головой, словно сама себе не верила.

Она даже успела заскочить домой — переодеться. Хотелось во время первого, гм, совместного ужина выглядеть… в общем, выглядеть. Хотя бы ради самоуважения.

Перебрав придирчиво не слишком богатый свой гардероб, задумчиво оглядела длинную темно-красную юбку. Мама, подарившая когда-то это великолепие, смеясь над Арининой «недамской» примитивностью восприятия, говорила, что это — благородный винный цвет, и утверждала, что элегантность силуэта не подвержена капризам моды. Арина, ставившая практичность превыше всех на свете «элегантностей», обзывала юбку хламидой и выгуляла мамин подарок всего раза два-три. Виталик одобрительно качал головой, усмехаясь: «Ты в ней настоящая женщина. Можешь ведь, когда захочешь!» Особенно нравился ему высоченный разрез.

Рука, уже начавшая было отцеплять «хламиду» от вешалочных прищепок, замерла: воспоминание царапнуло неожиданно неприятно. Как будто эта проклятая хламида — поиск стороннего одобрения!

Впрочем, почему бы и нет? Разрез делал «хламиду» достаточно практичной — по крайней мере в ней вполне можно было нормально ходить. Даже на каблуках. Виталик регулярно одергивал ее за слишком, по его мнению, размашистую походку — женщина не должна двигаться, как шагающий кран… Да что ж это такое! При чем тут Виталик? Вовсе даже ни при чем!

Она решительно нырнула в «благородный винный цвет». Хм-м… а ничего… и к ней еще вон тот свитер с высоким горлом… Впрочем, нет! Арина решительно вернула свитер на полку, выдернув вешалку с бледно-голубой, почти белой шелковой блузкой. Очень строгой, но если расстегнуть дополнительную пуговку… ого! Ладно, пуговку можно расстегнуть попозже… или не расстегнуть… поглядим. Пиджак? Или кожаная куртка? Куртка, хоть и короткая, и с длинной юбкой хорошо смотрится, слишком прозаично. Зато у нее воротник высокий и молния до подбородка — все-таки не май на улице. Рассмеявшись, Арина вытащила из шкафа короткий пиджак и — чтоб не слишком распахивать горло — огромный шарф шелкового трикотажа. Вот так вот — она подмигнула зеркалу, взбивая на плечах пышные невесомые складки. Подумаешь, Виталик! Сколько можно оглядываться, в самом-то деле. Наплевать и забыть.

Подъездная дверь закрылась с негромким металлическим лязгом, едва не прищемив подол «благородного винного цвета». Опять доводчик разболтался, сердито отметила Арина, надо бы в дверную компанию позвонить, а то еще немного и эта железяка начнет громыхать на весь двор. Впрочем, наверняка кто-нибудь уже позвонил, соседи подобрались как один, все с высокой гражданской ответственностью, так что ей можно не волноваться… Неужели она волнуется? Ну… может быть… совсем чуть-чуть. Это же ничего? Если хранишь полное хладнокровие, то и на фига такое свидание?

Кажется, она вышла чуть раньше времени. Ну ничего, можно пока в угловую аптеку зайти. Стоять столбом на крыльце как-то глупо. Даже если смотреть некому. Двор был пуст, только качели на детской площадке, где она когда-то познакомилась с Виталиком — да что ж это он весь вечер в голову-то лезет! — слегка покачивались. Должно быть, какой-то мальчик совсем недавно обаял тут какую-то девочку, и теперь они пошли гулять… или даже домой к нему или к ней… как она когда-то… Черт, как давно все это было… Виталик тогда уже обосновался в Питере, а сюда приезжал только навестить родителей. Вон там их дом… Арина непроизвольно взглянула налево…

— Какие люди!

Нет, не может быть! Он же в Питере… Это не может быть он, это глюк какой-то!

— Ах, хороша! — широко улыбался «глюк». — Ну-ка, ну-ка, повернись, я оценю. Шикарно выглядишь! А я всегда говорил: можешь, когда захочешь.

Он по-хозяйски обхватил Арину за плечи, попытался поцеловать, но она удачно дернула головой, и поцелуй пришелся куда-то в ухо.

Не может быть, тупо крутилось в голове, он не может быть здесь, он в Питере живет!

Точно отвечая на незаданный вопрос, Виталик продолжал разглагольствовать:

— А я проездом в ваших пенатах… из Таиланда возвращаюсь. Решил отпуск себе устроить. К родителям вот заехал, иду, думаю, заглянуть к тебе или позвонить сперва… А ты и сама, собственной персоной. Судьба, не иначе. Пойдем, я тебя куда-нибудь свожу. Посидим, поболтаем, выпьем за удачную встречу.

И ведь ни тени сомнения в красивой голове: может, у Арины свои планы. Она улыбнулась довольно натянуто:

— Извини, дорогой. В следующий раз как-нибудь.

— Да какой еще следующий раз, — он снисходительно усмехнулся. — Не ломайся. И не сочиняй, что тебя ждут, как бы свидание у тебя.

— Почему ты думаешь, что у меня не может быть свидания? — не сдержавшись, бросила Арина.

Дуреха, зачем? Первый раз, что ли? Еще не выучила, что с ним спорить бессмысленно и безнадежно: он настолько убежден в собственной правоте, что не слышит никого и ничего.

— Потому, — назидательно затянул Виталик, — что ты без меня жить не можешь. Какие еще свидания?

— Я? Без тебя? Жить не могу? — она действительно изумилась. Просто все уже забыла. Подумать только, а ведь когда-то эта самоуверенность казалась ей восхитительным свидетельством его мужественности. И даже сцены ревности, что он закатывал в Питере, казались подтверждением силы его чувств.

— Конечно, — он нарочито развел руками. — У тебя на лице написано. Я ж тебя насквозь знаю. Передо мной-то чего ваньку валять? Покапризничала — и довольно уже. Думаешь, я тебя десять лет дожидаться буду? Как этот, из библии, свою Рахиль.

Виталик был очень образованный.

— Лаван работал за Рахиль четырнадцать лет. И ты вполне можешь не дожидаться, — миролюбиво заметила Арина, удивившись, что не ощущает привычной дрожи. Всегда, всегда рядом с ним у нее внутри что-то дрожало и как будто плавилось — остро и больно. Все-таки она очень его любила. Любила? Кажется, впервые она поставила этот глагол в прошедшее время? Ну да, у нее теперь есть Эрик. В смысле не то чтобы он уже есть, но начало-то почти положено? И все равно — странно, что в голове мелькнуло «любила»… непривычно как-то… и внутри действительно ничего не дрожит, только смешно немного. — Мы развелись сто лет назад, забыл? — сухо напомнила она, снова удивившись: я ведь считала его центром вселенной. Своей личной вселенной. А теперь…

— Подумаешь — развелись, — бывший центр вселенной досадливо махнул рукой. — Я ж все понимаю, у женщин бывают… капризы. Ну взбрыкнула, показала характер — и довольно уже.

Удивительно. Похоже, Виталик говорил всерьез. Искренне считал себя благородным рыцарем, терпеливо сносящим дамские… капризы. Когда-то он говорил — фанаберии.

Арина вздохнула — тихонько-тихонько, не дай бог услышит, комментариев не оберешься, истолкует и перетолкует все и вся в собственную пользу:

— Виталь, ты повторяешься. Все кончилось давным-давно. Хватит, может?

— Ой, я тебя умоляю! Ты же меня любишь больше жизни! Ну и чего цирк устраивать? Брось. Не, я все понимаю: женщина — существо эмоциональное, женщинам нужна драма, чтоб жизнь заиграла. Я ж правда понимаю. И не сержусь, — Виталик ласково улыбнулся.

Он, видите ли, не сердится. Нет, это просто чудесно. Арине захотелось его стукнуть. Лучше всего — по голове. Чтоб, как говорил мудрый Каа, в трещину могло войти чуточку ума. Или это Багира говорила? Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, статья сто одиннадцатая, до восьми лет, услужливо подсказала профессиональная память. Или тут сто двенадцатая — вред средней тяжести? хотя это как стукнуть — тогда до трех лет. Но если повезет, можно доказать аффект — тогда сто тринадцатая, до двух лет, и вполне вероятно — условный срок…

Увлеченная этими размышлениями, она и не заметила, как во двор скользнула бронзово-синяя «тойота». Остановилась неподалеку, распахнула дверь, выпуская из себя водителя.

Арина обратила внимание на изменение диспозиции, только услышав негромкое:

— Привет! Я не опоздал?

Эрик держался великолепно. Даже не взглянув на Виталика — это при почти баскетбольном росте бывшего супруга! — он с неподражаемой улыбкой, одновременно и нежной, и требовательной, сообщил Арине:

— Столик я в «Диком седле» заказал. Ты же не против мексиканской кухни? Там сегодня Корнелиус. Помнишь, я тебе рассказывал про гениального трубача? Обещали, что сегодня будет.

Арина напрочь не помнила ни про какого гениального трубача — да и вряд ли Эрик в самом деле упоминал о чем-то подобном — но реплика прозвучала так естественно, словно продолжала какой-то давний разговор. Их собственный разговор, без всяких там Виталиков! Виртуоз, восхитилась Арина. Адвокат из него получится — ух какой!

— Ты специально, что ли, этого хмыря попросила тебе подыграть? — раздраженно фыркнул Виталик. — Типа все у тебя чики-пики, чтоб я вроде как проникся, да? Ну так зря старалась, я не проникся. Все ж очевидно. Дешевый спектакль и ничего больше!

Арина шагнула к машине, мысленно скрестив пальцы: только бы Виталик руками размахивать не начал! Впрочем, чтобы полезть в драку, бывшему супругу нужно было выпить не меньше бутылки, а сейчас он был вполне трезв. Да и выпивал он редко — именно чтобы не доходило до серьезных столкновений. А то ведь ладно, если синяками и ссадинами обойдется, а если нос, к примеру, сломают? Лицо свое Виталику очень нравилось, и портить его он не желал ни при каких обстоятельствах.

Она уже приподняла элегантно подол «благородного винного цвета», чтобы изящно скользнуть в предупредительно открытую Эриком дверцу, когда Виталик, что-то буркнув — кажется, что-то не слишком цензурное — плюнул ей вслед. Красиво так плюнул — сквозь зубы, вроде бы даже прицельно. Но, то ли тренировался недостаточно, то ли спокойствия не хватило — взглянув на результат «выстрела» метрах в трех от своей ноги, Арина тут же вспомнила бессмертное булгаковское: свистнуто, не спорю, но между нами говоря, свистнуто очень и очень средне.

Боже мой, качала она головой, глядя на проносящиеся мимо окон «тойоты» вечерние городские огни. боже мой, ведь я почти шесть лет была убеждена, что Виталик — главная удача всей моей жизни!

День шестой

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Проснулась Арина почти в десять. Что было, конечно, неприлично поздно. И на работу проспала — кажется, впервые в жизни, мама дорогая! Но ей почему-то даже стыдно не было. И не вскочила, как ошпаренная — ах, ох, какой ужас, опоздала-опоздала-опоздала! — нет, принялась потягиваться. Длинно, с удовольствием — как сытая кошка. Еще и пофыркивала, потягиваясь: подумаешь, проспала! Если вспомнить, что до своей постели она добралась лишь в шестом часу утра — то проснулась она скорее удивительно рано. Да еще и удивительно же бодрая.

А ведь все было бы иначе, если бы не Виталик, ехидно думала она, с наслаждением подставляя лицо то горячим, то прохладным, то опять горячим, то чуть не ледяным, то снова горячим летящим сверху тугим радостно сверкающим струям. Они не только сверкали — они звенели, гудели и пели что-то восхитительно оптимистическое. И еще они были очень вкусные — она облизнула губы — почему она раньше не замечала, какая вкусная у них вода?

И все-таки забавно. Если бы не Виталик, может, ничего бы и не было. Она ведь заранее размышляла, как потактичнее — после романтического-то ужина — попрощаться. Но явление бывшего супруга все изменило. Хотелось… реванша, что ли? Хотелось забыть его снисходительный тон — не сердится он, видите ли! Да, если бы не это, совместный ужин так и остался бы просто приемом пищи и приятной беседой в заведении общественного питания должной степени приличности.

Ну… скорее всего. Она правда не планировала… продолжения.

Хотя, конечно, совместный ужин — это теперь такой специальный термин. Чтобы не называть вещи своими именами — вроде как чрезмерная откровенность неприлична. А чего неприличного? Что естественно, то не безобразно, вспомнила Арина популярную в школе поговорку. И даже совсем наоборот — она с забытым удовольствием глядела в зеркало. Ведь и четырех часов поспать не удалось, обычно в таком случае на собственное


убрать рекламу






отражение смотреть тошно бывает — мертвецки серая физиономия, которую «оживляют» только синяки под глазами. А сейчас — глаза искрятся, кожа сияет, как будто внутри розовая лампочка горит. Хмыкнув, Арина щелкнула свое отражение по носу. Хватит любоваться! Или раньше не знала, что симпатичная? И далеко не все молодые люди — гадкие серые волки… Вчерашнее неожиданное столкновение с Виталиком оставило неприятный осадок, но не все же такие, как бывший супруг! Встречаются и очень даже… не гадкие. Давно пора было уделить внимание и время личной жизни. Собственной, а не подследственных.

После развода она не подпускала к себе никого. Не столько из страха не подпускала — из почти уверенности: стоит хоть чуть-чуть расслабиться, и он — кем бы этот он ни был — непременно сделает ей больно. Даже странно, что вчерашнее явление бывшего не отозвалось внутри привычным уколом. Неприятно, но пустяки. Странно и здорово. Ну, Виталик, ну подумаешь — было и прошло. Прошло! Можно не напрягаться! Потому что расслабиться, по правде говоря, хотелось, так хотелось… Вот дурочка, право слово, усмехалось сейчас зеркало. И прошлое — прошло, и гадкие и самовлюбленные — не все. Не все, не все, не все!

Да и подпускать близко совсем не обязательно. Обозначить сразу границы — вот как вчера, когда интим интимом, а спать она поехала домой, даже не подумав, что у родного подъезда может дожидаться Виталик. Хотя даже если бы и подумала. Не в его привычках вести полноценную осаду: поджидать, следить, стоять под балконом и устраивать прочие романтические глупости в этом духе. Вот и радуйся, строго сказала она сама себе: тебе ли не знать, как легко в сознании «романтических» мальчиков объект воздыханий превращается в объект преследования, мало, что ли, таких дел — то окна несговорчивой пассии побьют, то дверь испоганят, а то и кислотой плеснуть могут. Радуйся, что Виталик настолько самого себя обожает, что убежден: у всех «несговорчивых» просто плохой вкус. Конечно, есть риск, что, навещая родителей, он еще не один раз постарается «навестить» и ее — просто чтоб наговорить очередных гадостей в духе «женщины по определению безмозглые создания, но истинный мужчина стоически это терпит». Но полномасштабная осада — нет, это не про него. Так что правильно она вчера — то есть уже сегодня по сути — досыпать домой вернулась. Как шутил кто-то из однокурсников, «я хочу спать… а потом спать один». Так и надо. И приятно, и безопасно. Личная жизнь — во всех своих проявлениях — полезна для здоровья, можно собственными глазами убедиться. И если судьба подсунула симпатичного персонажа, что ж шарахаться. Пусть будет.


* * *

Криминалисты занимали два верхних этажа здания, внизу которого царствовали медики: в подвале размещался морг, этажом выше — гистология, токсикология и прочая биология.

Не то из-за монотонно повторяющихся дверей, не то из-за бесконечного серого линолеума, уходившего словно бы прямо в такое же серое небо — торец коридора заканчивался большим, во весь проем окном — коридор третьего этажа (как, впрочем, и всех других) казался значительно больше длины здания. Мистика какая-то, привычно поежилась Арина.

— Ты к баллистикам?

Откуда взялась Адриана Георгиевна — ведь только что коридор был совершенно пуст — Арина не заметила, но, как всегда в присутствии главы экспертов, несколько оробела.

Да кто бы не оробел! Адриана Георгиевна была отнюдь не из тех начальников, которые «не умеешь сам — учи других, не можешь и этого — руководи». Она-то как раз — могла. Один список ее сертификаций на право давать экспертное заключение внушал почтительный трепет. А еще говорят, что времена универсалов типа Леонардо да Винчи прошли! Как же! Она не просто могла, она могла почти все: от баллистики до почерковедения.

Арина ей не просто восхищалась — благоговела. И подражала, конечно. Пыталась «дотянуться до». Думая иногда: какое счастье, что Адриана — не следователь. Иначе пришлось бы, понурив голову, уползать. Куда-нибудь в адвокатуру, что ли. Или в юрисконсульты. потому что стать такой же, воля ваша, просто невозможно — выше головы не прыгнешь. А заранее смириться с ролью «второй» невыносимо. Начальница криминалистов блистала не только на профессиональном поле — доктор наук, профессор, приглашения на международные конференции чуть не каждый месяц — она вообще была блистательна. У нее даже фамилия была необыкновенная — Грек.

Ах, как же Арине хотелось стать такой же — сильной, независимой, уверенной в себе, знающей, красивой, черт побери! И ведь вроде никогда не комплексовала из-за собственной внешности — взгляд в зеркало убеждал, что Арина Вершина выглядит очень даже ничего. И личико озорного сорванца, и небрежно встрепанная короткая стрижка, и мальчишеская фигурка — грех жаловаться, в общем. Но…

Однажды она встретила Адриану в театре — и едва ее узнала. Огромные глаза над точеными скулами, очерк губ настолько же безупречный, насколько капризный, летящие брови, матово сияющая кожа… А фигура! Боже! Арина тогда даже не запомнила, что, собственно, на Адриане было за платье — настолько она казалась слившейся со своим нарядом, настолько идеальной, что казалась не живой женщиной — выдумкой художника.

Вот почему, думала Арина, Адриана даже не пытается — обычно то есть, редчайшие исключения вроде той театральной премьеры не в счет — хоть немного подчеркнуть свои неоспоримые достоинства? Ведь некоторые ее чуть не «лабораторной мышью» считают. Не может же она свою внешность недооценивать? Или… или дело в том, что достоинства действительно неоспоримые? И Адриане попросту неинтересны все эти бабские, в сущности, счеты? Она вовсе другим берет. И берет словно вовсе не напрягаясь, не стараясь, не прикладывая усилий.

Разве можно с такой — соревноваться? Вроде как Эллочка-людоедка в стремлении переплюнуть дочку Вандербильдта. Лучше уж сразу честно уйти… в адвокатуру. На этом этапе размышлений Арина печально усмехалась, вспоминая, что — вот повезло-то! — Адриана Георгиевна не следователь, а значит, о соревновании (пусть мысленном, но все же!) можно спокойно забыть. Напротив, можно еще и порадоваться: они ведь, фигурально выражаясь, плечом к плечу преследуют всяческих злодеев и прочих, которые «кое-где у нас порой».

Сама Грек об этих Арининых страданиях, наверное, и не догадывалась. Или… догадывалась? Арине иногда казалось, что Адриана видит ее насквозь — просто потому что вообще видела все. Наверное, будь она следователем, дела бы у нее раскрывались просто таки сами собой, а злодеи выкладывали всю свою черную подноготную еще быстрее, чем на допросах у Надежды Константиновны.

Ох, как же хорошо, что она не следователь! Что бы тогда Арина делала? Какая, к черту, адвокатура? Следователем Арина мечтала быть, сколько себя помнила, и ни в какой другой роли и представить себя не могла.

Впрочем, нет. Следователь обязан быть точным, поэтому не «сколько себя помнила», а лет с восьми, когда впервые посмотрела «Следствие ведут Знатоки», сериал тогда крутили по одному из второразрядных каналов, и Арина ухитрилась его посмотреть. Тайком, как будто делала что-то недозволенное. Хотя почему «как будто» — именно недозволенное. Разве можно тратить драгоценное время на какие-то там телесериалы? И в то же время — а почему, собственно, нельзя? Потому что жизнь должна следовать по заранее определенному, строго расписанному распорядку? И почему это она должна? И кто должен-то? Жизнь? Ну-ну. Сама Арина? Кому, простите, она должна?

В детстве ей прочили карьеру Великой Пианистки. Именно так, ощутимо подчеркивая голосом заглавные буквы, произносила это мама, специалисты ахали: какое туше! какое тонкое чувство звука! какая богатая интонация! какая точность оттенков! И совсем уж потрясенно добавляли — в таком-то возрасте!

Арине тогда было одиннадцать, и музыку она ненавидела. Точнее, не саму музыку, а себя в ней. Не за гаммы и бесконечные этюды — в них-то как раз была некая веселая бесшабашность, некий вызов: а еще быстрее сможешь? а чтоб идеально ровненько, в унисон с метрономом? а еще? Все равно что бегать на физкультуре — ведь это так забавно, обогнать даже мальчишек! Или подтягиваться наравне с ними, или стоять на воротах лучше всех в классе. Гаммы и этюды, конечно, игрались в одиночку, но веселый азарт все равно чувствовался, только соревноваться приходилось не с каким-то там противником, а с «инструментом». Это мама так говорила, вместо «пианино» — «инструмент»:

— Никакого уважения к инструменту! Эта девчонка меня в гроб вгонит! — и ложилась с мигренью.

Мигрень означала темноту, тишину и непременное мокрое полотенце, которое следовало менять каждые двадцать минут. Причем, разумеется, бесшумно. Но в темноте пахнущей камфарой спальни просто невозможно было ни за что не зацепиться! За каждым грохотом эхом следовал страдальческий мамин стон… Арина жалела маму и ругала себя…

Отец, обыкновенно потакавший обожаемой супруге, на призывы «заставь ее заниматься» только хмыкал: да отстаньте. ей-богу, от девчонки, пусть занимается, чем хочет.

К восьмому классу она перечитала, да и не по одному разу, всю детективную классику: начиная от Конан-Дойля и Кристи со Стаутом и заканчивая… впрочем, как раз «заканчивать» не хотелось. Арина всерьез уселась за английский — чтобы читать в оригинале тех, кого в России переводили слишком, на ее взгляд, неспешно. Открыв для себя скандинавские детективы, подумывала насчет второго иностранного языка, но не смогла выбрать между норвежским и шведским.

К тому же именно в этот момент кто-то — не отец ли, оценивший серьезность дочкиного увлечения? — подсунул ей «Сто лет криминалистики» Торвальдсена. И Арина — пропала. Любовь к детективам не испарилась, разумеется, но рядом с гениальными сыщиками на пьедестал поднялись те, без кого современное следствие немыслимо — баллистики, токсикологи, биологи и прочие эксперты. И главное — криминологи. Оказалось вдруг, что следствие — это настоящая наука. Что и злодеи, и их жертвы вполне строго классифицируются, что преступления обладают повторяемостью. Это было как привет от Шерлока Холмса — именно он когда-то поразил Арину отнюдь не умением различить сколько-то там видом сигарного пепла, а фразой «если вы все знаете о тысяче преступлений, было бы странно не раскрыть тысячу первое».

В семнадцать лет, когда пришла пора выбирать вуз, Пал Палыч из «Знатоков» уже казался ей наивным. Но выбор все равно был однозначным: только юридический, разумеется — желание стать следователем никуда не делось, скорее даже усилилось, укоренилось, разрослось. Сперва, в ореоле юной восторженности, — самым-самым. Ну… как профессор Зиновий Аркадьевич в клинике, где как-то раз лежала мама. Арине имя Зиновий казалось смешным — интересно, как его дома зовут? Зина, что ли? — но пациенты выстраивались к профессору в длиннющую очередь, чтоб хотя бы «только посмотрел», а медсестры закатывали глаза и томно вздыхали. При том что Зиновий Аркадьевич был совсем не симпатичный, даже скорее страшненький. Маленький, лобастый, очень лохматый — когда он снимал свою белоснежную шапочку, волосы тут же начинали торчать в разные стороны, словно стремясь дотянуться до шапочки и вернуть ее на место. На крошечном скуластом личике с тонкогубым ртом здоровенный профессорский нос смотрелся чужеродно, как будто украденный у какого-нибудь великана. Собственно, нос — единственное, что у профессора было крупным. Не считая, разумеется, авторитета. В своем деле Зиновий Аркадьевич был царь и бог. Несмотря на юный свой возраст, Арина уловила это очень хорошо. И, честно сказать, позавидовала.

С Федькой обо всем этом было говорить бесполезно. После того, как подростком ему довелось сняться в двух сюжетах «Ералаша», он-то за себя был уверен — его ждет Большая Сцена. Точнее — Большой Экран. Красные дорожки, прожекторы, аплодисменты, интервью. Но самое главное — жаркий свет съемочной площадки и удовлетворенное опустошение после возгласа «снято». И Аринины мечты были ему попросту непонятны. Когда ей приходилось читать где-нибудь о столь же неразрывной, сколь неизъяснимой связи между близнецами, она лишь скептически усмехалась — заливаете, ребята! Какая-такая неразрывная, тем более неизъяснимая близость? Может, и встречается, но вот они с Федькой даже не похожи. Сама Арина, глядя на себя в зеркало, представляла мастера, который всю жизнь ковал кинжалы и прочие клинки — и вдруг решил изобразить человеческое лицо. Получилось, надо сказать, весьма симпатично — резкие скулы, узкий подбородок, острый взгляд из-под кинжально прямых бровей — как женская версия отцовской, по общему признанию, красивой физиономии. Но с круглолицым веснушчатым, почти курносым Федькой — копией матери — ничего общего. У него, в противовес Арининой серьезности, и характер был такой же «курносый». И хотя от без особых проблем заработанного актерского диплома до красных дорожек было далековато, Федька не унывал, подрабатывая в ожидании «своего шанса» какими-то компьютерными технологиями. Что «шанс» явится, он был уверен. Шуточки, прибауточки, вся жизнь как будто в шутку, включая нежданно появившуюся, но обожаемую Майку. Может, потому что сызмальства повелось: Арина — старшая? Хоть и старше брата всего на четыре минуты, а если тебе с пеленок твердят: присмотри за младшеньким, поневоле отрастишь себе чувство ответственности.

Кстати, думала она, мечты о профессии следователя ведь тоже, должно быть, из этого самого «чувства ответственности» произросли? Если некоторые… люди сеют вокруг себя хаос и разрушения, кто-то же должен восстановить распадающийся порядок? Где-то когда-то она прочитала, что люди делятся на две категории: «кто, если не я?» и «почему я-то?» И было совершенно ясно, к какой из категорий принадлежит она сама. Раз уж ее так напрягает любая несправедливость и прочий… непорядок.

Интересно, продолжала размышлять Арина, а следователи — профессора бывают?

Потом, довольно быстро — все-таки и здравый смысл, и чувство юмора у нее присутствовали в нормальных количествах — стало ясно: желание стать самым-самым естественно, но главное-то — просто быть.

И все-таки здорово, что Грек — не следователь, а эксперт.

Впрочем, теперь, после знакомства с Эриком и… тут Арина мысленно опустила глаза, ибо девушке приличествует скромность… после их «совместного ужина» блистательная Адриана казалась уже чуть менее… недосягаемой. Арина даже улыбнуться смогла — не испуганно, а вполне вольно:

— Ой! Я чуть в обморок не упала от испуга — не слышала, как вы подошли.

— Ай-яй-яй, какие у нынешней молодежи нервы нежные, — добродушно усмехнулась Грек. — Подумай сама. Если ты идешь мимо моего кабинета, да хоть мимо любого другого в этом коридоре, стоит ли удивляться, что за твоей спиной кто-то появился. Двери у нас вполне бесшумные, пора привыкнуть.

— Да я привыкла, просто… — Арина смущенно пожала плечом.

— Только учти, — деловито сообщила Грек. — Я заключение по почерку еще не писала, только на словах могу сказать. А Сурьмин вроде сделал. Ты же за шубинскими пришла? Или у тебя еще что-то нарисовалось?

— За шубинскими, — подтвердила Арина. — Правда, толку от них…

— В каком смысле — толку? Там разве не самоубийство? — Адриана нахмурилась. — Записка собственноручная, причем в трезвом сознании писанная. Только ручка не та.

— Какая ручка?

— Да ручка, которую ты мне вместе с запиской направила. Записка чем-то другим написана.

— Но как…

— Там еще какие-нибудь пишущие принадлежности были?

Арина пожала плечами:

— В ящике стола было несколько ручек. Но эта лежала поверх записки, вот я и…

— Принесла бы ты мне те, из ящика, я бы точно сказала. Записка-то при всем при том собственноручная. Неужели все-таки инсценировка? Потрясающе. Это ведь, скажу я тебе, редкость редчайшая. Чтобы в жизни, а не в английском детективе. Если так, тебе здорово повезло: интереснейшее дело может получиться.

Девушка вздохнула:

— Да нет, вряд ли. Пока все за самоубийство говорит. А ручка… Может, Шубин ее положил просто потому что она самая тяжелая была? А может, и нет. Мне как-то… не верится, что ли?

— Очень содержательно, — усмехнулась Адриана Георгиевна. — Про самую тяжелую это ты неплохо сообразила, скорее всего, так оно и было. Или у тебя интуиция против?

— Да признание это, ну записка то есть предсмертная. Ведь если человек сам признается, что он убийца, да еще перед смертью — это должно что-то значить? Зачем он это сделал? Дела-то все закрытые, злодеи все сидят.

— Вот оно что… — экспертриса понимающе покачала головой. — Тогда уж и не знаю. Думаешь, он потому признался, что сидят не злодеи, а невинные? Совесть, все такое… — она хмыкнула, точно сама не верила в произносимые слова.

— Адриана Георгиевна, вот вы сами-то верите, что тут — совесть? В смысле, что Шубин действительно мог все эти убийства совершить?

— Честно? — Грек усмехнулась. — Не очень. В смысле не очень верю. Ибо тоже книжным сюжетом отдает. А в жизни, повторю, все проще. Старый сыщик, который по совместительству — убийца? Воля ваша, как-то эта идея сомнительно выглядит. В кино, впрочем, такое хорошо выглядит.

— Вот именно! Но признание-то есть! В смысле записка эта предсмертная. Значит, зачем-то Шубину это надо было? Потому что мы-то не в кино! Тем более, все убийства, которые он на себя берет, очень уж разные. И по способам, и по фигурантам. Никакой связи. Ну по некоторым из них Шубин работал, но это ж не может играть роль? А других связей нет. Вот и получается, что либо он с ума сошел, либо он и впрямь раскаявшийся серийный маньяк.

Грек рассмеялась — как хрустальные шарики покатились:

— Что-то я не слыхала о раскаявшихся маньяках. Продай сюжет на телевидение. Или киношникам. И лучше даже не серийный маньяк, а… Опер — по совместительству киллер. Такой, знаешь, элитный.

— Да, смешно, — печально согласилась Арина, — я и сама… но иначе совсем бессмыслица. Если записка собственноручная, значит, никто его не подставлял. Да и то сказать — зачем, по закрытым-то делам? А если он себя оговорил — еще бессмысленнее. Родных у него вроде нет, шантажировать его нечем было — ну если бы кому-то нужно было эти убийства на него повесить. А если не под давлением, а сам, совсем вне логики. Его же ничто ни с одним из фигурантов не связывало. При их жизни то есть.

— И предсмертная записка, — задумчиво проговорила Адриана, — выполнена, хоть и не той ручкой, но действительно им самим.

— Но ведь в этой записке нет никакого смысла. Правда же?

Грек вдруг нахмурилась:

— Ты меня не слушай, я тоже заковыристые сюжеты уважаю. Не слушай, мы ведь действительно не в кино. Может, там все на уровне табуретки? Может, у него попросту мозги поехали? Да еще он же, говорят, пил изрядно? Соседей опрашивала?

— Опрашивала, а толку? Пил, говорят, в меру, это и на вскрытии подтвердилось.

— Да, мне Семеныч говорил.

Тайна следствия, ау, мысленно усмехалась Арина, подходя к концу коридора, где обитали баллистики. В этом царстве экспертов все всё обо всем знают — примерно так же, как и у них, в следственном управлении.


* * *

Худой рыжий Арсен Федотович, похожий на забывшего где-то ковбойскую шляпу персонажа вестерна, вручая Арине заключение по результатам баллистической экспертизы, подтвердил: из ПМ Шубина стреляли действительно недавно, но пуля, пробившая его голову, вылетела из валявшейся возле тела «беретты».

— Но куда же в таком случае стреляли из «макарова»?

— Откуда ж мне знать, — пожал плечами баллистик. — Ты же следователь, а не я. Только одно могу сказать: по голубям Степаныч точно не палил. Ну, знаешь, бывает у некоторых такой вроде как зуд. Но это не про него. Может, в лесу где и постреливал, а в городе — не, вряд ли. Ты знаешь что? Ты в служебном тире спроси, может, пускали потренироваться по старой памяти.

— И что? Больше по пистолету сказать нечего? По «беретте» этой. Следы какие-нибудь…

— Следы… — скептически хмыкнул Сурьмин. — Нету следов, госпожа следователь. Причем, что характерно, совсем нет. Точнее, что нехарактерно, — он поднял указательный палец и акцентировал голосом «не».

— То есть пистолет протерли? — обрадовалась Арина. Если пистолет протерли, значит, это совершенно точно никакое не самоубийство!

— Не обязательно, — остудил ее эксперт. — Стрелявший мог просто не браться за оружие голыми руками.

— Перчатки? — этот вариант тоже говорил против самоубийства: на трупе-то никаких перчаток не было! Кто-то снял? Бред. На ладони — следы продуктов выстрела, хоть и скудные. Какие уж тут перчатки! Впрочем, следы на ладони могли остаться после недавнего выстрела из «макарова».

— Тоже не обязательно. Любая салфетка, бумаги кусок, полотенце. В общем, ищи объект для сравнения.

Нет, подумала Арина, полотенце не подойдет, слишком большое, тогда и на ладонь ничего не попало бы. А вот если рукоятку обмотать чем-то небольшим, действительно, вроде куска бумаги или салфетки…

— И куда же она делась, салфетка-то? — непроизвольно она произнесла это вслух.

— Ну это уж я не знаю. Ничего там не валялось возле тела? Любой кусок тряпки подойдет.

— Именно тряпки?

— Там микроволокна наличествуют. Для экспертизы маловато, но теоретически, если будет с чем сравнивать, для выводов хватит. Причем волокна двух типов — синтетика и хлопок.

— Две разных тряпки?

— Может, и одна, но смесовая.

— Да ничего там такого не валялось… — Арина помотала головой. — Подтяжки только.

— Подтяжки? — Сурьмин, казалось, удивился.

— Или рукав рубашки? У него один рукав, правый, был расстегнут. И манжета помята.

— Очень может быть. Я про хлопок. А синтетика может и от подтяжек быть. Приноси и то, и другое. пусть Лерыч волокна сравнит, ну и на продукты выстрела проверим.

М-да, огорченно подумала Арина. Если Шубин брал «беретту» через рукав рубашки, тогда все логично объясняется. Кроме одного — зачем? И еще синтетика. Подтяжки? Обернул, чтоб рубашечный рукав не сползал? Это объяснило бы, почему эти проклятые подтяжки валялись явно не на месте. Вместе с пистолетом и отлетели, если на рукоятке были. Но зачем, черт побери, такие сложности?! И, главное, обидно. Так красиво складывалось: безусловное, казалось бы, самоубийство элегантно превращалось в собственную имитацию. Ура молодому, но очень, очень талантливому следователю Арине Вершиной, углядевшей нестыковку в картине проишедшего.

— Арсен Федотович!

— Ну?

— А можно тестово пострелять, зависимость следов от расстояния посмотреть?

— Думаешь, мне заняться нечем? Разница больше от боеприпаса зависит, чем от ствола, но боеприпас — штука вполне стандартная. Только ты ведь не отстанешь. Ладно, давай поглядим.

Маленький лабораторный «тир» примыкал к сурьминской рабочей клетушке. Баллистик сунул Арине наушники:

— Грохоту от этой «беретты» немного, но уши все-таки жалко. А то станет тебе молодой человек нежности нашептывать, а ты «ась? чегось?» — заявил он с совершенно серьезным лицом.

Сурьмин повесил на стенд ряд бумажных листов и начал стрелять: в упор, с пяти сантиметров, с десяти, с двадцати и так далее. Последние несколько оказались совершенно чистыми, как и ожидалось, на первых пробоину от пули окружали разной степени густоты кольца. Арина припомнила, как выглядели крупные фотографии входного отверстия. Следовые количества продуктов сгорания, как сформулировал Плюшкин.

— Это что ж получается, выстрел был произведен чуть не с метра?

Сурьмин покачал головой:

— Не факт, Арина Марковна. То есть, следы копоти — штука показательная, но я тебе не советовал бы на нее особо закладываться. Вот если бы я стрелял тем же самым патроном… что, сама понимаешь, не представляется возможным, тот патрон уже отстрелян. или хотя бы абсолютно идентичным. Тогда можно было бы делать далеко идущие выводы. Боеприпас, конечно — штука стандартизованная, но на всякую старуху бывает своя проруха. При всей унификации и стандартизации, идентичного патрона у нас быть не может. Мне, признаться, и самому не очень-то верится, что Степаныч мог сам застрелиться, все-таки он кремень мужик был, ничем не прошибешь. Но мало ли что мне не верится, чужая душа потемки. А что Плюшкин?

— Семен Семеныч сказал, что не меньше десяти сантиметров, направление выстрела правильное, следы стороннего воздействия не обнаружены…

— Вот видишь… — Сурьмин почесал затылок рукояткой все еще зажатой в кулаке «беретты». — Допустим, дальность двенадцать сантиметров. И что тебя не устраивает?

— Двенадцать, Арсен Федотович, от дульного среза до виска. А сколько будет от виска до кисти руки? «Беретта», конечно, не «стечкин», но и не «бульдог», какая-то длина ствола у нее наличествует. Это как надо руку вывернуть?

— Ну не очень-то и вывернуть, все ж Шубин покрупнее тебя был, соответственно, и рука длиннее. Хотя, конечно, да, не слишком удобная позиция. Только, скажу я тебе, это не довод. Тыкать стволом в собственный висок — даже если ты уже на все решился — реально страшно. Главное — все прочие данные свидетельствуют о собственноручном выстреле, а расстояние его вполне допускает. «Беретта» сия, как ты правильно заметила, пистолетик небольшой. Вот если бы такое расстояние наблюдалось при самоубийстве с применением «стечкина» или хотя бы того же «макарова», можно было бы и призадуматься. На пустом месте копаешь, точно тебе говорю.


* * *

После беседы с Сурьминым Арина собиралась в следственный комитет, но еще и на улицу выйти не успела, как зазвонил телефон и холодный голос сообщил, что госпожа Бриар готова предоставить Арине аудиенцию:

— Подъезжайте в городские апартаменты, вас будут ждать.

Подумаешь, какие цирлих-манирлих, хмыкнула Арина. И было бы ради чего! Ей вообще-то с дочерью надо побеседовать — интересно, долго они ее еще скрывать будут? — а тут извольте радоваться. Впрочем, с матерью так с матерью. Лучше, чем ничего. Хоть спросить, что там за история с похищением.

Упомянутые городские апартаменты оказались пентхаусом в престижной высотке. С балкона примерно такого же, вспомнилось ей, свалился злополучный бизнесмен Федяйкин из шубинского списка.

Встретившая Арину обладательница ледяного голоса — та самая «помощница», не то секретарша, не то домоправительница — сухо предупредила, что долго утомлять несчастную мать нельзя — вы же понимаете, правда? — а обращаться к ней следует Аннетта Игоревна. Ни в коем случае не Анна.

Глаза «несчастной матери» источали такой мертвенный холод, что Арина даже поежилась.

В просторных, безлико роскошных апартаментах было тепло, но казалось — холодно. Не то от присутствия неизвестно зачем явившегося адвоката — лощеного, как воском обмазанного, не то от застывшего взгляда «несчастной» матери — Аннетты, ни в коем случае не Анны! — не то от блеска ее наряда. Домашнее платье в китайском стиле — плотный персиковый шелк, узенький золотистый кант по краю воротника и глубокой застежки — облегало хозяйку целиком, от горла до запястий и щиколоток. Кукла в розовом целлофане, подумала вдруг Арина. И вместо заготовленных вопросов задала совсем другой:

— Аннетта Игоревна, вы с мужем любили друг друга?

— Почему — любили? — равнодушно сказала «кукла», презрительно поджав губы. — Мы и сейчас друг друга любим. И всегда любили. Когда только познакомились, сразу все ясно стало.

Арина ожидала, что ответом будет в лучшем случае презрительное «разумеется», а еще вероятнее гневное «вас это совершенно не касается». А хозяйка, надо же, объясняет, да еще так подробно. Не такая уж она и замороженная кукла. Правда. рассказывает механически как-то.

— Редкое имя — Аннетта, — бросила она еще один пробный шар.

— Это в честь одной из бабушек, — пояснила хозяйка, чуть оживившись. — У меня ведь часть родни там, во Франции. Это долгая история, — она улыбнулась — отстраненно, высокомерно.

— Девочек тоже в честь каких-то бабушек назвали? — догадалась Арина.

— Да, точнее, в честь двух моих тамошних теток. Двоюродных. Игорю с самого начала очень нравилось, что я немножко француженка. У него тоже французские корни присутствуют, но Бриары из обрусевших, с петровских и елизаветинских времен. Во Франции сейчас, кажется, никого из них уже и не осталось. А Симоны — это девичья фамилия той моей бабушки, что во Франции жила — еще даже живы кое-кто. И это ему очень нравилось. И само созвучие имен — Игорь Антонович и Аннетта Игоревна — ему тоже всегда очень… Простите, я отвлеклась.

— Нет, нисколько. Я как раз спрашивала про вашу любовь.

— Да, действительно, хотя не понимаю, какое отношение… А! Вы, наверное, из-за того спрашиваете, что поженились мы очень рано, я только-только первый курс закончила, а девочки родились гораздо позже. Ну да, мы очень друг друга любили, и поначалу как-то вопрос о детях не возникал. А потом времена настали такие, что жить-то страшно было, не то что детей заводить. Впрочем, я думаю, что это совершенно не относится к делу, — добавила она опять заледеневшим тоном.

Арина примирительно улыбнулась:

— Я, собственно, немного о другом спрашивала. Он никогда вам не изменял?

— Да как вы… — женщина задохнулась было от возмущения, но вдруг нахмурилась, как-то обмякла. — Вы думаете, что у него мог где-то родиться ребенок, и теперь этот ребенок мстит за свою брошенность? Или хочет стать наследником?

Ничего не скажешь, восхитилась Арина, соображает эта «кукла в розовом целлофане» со скоростью света. Кто бы мог подумать!

— Следствие должно отработать все возможные варианты, — произнесла она как могла безразлично. — Хотя бы для того, чтобы их исключить.

Хозяйка медленно покачала головой:

— Нет… Нет. У Игоря никого не было. Я бы знала…

Надо же, какая уверенность! Хотя… очень может быть, что такая — знала бы.

— Ну хорошо, — согласилась Арина. — Аннетта Игоревна, возвращаясь к интересам следствия. Почему я никак не могу добиться простейшей вещи — почему мне не дают возможности побеседовать с… с вашей дочерью?

Слабое качан


убрать рекламу






ие головы:

— Врачи пока не позволяют. Вы же должны понимать — Софи пережила колоссальный шок, она сейчас не в состоянии…

— Софи? То есть вы все-таки определились, кто из них кто?

Опять слабое качание головы:

— Н-нет… — это прозвучало почти растерянно. — Просто… не могу ведь я повторять «моя дочь», тем более, что и та, что сейчас на кладбище, тоже моя дочь, — голос госпожи Бриар окреп, налился уверенностью. — Поэтому я и говорю «Софи». А на самом деле я не знаю, разумеется.

Разумеется — надо же, какое словечко любопытное.

— Вы же мать — и не знаете?

«Кукла» усмехнулась, постарев сразу лет на двадцать. Даже глаза точно утратили свой ледяной прекрасный блеск, став обычными. Небезупречными, усталыми — человеческими.

— Они действительно были как зеркальные отражения. Мы и раньше их различали только по поведению. А сейчас все так ужасно изменилось, что я — да, я не знаю.

— Но ведь если это Софи, все очень просто. Стиль ее картин абсолютно уникален. Всего-то и нужно — дать ей бумагу и карандаш. Или чем там она предпочитала работать? Акварель? Акрил?

Резкий взмах головой был категоричнее любого «нет»:

— Бесполезно. Она сейчас не рисует. Врачи говорят — посттравматический синдром, нужно время, чтобы психика восстановилась. Пока что бумага и краски ее как будто пугают.

— В таком случае естественно предположить, что это Николь, разве нет?

— Нет, — хозяйка покачала головой. — Все… сложнее. Гораздо сложнее. Она вообще другая.

— И на кого больше эта «другая» похожа?

На этот раз голова качнулась еще более резко:

— Ни на кого. Ну то есть иногда взглянет — Софи, потом вдруг обернется рывком — как Николь. Но чаще ее вообще узнать невозможно. Как в страшном сне, когда видишь кого-то хорошо знакомого, и так же ясно видишь, что это совсем не тот человек. Лицо то же, голос тот же, а… Нет, не могу объяснить. Я действительно не знаю, кто это. Она не похожа ни на одну из них. Как будто в тот страшный вечер погибла не одна, а обе. А сейчас на их месте кто-то совершенно незнакомый. Только лицо сохранилось, а человек другой. Мы тогда увезли ее в наш дом — не сюда, мы здесь практически и не жили, в особняке всегда, там и охрана, и воздух, лес рядом, и вообще. Врача вызвали еще к вам туда, когда всех допрашивали. И с собой его потом, конечно, взяли. Он ей успокоительного дал, я все поднималась посмотреть, как она спит. А наутро, когда мы проснулись, на заднем дворе, где площадка для барбекю, полыхал костер.

— Костер?

— Да. Игрушки все — у девочек много игрушек сохранилось — тюбики-баночки с косметикой, постеры, которые у них на стенах висели, краски, холсты, альбомы.

— То есть вещи и той, и другой?

— Да. И все их комнаты были вычищены до блеска, до стерильности.

— За одну ночь?

— Хлоркой воняло, как в вокзальном туалете. Это ужас какой-то. Наверное, у прислуги в кладовке хлорка должна быть, но я даже и не задумывалась никогда об этом. А тогда все-все-все было хлоркой протерто. Запах ужасный, прямо горло драло. А сейчас она прислугу к грязной посуде не подпускает — сама надраивает. Вообще дикость. Девочки же у нас поздно родились, когда Игорь уже бизнесом занимался, и весьма успешно… ну то есть ни до какой уборки они никогда не опускались. Еще дома собственного не было, но уж прислугу мы всегда могли себе позволить. А теперь просто дикость какая-то. Я смотрю и глазам не верю. Психотерапевты говорят — шок. Надо ждать.

— Гипноз не пробовали?

— Да вы что? — возмутилась Аннетта Игоревна, как будто ей предлагали оставшуюся дочь собственноручно убить.

— А чего вы боитесь? — удивилась Арина.

— А вы бы не боялись? Сейчас хоть какое-то равновесие. Зыбкое, хрупкое, но равновесие. А гипноз — это ведь влезть во все это, как… я не знаю… ну как беременность, может быть. Если роды преждевременные, ребенок просто умрет. И почка в цветок в одно мгновение не превратится. А если силу применить, цветок все равно не извлечешь, только мертвую труху… Вот и тут… Если говорят, что надо выждать, значит, ничего другого нам не остается.

— Но ведь под гипнозом она могла бы рассказать, что тогда, в галерее произошло? Неужели вам не хочется, чтобы убийца вашей дочери — ну да, одной из ваших дочерей — был найден?

— И что? — усмехнулась хозяйка. — Разве наказание убийцы оживляет мертвых? А гипноз — это риск потерять и то немногое, что нам еще осталось.

— Но ведь под если сеанс проводит хороший специалист, все под контролем, никакого риска.

— Оставьте нас в покое! Разве это мы виноваты, что вы свою работу не сделали? — идеально вырезанные ноздри задрожали. — Хотите за наш счет прославиться?

— Спокойнее, Аннетта Игоревна, спокойнее, — подал наконец голос «восковой» адвокат, — все в порядке. А вам, — он сурово зыркнул на Арину, — лучше уйти. Даже у вас должны оставаться хоть крохи человечности. Или для вас материнство — пустой звук?

— Нет, погодите, — остановила его «несчастная мать». — Просто чтобы эта… — ее губы исказила презрительная гримаса, сопровожденная не менее презрительным жестом в Аринину сторону, — чтоб она хоть что-то поняла… Никакого риска, говорите? В день похорон она пыталась покончить с собой. Наглоталась снотворного. Едва спасли. И вы будете говорить об отсутствии риска?

— Где взяла?

— Вас не интересует, почему? Какой ужас надо испытывать, чтобы решиться на такое! Вас интересует — где взяла. Ну конечно же! Успокойтесь, никто ей ничего не подсовывал. Отец давно уже не засыпает без таблеток. С тех пор как бизнес в гору пошел. Он не один такой, мне рассказывали. Видимо, нервы — это и есть цена успеха. Нет, таблетки, разумеется, не валяются по всему дому… но…

— Это-то понятно. Не в сейф же прятать, да?

— Сейчас они именно в сейфе. А рядом с ней постоянно кто-то есть.

— Ну хорошо, хорошо. Почему вы не рассказали об этом следователю? Тому, кто вел дело до меня?

Арина ожидала очевидного ответа вроде «мы с ним с тех пор не общались», но Аннетта Игоревна резко бросила:

— Потому что это не имеет никакого отношения к… к делу.

— Вот как? — усомнилась Арина.

— Ну то есть… — хозяйка словно немного смутилась, сообразив, что сказала глупость, и, подняв повыше подбородок, принялась надменно объяснять. — Имеет лишь в том смысле, что это результат пережитого потрясения. И нечего это обсуждать.

— Но мне-то вы все-таки рассказали, — вкрадчиво проговорила Арина.

— Только затем, чтобы вы наконец от нас отвязались!

— И про похищение ни полсловечком не упомянули, — еще вкрадчивее, словно сама себе, заметила Арина.

— При чем тут… Это очень давняя история, и она уж точно не имеет отношения к тому, что случилось сейчас.

— Почему вы так уверены?

— Потому что похищение — это выдумка!

— Николь просто сбежала, да?

— Да, да, да! — Аннетта Игоревна говорила негромко, но казалось, что она кричит. — Неужели до вас не доходит, что ваши расспросы бессмысленны и бесчеловечны?

Арина примирительно улыбнулась:

— Убийство само по себе бесчеловечно. Поэтому и его расследование не слишком приятный процесс.

— Да все равно вы ничего не найдете! — перебила ее Аннетта Игоревна. — Ну так и оставьте нас в покое, нам и так досталось.

— Последний вопрос и я ухожу, — мягко проговорила Арина. — Скажите, Николь всегда присутствовала на выставках Софи?

— Разумеется. Как она могла не присутствовать? — и голос, и лицо хозяйки выразили крайнюю степень изумления, словно ее спросили, всегда ли она одевается, выходя на улицу.

— Ну… она же сама не художница, зачем бы ей?

— Неужели непонятно? — казалось, по плотному розоватому шелку, по безупречно гладкому лицу поползли трещины. — Она же не могла это пропустить! Ведь они же близнецы! — голос Аннетты Игоревны точно надломился, задребезжал.

Лощеный адвокат кинулся к ней, подхватил под руку. Из соседней комнаты явилась та, с ледяным голосом, что объясняла Арине про несчастную мать, засуетилась, захлопотала. Откуда-то возник пузырек с какими-то темными каплями, в хрустальный стакан заструилась из хрустального графина хрустальная вода…

— Уходите, — в один голос скомандовали адвокат и суровая помощница.


* * *

— А я вас, признаться, ждал, — усмехнулся майор Хвостов. — Как девчонку в галерее застрелили, так и ждал. Что ж вы так долго тянули?

— Мне дело только что в производство передали, — улыбнулась Арина.

Ее собеседник потер затылок, виски, глаза — покрасневшие не то от недосыпа, не то от простуды:

— Ну, лучше поздно чем никогда. Хотя, может, оно и впрямь одно с другим не связано, может, девчонка-то с приятелем загуляла, а родители панику подняли. Так что смотрите что нужно, копируйте, да хоть просто заберите. Не жалко.

Исчезновение Николь Бриар произошло в другом районе, так что пришлось идти на поклон в соседнее РУВД. Но усталый Хвостов, который тогда вел это дело, информацией поделиться не возражал. Может, потому, что и дела-то никакого не было. Родители написали заявление о пропаже девочки, полиция начала поиски, опросили потенциальных свидетелей — безуспешно, никто ничего не видел, а несколько дней спустя заявление родители забрали, и поиски были прекращены. Потому что Николь, грязная и ободранная вылезла из подвального окна одного из зданий в центре города — километрах в четырех от того подземного перехода, возле которого она пропала.

— Из тех, знаете, которые и снести не дают, на историческую ценность ссылаются, и на ремонт денег нет. Аварийный фонд, в общем. То бомжи там пасутся, то нарики, только и следи, чтоб пожар не устроили. Хотя, может, лучше бы и пожар, в итоге чище стало бы.

— Где же там можно скрываться? В подвале?

— В подвале… — хмыкнул майор. — Подвал там скудный. Но девчонка сказала, что лезла по какому-то тоннелю. А откуда — не знает, не помнит.

— Правду говорила или врала?

— По виду судя, может, и правду — грязная, ободранная. Но, может, и врала. Подростки! Нам-то, сами понимаете, баба с возу, дел меньше.

— И похитителя не искали?

— Где? Контингент поспрошали, конечно, но… Раз все благополучно закончилось, никто особо напрягаться и не стал, и без того работы хватает.

Странно, подумала Арина. В полицейском досье речь идет о нескольких днях, Лика говорила о двух месяцах. Правда, скорее всего, в полицейских протоколах. Очень может быть, что после исчезновения и чудесного возвращения Николь отправили лечить последствия стресса в какой-нибудь санаторий. Вот только вернулась она, по словам Лики, исхудавшая и «серая». И что за странные требования гипотетического похитителя — стараться, чтобы быть как Софи — плюс еще стояние на одной ножке?

Впрочем, как бы там ни было, «придурок с фотоаппаратом» в деле, которого не было, не упоминался ни разу. И майор Хвостов никакого фотографа не помнил. Так что к тем событиям, независимо от их реальности, он, видимо, отношения не имел.

Но все же… Придурок с фотиком… Придурок с фотиком… Что-то эта формулировка Арине напоминала.

Она мысленно пролистала нетолстую папочку «галерейного дела». Ну да, вот же оно!

И тут же кинулась звонить Карасику.

Тот отозвался моментально — точно дожидался ее звонка. Впрочем, хмыкнула Арина, очень может быть, что и дожидался: такое дело из-под носа увели, любой бы локти кусал. Ничего, будет мальчику наука. Пункт первый: не лезть на рожон, когда начальство распоряжения отдает, делай то, что считаешь необходимым, но не спорь, если победишь, победа все спишет. Пункт два: дорабатывай все мелочи, все «пустяки» — чтоб комару носу было некуда сунуть. Особенно, если есть шанс, что дело отправится в архив нераскрытым. Зато тому, кто когда-нибудь потом будет дело продолжать — если так сложится — не придется рвать волосы с досады от того, что неотработанные когда-то кем-то «пустяки» благополучно протухли, если не вовсе испарились. Может, эти самые «пустяки» и не имеют никакого значения, а может, и наоборот — они и есть ключ. Но по прошествии времени упущенного уже не вернешь. Если у тебя есть результативная генеральная версия, можно по сторонам и не оглядываться, при вперед, как танк, до победного, в смысле до обвинительного. Если же внятной версии нет, будь добр, подымай каждый камушек.

— Андрюшенька, — она улыбнулась в трубку, чтоб голос звучал подобрее, — а что за фотоаппарат ты по «галерейному» изъял?

— Да это парень один снимал, вроде поклонник или что-то в этом роде, — затараторил Карасик. — Я думал, может, на пленке — ну в смысле, на карте памяти — что-то будет, но не повезло. Нащелкано много, а толку ноль. Я попытался из этого парня что-то вытянуть, может, он сам что-то заметил. Но он, по-моему, немного не в себе, только твердил про какие-то космические силы и все такое. В общем, вся беседа в полстранички уложилась, включая паспортные и контактные данные… Ну ты видела, наверное?

Арина видела, разумеется. Но с изъятым фотоаппаратом — ай-яй-яй, стыдно-то как! — не связала.

Поблагодарив усталого майора, Арина отправилась к владельцу фотоаппарата.


* * *

Фотограф именовался Влад, носил смешную фамилию Усик и являться в Аринин служебный кабинет отказался наотрез: мол, хоть роту спецназа для конвоя присылайте, все равно ничего мне не сделаете. Заграничных полицейских сериалов, что ли, насмотрелся, чудак человек? Впрочем, встретиться на нейтральной территории согласился без особых уговоров.

В качестве нейтральной территории Арина предложила ближайшее к зданию следственного комитета кафе — кофемашина там работала отвратительно, зато, может, именно поэтому почти всегда было пусто. Публика подтягивалась обычно к вечеру, на совсем другие напитки. А сейчас, в середине дня тут царило такое безлюдье — хоть постапокалипсис снимай. Даже девушка, бейджик которой гордо сообщал, что она — «лучший бариста сезона», казалась манекеном. Когда Арина попросила стакан сока — отведывать здешний кофе не рискнула — манекен ожил не сразу, а секунд через десять.

Вопреки фамилии, усов господин фотограф не носил. А жаль, подумала Арина, окидывая его взглядом — было бы хоть глазу за что зацепиться. А так — нечто хлипкое, невзрачное, невыразительное. Неудивительно, что Лика не сразу его вспомнила — не господин, а в лучшем случае господинчик.

При личном знакомстве господинчик оказался еще более странным, чем по рассказу Карасика. То есть поначалу юноша производил относительно приличное впечатление: и выглядел, пусть не внушительно, но на уровне «ничего так себе», невидный, но не урод, если бы улыбался, даже за симпатичного сошел бы, и разговаривал вполне адекватно. Учится, подрабатывает, астма, освобождение от армии, мама, фотографии…

То-то и оно что поначалу. Стоило Арине заговорить о выставке, как глаза молодого человека засияли прямо-таки неземным блеском, а голос опустился почти до шепота:

— Я должен вам объяснить, — почему-то он даже моргать стал раза в три чаще, словно это должно было придать его словам убедительности. — Силы света и силы тьмы боролись всегда, это все знают, только забывают. Но сейчас, с приходом эры Водолея, уходящее уходить не хочет, борьба становится все более интенсивной, вообще переходит на другую ступень. Понимаете? Близнецы всегда были носителем высшего начала, близнецовая пара обладает невероятными силами, способностями и возможностями. Ну да, если близнецов не двое, а трое, четверо или даже пятеро, все усиливается, но я сейчас в эти сложности не буду вдаваться, важно, чтобы вы суть уловили. Понимаете? — это самое «понимаете?» господинчик вставлял чуть не после каждого предложения. — Ведь то, чему мы стали свидетелями, гораздо глобальнее, чем просто сила близнецов. Достаточно увидеть картины Софи, и все становится ясно. Это как Жанна д Арк, только в масштабах Вселенной. Понимаете?

Ох ты ж, батюшки мои! Надо Федьке рассказать, что мы с ним, раз близнецы, значит, носители высшего начала, подумала с некоторой оторопью Арина.

— Жанну вообще-то сожгли, — она попыталась слегка отрезвить восторженного юношу.

Тот поморщился, дернул плечом, точно отбрасывая что-то:

— Да не Жанну сожгли, сожгли ее оболочку! А сама Дева совершила переход на высшую ступень существования. И тут, сегодня, ну то есть не сегодня, сейчас не было никакого убийства, я и пытаюсь вам объяснить. Вы просто не видите. Настал момент, когда сила двойной звезды должна сконцентрироваться в одной точке. Поэтому вторая оказывается поглощенной.

— Но убийство-то остается убийством, кто-то ведь ее, эту вторую, застрелил…

— Ой, да протрите глаза! Попытайтесь хоть на секунду отвлечься от примитивных представлений. Это мертвое тело — кажимость. Иллюзия. Просто двойная звезда свелась к одной точке. Ну а вторая оболочка оказалась ненужной. Ее просто убрали за ненадобностью.

— Кто? — терпеливо настаивала Арина. — Раз на этой самой «брошенной оболочке» вполне натуральная огнестрельная рана, кто-то же должен был нажать на спусковой крючок. На материальный спусковой крючок материальным пальцем. Или у высших сил все как-то не так устроено?

— Да ну, — отмахнулся сосредоточенный на собственных мыслях Владик, — это такие пустяковые детали. Все же должно было выглядеть обыкновенно. Понимаете? Всегда все выглядит обыкновенно, никто ни о чем никогда не догадывается. Так и должно быть, потому что большинство просто не в состоянии постичь происходящего. Только тот, кого высшие силы избрали. В качестве хранителя или в качестве инструмента, неважно.

Инструмента высших сил, говоришь, подумала Арина. Очень, очень любопытно…

— И кто сыграл роль этого самого инструмента? Ведь это должен был быть реальный человек, из плоти и крови. Кто он?

— Ой, да какая разница, он всего лишь инструмент!

Он, значит… То ли ты, мальчик, себя самого эдак хитроумно именуешь, то ли попросту голову мне морочишь. Ладно, зайдем с другой стороны.

— И которую же из сестер пришлось… убрать?

Проповедник высших сил заморгал еще чаще. И задышал глубже — как будто бежал:

— Да нет никакой «которой из них», они одно. Двойка или пара — это лишь этап роста. Понимаете? И даже не обязательно это двое. Ну как вам объяснить… Вот вы хоть когда-нибудь задумывались о том, что белый цвет возникает при слиянии семи цветов радуги? Семи! Так что двойная звезда — это самый простой случай. А потом произошел переход, ну так же, как из семи цветов один получается. Белый. Высший. Куда при этом деваются зеленый, оранжевый, фиолетовый? Никуда не деваются, становятся частью белого. И здесь так же, только свет нематериален, а у двойной звезды вполне физические тела имеются. Но силы тьмы пытались, разумеется, этому помешать, поэтому вместо гладкого перехода произошел резкий выброс энергии. Потому и электричество отрубилось: пересеклись два энергетических потока, и более мощный поглотил более слабый. Понимаете?

Ну да, ну да, чего ж тут не понять — один энергетический поток поглотил другой, обычное дело. Из краткого курса судебной психиатрии Арина помнила, что для контакта с тем, у кого «шарики не на месте», следует как бы встроиться в его логику.

— А стекло тоже поэтому разбилось?

— Конечно! — обрадованно воскликнул фотограф. — Вы начинаете понимать, да? Вот, тогда смотрите, — он смущенно улыбнулся, поворачиваясь в профиль и демонстрируя шрам на щеке. — Меня тоже отметили!

Шрам был небольшой, но заметный. Осколком отлетевшим его, что ли, чиркнуло? Арина вздохнула. Как бы этого… просветленного с космических путей свернуть?

— Влад, у вас пистолет есть? — спросила вдруг Арина.

— Пистолет? Какой пистолет?

— Какой-нибудь.

— Почему вы спрашиваете?

— Разве это такой сложный вопрос? Либо у вас есть огнестрельное оружие, либо нет. Очень просто. Так как? Есть у вас пистолет.

— Н-нет. Н-не зн-наю, — он почему-то начал заикаться.

— Не знаете?

— Нет у меня никакого пистолета!

— Ладно, ладно. Нет, значит, нет. Успокойтесь. Вы вообще на всех выставках Софи фотографировали?

— Да нет… — юноша вздохнул явно огорченно. — Мне же все это только недавно открылось.

— Недавно — это сколько?

— Два года, десять месяцев и тринадцать дней, — моментально отрапортовал он.

Все чудесатее и чудесатее, подумала Арина словами Алисы в Стране Чудес. Два года, десять месяцев и тринадцать дней — надо же, экая точность.

— Софи еще в школе училась, да?

— А! Вы про то, как я их возле школы ждал? Ну я ж тогда вообще ничего еще не понимал! То есть почти ничего…

— Их? Вы хотите сказать — обеих?

— Вы опять не понимаете! — Владик-Усик аж сморщился, как будто у него зуб внезапно заболел, и головой замотал яростно. — Нет никаких обеих! Нет никакой Софи и никакой Николь — она одна! Вот что главное, вы поймите!

Пока юноша с горящими глазами разглагольствовал о высшей духовности и единстве двойных звезд, Арина листала на экране своего телефона то, что он нащелкал возле галереи. Судя по точке съемки, мальчик находился в отличной позиции для выстрела. О-ля-ля! А в головушке-то у этого мальчика — идеи космического единения и прочая мистика. То есть теоретически у него и мотив для убийства имелся. Как он там выразился? «Сконцентрировать» и «высшие силы избрали в качестве инструмента»? Инструмента — чего, спрашивается? Если, к примеру, свет погас случайно, а «инструмент» воспринял это как сигнал к действию… М-да… Высшие силы не только сигнал подали, но и пистолет ему в руку озаботились сунуть?

Но если предположить, что пистолет у молодого человека откуда-то был… да, пожалуй, исключать его рано. Псих-то он псих, но как раз в данном случае это скорее плюс — потому что ему не надо было различать, кто из сестер кто.

Но на вопрос о пистолете он отреагировал… странно. То есть мальчик вообще странный, и это еще мягко выражаясь, но вопрос его изрядно напугал. И даже не так. Не напугал — выбил из колеи. Ошарашил. Ошеломил. Словно он этого вопроса не ожидал совершенно. Хотя казалось бы — что тут такого неожиданного? Дело-то об убийстве, совершенном посредством огнестрельного оружия.

Ладно, допустим, что пистолет у мальчика откуда-то был, иначе чего б ему вздрагивать и трепетать.

Но остается непонятным: как он ухитрился одновременно фотографировать и стрелять. Снимки-то с секундным интервалом идут, максимум с двухсекундным. Как автомат снимал, честное слово. Надо бы уточнить, есть у изъятого фотоаппарата функция автоматической съемки. А что? Настроил, повесил на грудь, аппарат щелкает, а ты выбираешь момент для выстрела.

Вот только такой вот типчик целился бы открыто, не прячась — ради космического благополучия, не абы что! — и притом никто этого не заметил? Сомнительно. С другой стороны, если даже сам фотограф и не стрелял, стоял он в очень хорошем месте.

— Вы рядом с собой никого не заметили? — перебила Арина его возвышенный монолог.

— Что? — не сразу очнулся носитель высшего знания. — Рядом? Там много народу было. Но они… я не смотрел. Они же никто. Понимаете?

Арина только вздохнула.


* * *

Влад отодвинул от себя чашку с недопитым кофе — механически, словно рука была не частью его, а жила своей собственной жизнью. За тусклым окном двигался неостановимый человеческий поток. Собственно, прохожих было не так уж много, но Влад воспринимал их как сплошную массу. Нет, не массу — как один многоголовый организм. Точнее, вовсе безголовый — вроде гигантской амебы с миллионами ложноножек. Каждая полагает себя отдельной самостоятельной особью, а на деле все ее движения целиком определяются внешними условиями. Холодно — сожмись, больно — уклонись, тепло и мягко — расправься и ощущай удовлетворение. И только те, кто оказался способен понять, кто осознал — только они, сущие единицы, могут действительно быть самими собой.

Понять… Увидеть… Почувствовать…

Он задумчиво смотрел вслед девушке, которая так внимательно его расспрашивала — удивительно даже, как внимательно. Обычно, когда он начинал кому-то что-то объяснять, люди морщились, некоторые даже смеялись. А эта не смеялась. И слушала так, словно… Как будто действительно старалась понять. Как будто это какая-то работа — да, что-то такое она говорила, кажется, как раз насчет своей работы.

И еще почему-то спросила про пистолет. При чем тут пистолет? Он ведь с ней совсем о другом говорил. О главном! Ему нужно — объяснить! И он ведь почти объяснил!

При том, что — какое ему дело до этой девушки с ее дикими вопросами? Никакого, разумеется. Но он зачем-то все равно думал: она хоть что-нибудь поняла? Хотя это не имело никакого значения, эти мысли были просто дурацкой привычкой. Привычкой вести себя, как обычный человек. Привычкой вести себя, как — человек. Смешно. Впрочем, смех — это тоже было что-то человеческое. Среди тех, к кому ему посчастливилось примкнуть — там, среди игры ослепительных световых потоков ничего похожего на смех, разумеется, не бывало. Разве молнии могут смеяться? Молнии… Такие же, как летят с Ее картин.

Он чуть прищурился, вспоминая. Нет, это слово тоже было слишком человеческим и приблизительным. Воспоминание всегда — лишь копия, менее или более бледная. Он же не «вспоминал», он проживал заново… Белая фигура среди белых, расцвеченных яркими «окнами» плоскостей… зеркальные блики, повторения, умножающие, усиливающие… внезапная тьма… И наконец — вспышка и острое, обжигающее прикосновение…

Царапина на щеке слегка саднила. Влад огляделся — зачем, зачем это? зачем оглядываться? он может делать все, что вздумается, не обращая никакого внимания на окружающих, они никто. Никто и ничто. Их не следует не только опасаться, на них вообще не нужно обращать внимания. Оглядываться — это все та же человеческая привычка, все та же таящаяся внутри тревога. Ничего. В последнее время тревога беспокоила его все меньше. Так опасаешься наступать на подвернутую когда-то ногу — вдруг опять стрельнет болью — даже долго спустя, когда нога совсем, совсем в порядке. Ничего, пройдет. И от вечной, царапающей тревоги — не косится ли кто на него, не крутит ли пальцем у виска, не кривятся ли чьи-то губы насмешкой — скоро ничего не останется. Это просто дурацкий рефлекс — как у собак Павлова. А он не собака! И нечего оглядываться! Он вытащил из кармана зеркальце, взглянул: след отметившей его искры уже изрядно побледнел. Жаль, что так быстро подживает — он коснулся тонкой коричневой полоски — видеть Знак было приятно, но еще несколько дней, и он исчезнет, затянется. Впрочем, и это уже неважно. Главное, что он — есть.

Зеркальце скользнуло обратно в карман. И словно продолжая это движение, по губам скользнула мимолетная улыбка. Влад остро чувствовал, как одно движение рифмуется с другим, дублирует его. Как следуют друг за другом мотивы фуги — скользя, рифмуясь, переплетаясь. Как огненный глаз светофора повторяется в стоп-сигналах скапливающихся перед ним машин. Как на рублевской «Троице» абрис склоненной ангельской головы эхом возникает в изгибе дерева и склоне горы на заднем плане. Повторения — отражения! — были везде. Он всегда любил фотографию именно за эту отраженность, за ее удивительную, магическую двойственность. Любил снимать витринные стекла — когда туманные, скользящие тени накладывались друг на друга, проходили насквозь, издавая едва слышный шелест. Этот стеклянный шелест был, должно быть, отражением солнечного ветра. Или — звездного ветра? Если существует солнечный ветер, значит, тем более должен существовать и звездный?

Но раньше он не видел этой восхитительной множественности так отчетливо. Нет, не так. Раньше он был неспособен увидеть. Но теперь… Теперь все иначе. Теперь… А потом? Что там — дальше? Что он еще сумеет увидеть? При одной мысли об этом захватывало дух. Пока еще захватывало. Пока это были лишь мгновения — томительно-острые, почти болезненные и непередаваемо сладостные. Там, потом, среди пляски ослепительных световых потоков отдельные сверкающие мгновения сольются в одно бесконечное бытие. Он знал это абсолютно точно. Если бы не это знание, блеклая серость окружающего не дала бы ему дышать, задушила бы своей тяжкой глухотой, где не было никакого эха, никакой множественности, никакого единства…

Да, ему выпала несравненная, ослепительная честь — стать проводником воли Великих Сил. Пусть пока он еще на пути к Высшему Свету — до сих пор он все делал правильно. И отметивший его Знак — драгоценная награда и еще более драгоценное обещание.

Правда, сейчас внутри — предательски и неостановимо — нарастали сомнения. Должен ли он продолжать? Или от него требуется совершить что-то иное? Что-то большее? Справится ли он? И, главное, как понять — что именно ему предначертано?

Может быть, эта странная девушка, что так внимательно его расспрашивала, слушала — и даже как будто понимала! — может быть, она… тоже знак? Указатель? Или наоборот… враг? Препятствие? Одно из орудий Тьмы? Сумеет ли он стать достойной преградой?

Как понять?


* * *

Бронзово-синяя «тойота» стояла за сквериком, возле которого располагалось здание следственного комитета. Эрик предупредительно распахнул перед Ариной дверцу:

— Куда сегодня?

— Домой.

— Как? Я думал, мы… — в голосе его слышалось искреннее огорчение.

Но Арина только покачала головой.

Уже возле ее подъезда он, прижав ее к себе, почти умоляюще шепнул в ухо:

— Может, все-таки…

Она только улыбнулась загадочно. Точнее, надеясь, что улыбка выглядит именно загадочной, а не неприлично счастливой. Слишком все быстро, нельзя так. Да и поработать действительно было нужно.

Дома Арина устроилась в углу дивана — сладко дремлющий Таймыр шевельнул дымчатым ухом, вытянул подальше лапы, возложив их на так кстати возникшую рядом ногу, замурчал, засопел, зачмокал — и принялась заново, теперь уже максимально внимательно просматривать сделанные восторженным фотографом снимки с открытия выставки.

Нет, на самом деле снимал вовсе не автомат. Первые кадры, запечатлевшие еще пустую галерею, делались примерно ра


убрать рекламу






з в минуту-две и повторяли друг друга один в один. Потом слева — там располагалась дверь в служебную часть — появились девушки. Обе в свободных светлых одеяниях — не белых, а скорее бледно-бледно кремовых — и таких же шарфах-повязках, поддерживающих «греческие» прически. Девушки были настолько похожи, что Арине стало жутковато от этой неправдоподобной двойственности. И фотоаппарат защелкал с частотой пульса — неровного, рваного, постепенно ускоряющегося. Это походило на серию стоп-кадров киносъемки: шаг, еще один, еще полшага…

Свет погас, когда до обрамленного зеленью араукарий главного входа девушкам оставалось не больше десяти метров.

Несколько кадров заливала темнота. Не сплошная, а размытая — тут светлая полоса (должно быть, белая колонна), тут еще одна, тут бледное пятно. А тут — крошечная белая точка. Вспышка? Дефект? Или усталые глаза начинают видеть то, чего нет? Надо бы, подумала Арина, попросить Лерыча — пусть поколдует, может, удастся какое-то изображение вытащить. Или даже Левушку Оберсдорфа — если есть что-то, связанное с компьютерными технологиями, лучше него никто не справится.

Первый после темных освещенный кадр производил впечатление взрыва.

Все те же белые изломы стен, колонн и перегородок, все те же там и сям яркие пятна картин, и посредине, точнее, чуть вправо от «посредине», две неподвижные фигуры: лежащая и рядом с ней — сидящая. Темные волосы стекали с печально склоненной головы сидящей девушки как траурное покрывало. И расползавшееся по бледно-серому ковролину пятно блестело тоже темным, почти черным блеском — вовсе не красным…

Жуть какая. Арина передернула плечами, помотала головой. Разные трупы ей доводилось видеть: изрезанные, изломанные, «гнилые», изгрызенные крысами, даже на «расчлененку» дважды выезжать приходилось. Но сейчас ей казалось, что ничего более страшного она в жизни не встречала: в ярко освещенной белой «раме» — неподвижная, неправдоподобно красивая скульптурная композиция. Скорбь. Белое и черное. Алебастр, мрамор, черный лак.

Море волнуется раз… фигура на месте замри!

Сейчас позирующие модели «отомрут»: шевельнутся, взметнув темными волосами, обменяются понимающими улыбками, поведут затекшими плечами, брезгливо сморщат точеные носики, заметив пятна на одежде — и пойдут отмываться, причесываться, приводить себя в порядок…

Что-то в этой картинке было неправильно.

Арина пролистала всю серию еще раз. И еще. И еще…

Все искусственно, все напоказ.

Вообще все эти Бриары какие-то… ну вот как будто хватаешь из вазы яблоко — румяное, блестящее, радостное — вонзаешь зубы, ожидая, что сейчас брызнет упоительно вкусный сок… а на зубах — пенопласт скрипит. Идеальная семья, идеальный дом, идеальные дети. Правда, идеальна только одна, вот беда-то. Вот если бы у Бриаров была только Софи, то-то они, небось, счастливы были бы.

Да-да-да, мамочка их, томно вздыхая, прямо герцогиня в изгнании, заявляет, что сестры друг в друге души не чаяли, а по словам школьной подружки выходит совсем иное: что сестры были настолько разными, насколько это вообще возможно. И в этой истории про двух девочек — идеальной и, скажем так, почти пропащей — тоже чувствуется ощутимый привкус пенопласта. Одиллия-Одетта — это только на балетной сцене впечатляет.

Да еще фотограф этот ненормальный со своими идеями дикими — нет никакой, мол, пары близнецов.

Так, может, вся эта история вовсе не про хорошую девочку и плохую девочку? А про что-то другое? Или про кого-то другого?

День седьмой

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Ручек в ящике шубинского стола было пять. На всякий случай Арина изъяла их все, после чего приступила к тому самому следственному эксперименту, про который Пахомов спрашивал «зачем это?»

Соседка была категорична:

— Тот выстрел громче был! Который я слышала! Вот на чем хотите поклянусь — громче! Этот — тьфу, а тогда прям бабахнуло! Я так и подпрыгнула!

Молоденький опер Клюшкин из местного отделения, отправленный в соседскую квартиру для присмотра за темпераментной свидетельницей, робко выглядывал из-за могучего плеча.

— Руслана Алексеевна, — прервала Арина бурные излияния взволнованной «мероприятием» соседки. — Про звук мы уже поняли, сейчас показания свои подпишете. Только скажите, вы после того, как выстрел слышали, долго еще не спали?

— Да сразу спать и пошла, чего гулять-то? Мне вставать в шесть утра, Джинни рано на двор просится, да еще ест она в последнее время не очень, думаю, корм менять придется, раньше-то нормально было, а сейчас… наверняка производители экономить пытаются, гадость всякую добавляют, а Джинни…

— А спите вы крепко? — прервала Арина доклад о тонкостях собачьего пищеварения.

— Да по-разному, — соседка смотрела на нее с некоторым подозрением. — Так я ж еще и не спала, когда стрельнуло.

— Это понятно, — терпеливо улыбнулась Арина. — Но вот вы говорите, что выстрел, от которого вы подпрыгнули, был громче, чем сейчас.

— Громче-громче, не сомневайтесь! Я точно помню!

— А если бы выстрел был такой же?

— Ну сейчас-то я его отлично слышала.

— Это понятно, — повторила Арина. — А если бы он раздался позже, ну, к примеру, в два часа ночи или в три, вы бы проснулись? Или не услышали бы? Ну если бы он такой же был бы, как сейчас?

— Да все равно услыхала бы, как же тут не услышать-то, что вы такое говорите. Моя кровать прям вот туточки стоит, — она ткнула локтем в сторону дальней стены.

Клюшкин из-за соседкиной спины утвердительно покивал: дескать, слышимость на пять, и кровать действительно рядом.

Арина слегка нахмурилась. Да, в обойме «беретты» не хватало всего одного патрона — видимо, того самого, чью пулю Плюшкин извлек из шубинского черепа. И да, не стоит забывать о «макарове», из которого мог быть сделан первый, полуночный выстрел. Но смертельный-то? Арина полагала, что Руслана Алексеевна его не услышала, ибо уже спала. А она говорит…

— Правда, я все-таки чаще крепко сплю, — задумчиво добавила соседка. — Но если бы… Нет, точно проснулась бы. А только чего ж просыпаться, если больше никто не стрелял? — победительно заключила она. — Вы не сомневайтесь, я точно услышала бы. Он телевизор включал, и то я подпрыгивала. Даже ковер специально на эту стенку повесила, ну для изоляции.

— Но если ковер… — несколько растерянно предположила Арина. Клюшкин изумленно вытаращил глаза и помотал головой — нету, мол, никакого ковра.

— Так я ж его как раз в химчистку сдала! — сообщила соседка. — Вот аккурат за два дня до того как Егор Степаныч… — она шмыгнула носом. — Он еще и до машины помог его дотащить.

Ладно, подумала Арина. Допустим, в квартире стреляли действительно дважды. Второй выстрел, из «беретты», около четырех утра — его соседка почему-то не услышала — убил Шубина, а первый прозвучал приблизительно в полночь. И выстрел звучал иначе, нежели из «беретты». Телевизор или «макаров»?

— Арина Марковна, а вы у баллистиков случайно шубинский ПМ в комплект к этой «беретте» не прихватили? — словно подслушав ее мысли, подал голос молчавший до того Игорь Стрелецкий, который недавно перевелся из областного угро. Все звали его попросту Стрелком, но Арина пока робела. Во время следственного эксперимента он молчал, а теперь вот решил высказаться. — Если соседка говорит, что выстрел был громче, может, из «макарова» стреляли? Хотя и не мое это, конечно, дело — следователю советовать.

— Хороший совет, Игорь Михайлович, от любого хорош, — лучезарно улыбнулась Арина. — Без чинов и процессуальной иерархии. А ПМ я прихватила… случайно, — она улыбнулась еще лучезарнее. — Точнее, на всякий случай. Вы правы, конечно. Что ж, продолжим наше веселье.

После выстрела из «макарова» соседка ворвалась в шубинскую квартиру, как ураган:

— Точно такой! Чем хотите поклянусь!

Ставя свою подпись под «опознанием» (почему-то эксперимент с выстрелами она именовала опознанием), соседка явно гордилась собой и рвалась еще что-нибудь «опознать». Еле выпроводили.

Дверь, едва закрывшись за соседкой, тут же снова распахнулась. Оттолкнув подпиравшего притолоку Молодцова, в комнату влетела еще одна дама. Точнее, тетка. Постарше соседки, но не менее энергичная. Вроде тех, что за овощными прилавками стоят. С ее появлением шубинская квартира, и так невеликая, стала казаться вовсе крошечной.

Хотя, за исключением темперамента, тетка была… никакая. Мятое невыразительное лицо, неопределенного цвета волосы, бесформенная куртка. Зато голоса ее хватило бы на артель грузчиков. И лексического запаса тоже.

Судя по содержанию воплей, тетка являлась «единоутробной племянницей» (что это, интересно, такое, хмыкнула Арина) и «законной наследницей невинно убиенного» Шубина. Квартиру она именовала «жилплощадью невинно убиенного», и присутствие на этой самой «жилплощади» посторонних возмущало наследницу до глубины души:

— Это вам не Австралия какая-нибудь, где все на головах ходят!

Арина усмехнулась. Вот они, мелкие радости следственной рутины — никакого цирка не надо. Пассаж про ходящих на головах австралийцев был чудо как хорош. Вот только откуда вдруг взялась эта самая новоявленная «племянница»? То есть, племянница-то она, может, и племянница, но как это: пока дядя Шубин был жив, носа к нему не казала, по крайней мере бдительная соседка ее не углядела, а как его не стало — тут же нарисовалась. И, кстати, откуда она вообще о смерти Шубина узнала?

— Шубина Галина Георгиевна? — довольно сухо спросила Арина, вспомнив распечатку шубинских звонков.

Та энергично закивала и принялась совать Арине потрепанный паспорт.

— Так вы идите пока, Галина Георгиевна, у нас тут дела следственные, а вы нам мешаете, — еще строже распорядилась Арина.

Когда Молодцов выводил «племянницу» из квартиры — вежливо, под локоток — та продолжала вопить про то, что она не какая-нибудь там, что она свои права знает и нечего тут всяким на ее законное имущество посягать.

Впрочем, Арина тут же про «племянницу» забыла. На Молодцова можно было положиться — он этой хабалистой тетке сейчас все как надо разъобяснит: и про права, и про всяких, и про законное имущество. Вдобавок еще и всю собственную «племянницы» подноготную выпытает. Чтоб не разыскивать ее потом по городам и весям. Отработать-то ее, как ни крути, надо. Вряд ли она и вправду что-то знает, но все же. Может, надо было на эту тетку Мишкина натравить? Впрочем, предварительную беседу Иван Сергеич проведет, а дальше видно будет.

Сейчас же важнее было понять — куда двигаться дальше. Пуля из «беретты», в соответствии с результатами вскрытия, пробила голову Шубина. А от «макарова» в таком случае куда делась? Не по голубям же, в самом-то деле, покойный Шубин палил. Тем более в полночь. Арина несколько растерянно обвела глазами комнату — как будто надеялась обнаружить пропавшую пулю от «макарова». Может, в квартире все-таки кто-то еще был, и Шубин его ранил?

Должно быть, она произнесла это вслух, потому что Лерыч задумчиво произнес:

— Гильзы «макаровской» не было, это я тебе еще при первом осмотре сказал. А вот пуля… Или в ком-то засела, в чем я лично сомневаюсь, разве что посетитель по воздуху летал, ну или в стенке застряла. Вряд ли мы при осмотре след выстрела пропустили, но… стенки разные бывают. Мы однажды, помню, так пульку прозевали: обои старые, лоскут под сквозняком отошел, результат — пуля в стене, а снаружи никаких следов. Так что я, пожалуй, для полного спокойствия посмотрел бы эту комнату на предмет посторонних металлических включений. Тут всего-то пятнадцать метров, быстро управимся.

— У тебя что, металлоискатель с собой? — изумилась Арина.

Зверев только плечом повел — мол, за кого вы меня держите, у меня все нужное с собой.

Дожидаясь, пока он обследует металлоискателем стены и прочие подходящие поверхности, Арина вышла в крошечную прихожую — еще раз осмотреться. Хотя чего там осматриваться! Узкое полуслепое зеркало, обувная полка, отец почему-то называл такую галошницей, вешалка с двумя куртками — легкой зеленоватой ветровкой и тяжелой коричневой кожанкой. Гм. Должно быть еще что-то зимнее, подумала она, не в кожанке же Шубин зимой ходил. Хотя кожанка солидная, модель «пилот», с меховым воротником и — она заглянула внутрь — такой же подстежкой. Если свитер потеплее, то вполне сойдет. Или зимнее на антресолях?

Она задрала голову. Вот, кстати, антресоли-то они тогда не осмотрели. Может, там целый архив спрятан. Подтянула притулившуюся под вешалкой табуретку поближе, взобралась, потянула на себя аккуратную, выкрашенную в цвет слоновой кости дверцу, немного опасаясь, что содержимое сейчас повалится ей на голову…

Но содержимого было немного. Кое-какая обувь, пакет с темно-зеленым пуховиком, пара-тройка пластиковых канистр, лыжи с двумя комплектами палок, старый потертый портфель…

Есть!

Усевшись прямо на пол, Арина отщелкнула замки, потянула дрожащими пальцами портфельные створки… и чуть не выругалась. Сверху возлежал пакет с новенькой фурнитурой для унитазного бачка. Под ним — три мотка разного провода, еще один пакет — тоже с сантехническими запчастями, включая лист чего-то похожего на белую резину и шмат давным-давно нигде не используемой уплотнительной пакли. Изолента — синяя и черная. Клещи. Ручная дрель. Гремящая банка из-под растворимого кофе — гвозди, шурупы и прочая железная мелочь. На самом дне портфеля покоились ножовка и небольшой топорик в брезентовом чехле. Арина прощупала дно и стенки портфеля — ничего. Ни потайных карманов, ни зашитых «ценностей». Просто старый портфель с инструментами. Не про ту профессию Маяковский писал, подумала она сердито: «изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды» — это ведь не про поэзию, это про нас, про следователей. Разве что ищем не только среди слов, но и среди всякого… мусора. Портфель она, впрочем, сложив в него «мусор», аккуратно вернула на антресоли. Еще и постаралась поставить его на то же самое место.

— Чего это у вас, Руслана Алексеевна… — донесся с лестничной площадки рассыпчатый мишкинский баритон.

Неожиданно донесся, так что Арина едва с табуретки не сверзилась.

Опираясь о косяк, спустилась на пол, сделала шаг, другой, осторожно потянула на себя входную дверь…

Нет, больше ничего не слышно, одно сплошное «бу-бу-бу». Побасовитее — Стаса, позвонче — соседкино. Хотя насчет «позвонче» не совсем правда. Руслана Алексеевна отвечала Мишкину как-то сипло, точно плакала недавно. А после и вовсе замолчала. Минуты через три замолк и Мишкин.

А из комнаты донесся зов Зверева:

— Вершина, ты где? Я закончил.

Действительно, времени его поиски заняли немного. Но результата — желаемого, во всяком случае — не принесли.

— Значит, кто-то все-таки был? — растерянно спросила Арина. — Ну то есть искомая пуля в чьем-то теле?

— Арина Марковна! — криминалист укоризненно покачал головой. — Даже я помню, что во время первого осмотра балконная дверь была нараспашку. Вот как и сейчас.

Балконную дверь на время следственного эксперимента они распахнули — для большей точности. В ту сторону и стреляли. Арина выглянула. Здоровенная ворона, старательно пытавшаяся оторвать зацепившийся за балконные перила грязно-белый шнурок, уставилась на незваную гостью с явным раздражением — чего приперлась, это моя веревочка! С минуту они взирали друг на друга: ворона — недовольно, Арина — выжидательно и даже с некоторым восхищением: какая, однако, уверенная в себе птица, ей надо, и все тут. И не боится даже. Она как будто видела, как в птичьей голове перекатываются шарики мыслей: хорошая веревочка, хочу, человечина большая, опасно, нет, руками не машет, камнями не кидается, не угрожает, может, уйдет, хочу этот шнурок… Поняв, что «человечина» уходить не собирается, ворона раздраженно передернула черными, матово блестящими плечами, произнесла громкое, явно ругательное «кар-р-р», резким движением оттолкнулась от перил и тяжело полетела куда-то в сторону, почти сразу пропав из виду.

Забавная птица, подумала Арина, может, Шубин ее прикармливал? Гнездится, наверное, где-то рядом, может, прямо на этом пустыре. И вполне может быть, видела что-то интересное… Жалко, что дикие вороны не разговаривают, вот бы расспросить ее. Хотя ночью они спят, так что ничего она не видела и не слышала.

Возле дома и поодаль торчали какие-то деревья, но — сбоку, на пути гипотетической пули ни одно из них не стояло. В основном же за балконом простирался пустырь.

Туда они все и переместились после столь же быстрого, сколь безрезультатного осмотра балкона.

Хорошо хоть дождя давно не было, все так же сердито думала Арина, не то мы бы тут вовсе застряли. Хлама в заполонявших пустырь зарослях бурьяна и амброзии попадалось изрядно, в том числе и металлического, так что детекторы пищали почти не переставая, сообщая о пивных банках, бутылочных пробках и прочем бесхозном железе. Мусор, так сказать, человеческого происхождения мешался со следами жизнедеятельности домашних питомцев — похоже, на пустыре собирались собачники со всего микрорайона.

Неширокой же, метров в десять, полосы, украшенной чахлыми островками боярышника и американского клена, вдоль тыльной стороны шубинского дома собачники, похоже, избегали. Это пространство явно облюбовал местный, так сказать, бомонд. Вместо собачьих экскрементов землю густо покрывали полусгнившие окурки. В более теплое время тут, должно быть, собиралось местное общество подвального пошиба. Алкаши, наркоманы и прочие бомжи. Хотя наркоманы сюда, похоже, забредали нечасто, пустых шприцев Арина насчитала всего пять. Зато пузырьки из-под аптечных настоек — перца, коры дуба и того же боярышника — поблескивали отовсюду. Кое-где виднелись и мятые пластиковые бутылки. Одна громко хрустнула под Арининой ногой, гадко присвистнув дыркой в донышке.

Арина уже почти уверилась, что найти что-то в этом хаосе — затея безнадежная — когда Зверев помахал рукой с дальнего края пустыря:

— Эй, Марковна! Есть! Вижу! — и, пока Арина к нему шла, добавил, хмыкнув. — Три штуки, как заказывали. Не рядом, но вполне в шаговой доступности. Две предположительно от «макарова», третья, поближе, та, что мы из «беретты» отстреляли. Разве что местные жители любят палить из чего попало, но это вряд ли.

— Почему «как заказывали»? — удивилась она.

— Ну я же примерно представлял, куда наши сегодняшние пульки полетели, вот и рассчитывал, что рядом с ними что-то обнаружится. Помните, как Том Сойер потерянный шарик отыскивал? Кидал такой же и приговаривал: «Брат пойди найди брата», — он подмигнул. — Или следователи только УПК читают? Нехорошо, Арина Марковна, надо поддерживать культурный уровень, — ерничал довольный криминалист.

Арина разглядывала находки почти с восторгом. Она ведь уже решила, что искать что-то на захламленном пустыре бесполезно, чуть не отдала команду сворачиваться. Ну надо же — все-таки повезло!

Из «макаровских» пуль одна и впрямь была ясно сегодняшней — яркая, чистая, свеженькая. Вторая лежала наверняка дольше, потеряв блеск, потускнев, поблекнув. Пуля от «беретты» поблескивала поближе к дому.

— В точном соответствии с законами баллистики, — пояснил Лерыч.

— Изымаем. Все три, — вздохнула Арина. — А это точно та, которую мы в квартире не нашли?

Зверев только хмыкнул и пальцем у виска покрутил.

— Может, тогда еще поискать? — предложил, сверкая от сыщицкого азарта глазами, Клюшкин. — Может, тут и вправду залежи? Мало ли кто развлекается.

— Но тогда соседи хоть что-то хоть когда-нибудь слышали бы, разве не так? А никто ни про какую стрельбу — ни полсловечка. Кроме ночи смерти Шубина, — Арина старательно избегала любой предварительной квалификации: мало ли что Плюшкин сказал, черт его, в самом деле, знает, что тут, убийство, самоубийство или вовсе несчастный случай. — Да и про тогда все, кто хоть что-то слышал: соседка эта, из второго подъезда мужик, у которого балкон рядом, мамаша молодая из квартиры наискось над Шубиным — все говорят, что слышали «ба-бах» примерно в полночь. А медики утверждают, что смерть наступила часа в четыре утра.

— А если кто-то… — с еще большим азартом продолжал Клюшкин. — Ну вот я только что кино смотрел, там покойника в холодильник сунули, и медики ошиблись на несколько часов.

— Тело не перемещали, — устало возразила Арина. — К тому же в шубинский холодильник даже поросенка не очень-то засунешь, тем более взрослого мужика. А самое главное, — она укоризненно посмотрела на кинолюбителя, — в таком случае медики ошиблись бы в другую сторону. Ясно? Ну то есть тело остыло бы сильнее, чем оно остыло.

— А если, — не унимался «кинолюбитель», — его наоборот, согрели? Ну чтоб медленнее остывал?

— Угу, — буркнула Арина. — Грелками обложили. А потом эти самые грелки благополучно самоликвидировались. Потому что убирать их было некому — следов постороннего присутствия в квартире нет. И, кстати, заключение о времени смерти медики делают на основании не только температуры тела, а еще массы показателей. В комплексе. И на четырех утра — ну плюс-минус час — настаивают вполне категорически.

Зря она сорвалась на этого… любителя кино. На самом деле он просто под руку попался: злилась она на себя. Еще по Питеру она помнила это ощущение: собираешь факты, собираешь, а дело не складывается. Даже кажется, что каждый новый факт отодвигает от разгадки. Потом-то все наверняка сложится, но пока что — полный туман. А тут еще этот Клюшкин. Зачем Молодцов со Стрелецким прихватили с собой этого юнца, Арина особо не интересовалась — у оперов свои резоны. А тот, похоже, впервые попав в расследование более серьезное, чем кража соседской простыни, прямо-таки излучал энтузиазм. На фоне его азартно горящих глаз она чувствовала себя чуть ли не патриархом следствия. Точнее сказать, старой перечницей. Причем довольно тупой перечницей. И потому раздраженной.

Но не сдавать же назад — так и вовсе лицо потеряешь. И она прицепилась к очевидному, буркнув кипящему жаждой деятельности Клюшкину:

— За интеллектуальную подмогу спасибо, конечно, но как насчет понятых? Мне самой…

Договорить она не успела.

— Мы уже туточки! — раздался за спиной знакомый голос шубинской соседки-собачницы. — А это Динара, уборщица наша.

Господи, у нее хоть регистрация-то в порядке, охнула мысленно Арина, взглянув на худенькую черноглазую Динару, которая робко улыбалась и непрерывно кивала.

Но Молодцов уже переписывал паспортные данные, так что с регистрацией у Динары все было, видимо, в порядке. Эх, подумала Арина, вот если бы и со всем остальным было так же легко.


* * *

Факты, говорите, превыше всего, сердилась Арина, торопливо шагая к «милицейскому» тиру. От шубинского дома идти было далековато, но она решила пройтись — успокоиться и подумать. Обнаружение «макаровской» пули подтверждало, в общем, рассказ соседки о выстреле в полночь. Но ясности это не прибавляло. Собрав только что разобранные часы, вспомнилась ей старая шутка, вы непременно обнаружите на столе несколько «лишних» деталей — причем часы еще и ходить будут. Вот и с Шубиным та же история: часы идут, а рядом, однако ж, «лишние» факты разлеглись во всей своей красе. И куда их приткнуть?.

Почему в квартире, где царил порядок, подтяжки валялись едва ли не посреди комнаты?

Откуда взялся лишний — полуночный — выстрел? В кого стрелял Шубин из своего «макарова»?

Зачем он, взяв в руки «беретту», обернул ладонь манжетой рубашки? Только так можно объяснить хлопковые волокна на ее рукоятке и отсутствие потожировых следов на ней же. Но — зачем? Если из «беретты» стрелял неведомый убийца, то почему он не сделал самое простое — не приложил к рукоятке ладонь мертвеца?

Сам по себе каждое из этих обстоятельств — мелочь, пустяк. Но вместе они производят впечатление… странное. Даже если забыть о предсмертном «признании». А про него еще поди забудь!

Неужели у старого опера и впрямь попросту поехала крыша? И никаких рациональных объяснений просто нет, а она мучается, собирает «часы», пытаясь впихнуть в них детали от, к примеру, кофемолки.

Разогнавшись, Арина едва не проскочила мимо нужного места. Если бы возле серой, с ржавыми потеками двери не возился пожилой полноватый мужик в серой форменной куртке — точно бы проскочила.

— Добрый день! — обратилась она к спине, раскрывая удостоверение и заводя привычную формулу. — Арина Вершина, следователь Кировского…

Мужик обернулся — довольно резко — смерил ее оценивающим взглядом:

— Ты, дочка, со спины-то к операм бы так не подскакивала. Даже к бывшим. Рефлексы — такая штука… неприятность может случиться. Капитан Макаров, — представился он, коротко хохотнув. — Подходящую я себе работенку подобрал, а? Прямо к фамилии. А ты потренироваться, что ли, хотела? Так у нас сегодня короткий день, опоздала ты.

— Побеседовать бы…

— Иван Ильич, — подсказал капитан, правильно истолковав ее паузу. — Тебя-то как по батюшке?

— Марковна, — сообщила она. — Можно просто Арина.

— Ну добре. Побеседовать, значит… Непременно там? — он кивнул на серую дверь. — Я ведь уж и на пульт сдал.

Наверху действительно помигивала красная лампочка — мол, сигнализация включена.

— Не обязательно, Иван Ильич. И даже не под протокол. Просто поговорить.

— Ну пошли хоть чайку попьем тогда. Под чай оно как-то легче разговоры разговаривать. Годится?

Она кивнула, соображая, что пойдет «тезка пистолета», небось, в облюбованную половиной местного оперсостава чебуречную — вон она, наискось через дорогу — и как бы ему помягче намекнуть, что это не самая лучшая идея.

Капитан Макаров, однако, в конспирации, похоже, понимал, потому что повел Арину не в чебуречную, а в другую сторону, за угол. Через полтора квартала, еще раз свернув, он распахнул желтую дощатую дверь, из-за которой так вкусно и убедительно потянуло свежим тестом и нагретым маслом, что можно было даже не задирать голову, чтобы прочитать витиеватую надпись «Блин!» над входом.

Когда стол перед ними — такой же дощато-желтый, как дверь заведения — заполнился тарелками, тарелочками, мисочками и плошками, окружавшими здоровенный кувшин с рубиново-алым клюквенным морсом, Макаров усмехнулся:

— Вершина, ты сказала? Значит, про Степаныча, небось, расспросить хочешь?

Вот уж воистину — все всё про всё знают. Недели не прошло с момента смерти Шубина, а даже заведующий служебным тиром в курсе.

— Вы его знали?

— Ну а как ты думаешь? Работать-то вместе не пришлось, я давно уж комиссовался, сильно меня один клиент зацепил, — хоть и выговаривали операм за то, что подозреваемых «клиентами» именуют, но традиция эта была неистребима. — При тире я состою уж и не вспомню сколько. Так что знал-то я его не близко, светлая ему память. Золотой был мужик. Хоть и непростой, чего уж там. А как стрелял, боже ты мой! Расписаться мог на стенде!

— Иван Ильич, а в последние два года он заходил к вам? Ну в тир то есть?

Тот как-то вдруг выпрямился, развел плечи — даже лицо стало официальное:

— Не положено это, Арина Марковна.

Ну да, ну да. Последние два года — это уже после выхода Шубина в отставку, понятно, чего этот Макаров так встрепенулся.

— Иван Ильич! Ну что вы, в самом деле? Мы ж не под запись беседуем.

Он вздохнул:

— Ну а как не пустишь, сама посуди.

— То есть заходил?

— Ну да. Нечасто, но… бывал.

— А стрелял из того оружия, что в тире, или свое приносил?

— Арина Марковна!

— Ну Иван Ильич! Я же действительно не под запись спрашиваю. И не пойдет это никуда дальше, честное слово! Мне просто самой понять бы, как все произошло. Почему оба его пистолета стреляные. Из одного он застрелился. А второй?

— Один… второй… темнишь. Я тебе вот как скажу. Стрелял он у меня из своего ПМ — из моего, значит, тезки. Но! Не бывал уже давно. Полгода, а то и больше. И нечищенным ствол не бросил бы. Да и ты ж говоришь, недавно из него стреляли? Или не из «макарова»? Я ж степанычевский арсенал лично не досматривал, кто его знает, сколько там стволов имелось. Но, опять же, ты сказала «оба», значит — что? Значит, два их было. Правильно я рассуждаю?

— Абсолютно так, Иван Ильич. И стреляли из обоих недавно. Там запах свежий, прямо шибало. Криминалисты говорят, что, похоже, из ПМ Шубин стрелял в тот же день.

— Криминалисты? — со странной интонацией протянул тезка пистолета. — А следователи теперь что, совсем в таком не понимают?

— Иван Ильич, УПК велит у экспертов спрашивать. Хотя если не на протокол, я тоже сказала бы, что шубинский «макаров» свежеотстрелянный.

— Ну добре, коли так. Только это точно не у меня.

— А может, вы просто не знаете? К примеру, подменял вас кто-то?

Он покачал головой:

— Я уж почти год как никуда из тира ни ногой. Каждый день как штык на месте. Вот куда мне еще деваться? Дачи у меня отродясь не было, жена ушла, когда я только-только капитана получил. Сказала, сил нет каждый день бояться, уговаривала уйти из милиции — тогда еще милиция была, не полиция. Вот бы ей чуток подождать… А может, и к лучшему. Деток нажить не успели. Так что сама понимай, куда мне с рабочего места? Водку квасить? Так что, если б Степаныч зашел, я знал бы. Но — давно уж не бывал. А теперь-то… э-эх! Нешто и впрямь водки выпить? За упокой души? А, дочка? Помянешь со мной Егора Степаныча? — он махнул, подзывая официантку.

— Мне еще в следственный комитет надо… — извинилась Арина и двинулась было к выходу, но вернулась.

— Иван Ильич, вы случайно не знаете, что у Шубина в личной жизни было? Неужели он бобылем вековал? Такой видный мужчина…

— Не знаю, дочка. Мы ж с ним, что называется, на брудершафт не пили. Ты бы лучше у Иван Сергеича спросила.

— У Молодцова?

— Точно.


убрать рекламу






— Спрашивала, — она помотала головой, демонстрируя нулевой результат расспросов. — Они ж из разных поколений, так что сами понимаете.

— Тоже верно. А тебе понять надо, что за горе у Степаныча приключилось, что он сам себя порешить вздумал, так? Вот что я тебе скажу. Если кто про него что и знает, это Халыч. Ты-то его не застала, но…

— Морозов? Я у него училась.

— Вот и спроси. А за упокой все-таки со мной выпей. Видишь, даже рюмок две принесли. Я тебе на самое донышко плесну. Уважь старика. Одному мне как-то… невместно.

Официантка, видимо, не заметила, что Арина собралась уходить, и в комплект к графинчику принесла действительно две рюмки. Арина присела на краешек стула, взяла одну из них, где водки было совсем чуть-чуть. Отнекиваться дальше было бы совсем нехорошо. Что она, принцесса, которой неприлично прикоснуться к старому солдату?

Опрокинув в себя рюмку, Иван Ильич зажмурился на мгновение, закаменевшее было его лицо помягчело, расслабилось:

— Покойся с миром, Егор Степаныч! Спасибо тебе, дочка.

— Вам спасибо, Иван Ильич, — улыбнулась Арина и, уходя, оглянулась от двери. Начальник тира, пригорюнившись, сидел, невидящим взглядом уставившись на полную рюмку.

До комитета от «Блина» было рукой подать. Еще от скверика она увидела, что возле крыльца клубится какая-то толпишка. Негустая, но… неожиданная. Чего это они тут собрались? Завидев Арину, «они», все, сколько их было, бросились навстречу. Сперва показалось, что их очень много — тычут микрофонами, наставляют камеры — но в действительности «нападавших» было не больше десятка. Пытаясь остановить девушку, они многоголосо гудели:

— Транько заказал убийство Коломыйцева?

— Ведекин шантажировал своего директора?

— Ведекин по заказу Транько…

— Защита Транько заявляет о его невиновности и пересмотре дела…

Вопросы сливались в сплошной гул. Только один голос выделялся, как выделялся бы груздь в корзине с сыроежками. Нет, он не был особенно громким или пронзительным. Голос как голос. Но звучал он словно бы знакомо. «Госпожа Вершина, прокомментируйте, пожалуйста!» «Девушка, сюда нельзя!» Она вгляделась в частокол микрофонов, но так и не поняла — кто именно бросил зацепившую ее слух фразу.

Подняв плечо и цедя сквозь зубы «без комментариев», Арина прошмыгнула в стеклянные двери, почти упав в объятия стоявшего за ними дежурного, от неожиданности даже вспомнив его фамилию. Сержант Верзилов, вот как его звали! И был он, вопреки фамилии совсем не высок, на полголовы выше Арины, но довольно плечист.

— Верзилов? — уточнила она.

— Так точно, Арина Марковна, — отрапортовал он со вздохом.

— Почему этих, — она кивнула назад, где за стеклянной дверью все еще копошилась толпа с микрофонами.

— Ну так… не за что вроде, — сержант опять вздохнул. — За просто так же нас тоже по головке не погладят. Они ж, видите, даже на крыльцо не поднимаются. Имеют право находиться в общественном месте.

— Имеют, — согласилась Арина.

— Вы, когда домой соберетесь, мне на пост позвоните, я вам патрульную машину вызову и с пожарного хода выйдете.

— Там поглядим, — кивнула Арина, направляясь к лестнице.

Сержант был прав, прогонять эту шушеру было не за что, и огрести за подобное «посягательство на демократические права и свободы» можно было изрядно. Так прополощут во всех СМИ, что Пахомов язык до мозолей сотрет, оправдываясь перед вышестоящим начальством. И ей, Арине, не поздоровится. В общем, ничего личного, просто бизнес. Чтоб вас, ей-богу. Ей нравилось незнамо откуда ворвавшееся в язык «папарацци». Хорошее слово — в меру свистящее и достаточно, ну, для понимания, что ли, колючее. Папарацци.

Впрочем, эти, сегодняшние ее отчасти даже развеселили. Право слово. Почему вдруг Транько и Ведекин? Дело было, конечно, громкое, но почему не убийство в художественной галерее, которое ей Карасик передал? Дело никак не менее эффектное, к тому же куда более свежее. Или дело в списке Шубина? Но, во-первых, откуда они про него узнали, во-вторых, почему из всех перечисленных там убийств — именно убийство Ведекина их так разгорячило? Да потому, что чернухи им всем не хватает, бандитских разборок, не наелись, видно, в девяностые, и сейчас подавай им что-нибудь хотя бы слегка мафией попахивающее, разоблачительное. Разве это не забавно?

В последние дни ее вообще многое веселило. Настроение взмывало ввысь, как тот воздушный шарик. И ведь не опускалось, вот в чем штука. Какая-то уверенность необъяснимая проснулась: казалось, все, что она делает, правильно, и самое главное — все задуманное выйдет как задумано. И еще крутился в голове обрывок какой-то песенки: «Завтра будет лучше чем вчера». Так она и ходила, мурлыкая под нос: «Та-ра-ри-ра, та-ра-ри-ра-ра, завтра будет лучше чем вчера!»


* * *

Разложив накопившиеся результаты экспертиз по папкам с текущими делами, назначив еще несколько и вообще подразобрав скопившиеся завалы, Арина ненадолго задумалась над предложением дежурного. Нет, не насчет патрульной машины — зачем ей патрульная машина, если за ней Эрик заедет? Но, с другой стороны, демонстрировать близкие отношения следователя и адвоката вряд ли разумно.

Позвонить Эрику, чтоб припарковался с другой стороны здания?

Подумав. она позвонила все-таки дежурному.

— Сержант Верзилов?

— Слушаю, Арина Марковна. Вам машину найти?

— Там что, все еще акулы толпятся?

— Да вроде нет. Сейчас гляну.

Минуты через две он вернулся к трубке:

— Тихо, Арина Марковна. Разбежались.

Улыбнувшись и поблагодарив, она положила трубку внутреннего телефона.

За стеклянными дверями действительно никого не было. Зато за сквериком что-то блеснуло — как гигантский жук-бронзовка. Арине очень нравился цвет Эриковой «тойоты». Вроде и синий, а вроде и бронзовый, интересно, как он называется? Под ложечкой заплескалась жаркая радостная волна. Почему под ложечкой, усмехнулась Арина, вроде бы радость встречи должна плескаться в сердце, разве нет? Сердце тут же послушно екнуло. Да тихо ты, цыкнула она сама себе, может, это еще и не та машина.

Но машина была именно та, разумеется. И рядом — там же, за углом — к узорной чугунной оградке прислонилась знакомая стройная фигура. Эрик! Обернулся, заметил Арину, распахнул руки в приветственно приглашающем жесте. Ну что, Виталик, весело подумала она. Ты, значит, уверен, что я до сих пор по тебе тоскую? Жить прямо без тебя не могу? А вот индейская национальная изба — фиг вам называется. У меня, мой драгоценный бывший, и без тебя все распрекрасно, а будет еще лучше! Вот!

В несколько секунд она долетела до распахнутых рук, уткнулась в отворот куртки, из-под которого выглядывал сине-стальной джемпер, втянула запах — мягкий кожаный, нежно-шершавый кашемировый и еще какой-то слегка металлический, очень мужской. Почему она совсем не разбирается в мужском парфюме? Впрочем, она и в женском-то не особенно разбирается, не то что мама. Мысли опять запрыгали, как искрящиеся пылинки в солнечном луче — Эрик поймал ее, обхватил крепко, упоительно надежно, приподнял, прижал к себе. Коснувшись беглым, но ласковым поцелуем виска, легко поинтересовался:

— Ну что, сразу ко мне или сперва где-нибудь поужинаем?

Арина слегка растерялась. Не то от радостно ласкового напора, не то от необходимости принимать какое-то решение. Некстати вспомнился стаутовский Гудвин, про которого одна из свидетельниц, смеясь, говорила, что любая усталая женщина отправилась бы с ним куда угодно, потому что с ним ей не пришлось бы ни о чем думать. Вроде бы эту свидетельницу потом убили… Господи, Арина, что у тебя за склад мышления такой извращенный? Начинаешь за здравие, но непременно на убийство свернешь.

Эрик терпеливо ждал. Из полусжатого кулака топорщился лохматый бело-розовый хохолок. Астры. Должно быть, последние в этом году. Арина относилась к цветам довольно равнодушно — вопреки общепринятому «женщинам — цветы». Но астры любила. Именно такие — тощенькие, последние. Должно быть, именно за то, что последние, и любила. Как и мохнатые, в серых «мышиных» шубках лиловые подснежники — она знала, что на самом деле они называются «пролески», но «подснежники» было гораздо, гораздо лучше — их любила за то, что первые.

Эрик улыбался самым краешком губ, ветер слегка ерошил светлые волосы, серые глаза смотрели ласково, нежно… Ох, подумала Арина, век бы так стоять! Последние пестрые листья за витой чугунной оградой, облачно-полосатое закатное небо и этот обволакивающий, околдовывающий взгляд чуть сверху. Все вместе — словно кадр из какого-то фильма. Французского, скорее всего. Только французы умеют так снимать банальные, в сущности, сцены — так, что как будто въяве видны связывающие героев нити. Очень красиво… Но, в самом деле, не век же так стоять?

Она неопределенно повела плечом и жалобно, как котенок, шмыгнула носом:

— Вообще-то есть ужасно хочется…

— Какую кухню леди предпочитает? — заботливо осведомился Эрик. — Мексиканскую, французскую, итальянскую?

Арина вздохнула. Опять думать… Черт ее ведает, какую кухню она предпочитает. Съедобную.

— Ну… лошадь вместе с седлом и сбруей я, пожалуй, слопать еще не готова, но если ее распрягут, то пожалуй… — неловко пошутила она, своровав формулировку у все того же Стаута. А может, у Гарднера? Впрочем, какая разница?

После недолгого обсуждения остановились на итальянском ресторанчике неподалеку — Арина выбрала его просто потому что он был ближе всего, а есть хотелось действительно адски. Даже голова слегка кружилась, а недовольное урчание желудка, наверное, было слышно за версту. У леди не может бурчать в животе, мелькнуло в голове, откуда это? Из Пеппи, кажется? И что это меня все на литературные ассоциации тянет?

Она заказала здоровенную порцию лазаньи и еще, не удержавшись, какую-то умопомрачительную рыбу. Эрик ограничился салатом. Арина слегка смутилась: по идее, все должно быть наоборот — мужчина ест «по-мужски», девушка лишь изящно поклевывает что-нибудь деликатно-воздушное. А она навалилась, как оголодавший лесоруб. Но есть-то и вправду хотелось! Ну и пусть, сердито подумала Арина, если кому-то нужны эльфоподобные существа, питающиеся капельками росы — да и то чуть-чуть, чуть-чуть — пусть и выбирают себе таких. А у нее нормальный здоровый аппетит, она не будет смущаться, слопает и лазанью, и рыбу, и… и, может быть, еще десерт.

Воздушная горка десерта, увенчанная свежей малиной — м-м-м! — явилась к их столику как по волшебству. Эрик будто мысли Аринины прочитал. И вообще демонстрировал чудеса предупредительности. И смотрел на нее вовсе не осуждающе или хотя бы удивленно, а вполне понимающе:

— Заработалась? Весь день не до еды было?

Арина только покивала, не отрываясь от тарелки.

— Новое дело? — и не успела она удивиться, уточнил. — Говорят, на тебя какое-то странное самоубийство повесили? Которое, может, и не самоубийство, и вообще куча сложностей вокруг него.

Источающая умопомрачительный аромат малина показалась вдруг куском пенопласта.

— Что за… Откуда ты… — Арина оборвала сама себя, пытаясь справиться с нахлынувшей растерянностью. Не о том она спрашивает. Хотя, конечно, узнать, откуда у Эрика информация, было бы неплохо, но главное — с какой стати он вообще… Додумать она не успела.

— А что ты так изумляешься? — он улыбнулся. — Это ж только кажется, что адвокатура и следователи по разные стороны баррикады. А по факту работаем в одной системе, все всё про всё знают.

Ладно хоть не стал говорить, что и следователи, и адвокаты работают во имя торжества справедливости, облегченно вздохнула Арина. Потому что система-то, может, и одна, но высказывание насчет разных сторон баррикады довольно точно отражает реальную действительность.

— Я ведь не просто так интересуюсь, — продолжал «человек с другой стороны баррикады». — Просто… — он нежно улыбнулся. — Мне бы, сама понимаешь, не хотелось, чтоб твоя рабочая нагрузка разрасталась до космических размеров. Чтобы и на меня время оставалось, — он опять улыбнулся, теперь по-мальчишески озорно. — А если эти дела, в которых ваш самоубийца признался, будут пересматривать, у тебя и вовсе ни минутки свободной не останется, все же на тебя повесят, не иначе.

— Если возникнут веские основания для пересмотра дел, — она постаралась сформулировать свой ответ максимально обтекаемо. Не из-за «разных сторон баррикады», просто из-за привычки не обсуждать следствие. Да и сегодняшнее нашествие журналистов ее смущало — откуда они узнали? Телепаторы телепают на расстоянии чего надо и чего не надо, как говорил смешной «волшебник» в старой киносказке? Нет, конечно. Информация про обстоятельства шубинского самоубийства откуда-то к журналистам протекла. Вариантов, разумеется, масса, да и особо страшного в том нет. Но как бы там ни было, лишнего лучше не болтать. — Не факт, что доследование поручат именно мне. Кому угодно могут.

— Но ты же, так сказать, у истоков стоишь. Разве не так все устроено?

— Да мало ли как сложится! — вложив в голос максимум беспечности, она махнула рукой. Что же получается? Она фактически сама подтвердила, что дело поручено именно ей? Или не подтвердила? Да вроде нет. Кажется, Эрик и без того был в курсе. Конечно, фамилия ведущего дело следователя не так чтоб государственная тайна, но все-таки. — Так что погоди беспокоиться о моем рабочем графике.

— Вот и ладушки, — явно обрадовался Эрик. — А то я как раз хотел спросить, как бы ты отнеслась к идее немного отдохнуть? Скажем, недельку на Крите? Там сейчас тепло, но не жарко, можно в свое удовольствие памятники античности осматривать. Ты же можешь недельку отпуска взять?

Зря я столько съела, подумала вдруг Арина, голова теперь работать напрочь отказывается. Да и вообще, если честно, самой привлекательной мыслью в этой самой голове сейчас стал образ собственного дивана. Упасть бы на него и отключиться… а роскошное ложе в эриковой квартире вполне может подождать до другого раза. Хотя, и тоже честно, немного жалко. Проигнорировав вопрос об античных развалинах, она принялась решать дилемму: сбежать ли, вежливо извинившись, домой или все-таки найти в себе силы для более закономерного завершения вечера? В конце концов не вагоны же разгружать придется…

Телефонный звонок прозвучал спасительным колоколом.

Звонил Федька: куда девалась, когда тебя ждать, мы соскучились, особенно Майка — все как обычно.

— Проблемы? — явно огорченно спросил Эрик, когда она нажала наконец кнопку отбоя.

Арина пожала плечами:

— Да так, дома кое-что надо уладить.

Он просиял:

— Не вопрос! Я тебя отвезу, а потом ко мне. Ты же не до завтра там «улаживать» будешь?

— До завтра вряд ли, но сколько именно трудно сказать.

— Ничего, — успокоил ее Эрик. — Я подожду. Договорились?

Оставалось лишь кивнуть и благодарно улыбнуться. Надеялась ли она, что Эрик, доставив ее домой, отправится восвояси? Да нет, конечно, что за чушь! Разумеется, она хотела в конце вечера поехать к нему. Но зачем тогда было, прошелестел в голове ехидный шепоток, заезжать домой? Майке могла бы просто позвонить…

Что-то Арине во всем этом не нравилось — но вот что именно? Что работа мешает личной жизни? Или что тем же занимаются домашние, мешают то есть? Или то, что Эрик интересуется его работой? Или что личная жизнь требует сил и времени, которых и на работу-то едва хватает? Или — самый страшный вопрос — все сразу в одну-единственную жизнь уместить в принципе невозможно? И нужно что-то выбирать?

День восьмой

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

— Нет, пока нельзя, — повторил холодный голос в телефонной трубке. — Может быть, дня через два врачи разрешат. А с Аннеттой Игоревной вы только что беседовали.

Арина начала злиться — что они, в самом-то деле, себе позволяют? Она следователь или кто?

— Значит, так, — она откашлялась — пожестче, чтоб «там» услышали. — Через два дня, вы сказали. Хорошо. И если через два дня вы опять начнете рассказывать ту же сказку про белого бычка, я приду с судебным постановлением. Вы этого добиваетесь?

— Вы угрожаете? — голос в трубке, кажется, дрогнул.

— Вовсе нет. Информирую. А сейчас мне нужно задать Аннетте Игоревне еще один вопрос. Да, мы совсем недавно беседовали, но, представьте себе, во время следствия так бывает.

Суровая помощница заколебалась:

— Один вопрос?

— Пока один. А понадобится — десять. Это мне решать.

Ох, подумала Арина, рискованно — давить на этих господ. Сейчас как кинутся в прокуратуру звонить, а те, соответственно, Пахомову: уйми своих следователей, люди жалуются. Но, может, и обойдется. Сегодня пятница, в выходные никто никого дергать не будет. И если все, что она себе надумала, провернуть быстро, то, не исключено, до жалоб на самодурство следователя Вершиной так и не дойдет.

Вскоре в трубке раздался голос Аннетты Игоревны:

— Слушаю вас.

— Аннетта Игоревна, простите за беспокойство, у меня к вам один вопрос. Скажите, вы девочек в детстве наказывали?

— Да как вы смеете? — возмущение точно выплеснулось из трубки, даже уху горячо стало. — Вы думаете, мы дикари какие-то?

— Почему — дикари? — удивилась Арина. — Я же не обвиняю вас в каких-нибудь жестокостях, в рукоприкладстве и всяком таком. Любого ребенка время от времени наказывать приходится — ну там без сладкого оставить или гулять не пустить.

— Это не наказание, — сухо возразила моментально успокоившаяся Аннетта Игоревна, — это способ коррекционного психологического воздействия. Для более гармоничного формирования развивающейся личности. У вас, разумеется, своих детей еще нет? — и без пауз, не нуждаясь в подтверждении своего предположения, продолжала. — Ребенок должен не просто понять — почувствовать, что неправильное поведение влечет за собой некие неудобства. Все требует коррекции, тем более дети.

Да чтоб тебя, мысленно ругнулась Арина. Но вслух мягко поддержала:

— Вот и я о том же. Так я спрашивала, какие именно… неудобства… то есть, простите, «способы психологического воздействия, направленные на гармоничное формирование» были приняты в вашей семье?

— Ну… иногда лишение десерта. Отказ в каких-то развлечениях или подарках.

— В угол не ставили?

— Ну что вы! Это совершенно нефизиологично, поэтому недопустимо. Да, телесно ориентированные методики весьма эффективны, это не секрет, собственно, они едва ли не самые эффективные. Но, разумеется, воздействие должно быть не только эффективным, но и полезным. Тем более физическое воздействие.

На мгновение Арина смешалась: вопрос о наказаниях госпожу Бриар возмутил, стояние в углу она назвала недопустимым… про шлепки и прочее в этом духе и спрашивать-то страшно — как бы трубку не бросила. Вложив в голос максимум наивности — ничего, мол, в этом не понимаю, если что, прошу извинить — она осторожно попросила:

— А можно пример воздействий — чтоб и эффективно, и полезно?

— Вот, скажем, йоговские упражнения, — довольно доброжелательно сообщила Аннетта Игоревна. — Если ребенку приходится некоторое время сохранять заданную ему позу, это и для здоровья полезно, и внутреннюю гармонию настраивает.

— Например, на одной ноге постоять? — не удержалась Арина.

Госпожа Бриар, к счастью, язвительности в вопросе не услышала.

— Вы про позу «дерево»? Да, прекрасное упражнение, учит концентрации, улучшает осанку, вырабатывает привычку к контролю.

Арина перевела дух — ей казалось, что она не по телефону разговаривает, а по лестнице бегом на тридцатый этаж поднимается. Или эти самые «полезные упражнения» выполняет.

— А кого из девочек приходилось нак… простите, подвергать коррекции чаще?

— Неужели вы думаете, мы это подсчитывали? — презрительно заявила Аннетта Игоревна.

— Вовсе нет, — Арина чувствовала, что совсем вытравить из голоса сарказм не получается, ну, авось пронесет. — Я думаю, вы это и без подсчетов знаете. Николь, да?

— Ну… может быть… в некоторой степени, — неохотно подтвердила госпожа Бриар. — С ней было… трудно. Она… она иногда как будто назло делала: знает, что нельзя, и именно поэтому… Но я не понимаю, какое это имеет отношение к…

— Ничего страшного, — перебила Арина, торопясь завершить беседу. — Может, и не имеет. И даже скорее всего. Спасибо за содействие.

Отключившись, она еще некоторое время разглядывала телефонную трубку — как будто удивляясь. Надо же, как некоторые люди интересно рассуждают. И еще интереснее действуют. Йога в качестве меры воспитательного… как она там выражалась? воспитательной коррекции? И, очень может быть, после того самого «похищения» тоже имели место быть сеансы этой самой воспитательной коррекции.

Это, впрочем, подтверждало версию о том, что Николь тогда просто сбежала. История (пусть даже в Ликином пересказе) про похитителя, который заставлял ее стоять на одной ножке — это ведь не может быть совпадением? Не бывает таких совпадений. Значит, это правда. Если, конечно, забыть про похитителя.


* * *

Отбрасывая навязчивые мысли, Аннетта Игоревна мотнула головой — слишком резко. Не ожидавшая этого парикмахерша не успела за ее движением, потянула за волосы, испугалась, забормотала, залепетала сбивчивые глупые извинения.

Еще бы ей не пугаться! За визиты — парикмахерши, стилисты, маникюрши и прочие визажисты с портнихами, естественно, посещали ее на дому — Аннета Игоревна платила по-королевски. Она никогда не гналась за специалистами первого десятка, те больно уж капризны, как будто это они тебе одолжение делают, а не наоборот, забывают, что они — всего лишь обслуга. Тем более, что пребывание в пресловутом «топе» вовсе не означает заоблачных вершин мастерства, мастерства у них в лучшем случае столько же, сколько у остальных, просто пиар погромче, отсюда известность и задранные носы. Менее известные и популярные спецы могут демонстрировать не меньшее мастерство, но при этом не склонны им кичиться. Они уважают свой профессионализм, но вполне отчетливо понимают свое место. Обслуживающий персонал может — и должен — быть высокопрофессиональным, но нельзя и забывать, что обслуга — это обслуга. Разумеется, Аннетта Игоревна никогда «персоналу» не хамила: это дурновкусие — грубить тем, кто ниже — обращалась с обслугой вежливо, даже отчасти дружелюбно — ровно настолько, чтобы не доходить до панибратства. В болтовне на равных с горничной или маникюршей дурновкусия не меньше, чем в кичливом хамстве, каковое позволяют себе лишь нувориши. Ровная, слегка тепловатая вежливость — вот идеальный тон в обращении с теми, кому ты платишь. Так что ничего удивительного, что каждый из тех, кто ее обслуживал, боялся потерять свое — такое выгодное и вместе с тем комфортное — место. Конечно, девчонка испугалась. Милостиво ее успокоив, Аннетта Игоревна откинулась в кресле, чтобы та могла закончить работу. «Девчонке» было хорошо за пятьдесят, но это, разумеется, не имело никакого значения. Так же, как и сама парикмахерша… как ее? Галочка, что ли? Или Валечка?

Отпустив Галочку (или Валечку?), Аннетта поднялась на второй этаж, толкнула дверь — незапертую, разумеется.

Медсестра — в джинсах и футболке, ни в коем случае не белый халат, чтобы ничто не напоминало о больнице — чинно восседала на стуле у стены, неотрывно глядя на пристроившуюся в углу подоконника (колени подтянуты к подбородку, взгляд устремлен в заоконное пространство) девушку. Будь это в больнице, Аннетта Игоревна возмутилась бы преступным легкомыслием персонала. Но еще во время строительства дома стекла поставили небьющиеся, ради безопасности — девочки были еще совсем крошками. Поэтому пусть сидит.

Аннетта взглядом спросила медсестру: «Как она?» Ответный взгляд говорил: «По-прежнему».

Аннетта подошла к окну. Вид был хорош. Даже сейчас, поздней осенью. Весной и вовсе будет сказка. Все оживет. Да, все оживет. Нужно просто подождать.

Она легко, почти невесомо погладила девушку по голове:

— Все хорошо. Все хорошо.

В прозрачно-зеленых глазах плеснулась растерянность.

Ничего. Это пройдет. Все наладится, нужно лишь подождать.

Медсестра уже не сидела — стояла возле своего поста. Поднялась, ожидая возможных распоряжений. Аккуратная, педантичная, внимательная. Аннетта Игоревна впустила на губы едва заметную одобрительную улыбку: все в порядке. Она знала, что медсестра усядется на свое место только тогда, когда за ней закроется дверь.

Отличный специалист, как все, кого отбирала сама Аннетта Игоревна. И, как и все прочие, вполне заменяемая.

Сама Аннетта всегда знала, что она — необыкновенная.

Держись прямо, напоминала бабушка, ты же не какая-нибудь дворничиха! Ты должна гордиться собой.

Аннетта и гордилась. И старалась, чтобы гордость была не выдуманной, а взаправдашней. Правда, училась она не блестяще. И не расстраивалась из-за того, что она не лучшая ученица. Не только не расстраивалась, а словно бы и внимания на это не обращала. Задумалась, лишь когда проходили «Войну и мир». Роман показался Аннетте нудным, но одна фраза — про Наташу — попала прямо в сердце: «Она не удостоивает быть умною». Нет-нет, сама Наташа Ростова была ужасна — дикая какая-то, как будто и не графиня вовсе, а побродяжка без роду и племени, Элиза Дуллиттл до встречи с профессором Хиггинсом. Но фраза была восхитительна: не удостоивает быть умною. Не удостоивает быть отличницей… мастером спорта… да хоть бы «Мисс Вселенная». Тем, кто «как все», им необходимы подобные побрякушки — чтоб хоть как-то отличаться от «всех». А ей — к чему? Отметки в аттестате — это всего лишь отметки в аттестате.

Точно так же ее никогда не прельщала судьба Грейс Келли или леди Ди. Подумаешь, честь какая — быть супругой наследника престола или даже монарха. Значить что-то не самой по себе, а благодаря статусу высокопоставленного супруга. То есть, как ни крути, а сиять отраженным светом.

То ли дело Грета Гарбо: на самом пике славы взяла и закрылась от всех. Надо быть действительно кем-то, чтобы не только не стыдиться, не стесняться того, что тебя раздражает человеческая масса — и это человек, чья профессия просто обязывает к полной зависимости от общественного мнения — напротив, демонстрировать свое ко всем презрение вольно и самоуверенно. И ведь проглотили! И обожать не перестали, даже наоборот. Потому что Гарбо вела себя так, как она себя вела, не ради того, чтобы создать впечатление — а просто потому что ей так хотелось.

Саму Аннетту толпа не раздражала. Ни в аэропорту, ни внутри потных, битком набитых автобусов. Толпа просто не имела к ней никакого отношения. Не из-за чего тут раздражаться или огорчаться. Точно так же ее никогда не огорчало отсутствие, к примеру, горячей воды — когда приходилось жить еще в «обычных» квартирах, где вечно происходили всякие «опрессовки сетей» или просто аварии. Было бы из-за чего расстраиваться — можно и нагреть, а то и холодной помыться, подумаешь. Ее не печалила нехватка черной икры или даже куска хлеба — бывало в студенческие времена и такое. Она жила в этой реальности — и мыла полы в длиннющем общежитском коридоре, мыла споро и чисто — но эта самая «реальность» словно не имела к ней никакого отношения.

Разумеется, ей никогда и в голову не приходило сказать мужу — или даже хотя бы подумать — что денег в семью хорошо бы побольше. Богатство и преуспеяние — это неплохо, конечно, но это тоже отраженный свет. Бриллиант же остается бриллиантом независимо от обрамления. И когда деньги и статус наконец появились, Аннетта приняла это с той же чуть снисходительной ко всему прочему уверенностью, какой должна светиться улыбка при безукоризненном реверансе. Бриллиант — все равно бриллиант, но теперь он получил достойную оправу.

Еще одну «бриллиантовую» грань должно было добавить материнство — все-таки в бездетности есть какая-то неполноценность, ущербность, не правда ли?

Родились близнецы — как еще одно свидетельство ее необыкновенности. Она, правда, не слишком ими занималась — она же не курица-несушка, для чего же существуют няньки и прочая обслуга? — но, так сказать, общее руководство осуществляла вдумчиво и последовательно. И с удовольствием. Очень приятно было прогуливаться (в сопровождении няньки, разумеется) с двумя прелестными крошками — одинаковые пальтишки из последней детской коллекции какого-нибудь трендового модельера, одинаковые кудряшки, схваченные одинаковыми изящными заколками, одинаковые ботиночки, свитерки, комбинезончики.

Но дальше, как это нынче модно говорить, что-то пошло не так.

Николь начала бунтовать, не достигнув еще и трех лет. Одинаковые одежки ее почему-то не устраивали. Пока Софи ангельски улыбалась, ожидая, пока нянька ее причешет и вообще прихорошит, Николь успевала содрать с себя платье и натянуть его задом наперед. Каждое утреннее одевание, каждые сборы на прогулку превращались в мучение. Ведь если близнецы одеты не одинаково — это как бы уже и не совсем близнецы? Аннетта Игоревна наняла еще одну няньку. Девочек стали одевать в разных комнатах. Увидев свою копию в уже, так сказать, «готовом» виде, Николь, правда, еще пыталась что-то изменить в своей одежде, но тут уж Аннетта Игоревна была непреклонна — и нянькам то же наказала — если «некоторые» капризничают и всех задерживают, им («некоторым») придется оставаться дома, а гулять идут только те, кто ведет себя достойно.

Николь пришлось смириться.

В общем, идеальных двойняшек не получилось. Девочки, похожие настолько, что даже родители и няньки их регулярно путали, вели себя совершенно, совершенно по-разному. Софи прекрасно вписывалась в запланированный идеальный образ: девочка-умница-красавица, мамина-папина радость и гордость. Но упрямица Николь вечно создавала проблемы.

Ей полагалось стать балериной — двух художниц на одну семью многовато, поэтессы нын


убрать рекламу






че не слишком в фаворе, а уж писательниц и вовсе как собак нерезаных. Одну из лишних комнат второго этажа отделали под балетный класс — так же, как чуть раньше подготовили персональную студию для Софи — подобрали хорошую преподавательницу для персональных занятий, а что девочка не проявляет энтузиазма — подумаешь, пустяки какие! Привыкнет.

Не проявляет энтузиазма, как же! Когда ее приводили в балетный класс — сама она не шла ни в какую — ложилась на идеальный паркет и застывала в неподвижности. Попытки приохотить ее к занятиям в группе заканчивались так же.

Пришлось от балета отказаться. Как, впрочем, и от всех других вариантов. А в итоге — даже и от рисования, к которому поначалу капризная девчонка, казалось, проявляла интерес. Но сидеть над рисунком часами, как Софи, ее «копия» не желала. Едва в очередном эскизе что-то шло «не туда», скомканный лист летел в угол, а Николь хватала следующий.

Все-таки с ней было очень трудно.

Хотя Аннетта Игоревна никогда не жаловалась. Как можно?! Да и кому? Люди делятся на тех, кто способен понять, и всех остальных — не имеющих, разумеется, никакого значения. А если тех, кто «способен» вовсе нет? И какой смысл жаловаться? Вот то-то же.

Когда Никки пропала, Аннетта Игоревна едва не впала в панику. Впервые в жизни она не видела ясно — что делать. Как будто из-под ног выбили почву.

Девчонку привезли на милицейской — на милицейской! — машине. Грязную, ободранную, чуть не в лохмотьях, с колтунами в свалявшихся волосах. Аннетта Игоревна шагнула к ней:

— Боже мой! — и осеклась, чувствуя, как дрожат губы, а под ключицами ломается тоненькая ледяная иголочка.

Николь подняла глаза… Ни намека на стыд или хотя бы мольбу о сочувствии — высокомерный прищур и наглая ухмылка.

Невыносимая девчонка! Невозможная, неуправляемая, безнадежно испорченная…

Софи, должно быть, заметила, как она побледнела — кинулась поддержать:

— Мамочка!

У Аннетты едва хватило сил, чтобы, отстранив ее, уйти к себе в комнаты — прямая спина, высоко поднятая голова, ровный шаг. Как у марионетки. Да, она сама себе казалась марионеткой. Марионеткой с оборванными, перепутанными нитями. Ничего. Мало ли что покажется в тяжелую минуту. Надо просто держаться и продолжать делать то, что считаешь необходимым.

После той ужасной — ужасной, ужасной! — выставки… после того, что произошло… все изменилось. Даже думать об этом было страшно, но и не думать было нельзя. Так странно… На нее снизошло какое-то необъяснимое спокойствие. Как будто удалили бесконечно нарывавший зуб — и опухоль еще не спала, и ранка саднит, но одно лишь избавление от мучительно дергающей боли кажется едва ли не счастьем.

Она даже мысли старалась не допускать, что ошибается… ошиблась… Нет-нет! Этого не может быть! Уже скоро все станет идеально. Если бы только не эта следовательша. Что за профессия для девушки, право слово?

Эта дура угрожала разрушить все. Когда все только начало налаживаться!


* * *

Главный вопрос следствия, учили ее — как именно произошло то, что произошло. И сейчас, раскладывая так и эдак обстоятельства галерейного убийства, Арина никак не могла на этот вопрос ответить. Хотя, казалось бы, чего проще: некто в дождевом сумраке подобрался к клубящейся возле сияющих витрин толпе, дождался, пока в освещенном пространстве не появятся девушки, выстрелил… Ну да, еще как-то устроил, чтобы в нужный момент свет погас, но это вопрос технический, короткое замыкание при некоторой изобретательности можно в любой момент устроить. Или не короткое замыкание, а наоборот, вроде мокрой бумаги, подложенной в патрон лампочки: вот она горит, а как бумага высохнет — гаснет. Единственная сложность — обеспечить одновременность выстрела (не в темноте же он палил) и блэкаут. Потому что на последнем «освещенном» снимке странного фотографа со смешной фамилией Усик витрина стояла еще целая.

Или погасший свет — это какое-то дикое, почти невероятное совпадение? Но даже если так, в простой, как гвоздь, последовательности: выстрел разбивает витрину и убивает девушку — что-то Арине не нравилось. Что-то в ней было не так.

А ведь тут, неожиданно подумала она, все очень похоже на самоубийство Шубина. Выстрел из чего-то маломощного, поэтому пуля не пробивает череп навылет, а остается внутри. Не имеет значения, чьей рукой был произведен смертельный выстрел, главное: пуля остается в голове. Потому что мощность выстрела невелика. В шубинском случае — маленькая «беретта» калибра пять и шесть, в галерейном деле — тоже калибр пять и шесть, то есть теоретически орудием убийства мог служить точно такой же пистолетик. Или похожий на него.

Она вдруг поняла — что именно ей не нравится — и схватилась за телефон.

Трубка, вместо голоса великого баллистика Сурьмина, источала длинные нудные гудки. Через восемнадцать или даже двадцать гудков механический голос сообщил, что абонент не отвечает. Вот спасибо, сама бы не догадалась! Арина повторила вызов — та же история. И когда она уже собралась было отправиться к криминалистам лично, Сурьмин вдруг перезвонил сам:

— Извини, Вершина, я ствол отстреливал, в наушниках не слышно ни черта, — сообщил он вместо приветствия. — У тебя вопросы или что?

— Вопрос, Арсен Федотыч. Запуталась я, просвети меня как специалист. Калибр пять и шесть — это ведь типовой патрон?

— Ты про шубинскую «беретту»?

— В том числе. Так что?

— Ну… существует, конечно, кое-какая экзотика, но учти — это именно экзотика. То есть то, с чем не только ты, но даже я скорее всего в жизни ни разу не столкнусь. Так что да, типовой патрон, довольно слабенький, могу характеристики продиктовать.

— Не надо диктовать, ты мне на пальцах объясни. Вот у меня в производстве два выстрела в голову, оба из калибра пять и шесть, обе пули срикошетили внутри черепа от лобной кости… ну то есть в разных головах, неважно. Но в одном случае выстрел был произведен чуть ли не в упор, во втором же — пуля, прежде чем угодить в голову, еще и витрину по дороге разбила. То есть это как бы более мощный выстрел? Та самая экзотика, которой в жизни почти не встречается? Или я чего-то не понимаю и стекло — так себе препятствие, пробивной силы не снижающее?

— Да здрасьте! Конечно, препятствие. Тем более витринное стекло. Хочешь, я тебе таблицы покажу, какие следы оставляет стекло на головке пули?

— Хочу. Потом.

— Потом так потом. Это ты Шубина и убийство в галерее сравниваешь?

— Ну да.

— Сомневаюсь я, чтоб выстрел из пять и шесть, пробив витрину, мог дальше еще и голову пробить.

— Она в основание черепа попала, между двумя позвонками.

— И тем не менее. Сомневаюсь. Скользнула бы под кожей по кости или как-то в этом роде.

— А из винтовки? Пять и шесть ведь и винтовочный патрон?

— Вершина! Ну что ты несешь! Стреляет ведь не пистолет и не винтовка, стреляет патрон. Грубо говоря, у винтовки кучность будет выше, но мощность-то лишняя откуда возьмется? А тебе непременно надо, чтоб витрина выстрелом была разбита?

— А чем еще?

— Да чем угодно. Пацан камень швырнул или грузовик тяжелый рядом проехал. Или ботинком даже. Или два выстрела дуплетом. Как-то так.

— Спасибо, Арсен Федотыч, — она положила трубку.

Значит, выстрелов было все-таки два. Или вообще вся нафантазированная схема неправильная?

Пролистав материалы дела, Арина набрала номер Карасика. Тот, чтоб его, тоже не отвечал, что ж сегодня за день такой!

Отчаявшись дозвониться, она ринулась к нему в кабинет и у самой двери буквально налетела на «искомый объект». И даже поздороваться забыла:

— Ты смывы делал? С ладоней, на продукты выстрела?

— У кого? — опешил самый младший следователь подразделения.

— Ну хоть у кого-нибудь, — нетерпеливо пояснила Арина. — Нет, я не жду, что у всех, там человек тридцать присутствовало, если не сто. Но хотя бы у кого-нибудь?

— Ты думаешь, убийца смешался с посетителями? — прошептал он.

— Я не думаю, Андрюшенька, — раздраженно бросила она, — я спрашиваю — делал смывы?

— Я… я… — Карасик моментально впал в расстройство, даже носом зашмыгал. — Я как-то… Ну в самом деле, не у всех же присутствующих смывы брать — там такая толпа была. И я еще почему-то подумал, что стрелявший сразу в суматохе скрылся. Ну логично же так?

Логично… Эх, мальчик ты мальчик…

Устало, ни на что, конечно, не рассчитывая, осведомилась:

— И платье девушкино — не трупа, а той, что жива осталась, — его, конечно, не изымал?

Карасик вздрогнул и опять жалобно ойкнул:

— Ой, я…

Арина вздохнула. Да, похоже, все совсем безнадежно.

— Да, это я уже слышала. Ты не подумал.

— Да нет, наоборот, — перебил Карасик. — Я подумал, но ее мамаша такой скандал закатила, что я…

— Понятно… — она уже почти не слушала.

— Да нет, — повторил он. — Ты не думай, я не совсем валенок, я ей так и сказал, что это мне решать, какие следственные действия проводить.

— Очень за тебя рада, — Арина повернулась, чтобы уйти, но не сдержалась от последнего укола. — Только мне-то сейчас зачем про это рассказываешь?

— Потому что я… — Карасик чуть не плакал. — Она меня так из себя вышибла, что, когда они мне платье отдали, я…

— Отдали?! — взвилась Арина. — Так что же ты мне голову морочишь?! Только не говори, что ты в расстроенных чувствах его потерять ухитрился.

Он помотал головой:

— Нет, что ты… Но…

— Да ешкин же кот! Не томи уже!

— Я забыл… я про него забыл… теперь даже не знаю, где постановление об изъятии, — с убитым видом закончил Карасик. — Дурак полный, да? Гнать меня из следователей…

Арина не кинулась его целовать только потому, что побоялась — тогда он точно в обморок грохнется.

— Андрюшенька! — она всплеснула руками. — Ты не дурак, ты — чудо! Я тебя обожаю! Ты умничка и отличный следователь. Будешь по крайней мере. Сейчас просто молодой еще, эмоции играют, выдержки не хватает. Но это пройдет. И выдержка появится, и все остальное.

— Но как же… Ведь это… ведь процессуальное нарушение… это же теперь не улика…

— А вот это уже неважно, красавец ты мой! Не настолько во всяком случае, чтоб из следователей бежать. А вот про постановление попробуй вспомнить — ну не выбросил же ты его, а? Может, все не так плохо? Может, все еще даже и не плохо совсем?

Платье благополучно лежало в хранилище вещдоков. Вид у него, правда, был очень так себе — мятая, практически жеваная, заскорузлая тряпка, какой даже уборщица побрезгует. Кое-где, впрочем. сохранились шелковистые бледно-персиковые островки.

Арина потянула «тряпку» из коробки так осторожно, словно боялась, что платье под ее пальцами рассыплется в труху. Скомканная ткань с тихим шелестом расправилась, демонстрируя бурые засохшие пятна и потеки — ну да, подумала Арина, голова убитой девушки лежала на коленях уцелевшей.

Из складок выскользнул скомканный носовой платок… Ой, нет, не платок!

Глядя на угловатый комок, Арина не знала, смеяться ей или плакать — вот он, потерянный несчастным Андрюшкой документ об изъятии. Мятый, точно его корова жевала, но — все честь по чести, по всей форме, со всеми подписями, включая понятых. Ай да Карасик!


* * *

— Лерыч! — завопила она с порога зверевского кабинета. — Ты можешь следы крови посмотреть?

— Да я-то могу, — он крутанулся в кресле. — Только кровь — это ведь к биологам.

— Ой, я тебя умоляю! Мне же не принадлежность определять, а трасологию. То есть как будто это краска. И, кстати, я даже не знаю, может, там и не только кровь, а, к примеру, пороховые следы или какая-нибудь смазка оружейная и что там еще бывает. Пятна старые.

— Давай объект, — хмыкнул Лерыч, полюбовавшись на Аринины гримасы. — Да не стой ты над душой! — рявкнул он вдруг. — Вон чаем, что ли, займись, а то я помру во цвете лет. Не, ей-богу, у меня в животе уже тромбоны с барабанами наяривают. А ты тут приходишь — быстрее тебе. А до тебя еще десятеро таких же стремительных. Вот и позаботься об усталом эксперте.

— Я сейчас! — Арина, молниеносно включив чайник, уже натягивала куртку. — Пока закипит, как раз до лабаза сбегаю. Тебе чего — сыру, колбаски, сладенького?

— Вот это другое дело! — заулыбался криминалист. — Кефиру не забудь. Иначе я с этой работой и прочей сухомяткой скоро язву наживу. До лабаза! — фыркнул он вдруг. — Твой питерский говор меня иногда прямо умиляет. Да беги уже!

Час спустя, с сожалением отставив опустевшую кефирную бутылку и бережно спрятав в холодильник недоеденные остатки, Зверев погладил себя по животу и сообщил:

— Следов пороха или оружейной смазки я не обнаружил. Что же до пятен крови, там изрядно смазано все. Но! — он поднял палец. — Все да не все. Потеки потеками, полосы полосами, пятна пятнами, но вот брызги все равно можно различить. Сверху, видишь? Вполне характерная картина. Потом посмотришь снимки, там лучше видно, я цвета добавил. Но и тут, живьем, так сказать, вполне разборчиво.

— То есть, — торопливо перебила его Арина, — девушка в этом платье в момент выстрела стояла почти вплотную к жертве?

— Ну да.

— Интересная картинка получается. Шли они метрах в полутора-двух друг за другом. То ли первая остановилась, а вторая ее нагнала, то ли… Вообще уже ничего не понимаю, никто из свидетелей ни о какой остановке не упоминал. А ты говоришь, в момент выстрела они находились рядом.

— А сама-то девушка, ну на которой это платье было, она-то что говорит?

— А сама молчит, как рыба об лед.

— Может, покрывает кого-то?

— Может. Или смертельно боится…

— Ну… или так, — согласился Зверев. — Хотя первое вероятнее. Чего бояться-то? Типа «если укажешь на меня — убью»? Зачем убивать, если бы информация уже ушла? Ферштейн?

— Ферштейн, — уныло согласилась Арина.

Ей с самого начала категорически не нравился «посттравматический ступор», в который якобы впала оставшаяся в живых сестра. Невыносимая боль утраты? Но они не были так уж близки. Значит, остается действительно — либо страх, либо попытка кого-то защитить.

Но чтобы понять, кого девушка боится или кого защищает, сперва нужно понять, кто она есть. Потому что если она защищает, к примеру, возлюбленного, то не один же у них на двоих возлюбленный! Или, скажем, Аннетта Игоревна. Невозможно представить, чтобы ее защищала Николь. А вот Софи — очень даже запросто. Даже если, отбросив на время исчезнувение орудия убийства, предположить, что убийца — та самая сестра, что сейчас «в ступоре», это ничего не говорит о том — кто она.

Замкнутый круг получается.

Или не такой уж он и замкнутый?


* * *

Почту Арина открывала, старательно воззрившись в дальний угол потолка — чтоб не сглазить. Это было глупо, но сработало же! Список приобретателей картин Софи Аристарх Петрович все-таки прислал! Так, поглядим, кто у нас тут в пределах досягаемости? Зарубежных сразу отметаем, до Варшавы, Лондона и Дрездена далековато, не дотянешься. Тем более до — ух ты! — Бостона, Майами и Ричмонда. Ну да, американцы, говорят, любят новые имена. Но нам бы земляков, чтоб лично можно было встретиться. Земляков среди трех десятков российских коллекционеров «волшебных миров» обнаружилось аж семь человек.

Вздохнув, Арина придвинула к себе телефон.

Досягаемость господ коллекционеров оказалась относительной. Двое сбежали от подступающей зимы в более теплые края. Еще один номер хранил гробовое молчание — точнее, накатывал в ухо бесконечные длинные гудки. Еще у двоих ее скромная, в сущности, просьба вызвала приступ переходящего в ярость раздражения: какой еще следователь? не имеете права вторгаться в частную жизнь! Приходите с ордером!

С ордером! Как мило. Арине и самой нравились переводные детективы — и книжные, и киношные, английские, французские, американские, норвежские даже — но не до такой же степени, чтобы переносить «те» реалии на отечественную почву. Господи! Уж сколько раз твердили миру, что нет у нас никаких «ордеров». Есть постановления суда — на обыск и все остальное — а иногда, при срочности, бывает и без постановления, лишь бы его потом вовремя оформили. Твердили, твердили, а все не впрок. Вот вам опять — «с ордером приходите».

Идти в суд за постановлением на осмотр чьих-то художественных коллекций — с туманным, как ни крути, обоснованием — Арина разумеется, не собиралась.

К счастью, два телефона все-таки отозвались. По одному равнодушно ответили: «Ну приезжайте, если надо, только поближе к вечеру и не очень долго». По второму звонок Арины восприняли так, словно напрашивающийся на визит следователь — гость не то что обычный, а прямо-таки желанный.

Ну и на том спасибо. Двоих картиновладельцев должно было хватить. Если повезет. На что Арина очень надеялась.

Гостеприимный коллекционер оказался дамой. В списке-то покупателем трех картин Софи Бриар числился некий господин Донченко, и по телефону отвечал сочный баритон, но Арину встретила особа явно женского пола. Даже не дама — синьора: эдакая классическая итальянская мать семейства. Пышноволосая (с редко-реденькими сединками в жгучей тьме буйной шевелюры), темноглазая, поражающая персиково-смуглым румянцем и необъятным бюстом.

Впрочем, необъятным в хозяйке было все: от габаритов до гостеприимства:

— Проходите, деточка, — прогудела она дружелюбным басом (тем самым, что по телефону Арина приняла за мужской баритон), даже не взглянув на удостоверение и тут же начав потчевать гостью всем подряд: чаем, кофе, коньяком, текилой, компотом, борщом, сырниками, котлетами… в общем, чего душа пожелает.

Аринина же душа желала лишь одного — лицезреть и, если позволят, пофотографировать имеющиеся в распоряжении семьи господ Донченко картины Софи Бриар.

Отщелкав с каждой картины по десятку кадров — с максимальным увеличением — и потратив еще минут двадцать на «нет, спасибо, ни чая, ни мохито, ни пирогов, ничего не нужно», ей удалось наконец вырваться из хлебосольных объятий хозяйки.

Последний из коллекционеров, к счастью, таким избытком гостеприимства не отличался. Массивный, даже грузный, с пухлыми, несколько обвисшими щеками и тремя подбородками, завернувшийся в обширный махровый халат, господин Колесников походил на кого угодно, только не на коллекционера живописи. Буркнув нечто невнятное вместо приветствия, он проводил гостью в обширную, но довольно унылую, в коричневых тонах комнату и махнул направо — там, среди разнообразных пейзажей, натюрмортов и жанровых сценок Арина сразу увидела два характерно ярких «окна». Да, стиль Софи Бриар вряд ли можно было с чем-то перепутать.

Торопливо отщелкав еще два десятка кадров, Арина начала было благодарить, но хозяин и слушать не стал — мотнул головой в сторону выхода и почти вытолкал ее из квартиры.

Впрочем, дружелюбный или нет, думала Арина, размашисто шагая по бледному, точно выцветшему, асфальту, но в дом-то пустил и фотографировать разрешил, чего же больше-то?

Лерыч, увидев Арину, сморщился, словно лимон откусил:

— Вершина! Ты чего это? Смерти моей, что ли, хочешь? Я на тебя одну, что ли, работать должен?

— Ну Лерыч! — взмолилась она. — Ну солнышко, ну пожалуйста! Просто погляди, я уверена, что хоть сколько-то отпечатков там есть. Ну и там, где есть, попробуем изъять уже как положено, только все равно же фотографировать придется, так какая разница?

— Отпечатки? — фыркнул Зверев. — На картинах-то? Да чтоб еще и на фото отобразились? Прямо так, без дополнительной обработки, без ничего? Разве что любители искусства перед тем тортики жирные обеими руками кушали. Или шашлык-машлык. Что вряд ли. Не, Лерыч у вас, конечно, большой мастер, практически чудодей и маг в одном флаконе, но надо ж и границы знать. Кролика из шляпы нам доставать не привыкать, но чтоб шляпу из кролика — это, по-моему, уже чересчур. А, Вершина? У тебя же фото, а не сами картины. Как я должен что-то искать, если даже контрастное опыление сделать нельзя? Значит, надежда только на видимые отпечатки, правильно? Нет, я посмотрю, конечно, но, знаешь ли, красочный слой не особенно хорош для…

— Да знаю я про идеальные и неидеальные поверхности, И уж тем более понимаю, что работать с фото, а не с объектом это из области чудес, — перебила Арина. — Я ж не про то! Ну, Лерыч! Художник, когда рисует… вполне ведь может полотна коснуться… когда краска влажная еще… тут правда, не масло, а акрил, но…

Эксперт взглянул на нее с явным интересом, хмыкнув уже вполне одобрительно:

— Хм. Вершина, а ты это… соображаешь. Насчет шашлык-машлык беру свои слова назад. Отпечатки художника — это совсем другая история, это очень даже может быть. Давай поглядим. Лучше бы, конечно, все-таки сами носители посмотреть, но их, я так понимаю, не изымешь. Что ж, попробуем обойтись твоими фотографиями. Может быть, может быть… — забормотал он, двигая мышкой и вглядываясь в монитор. — Тебе так поглядеть или есть с чем сравнивать? А, ну да, ну да…

Арина сидела как на иголках, только что не подпрыгивала. И дышать боялась, чтоб не отвлекать Лерыча от работы.

— Не трясись так, не выгоню, — усмехнулся он вскоре. — Есть несколько следочков. Да сравнил, сравнил, только акт экспертизы от меня прямо сейчас не требуй, договорились?


* * *

Белые стены, белые перегородки, светло-серый, тоже почти белый ковролин, белый потолок — Арину уже начинало подташнивать от этого сплошного белого. Гладкий белый — откосы, плинтуса и потолок. Шершавый белый — стены, рассеченные зеркальными вставками. Бледно-серый, как будто мокрый белый, пол. Белокаменные кубические кадки под пушистыми араукариями. На поверхности белого камня при ближайшем рассмотрении различались мелкие раковинки: круглые, треугольные, завитые, гладкие — всякие. — Красивые, — вежливо отметила она. — Искусственные или из натурального камня заказывали?

— Да ну что вы — заказывали, — рассмеялся Аристарх Петрович. — Они нам в наследство достались. Тут же кафе какое-то располагалось, а из этих кадок две пластмассовые пальмы торчали — видели бы вы этот ужас! Спасибо ботаническому саду, подарили нам два вот этих пушистика, — он нежно погладил ближайшее деревце.

— И как им в камне, нормально? Не подгнивают? — Арина не очень-то знала, как правильно растить эти самые араукарии, но директор так явно ими гордился, что она сочла своим долгом проявить вежливый интерес.

— Почему в камне? — возразил он. — Нам их вместе с кадками подарили, видите?

Аристарх Петрович приподнял пушистые ветки. Теперь стало видно, что кадки — двойные: каменный короб содержал внутри себя дощатый ящик, внутри которого, собственно, и росло деревце.

Вежливый интерес, говорите?

Почти инстинктивно Арина выдернула из рюкзачка комплект перчаток, натянула, сунула руку в промежуток между внутренним ящиком и каменной кадкой, выругалась сквозь зубы — промежуток был в считанные сантиметры, рука пролезала еле-еле… пальцы коснулись дна кадки, она подвигала ладонью влево-вправо… пусто.

— Ч-черт!

Немного переместившись, Арина начала исследовать вторую сторону квадрата.

Директор наблюдал за ней не то с испугом, не то с восторгом:

— Вы думаете, что… Погодите секунду!

Секунду не секунду, но через минуту он принес что-то вроде стиральных щипцов — у Арининой бабушки такие были — или, может, гигантского пинцета, потому что орудие было металлическим. И довольно тонким, тоньше Арининой ладони. Орудовать этим инструментом вдоль стенок кадки оказалось гораздо удобнее. В правой кадке, с которой Арина и начала, «пинцет» свободно прошел по всему периметру. В левой что-то было.

Заранее чувствуя себя идиоткой — вот все повеселятся, когда на свет явится забытая уборщицей мочалка, а то и дохлая крыса! — Арина прошептала:

— Аристарх Петрович, кого-нибудь в понятые, а? Только от меня не отходите, чтобы, если вдруг свидетельствовать придется, вы могли подтвердить, что я ничего не подбрасывала, а наоборот, обнаружила.

Прикусив от волнения губу, мысленно похвалила себя: как хорошо, что перчатки заранее озаботилась надеть! Если в кадке что-то важное, изъять это нужно как положено. Не загрязняя неизвестный объект собственными руками, которые вдобавок еще и вспотели. От волнения, должно быть.

На директорский звонок прибежала взволнованная Анастасия Леонидовна. Арина решила, что ни оперов, ни криминалистов вызывать не станет. Перчатки она надела, пакеты для вещдоков именно на такой «случайный случай» в рюкзаке всегда лежат. И так сойдет, в общем, а то если еще кого-то ждать, можно от нетерпения лопнуть. Ох, только бы это не оказалась крыса!

Но нет.

В узком пространстве между каменной и дощатой кадками застряла не крыса, не забытая уборщицей мочалка, не брошенная строителями-ремонтниками ветошь — хотя в первый момент, увидев у каменного края нечто тряпочное, скомканное, Арина решила, что выудила именно забытую кем-то ветошь. Но щель была узкая, край тряпки соскользнул, под ней блеснуло черное.

— Пистолет! — ахнула, всплеснув руками, Анастасия Леонидовна.

Тряпка была светлая, не очень чистая и слишком тонкая, чтобы принадлежать уборщице. Черное из-под нее блестело так, словно содержимое свертка намазали маслом. Только через пару мгновений Арина поняла — это не масло. Пленка. Обычная пищевая пленка. Положив тряпочный сверток на извлеченный из рюкзака вещдоковый пакет, Арина осторожно потянула край тряпки. Это было не совсем по правилам, следовало отвезти находку криминалистам в том виде, в котором она была найдена, но пленка ее смутила. Может, зря она тут цирк устроила? Может, это вовсе не орудие убийства?

Но это был именно пистолет. Маленький, черный, очень похожий на шубинскую «беретту» и почему-то обернутый этой самой пищевой пленкой. Небрежно, неплотно, но обмотанный. Зачем? И тут же она поняла — зачем. Пленка — тьфу, а не преграда, но какое-то количество пороховых газов она на себя должна была собрать. Вот почему на голове погибшей так мало следов. Не издали был выстрел, а практически в упор!

Должно быть, как-то отстраненно подумала она, гильзы стрелявший сразу подобрал, а после выбросил. И гильзы еще горячие были, на пальцах должны были ожоги остаться. Правда, теперь все уже зажило. Эх, если бы Карасик все-таки озаботился тем, чтобы взять у присутствовавших в галерее смывы с ладоней! Ожоги-то были бы видны!

Хотя, возможно, и нет. Если стрелок даже пленкой пистолет обернул, а поверх наверняка и тряпкой — скорее всего, той же, в которую этот пистолет завернут сейчас — уж наверное, догадался бы гильзы не голыми руками поднимать. Впрочем, сейчас этого уже не узнаешь. Если на этой вот скомканной тряпке и найдутся подпалины, это все равно ничего не доказывает.

Зато побеседовать с упрямой «царевной Несмеяной» теперь точно пора. А то, видишь, отмалчиваться она вздумала, шок у нее!

Адвокату Бриаров Арина позвонила прямо из галереи, удивившись, как легко удалось с ним связаться. Может, хоть кто-то возле этой семейки не помешан на «отвяжитесь, не ваше дело»?

Но Валерий Тимурович Лазарчук поздоровался очень сухо, а после первых же Арининых слов вскипел, что твой чайник.

— Да что вы себе позволяете?

Ничего, пусть, подумала Арина. Она не видела лица собеседника, но была совершенно уверена: Валерий Тимурович сейчас красен, губы дрожат и, очень может быть, действительно, как чайник, слюной брызгает.

— Да не более того, что дозволяет уголовно-процессуальный кодекс, — равнодушно парировала она. — И даже меньше того. И вы это отлично знаете. И привезете свою… — она хотела сказать «подзащитную», но подумала, что лишнего лучше не давить, — свою клиентку для беседы.

— На каком основании?

— Ну, к примеру, как подозреваемую в укрывательстве. Преступление-то совершено, а ваша… клиентка молчит как рыба об лед.

— Да откуда она может что-то знать!

— И может, и знает, Валерий Тимурович. Но — молчит. Нехорошо, знаете ли. Со следствием сотрудничать надобно. Ой, только не вопите так, у меня барабанные перепонки лопаются. И не рассказывайте, что у нее психологический ступор, и медицинскими терминами в меня не швыряйтесь. Ступор, он, может, и ступор. Но я догадываюсь, почему она молчит. Даже, пожалуй, знаю. Так что будьте уж так любезны. Завтра, прямо с утра, добро пожаловать в следственный комитет. Пока… — она хотела было сказать «пока не пришлось ее к нам силой доставлять», но в последний момент изменила формулировку. — Пока у вас неразрешимый конфликт интересов не нарисовался. Вы ведь семейный адвокат, правильно? Вот и привозите девушку. Договорились?

День девятый

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Готовясь к долгожданной встрече с «главной свидетельницей», Арина сразу решила, что задавать вопросы — бессмысленно. Точнее, бесполезно. Скорее всего, бесполезно. Поэтому классический допрос она заменила собственным монологом. Тихим, задушевным, пронизанным сочувственной, всепонимающей интонацией:

— Думаю, она тебя сильно раздражала…

Лицо сидящей напротив девушки оставалось равнодушным. Впрочем, что там, теперь-то Арина точно знала, кто это. И успела заметить, как в глазах, сосредоточенно устремленных в верхний угол комнаты, мелькнула искра. Да, точно.

Или… показалось?

Что, если она ошибается?

Хотя разве можно тут ошибиться? Без вариантов. Настолько без вариантов, что этот допрос, в сущности, и не нужен совсем. Но Арина не могла без него обойтись. Ей нужно было — увидеть. И поэтому не оставалось ничего другого как продолжать. Привычным движением она провела пятерней от лба к затылку — не то пригладила коротко стриженые волосы, не то взъерошила их. Дело было не в волосах — жест хорошо помогал привести в порядок мысли.

Сидящий в углу адвокат, к счастью, пока помалкивал — не то от изумления, не то от растер


убрать рекламу






янности, не то начинал что-то понимать и соображал, что теперь с этим пониманием делать. Он же не только эту молчаливую девушку представляет — он же семейный адвокат. Не конфликт ли тут интересов намечается?

Впрочем, хмыкнула про себя Арина, что ей до адвокатских проблем. Помалкивает — и ладушки. А у меня другие заботы. Ох, получится ли…

— Ты можешь не отвечать. Я даже спрашивать ни о чем не стану. Пожалуй, я просто расскажу тебе… историю. Жили-были две девочки, Софи и Николь, похожие как две капли воды. Ангел и… еще один ангел. Только почему-то одну из них постоянно ставили другой в пример. Хотя спору нет, было за что. Софи была нежна и послушна, образцовый ребенок. Николь же… нет, она и не пыталась быть образцовой. Софи ласкалась к родителям — Николь грубила и вырывалась из объятий. Софи с первого класса стала отличницей — Николь сбегала с уроков, чтобы… Впрочем, неважно. Обе девочки любили рисовать. Но Софи могла сидеть над своими работами с утра до ночи, Николь же, едва что-то не получалось — комкала бумагу, расшвыривала краски и карандаши, а после и вовсе забросила и альбомы, и все остальное.

Арина старалась, чтобы голос звучал ровно. А главное — чтобы в нем не звучало ни малейшей обвинительной нотки, только всепоглощающее сочувствие:

— Родители бились с упрямицей Николь как могли — переводили из школы в школу, приставляли к ней гувернанток и охрану — но ей было нужно что-то совсем другое. Может быть, как большинству подростков, свобода? Во всяком случае, на все родительские усилия ей было наплевать, еле-еле аттестат получила, и то папиными стараниями. Софи же получила не только аттестат, но и славу — ее картины, яркие, светлые, сияющие стали вдруг очень популярны. Выставка в Питере, выставка в Дрездене, выставка в Нью-Йорке и бог знает где еще.

Показалось, или в прозрачно-зеленых глазах опять что-то мелькнуло?

— И тут Николь похитили. К счастью, все обошлось, она вернулась живой и здоровой, — Арине показалось, что глаза сидящей напротив девушки сверкнули, почти яростно сверкнули, не понравилось ей это «вернулась живой и здоровой». — Стеречь ее, конечно, стали сильнее, но она все равно сбегала. Так ведь? Потому что… никакого похищения не было. Николь просто сбежала из дома. Срежиссировала свое исчезновение с помощью кого-то, кому она доверяла. А жестокий похититель — это так, легенда для родителей и полиции. Потому что в первоначальном ее сценарии что-то пошло не так. И она стала бороться за собственную свободу. Потому что единственное, что для Николь имело значение — это свобода. Свобода ради свободы. Впрочем, это дело прошлое.

Сидящая напротив девушка едва заметно поежилась. Точно ее знобило.

— Я ведь понимаю, — продолжала Арина, стараясь вложить в голос еще больше понимания, еще больше сочувствия, хотя… куда уж больше. — Две такие одинаковые девочки — а одну все время возносят на пьедестал, оставляя другую расти, как сорная трава.

— Ничего вы не понимаете…

Это прозвучало глухо, почти неслышно, но Арина почувствовала закипающую внутри радость — она угадала! Нет, не так. Не «угадала» — догадалась! Все рассчитала, все учла… Ай да Вершина, ай да молодец!

— Ну почему же, — она позволила себе мягко улыбнуться. — Действительно, очень обидно, когда одной — все, а другой… Поначалу ты, наверное, мечтала о том, чтобы сбежать — по-настоящему, совсем, так, чтоб никого из них больше не видеть… Но и это было бы… обидно: почему это ты должна убегать и лишаться всего? Ты возненавидела сестру как воплощение всего, чего у тебя нет. И решила ее убить.

Прозрачно-зеленые глаза чуть сощурились — не то насмешливо, не то презрительно.

— Ничего смешного, — на этот раз в голосе Арины не было ни следа сочувствия. — Выстрел, конечно, мог быть сделан и снаружи. Но… никто, кроме тех, у кого был доступ в галерею, не мог бы организовать отключившее свет короткое замыкание. Никому не удалось бы пронести в галерею пистолет — точнее, спрятать его после убийства так быстро и так надежно. Как будто посторонний пришел, выстрелил и пистолет с собой унес. Не унес, нашли мы пистолет. Завернутый в тот самый шарф, который был у тебя на голове. Изумительно красивый, кстати, замысел был: две идеально похожие девушки — как две ожившие греческие статуи. Летящие туники, повязки на волосах. Вот в такую повязку пистолет и был завернут. Ну и в пленку, чтобы на руках уж точно следов выстрела не осталось. Кто еще мог бы это проделать, если не ты? И еще… В школьные еще времена вас с Николь преследовал странный юноша с фотоаппаратом наперевес. Ты, может, его и забыла, но он помнит. И в тот вечер он тоже был там, возле галереи. И, как всегда, с фотоаппаратом. И есть немалый шанс, что даже на снимках, кажущихся совершенно темными, наши специалисты что-нибудь да разглядят. Полной темноты не бывает. Да и следы крови на твоем платье тоже весьма красноречивы. И не надо пытаться меня убедить в том, что они появились, когда ты обнимала мертвую сестру. Любой трасолог на раз-два-три отличит испачканное от разбрызганного. Кровь-то ее в момент выстрела, хоть и немного, на тебя брызнула.

Обтянутые свитером плечи чуть шевельнулись.

— Ах да! — Арина усмехнулась. — Вроде бы ведь нельзя судить неизвестно кого за убийство неизвестно кого. Но, во-первых, можно, а главное — как насчет отпечатков? Отпечатки пальцев — это единственное, что различает идентичных близнецов. Забавно, да? ДНК одна и та же, а отпечатки разные.

Девушка вздрогнула.

— Об этом ты не подумала? — Арина снисходительно покачала головой. — Или, наоборот, подумала — когда отмывала до блеска ваши комнаты? И свои, и сестры? Но все следы уничтожить невозможно, всегда где-то что-то остается. Вот, гляди, — она подтолкнула вперед фотографию. — Помнишь эту картину? Солидный человек купил, за неплохие деньги. Наверное, отпечатки художницы и на других картинах найти можно, но и этих довольно. Три штуки, ясных и качественных, застывших в красочном слое. Всего-то и нужно — сравнить их с твоими — и вопрос: кто убийца, а кто жертва, решается сам собой.

После короткой паузы Арина тихо, проникновенно прошептала:

— Тебе очень хотелось стать другой. Может, не такой же, как она, но — другой. И конечно, тебе давно осточертела вся эта шумиха вокруг…

— Вы ничего не понимаете! — голос девушки сорвался на крик.

Арина пожала плечом:

— Ну почему же… Понимаю… Софи… — Арина специально сделала паузу, чтобы тихо произнесенное имя прозвучало как можно внезапнее. Как вспышка молнии.

Получилось. Сидевший подле клиентки адвокат вздрогнул, забегал глазами: с нее на Арину и обратно. Вот и отлично, главное, пусть помалкивает. Девушку надо дожимать.

Арина улыбнулась — легонько, уголками губ:

— Самое смешное, что отпечатки — это так, вишенка на торте. Можно ведь и не сверять, и так все ясно. Кто ты — достаточно очевидно из самого сценария убийства. Николь не занималась подготовкой выставки, она точно не знала бы, где прятать пистолет, и короткое замыкание организовать не смогла бы. Именно так подготовить убийство могла бы только Софи. Так ведь?

Не знаю, завидовала ли тебе Николь — ее уже не спросишь. А вот ты ей — да. Тебе смертельно надоело быть ангелом.

И картины твои — светящиеся, как про них писали — тебе надоели смертельно. Но публика приветствовала именно такие работы, трудно в подобной ситуации что-то изменить. А после такого вот… происшествия — шок и все такое прочее — спустя какое-то время ты ведь могла бы опять начать рисовать — и никто бы не удивился резкой перемене стиля. А шумиха вокруг нераскрытого убийства добавила бы пикантную нотку, столь необходимую для поддержания общественного интереса. Публика такое очень любит.

— Да плевать мне на публику! — взорвалась Софи. — Они всегда ее любили больше! — Арина не сразу поняла, что девушка имеет в виду вовсе не поклонников ее творчества, а собственных родителей. — Меня подарками заваливали, хвалили, хвастались моими успехами — перед знакомыми и незнакомыми. Как будто я собачка дрессированная. А подарков папочка еще тыщу гор может купить и не заметить — что в них толку? А разговаривали — когда без никого, с глазу на глаз — всегда о Николь: что с ней делать, как ее тем-то заинтересовать или тем-то… Никогда они про меня не разговаривали! Действительно, что про меня говорить — со мной и так все прекрасно, я же идеальная, да? Нельзя от живого человека требовать, чтобы он был идеальным. Никто этого не может. Не может. Не может… не может…


* * *

После допроса Софи Арина чуть не сбежала домой, страшно было подумать, что скажет Пахомов по поводу ее самодеятельности. Наверняка ему уже все телефоны оборвали «вышестоящими» звонками. Но бежать было стыдно. Тем более, когда ты по сути — победительница. Хотя никакой «победительной» эйфории она не чувствовала. Скорее опустошение.

Она попыталась еще раз вчитаться в шубинское дело. Вдруг и здесь осенит так же, как с галереей?

Алиби Шубина на момент пожара в бане Арина проверила сразу после беседы с Морозовым. Да, лежал в госпитале и передвигаться самостоятельно вряд ли мог. Но если так, значит, предсмертное «признание» теряет смысл! Или обретает какой-то другой. Может, кому-то было очень нужно повесить все эти дела на Шубина? Но зачем? Дела давно в архиве, приговоры вынесены и исполняются, виновные сидят. Или сидят и впрямь невиновные? И журналисты вон как оживились. Хотя это-то как раз более-менее понятно: их почти наверняка расшевелил кто-то из адвокатской конторы, что обслуживала — а может, и продолжает обслуживать — господина Транько. И если информация о шубинском «признании» ушла на сторону, то адвокаты Транько — первые интересанты этого дела.

Но, интересанты или нет, а Шубин-то тут каким боком? И, главное, остальные-то шесть убийств из его списка — они-то как туда попали?

На весь этот ворох фактов и фактиков надо было посмотреть с какого-то правильного ракурса — и все сложится. Как узор в калейдоскопе. Но как найти этот правильный ракурс?

Окно без штор выглядело неприятно голым, и от этого казалось, что в кабинете очень холодно. Может, все-таки домой уйти? Не к Эрику, а именно домой, где, говорят, и стены помогают. Может, подскажут какую-нибудь плодотворную дебютную идею?

Быстро, боясь передумать, она написала Эрику короткую смску, сообщая, что сегодня за ней заезжать не нужно. Вздохнув, нажала «отправить». Да, надо домой, хоть и рано еще, трех часов нет. Но она же молодец? Галерею раскрутила? Значит, имеет право на небольшую поблажку. И Майка обрадуется. Вот только чайник еще раз вскипятить — может, еще одна порция кофеина создаст кумулятивный эффект? Ну и — вдруг Эрик перезвонит?

Чайник она налила в туалете — в приемную, где был установлен кулер, появляться не хотелось: Ева сразу заметит, что с Ариной «что-то не то», станет угощать конфетами, говорить всякие сочувственные глупости и вообще проявлять дружескую поддержку.

Арина уже заворачивала в свой коридор, когда в спину ударил Евин оклик:

— Арина!.. Арина… Эй, Вершина, не слышишь? Ты домой, что ли, собралась? Или наоборот, вся в процессе? Отвлекись, руководство твоего доклада жаждет.

От неожиданности Арина вздрогнула, и возле двери в ее кабинет образовалась неприличная лужа — из чайника все-таки плеснуло.

— Беги давай, я подотру, — скомандовала, подскочив, Ева. — И чаю тебе сделаю, в смысле кофе. А ты лучше поторопись, Пахомыч что-то искрами сыплет аки Зевс-громовержец.

Вопреки Евиному предупреждению, ни громами, ни молниями Пахомов не разбрасывался. Однако и чаем с плюшками Арину поить явно не собирался.

— Вершина! Ты с ума сошла? Скажи, что меня неверно информировали.

— О чем, Павел Шайдарович?

— Ты что, в самом деле девчонку Бриаров задержала?

— Задержала, Павел Шайдарович, — кротко признала Арина и, не слушая гневных «да как ты додумалась», так же кротко продолжала. — Пока на семьдесят два часа, имеем право, за это время как раз все экспертизы готовы будут, и обвинительное я напишу.

— Какие еще экспертизы?

— ДНК на орудии убийства, точнее, на шарфике, в который это самое орудие было завернуто — это раз.

— Где нашла? — совсем другим тоном, не возмущенным, а деловитым, спросил ППШ. — В галерее?

— Точно так. В кадке с араукарией. Не ругайте Карасика, я и сама туда от отчаяния полезла. Кто ж знал, что кадки у них двойные.

— Художница могла знать… — задумчиво произнес ППШ. — Если бы знать кто…

— Вот именно, — непочтительно перебила Арина. — Зверев напишет заключение по отпечаткам, Сурьмин по пистолету, может, еще Оберсдорф что-то извлечет из фотографий, которые там их сумасшедший поклонник нащелкал. Но в целом уже можно в суд готовить.

— Откуда отпечатки? — Пахомов даже в кресле привстал. — Ты определила кто есть кто?

— Ну да. Художники же без перчаток работают. Вот я и попросилась к владельцам картин поглядеть и пофотографировать, Лерыч как минимум три отпечатка на красочном слое выделил. И еще один — на том самом шарфике, в который пистолет был завернут.

Пахомов поморщился:

— Если это ее собственный шарфик, защита…

— Нет, Пал Шайдарович. Отпечаток кровавый. Ей же быстро очень пришлось действовать, вот и наследила. Отпечаток частичный, но для идентификации достаточно будет. Ну и, собственно, вот, — Арина положила перед ним протокол допроса Софи и флешку с видеозаписью. — Если это не признание, я уж и не знаю, что оно тогда такое.

— Что ж, готовь обвинительное. Но смотри, чтоб комар носу не подточил. Сама понимаешь, бриаровские адвокаты будут из кожи лезть. Мне уже звонили. И никакое признание нас не прикроет.

— Она убийца, Павел Шайдарович. Хотя мне ее, положа руку на сердце, даже жаль немного. Мамаша сделала себе куклу, а кукла не выдержала. Сломалась. Вот мамашу бы я с удовольствием за что-нибудь закрыла. Только ее не за что сажать. А дочка ее — убийца. И, кстати, я бы не удивилась, если бы оказалось, что Бриарша все поняла. Ей так даже удобнее: хорошая девочка осталась при ней, пройдет время и опять рисовать начнет, и все наладится. Ну а Николь что ж, земля ей пухом, от живой от нее только проблемы были.

— И тут Вершина все планы поломала?

— Что-то в этом роде. Там сложно все. В каком-то смысле для Софи даже приговор за убийство сейчас — это побег из той реальности, которая ей до смерти надоела. Ну сколько ей дадут? Лет восемь? Выйдет совсем еще молодая и, что для нее важнее, самостоятельная. Но для мамочки ее — да, тут полное фиаско жизненных устремлений выходит.

— Попортит она еще нам крови.

Арина только плечами пожала: попортит — значит, попортит, что ж теперь, убийцу отпускать? И, кстати, мог бы суровый начальник и на похвалу расщедриться — все-таки она, Арина, гиблое дело раскрутила.

Но Пахомов вдруг, сдвинув брови, спросил:

— Что по Шубину? Срок подходит, не забыла? — Кресло, громыхнув, катнулось туда-сюда.

Арина вздохнула:

— Не забыла. Дела надо возобновлять. По вновь открывшимся обстоятельствам.

— Улики новые появились? — спросил ППШ уже мягче.

— Чтоб улики появились, Пал Шайдарович, надо копать. В половине дел из шубинского списка очевидных следственных действий не проведено. Возобновлять надо, — упрямо повторила она, уже понимая, что толку не будет. — Хотя бы некоторые.

— Хорошо. Поможешь Баклушину, он поджог возобновляет и убийство Ведекина.

— Как — Баклушину? А почему он? — это вышло растерянно, почти по-детски.

— Потому что у него, в отличие от тебя, есть что мне на стол положить. Что-то более конкретное, чем… домыслы, — непривычно многословно, но сухо ответил Пахомов. — Почему не я, надо же! Что еще за счеты, Вершина?

Она промолчала, конечно. Хотя было очень обидно.

— Иди работай.


* * *

Иди работай, видите ли!

Нет. почему Пахомов сердится — это понятно. Раскрытое галерейное убийство для него — не триумф, а сплошные неприятности. Но все равно обидно.

Ладно, попробуем поработать. Отпущенные на доследственную проверку десять дней действительно на исходе, и никакое возобновление старых дел ничего тут не меняет. По смерти Шубина пока вырисовывается только одно: «за отсутствием состава преступления». Или все-таки есть он там, этот чертов «состав»? Уж больно все как-то странно.

Около полуночи кто-то в шубинской квартире — может, и он сам — стреляет из «макарова» в распахнутую балконную дверь. Потом… или незадолго до того… в общем, приблизительно в это время — судя по отсутствию пыли — кто-то (да-да, возможно, и сам Шубин) собирает прикнопленные к стене документы в канцелярские папки. Чем-то гремит. Что-то бубнит — голосом «похожим на шубинский», если верить соседке.

Пишет — и это уже точно он сам — предсмертное «признание».

Убирает ПМ, достает «беретту»…

Зачем, черт побери?!

Допустим, из «макарова» стрелял сам Шубин. Выстрелил, убрал пистолет в стол. Потом явился неизвестный гость, они поговорили — правда, соседка уверяет, что говорил один, но бывают же похожие голоса, тем более, если беседовали негромко, так что слов было не разобрать. Поговорили, значит, гость, улучив момент, вытащил из кармана «беретту» и выстрелил стоявшему посреди комнаты Шубину в голову… очень быстро, тот даже не успел достать из ящика стола свой ПМ.

Из которого, не забываем, незадолго перед тем зачем-то стрелял в сторону балкона.

Или стрелял не в сторону балкона, а в сторону неизвестного посетителя? Еще одного? Или того же самого?

Точно-точно. Мало того что промахнулся с полутора метров, так ведь и пистолет после того в ящик сложил. А ведь не мог, не должен был! Если стрелял не просто так, а в кого-то, значит, опасался. А если опасался — почему «макаров» на место убрал? Да еще и стоял безмятежно, позволив выстрелить не просто в себя — в голову! Это в печень можно незаметно выстрелить — из кармана, к примеру. Даже в сердце… Но чтоб в висок…

Или из ПМ стрелял неизвестный визитер? И из «беретты»? Тоже он?

Эти два выстрела из двух разных пистолетов не лезли ни в какие ворота.

Арине почему-то казалось, что если она поймет, почему смертельный выстрел был сделан из маленькой «беретты», а не из наверняка более привычного оперу «макарова», если она поймет это, она поймет и все остальное.

Ей вдруг вспомнилась явившаяся во время следственного эксперимента шубинская племянница. Откуда она узнала про смерть Шубина? И почему с тех пор так больше и не объявлялась? Впрочем, с хабалистой племянницей беседовал Молодцов, наверняка он обо всем нужном ее спросил, и Арине бы доложил — если бы было о чем докладывать.

И, кстати о следственном эксперименте, соседка… То демонстрирует горячее стремление помочь следствию, то как будто пугается чего-то. Тоже странная тетка.

Подумав, Арина набрала Мишкина:

— О чем ты там с соседкой балагурил? Ну когда мы у Шубина в квартире стреляли?

— Ой, Вершина, — радостно воскликнул опер. — Там такая драма, что Шекспиру и не снилось. Ну или Булгакову.

— Почему Булгакову?

— Ну это ж он написал про хороших людей, которых испортил квартирный вопрос.

— При чем тут…

— Да при Павлюченко этой! Тебе же интересно, о чем я с ней болтал? Вот как раз о квартирном вопросе и болтал. Представляешь, она чуть не двадцать лет боялась, что ее выселят. А то и вовсе в тюрьму посадят, за то что незаконно живет.

— Как это — незаконно?

— Ну это она так думала. Квартира эта — мужа ее тетки. Уж не знаю, как он ее заполучил — вроде простой охранник был. А может, и не совсем простой. В девяностые всякое бывало. Его, собственно, тогда же и убили, вскоре, как они эту квартиру обживать начали. А потом, лет через десять что ли, и тетка богу душу отдала. От неумеренных возлияний, как я понял. И осталась наша Руслана Алексеевна одна. Владелицей квартиры числилась тетка, и Руслана Алексеевна даже не пыталась ничего менять — боялась, отнимут жилплощадь. Вроде кто ты есть, племянница, седьмая вода на киселе. Хоть и с пропиской. Ну и фамилия у них с теткой одна и та же.

— Чего ж она боялась, если за столько лет других наследников не нарисовалось?

— Ну Арина ж Марковна! Говорю ж, боялась, что квартиру отберут, а ей мошенничество в особо крупных размерах впаяют. Ну я ей объяснил, конечно, что почем. Куда надо сходить, какие документы показать — ну там свидетельство о теткиной смерти, свои бумаги, она ж все-таки не кто-то там с улицы, а какая-никакая, но родня, и прописана там уж сто лет, и фамилия та же. Квартира на тетку приватизирована, так что какие проблемы? Оформить уже наследство, переписать лицевые счета на нового квартиросъемщика и все дела. Ну, может, налог какой-нибудь начнут требовать, но и то не факт. Объяснил, короче, так она чуть в ноги мне не бухнулась, все твердила, что ей в тюрьму никак нельзя, что у нее Джиннечка…

— Действительно, драма. А Шубин-то при чем? Ему-то какое дело до соседкиных квартирных прав?

— Да она всех подряд боялась, понимаешь? А тут милиционер под боком поселился. Да еще бирюк такой, здрасьте, до свидания, не разберешь, что у него на уме. Вот она и паниковала.

— Понятно… Как ты ее разговорить-то ухитрился?

— Подумаешь! Почему это, говорю, у вас в коммунальных платежках фамилия ваша стоит, а инициалы другие? Что за? Ну она помялась, помялась, да и раскололась. И то сказать, сколько лет такой секретище от всего мира охраняла.

— Но тут явился сверхпроницательный и фантастически обаятельный Мишкин, и она не устояла, — ехидно прокомментировала Арина.

— Не, ну не то чтобы… — Стас, кажется, смутился. — Но по факту-то да. Не скажу насчет фантастического обаяния, но мне там с самого начала что-то не то показалось. Вроде и не при делах тетка, и стыкуется все, и рассказывает нормально, сумбурно, но вполне гладенько — а то ведь знаешь, как бывает, когда сочиняют? А она ничего, не запиналась. Почти. Говорит, говорит, а потом вдруг раз — как будто на стенку наткнулась. И опять — говорит, говорит, причем все больше ерунду какую-то, а потом, на такой же ерунде — бемц, и задумалась. Ну вот как будто рассказывает одно, а в голове что-то другое.

— И ты подумал, не она ли в Шубина стреляла?

— Да нет, что ты! Застрелила, полсуток поразмышляла, и после полицию сама вызвала? Так не бывает. И ведь как аккуратно должна была застрелить-то — чтоб за самоубийство-то сошло. Как ты себе это представляешь? Руслана Алексеевна завладела шубинской «береттой»…

— А с чего ты взял, что это шубинская «беретта»?

— Ч-черт! А действительно…

— Вот и я про то же. Муж тетки ее охранником был, так? Да еще и в девяностые. После него что угодно могло остаться, не то что маленький, почти дамский, скромненький такой пистолетик.

— Могло, — уныло согласился Мишкин, но тут же воспрял. — Да нет, даже если… Ерунда получается. Выходит, около полуночи Руслана Алексеевна к Шубину явилась, они поругались — и хорошо так поругались, если он из «макарова» палить начал. А через четыре часа Руслана Алексеевна уже опять в его квартире, стреляет в него, а он — стоит и ждет?

Арине вдруг стало смешно:

— Не просто стоит и ждет, а еще и записку пишет — с предсмертным, так сказать, признанием.

— Ну я ж и говорю, что соседка не при делах! Только я все равно ничего не понимаю.

— Не расстраивайся, — утешила его Арина. — Я тоже.


* * *

Небо за голым кабинетным окном еще не начало темнеть, но все равно казалось, что вечер — из-за серой осенней дымки, за которой не было ни намека на солнце. Тоскливой такой дымки, печальной, безнадежной. Арина вздохнула. Вздох получился тоже какой-то безнадежный. Ей вдруг стало ужасно жалко всех. Вообще всех. И Егора Степаныча, и семерых — ой, нет, восьмерых жертв из его списка. Впрочем, тоже нет. Сгоревшие в бане «золотые» мальчики сочувствия не вызывали, вот разве что родители их… И продюсер этот… педофилический — туда ему и дорога вместе с его «поставщиком». Ей вспомнилось, как дрогнул голос Морозова, когда он говорил о той несчастной матери… Морозова тоже жалко… И Руслану Алексеевну с ее Джиннечкой. И саму Джиннечку, изо всех собачьих сил — и что, что мелкая? — рвавшуюся защищать хозяйку…

М-да.

Если прищуриться, можно притвориться, что это не вечер подступает, а наоборот — утро. Рассвет… Как будто скоро утро. Надежды, пробуждение и вообще начало.

Рассвет, да. Такой же, как последний рассвет Егора Шубина.

Вот он сидит за столом и пишет странное свое послание. Знает ли он, что жить ему осталось считанные минуты? Или и не ожидает ничего? Вот он, закончив писать, встает перед распахнутой балконной дверью и… что дальше? Замечает мелькнувшую сбоку тень — но ничего уже не успевает?

Арине вдруг вспомнилась давешняя понятая — дворничиха. В каком-нибудь лихо закрученном шпионском триллере вся ее пугливая невзрачность была бы виртуозным актерством, а сама дворничиха оказалась бы современной Матой Хари, суперагентом чьих-нибудь там всесильных спецслужб. Тьфу ты, осадила Арина несущиеся вскачь мысли. Ну Мата Хари, и что? Чем ей помешал отставной опер? Разоблачением? Ну так будь она суперагентом, уколола бы его отравленной иголкой — сердечный приступ, никаких следов. Ну или бомбу подложила бы — тоже в смысле ликвидации возможных следов очень удобно, списали бы на взрыв бытового газа. Да и, в конце-то концов, уж если бы отставной опер заподозрил, что возле него бегает чей-то шпион или хотя бы, правдоподобия ради, пособник террористов — моментально доложил бы «куда следует». С такими вещами не шутят и частных расследований не ведут. А все, что Шубин после себя оставил, больше всего похоже именно на результат частного расследования.

И что? Кто-то почувствовал опасность, прокрался в квартиру и… и, застрелив хозяина, оставил результаты «расследования» на всем виду?

Так, может, и не было никакой зловещей тени?

Может, Шубин и писал-то совсем не в ночь своей смерти? Хотя… все-таки скорее тогда, чем нет. Очень уж демонстративно лежала эта бумага — и авторучка сверху. Как последний жест.

Демонстративно…

И папки эти с делами — ровненькой стопочкой на углу столешницы. Тоже — демонстративно.

Кто и что пытался этим… демонстрировать?

Так… Начнем сначала.

Кто и зачем палил из ПМ? Причем совсем недавно, скорее всего — в ту самую полночь. И куда делась стреляная гильза от него? В квартире нет. Неизвестный злодей с собой унес? А смысл? На пустыре — если ее сразу после выстрела с балкона выбросили — тоже нет. Вроде все там прошарили, пули, которые поменьше будут, и то отыскали, так что гильзу уж не пропустили бы. Так где же она? Наркоманы в качестве сувенира прихватили? Обкололись и… Ну или обкурились. Арина нахмурилась, вспоминая, как называется та штука, которую наркоши используют… Какое-то смешное слово, Виталик, когда их семейная лодка еще летела на всех парах, нередко веселил ее байками про питерских хиппи и растаманов… Бульбулятор! Да, кажется так эта штука называется. Основа простейшего бульбуль-как-его-там как раз на пустыре валялась — пластиковая бутылка с дыркой. То есть любители всякой пакости там точно тусуются. Или Арина что-то перепутала, и Виталик говорил совсем о другом? Или…

Погоди, погоди… Пластиковая бутылка с дыркой?

И слишком малое количество продуктов сгорания на коже и на ладони…

Да еще и подтяжки на полу…

И еще, — шнурок, который наглая ворона пыталась оторвать от балконных перил. Черт побери — конечно, никакой это не шнурок!

Ну и бутылка само собой.

Точно!

Вот оно!


* * *

Мишкинский телефон был недоступен. Молодцовский сразу переключал на голосовую почту. Стационарный, стоявший в их с Мишкиным кабинете, отвечал лишь бесконечными длинными гудками. Черт побери, да чем они там все заняты? Именно сейчас, когда Арине срочно нужно оперативное сопровождение!

В сопровождение удалось раздобыть только молоденького Клюшкина. Зато он выразил такую горячую готовность «сопровождать» и «помогать», что у Арины как-то сразу поднялось настроение. Разбежались, пропали унылые мысли о том, что очередная «гениальная» догадка — всего лишь очередная глупость. Дурацкие мысли, и нечего на такие тратить время. Чего думать, трясти надо — вспомнился Арине старый анекдот. Глупо, но разумно: чего, в самом-то деле, утопать в сомнениях — надо идти и проверять. Да побыстрее, пока не стемнело. День едва за середину перевалил, а кажется, что уже почти вечер. Темнеет теперь рано — и не столько из-за укоротившегося дня, больше из-за плотно затянувших небо сизых туч.

Помимо радостной готовности к любым услугам Клюшкин оказался обладателем старенького «москвичонка», которым, похоже, очень гордился:

— Еще дедушкин, а бегает, как новенький!

Сидеть в раритете было неудобно, в спину все время впивалась какая-то невидимая железка, по ногам тянуло холодом. Впрочем, бегал старичок действительно отлично, без старческих кряхтений и по-молодому шустро. Арине очень хотелось успеть на шубинский пустырь до темноты — а главное, успеть после этого обследовать находку. Если, конечно, будет находка. Она изо всех сил сжала кулаки — на удачу.

В бледных ранних сумерках и заросли бурьяна, и проплешины жухлой травы между ними казались одной сплошной массой.

— Что ищем-то? — радостно осведомился неунывающий Клюшкин.

— Бутылку, — объяснила Арина и, вспомнив о пробке в раковине, уточнила. — Вероятнее всего, зеленую. Пластиковую, маленькую, пузатую такую, но помятую. Без крышки, но с дыркой.

— Не эту? — окликнул он Арину через четверть часа сосредоточенного хождения меж бурьянных кустов.

По правде говоря, затеяв поиск на пустыре, она не слишком надеялась на успех. Хрустнувшую под ногой бутылку мог унести ветер, утащить бродячая собака, растоптать кто-то из двуногих. Шансов на то, что та бутылка еще сохранилась, было немного. И теперь Арина едва поверила своим глазам. Даже дыхание перехватило. Наверное, именно так должен чувствовать себя мусорщик, обнаруживший среди вонючих отбросов бриллиантовое к


убрать рекламу






олье. Хотя, пожалуй, нет. Мусорщик вряд ли ожидает найти драгоценности, а она все-таки надеялась… Но чувство было сильное.

Отсняв травяную проплешину с валявшимся посреди нее смятым пластиковым комом со всех сторон, Арина бережно упаковала драгоценную бутылку в пакет. Только бы Зверев был на месте… и в хорошем настроении… если результатов обследования придется дожидаться, у нее сердце не выдержит…

В понятые Клюшкин притащил парочку из заседавшей под ближайшими кустами теплой компании. Один оказался грузчиком соседнего магазина, второй — бывшим, ныне на пенсии, сантехником. Из всей компании только у этих имелись с собой паспорта. Что, кстати, тоже можно было считать удачей почти невероятной. Иначе пришлось бы ходить по квартирам, а это время, время! Арина чувствовала, как оно уходит — стремительно и неудержимо.

— Куда теперь, Арина Марковна?

— К экспертам! — слегка задыхаясь, скомандовала она. Пальцы, сжимавшие драгоценный пакет с бутылкой, слегка дрожали, и в животе было холодно, как когда-то бывало перед особо страшными экзаменами.

К Звереву Арина ворвалась так стремительно, что он едва не выронил колбу, которую сосредоточенно потряхивал, вглядываясь в мутно-зеленое содержимое.

Влетела, плюхнула на стол драгоценный пакет, взмолилась:

— Артем Валерьевич!

— Вершина, я тебя убью, ей-богу! Каждый день ведь! Я вообще-то уходить уже собрался.

— Лерыч, миленький, можешь быстренько глянуть?

— И что ты хочешь, чтобы я тут нашел? — недовольно буркнул криминалист, заглядывая в пакет. — Какие следы? Если пальцы, то… хотя под дождем она не была, но… сомневаюсь.

— Ну… пальцы — это если очень повезет, думаю, вряд ли. Главное — внутренняя поверхность. Сколько сохраняются следы продуктов выстрела? Ну хоть что-то должно же было остаться!

— Следы продуктов выстрела? — повторил Лерыч, осторожно извлекая остатки бутылки из пакета. Заметил дырку в донышкке, присвистнул. — Вот оно что… Думаешь, ее в качестве глушителя использовали?


* * *

Устала она, что ли? Почему-то ни триумфальный допрос Софи Бриар — господи, неужели это было сегодня утром? — ни гениальная находка на шубинском пустыре, ничего Арину не радовало. В голове упрямо звенело пахомовское «потому что у Баклушина конкретика, а не домыслы, как у тебя».

Случались, конечно, в ее работе разносы, и даже куда более жестокие, Чайник мастер был «строить» вверенный персонал, но сейчас почему-то было особенно обидно. Может, потому, что Пахомов — не Чайник. Ни в каком смысле.

На улицу Арина вышла осторожно, с оглядкой: не то у нее сейчас было настроение, чтобы терпеливо повторять репортерам «без комментариев». Но сегодня вокруг не наблюдалось ни одной личности с камерой или микрофоном. Ж-ж-журналисты, фыркнула она. Налетели, покаркали — и фьюить, нет их. Как в детском стишке: ладушки-ладушки, где были — у бабушки… сели, поели, опять улетели. С-с-стервятники!

После пахомовского выговора на душе скребли кошки. Сейчас бы поплакаться. Зря она ту смску написала. Позвонить, сказать, что обстоятельства опять изменились? Ужасно глупо будет выглядеть. Ничего, сами справимся.

Ой! Она даже губу закусила, углядев вдали вылезавшего из машины Эрика. Все-таки приехал! Именно сейчас, когда он так ей нужен!

Арина прибавила шагу. Если бы не близость служебного здания, она, может, и вовсе побежала бы навстречу, может, даже на шею кинулась бы… или просто, подбежав, уткнулась в мягкие отвороты кашемировой куртки. Но сейчас это почему-то казалось глупым. Только что написала — не приезжай, а сама что? Семь пятниц на неделе?

Все это пронеслось в голове за долю секунды.

И хорошо, что не кинулась — яростно подумала она минуту спустя. «Мы разошлись, как в море корабли», крутилась в голове глупая песенка. Но ведь действительно — точнее и не скажешь.

Когда они поравнялись, Эрик, слегка улыбнувшись, вежливо кивнул — как приветствуют дальних знакомых — и прошел мимо.

Она точно на стенку налетела. Даже лоб потерла — нет ли шишки. Шишки не было.

Арина обернулась. Эрик свернул в проулок между зданием и оградой сквера. Чувствуя себя козой на веревочке, она сделала в ту же сторону несколько шагов — и увидела за углом очень, очень знакомую фигуру. В сером кожаном пальто — такое было одно на все управление. Баклушин, чтоб его черти взяли! Эрик протянул руку, и они оживленно о чем-то заговорили.

Что за черт?!

Арина пнула завиток чугунной ограды. С нависшей из-за нее липы — уже почти совсем голой — вспорхнула недовольная синичка.

Ну и ладно, ну и пожалуйста, ну и не больно-то хотелось!

Да-да-да, у этой встречи могли быть самые невинные объяснения. Могли, мысленно усмехнулась Арина, только вероятность примерно такая же, как наткнуться в ночном клубе на монашку.

Если бы Эрик встречался с любым другим из ее коллег… но Баклушин! Который — ах ты, черт! — возобновляет два дела из шубинского списка! Пожар и — та-да-да-дам! — убийство Ведекина!

Изобразив на лице «ах, я утюг не выключила! (ну или сейф не заперла)», Арина прошмыгнула обратно в здание. Увлеченно беседовавшие Баклушин и Эрик ее не заметили.

Только добравшись наконец до собственного кабинета и плюхнувшись в собственное кресло, она позволила себе хлюпнуть носом. Прикусила губу, дошла до двери, повернула ключ на два оборота — на случай, если Ева начнет ломиться. Вот теперь можно было и поплакать.

Но для начала надо было сделать то, что следовало сделать в первую очередь. Еще неделю назад.

Адвокатская контора, которая представляла интересы господина Транько — и, в том числе, предоставляла защиту в деле об убийстве Траньковского начальника охраны — нашлась в мировой паутине моментально. И двух минут не прошло с того момента, как Арина включила компьютер, а нужный сайт уже открылся, и со страницы «Наши специалисты» на нее озорно глянули знакомые до боли в сердце глаза. Эрик Белявский, помощник адвоката, младший партнер. М-да. Приятно познакомиться.

Плакать почему-то расхотелось.


* * *

Днем Арина прислала смску, сообщив, что сегодня за ней заезжать не нужно. Смска была настолько безлика, что Эрик даже испугался на мгновение: неужели она что-то заподозрила? Хотя не должна бы, крючок был насажен крепко. Впрочем, вечером, после разговора с Борькой, это и вовсе перестало играть роль. Арина перестала играть роль. В его пьесе ей роли больше не было. И когда он — еще до разговора, но уже зная, о чем пойдет речь — кивнул Арине как едва знакомой, это было почти приятно. Да что там — просто приятно. И даже очень.

Недавно его развеселила писанина в блоге модной психологини. Ну то есть это сама блогерша так рекомендовалась — психолог и писатель — а уж как там было на самом деле, бог весть. Эрик вообще регулярно почитывал всякие такие… блоги, авторы которых именовали себя сетевыми журналистами или, к примеру, как эта, психологами. Почитывал, просто чтобы держать, так сказать, руку на пульсе и улавливать живой ритм того, что Юнг именовал коллективным бессознательным, ну и прочие… общественные умонастроения. Мало ли, в работе всякое может сгодиться. Рассуждения Юнга казались ему несколько расплывчатыми, но про коллективное бессознательное, что бы под ним ни понималось, понравилось. Оно, это самое коллективное бессознательное, представлялось Эрику в виде гигантского троллейбуса. Троллейбусы, что называется, в натуре, он, ясное дело, на дух не переносил. Отчасти из-за брезгливости, отчасти из некоего иррационального страха. Здоровенная железная коробка всасывает потную шевелящуюся массу и — переваривает? А после? Должно быть, именно так и выглядит коллективное бессознательное — то, что вытекает, выплескивается из тесной коробки, пока она прессует и утрамбовывает внутри себя многоголовую человеческую массу. Впрочем, ему всегда думалось, что называть внутритроллейбусную массу человеческой — все равно, что сравнивать стеллаж с вереницей пиджаков фабрики «Большевичка» — и произведение, вышедшее из рук лондонского портного. Чего уж там человеческого, сплошной биоматериал.

Расплодившиеся в последнее время разнообразные блогеры представлялись ему как раз «пиджаками фабрики Большевичка». Ну или ярлыками на этих пиджаках: вроде буквы-цифры — фасон, размер, артикул, ткань такая или эдакая — разные, а пиджаки-то в итоге все на одно лицо. Правда, сам он пока не мог себе позволить заказывать пиджаки в Лондоне, но ведь это только пока.

Упомянутая модная психологиня, длинно и натужно, как и ее многочисленные «коллеги», своих почитателей (блогерша время от времени поясняла, что именует так тех, кто ее «почитывает», видимо, полагая дурацкую игру слов утонченным юмором) учила умению строить свою жизнь. В ее представлении умение это означало способность строить окружающих тебя людей — чтоб они шли туда, куда тебе хочется, и делали то, что тебе нужно. Особенно мужчины, разумеется. Советы она давала в духе: расстегнуть, как бы случайно, лишнюю пуговичку на блузке, облизать губы, задеть «объект» грудью — и улыбаться при этом как можно загадочнее.

Загадочнее, да. Почему бы уж прямо не шепнуть на ухо «я без трусиков», веселился Эрик, читая «тонкие» психологинины рекомендации. Впрочем, с высказанным ею наблюдением насчет исчезновения из обихода формулы «добиваться женщины» он был согласен. Ну а что вы, дамы, хотели? Бились за «равенство полов», ну так и кушайте, не обляпайтесь.

Строго говоря, такое положение вещей его очень даже устраивало. Нет, он с удовольствием предавался предварительной игре, сиречь ухаживанию. Радовался, придумав какой-нибудь оригинальный «заход», наслаждался, наблюдая, как избранная жертва — вполне понимающая, к чему все идет — танцует все тот же, освященный веками, танец: шаг вперед, два назад, убегая оглянуться — не слишком ли быстро я бегу, ну и все прочее в этом духе. Секс без прелюдии, по сути, мало чем отличается от секса с резиновой куклой. А прелюдия, разумеется, это не только ласки и поцелуи, но и букеты с конфетами. Но, само собой, в игры эти имело смысл играть лишь если с первого взгляда ясно: толк будет. Иначе — чего время терять?

Он отступил от этого правила всего однажды — и до сих пор не любил о том «случае» вспоминать. Да и чего вспоминать — дела давние, он тогда еще диплом-то не успел получить, молодой был, неопытный, вот и лоханулся, повелся, как глупый теленок…

Арина немного напоминала ту, из юности. Но с ней, конечно, было проще. Может, он и не стал бы подбивать к ней клинья — и умна чересчур, что для женщины, безусловно, недостаток, и ту, давнюю, действительно напоминала. Но в данном случае от его желаний ничего не зависело. Дело есть дело. Что удивительнее всего, дело, по крайней мере его начало, оказалось совсем не трудным. Даже наоборот — увлекательно приятным. И Арина ему понравилась. И в другой ситуации он, наверное, уделил бы ей куда больше времени. Но в первую очередь — дело. И так, как получилось, гораздо, гораздо лучше. Арина и впрямь напоминала ту, что когда-то, давным-давно сумела заморочить юному еще Эрику голову. И теперь это было похоже на своего рода реванш.

День десятый

 Сделать закладку на этом месте книги

* * *

Ночь прошла ужасно. И утро было ничуть не лучше. Кто выдумал, что оно вечера мудренее, зло думала Арина, глядя в зеркало, из которого пялилась на нее физиономия похмельного зомби. Хотя вечером она даже коньячку «для успокоения нервов» не стала себе наливать. Известно же: алкоголь усугубляет все эмоции. Если тебе радостно, весь мир засверкает еще ярче и победительнее, но уж если эмоции в минусе, градусы этот минус уведут в полное уныние. Так что и жить не захочется.

Сейчас по крайней мере желание сбежать за тридевять земель уже отпустило. И жгучий стыд — следователь! умница! обвели вокруг пальца, как несмышленыша! на красивое лицо и галантные манеры купилась! — стыд уже не терзал так невыносимо, а так, саднил. Неприятно, но не смертельно. А что в зеркале — кошмар, это временно. Легенду только надо придумать, почему морда такая страшная. Ева же не успокоится, не выпытав все что можно и что нельзя.

Действительно, Ева, увидев ее, аж руками всплеснула:

— Господи! Что случилось? На тебе лица нет. Краше в гроб кладут.

— Краше из гроба вынимают, — автоматически отозвалась Арина. — Да ничего страшного. Игрушку вчера мне подогнали ребята знакомые. Симулятор гоночный. У меня ж когда-то мотоцикл был, — она вздохнула. — Вот и вспоминала молодость. Спала часа полтора, не больше.

Ева укоризненно — но понимающе — покачала головой:

— До выходных не дотерпела? Хотя с нашей, с вашей то есть работой и на выходных может все что угодно случиться. На вот, мандаринку съешь, — она выудила из стола три оранжевых мячика. — И витамины, и запах вдохновляющий. Иди, пока Пахомов тебя не увидел. Он что-то гневен третий день уже.

У себя в кабинете Арина выложила на стол мандарины и минут пять пристально на них смотрела. И вид, и запах были действительно вдохновляющие. В конце концов, как бы ни было сейчас скверно на душе, Новый Год все равно явится! И весна будет. Сегодня жизнь не заканчивается — вот о чем были эти мандарины. Спасибо, Ева. Арина улыбнулась.

И сразу нахмурилась, собираясь с мыслями. Вчерашняя находка на пустыре сделала шубинское дело ясным, как майское утро. Разве что за исключением одного-единственного вопроса, ответа на который так и не было.

Да, она увидела наконец ответ на главный, как ее всегда учили, вопрос следствия: как это было сделано. Но вот — почему? Почему, зачем застрелился отставной опер? Почему он не продолжил свои поиски, свое частное расследование, почему решил привлечь внимание к своему списку таким диким, страшным, невероятным способом?

Отчаялся? Опустил руки? Но все в один голос твердят, что Степаныч — не из тех, кто сдается.

Впрочем, не все. Остался еще один человек, с которым Арина еще не поговорила — неведомая Роза Салтыкова. Вероятная дама сердца Шубина. Уж если кто и знает, что было у старого опера на душе, то это она.

— Салтыкова, — сообщила трубка бархатным контральто.

— Роза Тиграновна? — переспросила, почему-то вдруг испугавшись, Арина.

— Она самая, — подтвердила дама. — С кем имею честь?

— Следователь Арина Вершина.

— Чем же я могу помочь следователю?

— Роза Тиграновна, я расследую обстоятельства смерти Егора Степа…

Договорить она не успела.

— Егор Степанович умер? — перебила обладательница контральто.

— Он… Простите, вы ведь, насколько я понимаю, были знакомы, так?

— Безусловно. И, видимо, «умер» — некорректное определение? Раз его смертью занимается следователь. Он… убит? Или, что вероятнее, покончил с собой?

Кажется, эта дама — первая из шубинских знакомых, кто не считает его самоубийство невероятным, даже наоборот.

— Роза Тиграновна, какие отношения вас связывали?

— Отношения? Ну, можно и так назвать. Я была его лечащим врачом. Или наблюдающим, это будет точнее.

— Врачом?

— Что вас так удивило?

— Но… Простите… В нашей поликлинике в его медкарте ничего такого нет. И наш судмедэксперт на вскрытии не обнаружил никаких серьезных заболеваний. А с вами Егор Степанович, судя по истории телефонных звонков, общался более чем регулярно.

— Ваш судмедэксперт? — почти пренебрежительно переспросила дама. — Как можно было не заметить очевидного? Впрочем… — возразила она сама себе. — Как умер Егор Степанович?

— Он застрелился. Ну то есть пока все выглядит именно таким образом.

— Застрелился, значит. И, конечно, стрелял в голову.

— Да, действительно. А это имеет значение?

— Тогда беру назад свои слова о вашем танатологе. Если выстрел был в правый висок, то понятно, что при аутопсии ваш специалист ничего не увидел. Опухоль была совсем маленькая. Ну, точнее, маленькая сравнительно с тем, какие они вообще бывают. Но в масштабах мозга это совсем другое дело.

— Опухоль? Вы онколог?

— Да, госпожа Вершина. Доктор медицинских наук профессор Салтыкова к вашим услугам.

— То есть он умирал, да?

— Строго говоря, он мог прожить еще довольно долго. Относительно долго. Год, два, может, три. Опухоль действительно маленькая, и рост нам удалось довольно успешно купировать. Но образование очень неудачно расположено. В том смысле, что…

Арина вдруг вспомнила рассказ соседки про то, как Шубин якобы не мог попасть ключом в замочную скважину и «бодал стену». Не пьян он был — голова у него болела!

— Ему было очень плохо, да? — перебила она профессоршу. — Головные боли?

— Да. Сперва эпизодические, но в последнее время почти непрерывные и весьма… неприятные. А от тяжелых препаратов Егор Степанович категорически отказывался. Боже мой. Он мне сказал, что поедет к дядьке какому-то в Сибирь. Шаман там, что ли, знакомый. Чушь, конечно, несусветная, но, положа руку на сердце, это уже не имело значения. Господи, какая жалость! Хотя, учитывая его состояние, он выбрал, быть может, лучший выход.


* * *

Итак, все вопросы получили свои ответы. И — как умер Шубин, и — почему. Но надо же, какая несгибаемая воля — превратить собственную смерть в орудие своей борьбы.

Конечно, он никого не убивал. И его никто не убивал. Сам застрелился, не в силах больше сражаться с неотвратимой Смертью. И обставил самоубийство так, чтобы сымитировать убийство — чтобы привлечь внимание к тем делам, которые ему самому покоя не давали.

Она буквально видела — словно кто-то кино показывал — как все тогда происходило.

Вот он стоит посреди комнаты. Из распахнутой балконной двери тянет вечерним холодом. Сгущается темнота. Он прислушивается — на пустыре уже пусто. Вытаскивает из ящика стола «макаров», оглядывается — может быть, вдыхает поглубже — может быть, направляет ствол в сторону балкона и… нажимает спусковой крючок. На секунду задумывается: достаточно ли громок был выстрел, чтобы его услыхала соседка? Да, более чем достаточно.

Полночь.

Слегка обтерев ПМ, Шубин прячет его обратно. Сгребает в пакет накопившиеся (в изрядном, должно быть, количестве) лекарства, подбирает гильзу, отправляет ее в тот же пакет, выходит из квартиры… бросил ли он пакет с лекарствами и гильзой в мусоропровод? или отнес его в какой-нибудь мусорный контейнер? Это, конечно, не имеет значения. Если подумать, ликвидация всевозможного «мусора» вообще не имеет значения. Шубин просто хотел максимально запутать предстоящее следствие, его целью было превратить бесспорное самоубийство в загадку, где концы с концами не сходятся. Поэтому и избавился и от «макаровской» гильзы, и от лекарств. Может, и ручку другую на «признание» выложил по той же самой причине. Чтобы вызывающих сомнение несоответствий было побольше.

Полчаса или, может, час он тратит на то, чтобы снять со стен распечатки, фотографии и прочие документы, разложив их по семи папкам.

Потом садится за стол и пишет «признание».

В комнате холодно, но он этого, кажется, не замечает. Вот часы, неумолимо отсчитывающие секунды — да, это важно.

На кухне дожидается бутылочка из-под минеральной воды. Почему пробка от нее оказалась в раковине? Промахнулся ли Шубин, швыряя пробку в стоящее внизу мусорное ведро, к куче извлеченных из стен кнопок и булавок, или специально бросил пробку в раковину — с той же целью умножения нестыковок? Наверное, все-таки специально. Ничего случайного он после себя не оставил, ни единой мелочи.

Он осматривается в последний раз — да, все так, как он задумал. Пора.

Обертывает рукоятку «беретты» подтяжками, зацепив их за буфетную ножку. Продевает в балконные перила резинку, обмотав свободные концы вокруг принесенной с кухни бутылочки. Надевает горлышко бутылки на ствол «беретты». Резинка натягивается, подтяжки тоже, хрупкая конструкция так и норовит распасться, но Шубин старательно ее удерживает. Недолго. Приставив пистолет — точнее, насаженную на дуло бутылку — к виску, нажимает на спуск… Рука, удерживавшая всю конструкцию, разжимается, подтяжки отшвыривают пистолет к буфету, а натянутая резинка срывает с дула импровизированный «глушитель», выстреливая им за балконные перила. Как из рогатки. Подумаешь, пустая бутылка в бурьяне! Никто никогда ее и не нашел бы, и не догадался бы. Это сейчас Арина ясно видит, что именно произошло — а могла бы и не понять.

Надо срочно бежать к Пахомову! Все, все дела из шубинского списка надо теперь под микроскопом пересматривать — и не только те, которые Баклушин возобновил. Да и те, может, у этого р-работничка удастся забрать. Ведь не Баклушин, а она, Арина Вершина, эту загадку раскусила! ППШ должен это оценить. Не может не оценить. Скорее, скорее к нему…


* * *

Евы в приемной не было. Арина постояла, успокаивая дыхание.

Из приоткрытой двери пахомовского кабинета доносилось невнятное «бу-бу-бу». У начальства кто-то был. Придется ждать. Черт, черт, черт! Вообще-то никакой беды в том не было, но Арине казалось очень важным доложиться как можно быстрее. Когда она выложит доказательства того, что смерть Шубина — самоубийство и обрисует всю его подоплеку, может, Пахомов что-нибудь толковое подскажет?

— Халыч?! — взревели в кабинете. — Баклушин, ты спятил, не иначе.

— Да сами смотрите, Павел Шайдарович, — голос Баклушина звучал удивительно спокойно, даже как будто снисходительно. — Оперданные откуда? А машина? Он Ведекина пристрелил, а Транько подставил. Реализовываться надо.

— Ты спятил, — повторил Пахомов уже без прежнего возмущения. — Ты что, не можешь его просто допросить? Что за срочность такая?

— Скажете тоже! Так он и явится для допроса! Слиняет тут же, и ищи ветра в поле.

— Да ни один судья тебе постановление об аресте не утвердит!

— Так уж и не один. Вообще-то можно было на семьдесят два часа и без судебного постановления задержать, неотложность там, опасность сокрытия и все такое. Но — пожалуйста!

Зашелестела бумага.

— Это та самая, чей сынок в баньке сгорел? — недовольно пробурчал Пахомов. — Баклушин, ты вообще берега попутал? Она же заинтересованное лицо!

— Подумаешь! Фамилия-то у нее другая, кто там увидит личную заинтересованность? Да он это, Павел Шайдарович, он, чем угодно поклянусь! А чего сразу бред? Посадить-то он их не сумел, вот и возомнил себя карающей десницей, борцом за справедливость. А может, родственники его подрядили — типа отомстить.

— А с остальными делами что? К ним-то Морозов каким боком? Ты же не можешь всерьез думать, что это и впрямь он всех убил?

— Да ладно! — Баклушин мелко хихикнул. — У Шубина-то, небось, перед смертью в голове уже все перепуталось, вот он и собрал что попало в одну кучу. Может, там еще и не все дела на Морозове. А может, ваш обожаемый Александр Михайлович сперва благородными целями себя оправдывал, а потом пошел мочить всех подряд. Может, у него тоже, как у Шубина, крыша съехала. А может, и не съехала. Может, и не всех подряд — а тех, за кого заплатили. Черт его разберет. Я давно говорил, что Морозов — та еще штучка! Это вы все в рот ему смотрели — ах, рыцарь следствия без страха и упрека. Вот он, рыцарь ваш! Старый…

— Громкое дело хочешь? — прорычал Пахомов. — Внеочередное звание заработать надеешься?

— Почему бы и нет? — довольно нагло отозвался Баклушин. — Что ж мне, всю жизнь крошки собирать? В общем, Павел Шайдарович, доложиться я, как положено, доложился, а дальше уж извините, мне подозреваемого задерживать пора.

Голос Бакланова приблизился, и дальше Арина слушать не стала. Выскользнув из приемной и оглядевшись — в коридоре было пусто — она на подгибающихся ногах добрела до своего кабинета, заперла за собой дверь и только тут выдохнула.

Что это было?

В груди противно жгло. Вот еще только заплакать не хватает, цыкнула она сама на себя.

Морозов — убийца?!


* * *

Когда Баклушин наконец ушел, Пахомов походил немного по кабинету — от окна к шкафу, от шкафа к столу, от стола к двери — и обратно. Залез в сейф, где стояла початая бутылка коньяка, подержал ее — и поставил обратно. Еще немного походил. Но что толку мерить шагами кабинет — нужно было что-то делать.

Может, сыну позвонить? Ясно, что на задержание Морозова Баклушин возьмет именно того опера, который… в общем, именно Витьку возьмет… эх, упустил сына, теперь звони не звони, ничего не изменишь…

— Ева! — сердито позвал он и выглянул из кабинета.

Евы в приемной почему-то не было. Вообще никого не было. Тоже мне, линия обороны, хмыкнул Пахомов.

На полу валялся телефон. Видать, Евка, свистнув куда-то по своим дурацким бабским надобностям, обронила. Стремительная наша…

Телефон…

Однако это мысль… И это многое упрощает…

Он поднял телефон, усмехнулся — он же наверняка заблокирован. Но аппарат оказался «доступен», удивительно. Пахомов нахмурился, укладывая нужную информацию в короткое сообщение, еще немного похмурился, припоминая телефонный номер — хотя это уже была игра с самим собой: и номер был из тех, что он помнил наизусть, да и вообще на память никогда еще не жаловался.

Да, отправить.

Когда сообщение ушло, он стер его из «исходящих», протер зачем-то блестящий телефонный корпус и аккуратно положил аппарат на секретарский стол.


* * *

Глаза саднило, в горле першило — казалось, что в кабинете пахнет гарью. Кислой, пороховой, гадкой. Но не стрелял же кто-то, в самом-то деле, в ее собственном кабинете? Да и не заходил сюда никто, пока она в приемной Мату Хари изображала. Тоже еще, великая шпионка нашлась! Права английская поговорка: тот, кто подслушивает, ничего приятного для себя наверняка не услышит.

Господи, но этого же не может быть!

Неужто не может, прошипел где-то внутри тоненький предательский голосок. Не ты ли удивлялась, что твой разговор с Морозовым оказался куда менее результативным, чем мог бы? Ведь явно же он что-то скрывал. Мало ли что он мог скрывать, цыкнула Арина на гадкий голосок. Но цыкай не цыкай, а…

Ну, Шубин! Ну, Егор Степанович! Смотрит сейчас с того света и смеется. Или не смеется? Не от хорошей жизни он всю эту историю затеял. Но все-таки надо же додуматься — сымитировать собственное убийство ради того, чтобы обратить чье-нибудь внимание на ошибки правосудия! Да еще и были ли они, эти ошибки? Мало ли что там ему церковный староста писал! Но Шубину, видите ли, втемяшилось, а тем, кто тут, на этом свете остался, теперь расхлебывай его домыслы. Имитатор чертов!

Вот выкинуть бы все это из головы — и Шубина с его имитацией, и все остальное. Застрелился и застрелился, и мотив имеется железобетонный, сдавай дело в архив и забудь.

Нет, Арина. ты и сама знаешь, что не выйдет. Эмоции — самый дурной советчик из всех возможных. А уж выкинуть из головы Морозова ты и вовсе не сможешь. Ведь не сможешь?

Надо просто задать прямой вопрос. Вот именно так: просто позвонить и спросить. И сказать про… ну, может, не про задержание, но хотя бы про подозрения… В конце концов, Арина свет Марковна, кому ты веришь? Баклушину или Морозову?

После такой постановки вопроса думать стало немного легче. Этот выбор был очевиден: Баклушину верить нельзя ни в коем случае, а Морозову… На этом мысли спотыкались. Не стал бы Баклушин катить на Халыча бочку, не имея очень веских аргументов в кармане. Ну или в сейфе, без разницы.

Баклушин, конечно, ради карьеры мать родную продаст, но в то же время… в то же время — рисковать, копая на пустом месте, он уж точно не станет, он не дурак. Значит, то, что у него есть против Халыча — оно есть, оно не выдумка. А если так, значит Арина ничего, ничегошеньки не знает о Морозове — и никогда не знала. Видела то, что хотела видеть — блестящего преподавателя, шутника, умницу и практически рыцаря на белом коне. А на самом деле…

Запах гари меж тем куда-то пропал. Померещился, значит. Ну у тебя, Вершина, и нервы, фыркнула Арина. Прямо нежная фиалка, а не опытный следственный работник. Включи мозг! Глупо рассуждать о том, прав ли Баклушин в своих против Халыча подозрениях. Надо просто понять, что из подозрений подкрепляется фактами, а что — не очень. И для начала — изучить эти самые факты попристальнее.

Значит, говорите, Баклушин полагает, что Морозов… ну тогда…

Арина быстро, уверенно рассортировала шубинские папки на две стопки. Слева — те четыре, что сам покойный опер расставил в хронологическом порядке, справа — три «россыпью», в которых Шубин, похоже, был менее уверен.

Поколебавшись слегка, вытащила из левой стопки одну, водрузила перед собой. Полюбовавшись: три дела слева, три справа, одно посередине — вернула папку на место, сдвинула весь «пасьянс» к краю стола. Выудила из глубин нижнего ящика стола несколько листов, покрытых почти нечитаемыми, слегка напоминающими стенографические знаки, каракулями — ее собственные выписки из еще трех дел, более ранних. Арина сделала их почти сразу после первого разговора с Надеждой Константиновной, подсказавшей, что пожар в бане мог запылать на почве прошлых грехов отмороженной троицы.

Да, несколько изнасилований — все в присутствии малолетних детей — ни одно не дошло до суда: опознания вдруг оказывались «недостоверными», свидетели и даже потерпевшие замолкали, как… Как — кто? Купленные? Запуганные?

Правильно «Крупская» сказала, кто таких уродов завалил, того не сажать, а награждать надо — за то, что правосудие от расходов избавили. Но сказать-то она сказала, однако вряд ли сама когда-нибудь кинулась бы вершить справедливость собственноручно. Ибо закон есть закон. А справедливость у каждого своя личная. И завести она может очень далеко. Если потасканный любитель юных мальчиков или сгоревшие в бане отморозки вполне заслуживали своей участи, то вот убийство старого антиквара — это была уже совсем другая история. Тем более — убийство священника.

Да, чет


убрать рекламу






ыре дела, с которых Шубин начинал свое частное следствие, и три, добавленных позже — очень, очень отличаются.

В дверь кто-то торкнулся, замолотил:

— Вершина! Ты чего заперлась? Спишь, что ли?

Ева ворвалась в Аринин кабинет, подозрительно его оглядывая: не прячутся ли под столом неучтенные любовники или хотя бы пустые бутылки. Если бы прятались, с усмешкой подумала Арина, никому ведь не сказала бы, информация в голове Евы в гораздо большей безопасности, чем в сейфе. Но вот такая она — непременно нужно быть в курсе всего происходящего.

Убедившись в отсутствии следов пьянства и прочего разврата, завканцелярией разочарованно вздохнула, но тут же опять прищурилась подозрительно:

— Ты тут ревела, что ли?

— С какой стати? — старательно, почти достоверно фыркнула Арина.

— И чего тогда сидишь?

Арине стало по-настоящему смешно.

— Ев, ничего, что я тут работаю?

— Рабо-отает она, — протянула Ева. — Ночь на дворе, с молодыми людьми гулять надо, а она, видите ли, рабо-отает! Ненормальная.

— Ну так ты тоже еще не ушла…

— Да считай, ушла. Слушай, может, тебе чаю сделать? Ты и с утра была зеленая, а сейчас вообще ужас.

Но Арина яростно замотала головой:

— Спасибо, Ев, не надо, пойду я.

— Ой, я ж чего зашла-то! — воскликнула вдруг Ева. — На! Твой? — она протягивала Арине телефон.

— Мой, — кивнула та. — А…

— Ты его в приемной забыла. А может, еще где обронила. А кто-то подобрал и мне на стол положил — чтоб я нашла, чей. А чего искать, что я, твой телефон не знаю? — Ева легонько щелкнула по серебристо-синему корпусу, украшенного сзади наклейкой с черепом, костями и надписью «не влезай — убьет».


* * *

По дороге домой Арина завернула к шубинскому дому.

Руслана Алексеевна восседала на лавочке у подъезда, покрикивая:

— Джиннечка, не трогай бяку! Фу! Иди к мамочке, девочка моя!

Увидев Арину, она вздрогнула, засуетилась и, кажется, собралась «бежать до канадской границы». Рыжие кудряшки встопорщились, плечи расправились…

— Добрый вечер, Руслана Алексеевна, — как могла утомленно протянула Арина, присаживаясь рядом. — Что-то я сегодня устала, как не знаю кто. Не хотелось вас опять вызывать, вопрос у меня пустяковый, поможете?

Кудряшки вроде бы слегка опали.

— А… что за… вопрос… — осторожно выговорила явно испуганная женщина.

— Да пустяки, — Арина небрежно махнула рукой и широко улыбнулась, подумав мельком, что если Руслана ее боится, улыбка покажется ей крокодильской. Но… авось обойдется. Конечно, опознание требует совсем другой процедуры, но — кому оно нужно, это опознание? Только самой убедиться, а к делу все равно не пришьешь. Да и дела-то, по сути, нету… к которому можно было бы это «опознание» пришить. Так что исключительно для собственной уверенности.

— Руслана, Алексеевна, поглядите? Нет ли среди этих людей того, что заходил к вашему соседу в последние месяцы? — по следовательской привычке она все-таки соорудила «фотографический ряд», из которого потенциальный свидетель должен был выбрать знакомое лицо. Если повезет.

Павлюченко долго разглядывала фотографии, и наконец неуверенно ткнула в снимок Баклушина:

— Вот, наверное, этот заходил. Да, точно этот. Импозантный такой, как киноартист. Пальто у него кожаное, шикарное, серое такое.

Серое кожаное пальто? Она же еще когда говорила про «плащ, как у Высоцкого в „Место встречи изменить нельзя“», только серый! Почему Арина тогда ее не слушала?! Баклушин своим «шикарным» плащом гордился рьяно, стоило термометру ниже двадцати опуститься, уже надевал.

Преувеличенно многословно поблагодарив за помощь, Арина убрала распечатку и попрощалась…

Домой добралась, что называется, на автопилоте — всего несколько дней назад она шагала по этой самой улице. Только в обратную сторону, от своего дома к шубинскому. Тогда казалось, что идти пришлось долго. Сейчас проскочила, почти не заметив… Зато заметила, как скрежещет их лифт — ох, только не хватало сейчас ЧП…

Обошлось…

Значит, Баклушин не только названивал Шубину незадолго до… значит, он и заходил к нему. Могла бы и раньше сообразить, когда Руслана Алексеевна в первый раз про кожаный плащ упомянула. Значит… А что, собственно, это значит?

Неделю назад она бы с удовольствием предположила, что Борька убил старого опера, чтобы подставить Морозова и, «раскрыв» громкое дело, обеспечить себе карьерный взлет. Но теперь? Когда не осталось никаких сомнений в том, что смерть Шубина — именно самоубийство. Да и Борька при всем своем «очаровании» — не убийца. Другие у него методы и способы.

Так что убивать Шубина он, конечно, не убивал…

А вот использовать втемную — очень даже мог. Этот вариант отлично объяснял странную нелогичность шубинского «иконостаса». Допустим, в первых четырех делах Шубин копался по собственной инициативе. Начав с убийства священника, после пристегнул к нему еще три дела — не устраивали его версии официального следствия. Почему именно эти дела, Арине пока понять так и не удалось. То ли оперское чутье Шубина подталкивало, то ли развивающаяся болезнь все-таки подточила интеллект.

Но вот последние три дела даже «пристегнуты» были как-то ни к селу ни к городу. Сам ли Шубин ими заинтересовался или помог кто-то? Да уж точно не сам. Баклушин вполне мог бы преподнести умирающему правдоискателю «добавку»: гляди, мол, вот по этим делам тоже не все прозрачно, тут нестыковки, а тут вообще забойная информация. Нет, про Халыча ничего, разумеется, Шубину Борька не говорил, ему нужно было лишь, чтобы все дела были свалены в общей куче. Потому что знал: пляска на костях Морозова, может обеспечить не просто внеочередное звание, а мощнейший карьерный взлет. Да и представители Транько отблагодарят… И если у него и впрямь имелось что-то уличающее… или хотя бы заставляющее задуматься, усомниться, заподозрить…

Или теперь правильно будет говорить не «имелось», а «имеется»? Не «может обеспечить», а «обеспечит»?

Да какая, к лешему, разница?!

Почему Шубин не поговорил с Морозовым? Да потому что Баклушин не впрямую на Морозова наводил, а лишь на те дела, по которым к нему можно было бы прицепиться. Шубин про Морозова даже и не думал, у него какие-то свои были подозрения, пока непонятные.

Но Халыч… Господи, Халыч!

Арина скорчилась в углу дивана, царапая ногтями обивку. Даже немного побилась головой о широкую мягкую спинку. Вытянувшийся вдоль нее Таймыр недовольно муркнул сквозь дрему.

Валявшийся в ногах телефон мигнул: «У вас одно новое голосовое сообщение». Арина ткнула в «прослушать»…

Голос Халыча зазвучал так ясно, что она вздрогнула — как будто он сидел прямо напротив.

— Спасибо за предупреждение…

От неожиданности Арина остановила воспроизведение.

Что это, черт побери, означает?

Да, она, прибежав из приемной, всерьез думала, не позвонить ли Морозову. Но ведь не позвонила же! Или позвонила и предупредила? Как там у Булгакова? «А чьи это шаги на лестнице? А это нас арестовывать идут!»

Она что, лунатик? Или страдает раздвоением личности?

Дрожащими пальцами, промахиваясь и попадая не туда, Арина полезла в меню телефона, просмотрела всю сегодняшнюю историю.

Ничего. Ни звонков, ни сообщений на номер Морозова. Немыслимо.

Она опять ткнула в «прослушать сообщение»:

Спасибо за предупреждение, Арина. Я успел практически в последний момент, но теперь меня не достать. 

Я уже перед тобой в неоплатном долгу, и все-таки я прошу тебя… тебя, потому что больше некого. 

Нет, я не стремлюсь оправдаться. Пытаться подменить собою закон — это… в общем, это никуда не годится. Но я ни о чем не жалею. И если бы пришлось, я все сделал бы так же. 

Те мрази так и ушли, поплевывая на закон, — кого-то купили, кого-то запугали — их должен был кто-то покарать. Пришлось мне. 

Но есть во всем этом нечто, чего я не понимаю. 

Ты и сама, наверное, догадалась: пожар, убийство эстрадника и Транько — эти дела стоят… отдельно. Надеюсь, ты поймешь, почему я сделал то, что сделал, и в любом случае… я действительно ни о чем не жалею. 

Но остальные… я не знаю, почему Егор написал такой странный список. Кроме тех трех там еще четыре дела. Ты можешь мне не верить — ты должна мне не верить, мало ли что я скажу. У тебя отличный глаз и светлая голова, верь только своим глазам и своему чутью. Но я, вспоминая, что знал о тех, других делах, не понимаю, почему Егор их объединил. У него чутье было феноменальное. И значит, это объединение — не фантазия, не мираж, не галлюцинация. Что-то он подозревал. Подозревал что-то настолько серьезное, что пошел на имитацию собственного убийства… 

Найди, Арина, кто за этим стоит! 


убрать рекламу












На главную » Рой Олег Юрьевич » Дважды два выстрела.

Close