Название книги в оригинале: Васильев Андрей Александрович. «Золото мертвых»

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Васильев Андрей Александрович » «Золото мертвых».





Читать онлайн «Золото мертвых». Васильев Андрей Александрович.

Васильев Андрей

«Золото мертвых»

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава 1

 Сделать закладку на этом месте книги

Все персонажи данной книги выдуманы автором. 

Все совпадения с реальными лицами, местами, банками, телепроектами и любыми происходившими ранее или происходящими в настоящее время событиями — не более чем случайность. Ну а если нечто подобное случится в ближайшем будущем, то автор данной книги тоже будет ни при чем. 


Перстень. Красивый, массивный, по — моему, все — таки золотой, а не серебряный, он потихоньку представал передо мной во всей своей красе, я уже почти разглядел искусную вязь, выгравированную на нем, я вот — вот должен был различить, какого цвета камень, что поблескивает в его навершии, но мои надежды пошли прахом. Взревевший смартфон разорвал сон в клочья, выкинув меня из небытия в реальность, и я снова остался ни с чем.

— Да чтобы вам! — не выдержав, рявкнул я. — Вот кому неймется?

Третью ночь подряд я пытался хоть что — то разобрать в той мешанине, которая мне снилась. Если с гарнитуром Лыбеди все прошло гладко и спокойно, я увидел сразу все три предмета, плюс бонусом мне дали подсказку на то, кто теперь его хозяин, то здесь сон больше напоминал то ли алкогольную, то ли даже наркотическую фантазию, в которой очень трудно вообще что — то осознать или просто разглядеть. Какие — то горящие дома, какие — то темные фигуры, какие — то дороги, непонятно куда ведущие… Бред, да и только. И — перстень, который всегда в этом бреде участвует, но как — то исподволь, на заднем плане, так, что я даже разглядеть его в деталях не могу. Сегодня вот почти удалось — и на тебе, кому — то понадобилось позвонить мне в… Ну да, уже восемь утра. И что? Я — то в отпуске!

«Номер не определен». Конечно, чего же еще ожидать? Нет, когда у меня имелись время и желание, я всегда охотно беседовал с представителями медицинских центров, которым просто не терпелось провести почти бесплатное полное обследование, или с сотрудниками компаний, объединивших под своей эгидой всех — всех — всех лучших московских юристов, неустанно пекущихся о том, чтобы каждый гражданин получил причитающуюся ему правовую поддержку. Разумеется, тоже бесплатную. Я внимательно их слушал, по ходу беседы задавал какие — то вопросы и даже соглашался немедленно приехать по названному адресу. Правда, напоследок всегда спрашивал:

— А не подскажете, где у нас в Йошкар — Оле эта улица находится? Просто я что — то такой не помню.

Половина звонивших после того, как я произносил название города, сразу вешали трубку. Вторые молчали, а секунд через пять уточняли:

— Йошкар — Оле?

— Ну да, — весело подтверждал я. — В ней.

Тут, как правило, сдавалась и вторая половина. Ну а самым упорным я предлагал оплатить мне билет на самолет до столицы, чтобы я полностью мог реализовать свои гражданские права, в разрезе медицинского обслуживания и юридической поддержки. Пока никто не согласился, но я не теряю надежду, что раньше или позже найдется щедрая душа. Остались же они где — то? Не хочется верить в то, что наш мир безнадежен.

Но сегодня не до этих тихих радостей. Я устал от трех ночей, заполненных до отказа отменным бредом, который ни на шаг меня не приблизил к очередной цели. Потому — не повезло вам, славные продавцы услуг. Не до вас мне.

Я сбросил звонок, потер ладонью глаза, которые зудели так, будто под веки насыпали песку, и опустил ноги на пол.

Снова взвыл смартфон, на экране высветился все тот же номер. Это уже странно и непонятно, рекламщики, как правило, не перезванивают сразу, система «холодных» звонков работает по — другому.

Но номер — то почему не определился? Случайные люди мне не звонят, неоткуда им взяться, а все остальные забиты в контакты. Впрочем, так было раньше, а теперь все изменилось, не стоит себе врать. Нынче мой круг общения изрядно увеличился, причем ряд абонентов даже и не подумают себе забивать голову всякими мелочами, связанными с элементарными правилами приличия. Проще говоря — плевать им с колокольни Ивана Великого, хочу я с ними общаться или нет. И даже несмотря на то, что мы, может, и вовсе не знакомы. Был уже позавчера прецедент, звонил мне какой — то неприятный хрипатый господин, осведомлялся насчет того, как скоро я могу отправиться с ним на поиски клада восемнадцатого века, зарытого где — то под Калугой. Отдельно стоит заметить, что это был не вопрос, а, скорее, приказ, причем у звонящего не возникало и тени сомнения в том, что я ему подчинюсь. Когда же я из интереса полюбопытствовал, какова будет моя доля, собеседник сначала долго сопел в трубку, а после посулил пять процентов, причем с великой неохотой. Как видно, считал, что его компания и созерцание клада древнего и славного рода Нарышкиных для меня уже немалая награда. И здорово обиделся, когда я посоветовал ему купить себе билет на поезд и отправиться на поиски того места, где живут добрые и милые люди, готовые работать бесплатно.

Смешно? Вроде бы как да, но если вдуматься, то на самом деле становится грустно. Если подобные маргиналы уже мой номер где — то добывают, то впору начинать плакать.

К тому же не исключен и совсем уж неприятный вариант, связанный с представителями власти. Машину тех двух идиотов уже нашли, это мне отлично известно. Кто знает, вдруг я не все предусмотрел? Вдруг их пропажу какой — то особо смекалистый следователь смог связать с моей особой? И именно он сейчас хочет услышать от меня подробный и честный рассказ, который облегчит мне душу, одновременно с тем обеспечив срок. Ну или сумму, которую я выложу за то, чтобы этого срока не было. Тут как повезет с персоналией.

Нет, Шлюндт ударил в набат по поводу пропажи подручных еще вечером того же дня, когда они отправились в неведомые дали загробной жизни. Он позвонил часиков в восемь вечера и осведомился, не известно ли мне, где его телохранители.

Само собой, правду я рассказывать не собирался, потому немедленно сообщил, что они неожиданно высадили меня недалеко от метро «Фрунзенская», хотя вроде собирались отвезти домой, а после умчались в неведомом направлении. Я, понятное дело, удивился, но спорить не стал. Они не мои подручные, приказывать я им не вправе, а просить кого — то о чем — то не очень люблю. Короче — я не гордый, могу и метрополитеном доехать до дома.

Карл Августович похмыкал в трубку, покряхтел, как видно, все же испытывая некие сомнения, но упорствовать не стал. Я тому порадовался и отправился дальше малину есть, мне дядя Егор на прощание целую корзину ее подарил. Вроде бы лесная, а крупная какая, некоторые ягоды с клубничины размером. Ну не самые большие клубничины, но все — таки! А уж какая сладкая и ароматная! Как там у Грина было? «Улей и сад»? Вот что — то вроде того.

Он вообще мне понравился, этот лесовик с Минки. Деловитый, спокойный, основательный. Надо будет его еще раз навестить как — нибудь, просто так, без дела. Гостинцев отвезти, воздухом подышать, да и по лесу походить с металлоискателем. Душой отдохнуть, проще говоря. Та прогулка к железнодорожной станции по заповедным тропам все же здорово мне помогла. Как — никак я двух человек угробил, на секундочку! Да, не своими руками, да, не самых лучших представителей нашего вида, но факт есть факт. А лес как — то оттянул все эти мысли, загнал их вглубь сознания, забрал себе все возможные нравственные муки, которые должны были, по идее, сверлить мой мозг.

Возможно, мне это только кажется, но… Есть что — то в этом ветре, гуляющем в кронах деревьев, в этой вечной тайне перепутанных и еле заметных троп.

А как дядя Егор удивился, когда я вернулся обратно, нагруженный гостинцами! Причем он даже не скрывал, что ему приятно мое внимание. В городе простота и прямота чувств не принята, мы всегда прячем свои эмоции не то что от других, но и даже от самих себя. Они могут показать наши слабости, и враги непременно ими воспользуются, чтобы усилить свои позиции. Какие враги? Любые. У нас их куда больше, чем друзей, просто в силу того, что дружба все больше и больше становится архаичным понятием. А вражда никуда не девается, становясь буднями. Мы боремся за новые должности, открывающие новые возможности, за просторные кабинеты, за зоны влияния, за квадратные метры… За все, что только можно. А в борьбе нет друзей. Там есть те, кто идет рядом с тобой, и те, кто идет против тебя. Причем время от времени первые становятся вторыми, но вторые, как правило, никогда не переходят в разряд первых.

Я на этот процесс еще в детстве насмотрелся, потому и предпочел работать за копейки в маленьком и никому не нужном архиве, где куча дам, давным — давно переваливших за бальзаковский возраст, просто досиживает до пенсии, плюнув на карьерный рост. Хотя, конечно, и у них всякое случается. Женщины же, им без теории заговоров и выдуманных на ходу коварных планов жить неинтересно. Но это все же другое, это для души, для сердца делается, а не карьерного каннибализма ради.

В общем — обрадовался лесовик, в гости звал, а под конец вот малиной угостил. Вытащил корзину прямо из — за пня, на котором сидел. Вот как у них так получается? Не было ее там еще минуту назад.

Что до Шлюндта — он мне еще раз позвонил на следующий день, сообщил, что машину нашли, но его помощников в ней не было. Молчал, как видно, ждал каких — то комментариев, но, понятное дело, ничего не услышал, кроме сочувственных и изрядно бредовых заверений на тему: «Может, в лес пошли и заблудились? Хотя — что им там делать?».

Одно плохо — эту беседу услышала Стелла, которая в тот момент как раз находилась у меня в гостях. Ну как в гостях? Она приперлась без приглашения и звонка, видимо, решив для себя, что теперь для нее это норма, поразила меня смелостью очередного летнего наряда, который не только не скрывал ее идеальные формы, а, напротив, их усиленно подчеркивал, и с порога начала обвинять меня в том, что я нарушаю все договоренности, какие только есть. Причем в чем именно я их нарушил, не объясняла, зато хитро поблескивала своими голубыми глазками, из чего я сделал вывод о том, что ничего о договорах, заключенных в Останкино, она не знает, но при этом какие — то смутные отголоски той встречи до нее донеслись. Мир Ночи, похоже, вообще довольно тесен, новости в нем разносятся быстро. Особенно если ты знаешь, к кому обратиться за ними. Стелла знала, в этом можно не сомневаться.

Во время разговора ведьма размахивала руками так активно, что в какой — то момент левая грудь все же вывалилась из платья, и я решил аккуратненько засунуть ее обратно. Во — первых, я все — таки не декоративный, у меня наличествуют инстинкты и желания, во — вторых, это смотрелось довольно — таки забавно.

Стелла замолчала на полуслове, отчего — то испуганно на меня глянула и пробормотала:

— Ты чего?

— Восстановил порядок. Чего замолчала? Ори дальше, я слушаю.

Ведьма подтянула платье повыше, приложила к моему лбу свою ладонь, глубоко вздохнула и сказала:

— Все — таки ты офигеть какой странный, Валера Швецов из Москвы.

И уехала в неизвестном направлении, велев звонить, если появится новая цель. Ну и по остальным поводам тоже. И даже не подозревала, что в какой — то момент она была в шаге от смерти, поскольку очень мне хотелось не за грудь ее подержаться, а за шею. Вот так прямо сдавить и не отпускать.

Но — удержался. Пока нельзя.

Вот только «пока» — это не «всегда». Будем считать, что до поры до времени за мной должок будет числиться, а как придет час, я ей всё с процентами верну.

К моей великой радости, другие новые знакомые меня оставили в покое, ни Михеев, ни вурдалаки о себе не напоминали. Зато вот звонки с неизвестных номеров начались. Нет, надо позавтракать и идти в ближайший салон связи, новую симку покупать.

Если, конечно, будет такая возможность. Шутки шутками, а если и вправду меня в полицию сейчас выдернут? Я, разумеется, не мальчик — колокольчик, меня таким не испугаешь, но все равно хорошего мало. Плюс довольно быстро про это узнает мой отец, в чем в чем, а в этом я не сомневаюсь. Ему подобная новость будет лучшим подарком из всех возможных, я разом компенсирую все его пропущенные дни рождения. И вот тогда — то понесется душа в рай, к гадалке не ходи. Он сначала отправит мне на выручку одного из своих адвокатов, а потом будет долго доказывать маме, что даже не сомневался в моем окончательном нравственном падении и изначально считал данный момент лишь вопросом времени. Но это полбеды, после он начнет утверждать, что именно она в этом виновата. Ведь именно она тогда, после аварии, не дала ему воплотить задуманное, это благодаря ей я остался здесь, а не отправился в Англию. Кто тогда заявил, что я вправе выбирать свою дорогу, а не следовать по тому пути, который, между прочим, был им, отцом, прекрасно распланирован? Она. И вот результат, вот куда этот путь привел. Сначала институт, в котором я получил абсолютно бесполезную профессию, потом работа в не менее странном месте, и теперь полиция, как логичный апофеоз бесполезной и бестолковой жизни единственного продолжателя династии Швецовых.

Мне — то на его речи плевать, но маму жалко, ей ведь все это выслушивать. Она натура хрупкая, творческая, все через сердце пропускает, через душу. У таких, как она, вообще в голове все по — другому устроено, не так, как у остальных. Вроде сидит, слушает, улыбается, а внутри небось ад бушует.

Так что — не хотелось бы.

Нет, ну какой же упорный этот человек, а? Первый звонок я сбросил, второй не стал, он сам затих, потому что пока я обо всем этом думал, время ожидания ответа истекло. Казалось бы — если не отвечают, значит, не хотят. А он вот в третий раз набрал.

Ладно, надо ответить. Вдруг что — то на самом деле важное?

— Валерий, добрый день, — чинно сообщил мне смутно знакомый женский голос. — Думала, что ты так и не возьмешь трубку. А это, между прочим, не слишком вежливо.

— Добрый день, — ответил я, пытаясь понять, с кем говорю. Нет, я точно знаю эту даму, вертится что — то такое в голове, но что… — Просто утро еще довольно раннее, я спал.

— Раннее, но буднее, — верно подметила собеседница. — Ты же, как мне говорили, устроился куда — то на работу. Если не ошибаюсь, даже на государственную службу. Политически шаг верный, где, если не там, завязывать нужные знакомства. Я всегда знала, что ты мальчик разумный, работаешь на перспективу…

Тьфу ты! Ну конечно! Просто телефон немного меняет голос, вот я ее и не узнал! Но когда в ход пошли все эти «перспективы» и «нужные знакомства», то все сразу встало на свои места.

— Так и есть, тетя Жанна, — бодро отозвался я. — Правда, не до конца понимаю, как ваше сегодняшнее «разумный мальчик» согласуется с когда — то произнесенными в мой адрес определениями «отрезанный ломоть», «лишний человек» и даже, если не ошибаюсь, «паршивая овца». Я ничего не забыл? Ничего не перепутал?

— Ты вырос, — бархатисто засмеялась мама Юльки. — Зубастый стал. А был такой славный мальчуган! Валерик, ну к чему ворошить прошлое? Да, я, возможно, что — то такое брякнула в запале. Бывает. Я за тебя переживала, ты же вырос на моих глазах!

Что меня всегда восхищало в этой женщине, так это ее способность никогда не смущаться, даже в тех случаях, когда это практически невозможно. Ну и умение врать в глаза кому угодно даже не краснея. Это талант. Это от бога.

— Тетя Жанна, мне про себя все давно известно, — решил особо не церемониться с ней я. Да, у меня с отцом разные взгляды на жизнь, но в одном мы с ним точно солидарны — в отношении к этой женщине. Мы оба ее терпеть не можем. — Переходите к делу, раз уж разбудили.

Новое дело — еще и в дверь кто — то принялся названивать. Да елки — палки, что за утро сегодня такое? Это — то кто?

— Валерочка… — Голос юлькиной мамы приобрел две новые нотки — встревоженность и легкое недовольство. — Я пытаюсь понять, что случилось с моей дочерью.

— Она входит в нашу секту, — подходя к двери, хмыкнул я. — Думаю, дело в этом.

— Какую секту? — уже непритворно всполошилась тетя Жанна. — Куда ты ее затащил, негодный мальчишка?

Я глянул в глазок и только головой покачал. Воронецкая. Вспомни черта — и он появится. Причем она заметила, что я на нее пялюсь, и продемонстрировала мне бумажный пакет, точно такой же, с каким приходила несколько дней назад. Дескать — завтрак принесла, милый, буду тебя сейчас кормить.

— В секту под названием «потерянное поколение», — бодро сообщил я тете Жанне. — Или вы теперь не смотрите дневные ток — шоу? Там через день вещают о том, что мы, дети рубежа веков, совсем ни на что не годны в этой жизни. Так что одна у нас с вашей дочерью секта, пропащие мы с ней. Ну и с остальными «миллениалами» тоже. За компанию.

— Ты все такой же шутник. — Неподдельное волнение из голоса пропало, сменившись притворной естественностью. — Отвыкла, отвыкла! Поймал ты меня!

— Есть такое. — Ключ провернулся в замке. — И все — таки — чем могу служить?

Воронецкая влетела в прихожую, чмокнула меня в щеку и снова помахала пакетом.

— Привет, пупсик, — невероятно весело прощебетала она, а после похлопала меня по животу. — Ты опять голенький? Ох, Валера, не кончится это добром, быть кому — то оседланным! И — и—ихххха — а—а — а! Ладно, умывайся и дуй на кухню!

— Это у тебя там кто? — заинтересовалась собеседница. — Женщина?

— Именно, — подтвердил я. — И, как мне кажется, вас этот факт должен радовать.

— Почему? — озадачилась тетя Жанна.

— Потому что вам, насколько я понял из ваших слов, небезразлична моя судьба. Согласитесь, было бы куда хуже услышать, что меня хочет завтраком накормить мужчина. В наше политкорректное и толерантное время подобные экзерсисы не редкость. Мало того — они уже становятся нормой. А так ваша душенька спокойна, сын старых друзей сбился только с карьерной дороги, но гетеросексуальную не покинул. Это ли не повод для радости?

— Повод, повод. — Надоело юлькиной маме играть в добрую тетю, теперь я это отчетливо слышу. И слава богу. — Вот что, Валерий. Скажи — ка мне, что у тебя с моей дочерью произошло?

— Соитие, — честно ответил я. — По взаимному согласию и неоднократное, уж простите за подробности. Но было это так давно, что мне самому сказанное кажется неправдой.

Наверное, все это звучит довольно грубо и цинично. Да просто наверняка так оно и есть, но… Не буду я бисер перед ней метать, поскольку являюсь личностью далекой от политики всепрощения. Я не забыл всего того, что она говорила за моей спиной, точно зная, что мне все передадут, и испытывала от этого немалое удовольствие.

Юльку, правда, палить не стал, ни к чему ей знать, что наш последний «романтик» имел место быть совсем недавно. Просто она ведь потом дочери все жилы вытянет, я ее знаю. Нет, если верить самой последней смске Юльки, мы теперь стали друг другу чужими, но это не отменяет предшествующие годы.

— За дуру меня не держи, — потребовала тетя Жанна. — Давно, неправда… Если бы так! Она же к тебе с Бали сорвалась. Думаешь, не знаю?

— Думаю, не знаете. Признаться, я и сам не в курсе.

— Валера, не надо со мной так разговаривать. Не надо. Да, я против вашего общения. Да, я не раз требовала от Юли, чтобы она тебя выбросила из головы. Правда, все мои просьбы были что о стену горох… Но это ладно. Я думала, что она со временем перебесится, потом подберу ей хорошую партию, и все встанет на свои места. А пока пусть к тебе иногда бегает, физиология есть физиология. Но я даже предвидеть не могла того, что случится!

— А что случилось? — чуть напрягся я.

— Знаю, что прозвучит странно… — чуть ли не впервые в жизни я услышал неуверенность в голосе этой женщины. Это было на нее настолько непохоже, что мне стало немного не по себе. Уж не добрались ли до моей подруги нехорошие кровососы, плюнув на договоренности? — Валера, мне не нравится, как она пытается тебя забыть!

— Чего? — я прислонился спиной к стене, чтобы не упасть. — Теть Жанна, вы только что взяли главный приз в категории «Вот это да!». В моем личном рейтинге, имеется в виду. Много чего в жизни слышал, но такого…

— Сама в шоке, — подтвердила женщина. — Но, Валера, ты и меня пойми, я же мать! Да, мне пришлось смириться с тем, что она выросла, что она невесть где и невесть с кем таскается по ночам, что иногда по утрам от нее пахнет спиртным, что она с тобой спит, в конце концов. Мне все это очень не нравится, но она стала взрослой и неплохо знает свои права. Я пыталась на нее воздействовать финансово, но тут в дело вступил отец, и все пошло прахом. Но это все было хотя бы понятно! А то, что происходит сейчас, меня откровенно пугает.

— Да не томите вы! — Я состроил страшную рожу Стелле, которой надоело ждать меня на кухне. Она приперлась в коридор, провела ноготком указательного пальца правой руки по моей груди, а после прильнула ко мне всем телом. — Поподробней можно?

— Поподробней? — в голосе женщины появился трагизм. — Конечно, можно! Как тебе, например, тот факт, что она позавчера изрезала на кусочки все фотографии, где вы вместе?

— Ну — у—у… — протянул я задумчиво. — Случается такое.

— Мальчик мой, ей давно не пятнадцать лет! В нежном возрасте это норма, но сейчас?

— Она в свое время увлекалась символистами, — осторожно произнес я. — Может, дело в этом? Есть в данном поступке некая символичность.

— Символисты — это другое, — осекла меня тетя Жанна. — Ладно, бог с ними, с фотографиями. Но Юля уже который день вообще из дома не выходит. Хотя нет, вру, вчера она на два часа уезжала. И знаешь куда?

— Куда?

— В церковь! — трубно возвестила собеседница. — В церковь, Валера! Каково?

Каково? Хорошо! Значит, мои новые друзья тут точно ни при чем. Подозреваю, что их жертвы от церкви шарахаются как черт от ладана. Кстати — хороший каламбур.

— Мало ли чего ее туда понесло, — предположил я, оттолкнув от себя вконец разошедшуюся Воронецкую, вошел в комнату, взял из пачки сигарету и отправился на балкон. — Все когда — нибудь приходят к богу. Может, и для нее настал такой момент.

— Валера, у меня очень, очень плохие предчувствия, — со слезой в голосе заявила тетя Жанна. — Мне кажется, она решила покончить жизнь самоубийством.

— Чего? — у меня чуть сигарета из рта не выпала. — Кто? Юлька? Да она скорее всех нас закопает! С ее — то жизнелюбием!

— Нет никакого жизнелюбия! — гаркнула женщина. — В помине! Говорю же — дома сидит! Ноутбук не открывает! Ни одного поста в инстаграме не было уже пять дней! Ни од — но — го! Да она даже когда попала в реанимацию в Инсбруке, и то селфи постила, а тут — тишина в эфире. Валера, надо что — то делать!

— Делайте, — поддержал ее я. — Сами сказали — вы мать. Поговорите, найдите нужные слова. Сами не отыщете — есть психологи, на худой конец, психиатры.

— Пыталась, — вздохнула тетя Жанна. — Не хочет говорить. Что до психологов… Они хороши только для того, чтобы выговориться, а в остальном толку — то от них… А еще не хочется публичности. Эти господа все на жаловании у интернет — порталов, нашей семье горячие новости под заголовками «Дочь бизнесмена Певцова сошла с ума» не нужны совершенно. Сергей заключает крупную сделку с канадцами, скандалы не ко времени. Кстати, твой папа тоже в ней…

— Последнее неинтересно, — оборвал ее я. — Повторю вопрос — от меня что требуется?

— Поговори с ней, — как — то необычно искренне попросила меня Юлькина мама. — Просто поговори. Только не по телефону. Давай как тогда, когда вы еще… Думаю, ты понял, о чем я. Мы сейчас за городом, в Петрово, так вот и приезжай к нам. Посидите в беседке, посмотрите на закат, на речку сходите.

— Умеете удивить, — хмыкнул я. — Чего — чего, а этого не ожидал.

— Валера, есть случаи, когда самолюбие можно и нужно в одно место заткнуть, — неожиданно резко произнесла тетя Жанна. — Я же заткнула? Вот нашла твой телефон, позвонила, хоть и очень не хотелось. Юля душой крепкая, в отца пошла, но она все — таки девочка, то есть имеет право на ошибку. Первая — это ты, но ее я пережила. А вот какой будет вторая, я даже думать не хочу. И чтобы она случилась — тоже не хочу. Скорее всего, я дую на воду, и тем не менее. Короче — бери ноги в руки и приезжай, на ужин у нас сегодня жареный гусь. Помнится, ты его всегда любил.

— Это да, — признал я. — Но все же…

— Я тебя никогда ни о чем не просила! Это первый раз!

— Второй, — поправил ее я. — Первый был на последнем звонке. Вы заставили меня в капустнике физрука сыграть, хоть мне и не хотелось этого делать.

— Ты по фактуре подходил, — сказала как отрезала тетя Жанна. — За тобой машину прислать?

— Сам доберусь, — проворчал я. — Но, может, не сегодня? Может, завтра?

Хрен ее, Юльку, знает. А ну как и вправду чего такое задумала? Особенно если учитывать, как она квасила в последнее время. И, возможно, не только квасила.

Да и права тетя Жанна. Мы на самом деле друг другу не чужие люди.

— Вот и славно. — Голос снова стал привычно — медовым. — Я знала, что ты хороший мальчик. А что натворил дел в прошлом — так с кем не бывает?

И повесила трубку. Ну а как же, последнее слово всегда должно быть за ней. И дочь в данном случае вся в мать!

— Кофе стынет, — скрипнув балконной дверью, сообщила мне Стелла. — И еще — Валер, ты уже фильтр куришь.

То — то во рту такой привкус пакостный! Тьфу!

Круассаны были хороши, джемы на этот раз не поражали странностью ароматов, что же до кофе, то тут вовсе слов не имелось. При всей своей вредности и стервозности варить его Воронецкая умела.

— Вкусненько? — прощебетала Стелла, пододвигая мне очередной круассан. — Нравится?

— Не то слово, — пробубнил я с набитым ртом. — Хоть что — то хорошее в это утро случилось.

— Какие — то проблемы? — показала ведьма глазами на лежащий рядом со мной смартфон. — Да?

— Твоими заботами, — прожевав кусок, произнеся я. — Кто тебя тогда за язык тянул? Ну когда моя приятельница заявилась? Ты пошутила, она поверила, собирается руки на себя наложить теперь.

— И пусть ее. — Стелла подлила мне кофе. — Прости, но я дураков да дур никогда не жалею. Если она глупа настолько, что не может взять и просто поговорить с мужчиной, которого любит, а вместо этого таблетки жрет или в петлю лезет, то, возможно, это не самый плохой вариант. Значит, она не готова к тому, что жизнь это не только праздник, что в ней иногда надо самой идти вперед, а не на месте топтаться и ждать, пока тебя кто — то подвезет. Вот этот джем попробуй, абрикосовый. Очень вкусный! С кислинкой.

И ведь даже не поспоришь, сказано все верно. Только от правоты этой не духами французскими пахнет, а серой тянет за километр.

— Вале — е—е — ер! — Стелла лукаво прищурила левый глаз. — А ты чего сегодня вечером делаешь?

— По делам уезжаю. — Я намазал круассан рекомендованным ей джемом. — По важным и неотложным.

— Ответ неверный! — Воронецкая погрозила мне пальчиком. — Сегодня вечером мы приглашены на ужин. Ну, вернее, приглашена я, а ты идешь со мной. Идешь, и это не обсуждается. Это важно для нас обоих.

— Не — а. — Я покачал головой. — Без меня. Я подобные мероприятия не люблю.

— Да что ты? — У ведьмы как — то вдруг исчезла игривость из голоса и озорство из глаз. — Ой ли? А если подумать?

— Ты о чем? — с набитым ртом поинтересовался у нее я.

— О том, что три дня назад ты охотно посетил поздний ужин в одном милом доме. — Воронецкая приблизила свое лицо к моему. — В Останкино!

Глава 2

 Сделать закладку на этом месте книги

— Поверь, измены не было, — отхлебнув кофе, укоризненно посмотрел на ведьму я. — В моей жизни теперь есть только ты, так что успокойся. Да и не такой там уж милый дом. Так… Здание, строение…

Все же пронюхала. Хотя нет в этом ничего странного. Народу, если можно так сказать, там было немало, кто — то где — то что — то сболтнул, и понеслось дерьмо по трубам. А если учесть, что все слухи раньше или позже достигают ушей Абрагима, с которым Стелла в дружбе, то удивляться нечему.

— Будь любезен, дурака не включай. — Выражение лица Стеллы добрым было назвать сложно. Причем из — за этого она как — то сразу лет на двадцать постарела, кабы не больше. Может, гнев выдает истинный возраст ведьмы? — Такие штуки хороши с твоей клушей — подружкой, но не со мной.

— Ой, боюсь, боюсь, — фыркнул я и протянул ей опустевшую чашку. — В раковину поставь, будь добра.

Бздынь! Белые осколки емкости, со всего маха брошенной об пол, разлетелись в стороны. Ух ты, в таком гневе Воронецкую я еще не видел, даже тогда, на лесной поляне, она держалась куда корректней. Ну насколько это слово вообще к моей новой подруге применимо.

— Чего творишь, малахольная? — раздался возмущенный голос Анисия Фомича, а после и он сам присоединился к нам, выбравшись из — за холодильника. — А? В чужом дому посуду бить? Совсем страх потеряла, ведьма?

— Ты меня еще поучи! — мигом вызверилась на него Стелла, ее ноздри раздувались, глаза сузились, и вообще она сейчас больше напоминала хищное животное, чем человека. — Тебе слова не давали!

— Я тут хозяин! — и не подумал тушеваться подъездный. — Дом этот под моей защитой, так что пужать меня не следует! Сейчас обчество кликну, от тебя одна шерсть останется!

— Шерсть? — заинтере


убрать рекламу






совался я, вставая с табурета. — Это вряд ли, Анисий Фомич. Стелла Аркадьевна дама прогрессивная, за собой следящая, так что эпилируется, полагаю, с завидным постоянством. Разве что на совсем уж интимных местах какую особо изощренную стрижку имеет, да и то не факт. Нынче в тренде…

— Заткнись! — взвизгнула ведьма.

— Как скажешь, — покладисто согласился я, после сходил в кладовку, принес веник и совок, стоящие там со времен царя Гороха, и протянул ей. — Держи.

— Это что? — моя компаньонка, похоже, удивилась. — Это зачем?

— А ты угадай! — под злорадное хихиканье подъездного предложил я ей. — Стелла, ну, наверное, не для того чтобы ты на него села и улетела отсюда нахрен. Для этой цели я бы тебе метелку принес. Это для уборки. Намусорила — будь любезна навести чистоту. Стоимость разбитого, так и быть, возмещать не надо. Я добрый.

— Ты серьезно? — Воронецкая отчего — то ощутимо напряглась. — Ты хочешь, чтобы я подмела пол в твоем доме?

— Хочу? — я улыбнулся. — Нет, милая, просто — таки настаиваю на этом. И еще — позволишь еще раз себе что — то подобное, больше никогда порог моей квартиры не переступишь. Мы с тобой не муж с женой, не брат с сестрой, ты мне даже не любовница. Мы просто скованы одной цепью до поры до времени, но и только. Потому запомни — знай свое место, ведьма. Как следует мои слова усвой, хорошо?

— Вот это правильно! — одобрительно крякнул Анисий Фомич. — И это… Если в наш дом крысиную королеву запустишь, то я исхитрюсь, но тоже тебе какую гадость сделаю! Сама, поди, знаешь, что наше племя хоть и живет наособицу друг от друга, но, если что, всегда заодно действует!

Ну да, пугала она его чем — то таким, было.

— Мети, что смотришь? — Я снова уселся на табуретку и взял круассан. — А потом налей мне еще кофе и иди за стол. Так и быть, кое — что тебе расскажу. Но не столько, сколько собирался, и в этом ты сама виновата. Разозлила ты меня, душа — девица. Сильно разозлила.

А с веником — то владелица салона красоты управляться особо не умеет. Ну правильно, у нее там менеджеры по клинингу есть, самой ничего делать не приходится. Да и детство, видать, у нее безоблачное было, не трудили ее родители чрезмерно.

— Анисий Фомич, ты прости меня. — Я указал подъездному на свободное место за столом. — Со всей этой суетой я о твоей просьбе совершенно забыл. Ну той, что связана с Михейкой и рыжим котом.

— Ох, — покачал головой подъездный, карабкаясь на табурет. — Такой скандал вчера был, такой скандал! Хозяйка наконец заметила, что нету кольца, начала на мужа своего орать, что тот его стащил или девке блудной подарил, или, того хуже, пропил! А он — то и ни при чем! Нет, девка есть, это правда, когда хозяйка по работе в другой город уезжает, то она с мужиком тем так блудодействует, что стены трясутся! Но жена про нее на деле — то и знать не знает. Хотя, как мне думается, догадывается.

— Все вы козлы, — мрачно буркнула Стелла, сгребая осколки в совок. — Борода, потом скажешь мне, в какой квартире этот паскудник живет, я ему яйца отсушу нахрен!

— Не без того, — согласился с ней я. — Хотя кто бы говорил? Небось сама семей забавы ради разбила не меньше, чем чашек. И, кстати, вон еще два осколка лежат у стены. Не халтурь, Воронецкая, не халтурь!

— Я ведьма, мне можно, — зыркнула на меня исподлобья Стелла, но, высыпав уже собранные осколки в ведро, направилась туда, куда я ей показал. — Во мне инстинкт разрушения института семьи заложен изначально, мне чужое счастье видеть, как гвозди есть.

— Все равно нехорошо получилось. — Анисий Фомич глянул на круассан, потом на ведьму, и не стал его брать. — Неправильно. Кто у них там с кем шашни водит — дело не наше. Тем более что хозяйка тоже не без греха. Недавно днем заявилась, а с ней мальчонка лет на двадцать ее младше. Ох, что творили, что творили! Такая срамота! Но с колечком Михейкина вина, тут ничего не попишешь. Надо бы найти.

— Молодец баба, — одобрила слова подъездного ведьма. — Если уж грешить, так с молодым и горячим, а не с каким — то пеньком замшелым!

— Сейчас моя гостья приберется, после мы с ней попрощаемся и пойдем искать потерянную цацку, — сообщил я Анисию Фомичу. — Время у меня сегодня есть.

— Но его не слишком много, имей это в виду. — Стелла стряхнула последние осколки в ведро, поставила инвентарь к стене и тоже уселась за стол. — Сначала мы все же поговорим, хочешь ты того или нет, а после тебя ждет дорога дальняя, причем на метрополитене имени В. И. Ленина. Я тебя из вредности не повезу, а на такси ты в центр долго будешь из своей глухомани добираться.

— Поясни? — попросил я ведьму.

— Тебя Абрагим в гости приглашает, к двум часам дня, — с невыразимой сладостью прощебетала ведьма. — Перекусить и пообщаться. И сразу предупрежу — отказываться не рекомендую, аджины очень обидчивы. Один раз его приглашение не примешь — и кто знает, может ты его заведение вообще больше никогда на улице Фрунзе найти не сможешь. Так что — одевайся, Валера, обувайся, Валера, и марш — марш вперед! Но не раньше, чем мы с тобой закончим беседу, разумеется.

— Аджин? — заинтересовался Анисий Фомич. — Это кто же такой? Никогда о таких не слыхал! Иноземец, поди?

— Руки вперед вытяни, — попросила его ведьма. — Не лупай глазами, вытягивай давай!

Подъездный с сомнением посмотрел на меня, огладил бороду, а после неуверенно сделал то, о чем его попросила Стелла.

— Вот. — Ведьма взяла с тарелки два последних круассана, и положила их в ладони Анисия Фомича. — Держи и иди к себе, позавтракай. Кофе не предлагаю, знаю, что твое племя его не пьет. Дай мне с Валерой спокойно пообщаться

— Ага, спокойно, — возразил ей подъездный. — Ну как ты опять начнешь посуду бить?

— Не начну, — кротко пообещала Стелла. — Проваливай!

— Смотри у меня, — спрыгнув с табурета, велел ведьме Анисий Фомич. — Если чего, то — у!

Он засунул хрустнувшие круассаны за отворот комбинезона, отправил в рот крошки, аккуратно пойманные ладонью, и скрылся под раковиной, аккуратно притворив за собой дверку шкафа.

— Проклятая глобализация, — пожаловалась мне Стелла. — Еще сто лет назад эта мелочь пузатая не смела носу со двора высунуть и шарахалась от любого, кто не относится к их роду. А тут — погляди, чего творится! Как тебе это его «у»?

— Хорошее «у», — не согласился с ней я. — Твердое и уверенное. Стелла, так ты долгожитель, выходит? Ты помнишь, что было сто лет назад? Нет, положительно, у нас нет будущего как у пары. Геронтофилия — не мой профиль.

— Скотина ты эдакая, — надула губы женщина. — С дамой — и о возрасте? Фу! И сразу — я про прошлое знаю из рассказов коллег, а среди них попадаются те, кто не то что начало двадцатого века помнит, но и куда более давние времена. Довелось мне как — то общаться с одной старушкой, так она на полном серьезе рассказывала мне о том, как уносила ноги от опричников Ивана Грозного. Те ведь не только измену среди государевых людей выискивали, но и противные богу промыслы изничтожали. То есть таких, как мы с тобой.

— Круто, — без тени иронии отозвался я. — Внушает. Интересно было бы с ней о том и о сем поболтать.

— Сплюнь три раза, — посоветовала мне ведьма. — Она таких, как ты, на завтрак ест, причем в буквальном смысле. И вообще — ты даже не представляешь, как тебе повезло со мной. Правда — правда. Я с тобой, оленем в загоне, цацкаюсь чего — то, а любая другая уже сыпанула бы в кофе порошочку специального, волю подавляющего, да и все. Служил бы ты ей, как пес верный, и радовался, когда за ушком чешут.

— Стелл, вот не надо, — попросил я ее. — Серьезно. Если бы ты имела возможность мне что — то такое подсыпать, то давно это сделала бы, и мы оба это знаем. Лучше скажи, чего от меня Абрагиму нужно?

— Понятия не имею. — Ее голубые глаза смотрели на меня настолько честно и искренне, что сразу становилось понятно — она врет. — Он мне не говорил, а я не спрашивала.

— Ну да, ну да, — улыбнулся я. — Лады, съезжу. И даже, если хочешь, потом тебе позвоню и обо всем доложу.

— В самом деле? Всё — всё? — приложила руки к щекам ведьма и сложила губы в буковку «о», став похожей на героиню рисунков в стиле «пин — ап», только сползшего чулочка не хватало для полноты картины. — Ну надо же! Я уже и не надеюсь на такое!

Я встал из — за стола и отправился в комнату, туда, где лежали сигареты, поскольку надоело мне это шоу. Нет, я ей, конечно же, ничего рассказывать не планировал, но что с того? Могла бы и подыграть.

Стелла заявилась на балкон следом за мной и устроилась рядом, положив локти на металл ограждения.

— Валер, пойми меня правильно, — тихо произнесла она. — Если я не буду знать, что происходит, я не смогу координировать наши планы. А если этого не делать, то не управимся мы до осени. Никак не управимся.

— Стелла, повторю уже сказанное ранее — «мы» это очень громкое слово, — выпустив дымок, произнес я. — «Мы» — это когда вместе, а ты всегда предпочитаешь играть в одну сторону. В свою. Нет, я все понимаю, это жизнь, своя рубашка ближе к телу, но тогда и обижаться не на что. И потом — ты уверена, что выбралась бы из того дома в Останкино живой? Меня бы не тронули, можешь не сомневаться, а вот твой обескровленный труп нашли бы потом в соседних прудах, да и все. Какая польза тем, кто там был, от настырной ведьмы, сующей свой нос во все щели? Это добрый и интеллигентный Карл Августович более — менее тебя терпит, а вурдалаки ребята простые и незамысловатые. Осушили бы — и все. Кому бы я потом ноги мыл?

— Вот ты злопамятный, а? — вздохнула она. — Брякнула один раз глупость не подумав, ты теперь мне ее до конца времен припоминать станешь.

— Смотря каких времен, — уклончиво ответил я. — Подытоживая — не лезь туда, куда не надо, и, может быть, все закончится хорошо. Для тебя и меня, имеется в виду.

— Нас, — она взяла меня под руку и положила мне голову на плечо. — Все — таки — нас. Молчи, ничего не говори, не порти момент.

И вот здесь я с ней спорить не стал, потому что люблю курить в тишине.

— Леший с ним, с подробным рассказом, после все выложишь, — сообщила мне Стелла, когда мы вернулись в помещение. — Клады и сокровища — это прекрасно, но у меня еще и бизнес есть, ему требуется внимание, потому я поехала. Ты встреться с Абрагимом, а после набери меня, мы согласуем с тобой время и место нашей встречи.

— Какой встречи? — уточнил я.

— Швецов, ты вообще меня слушаешь? — опять начала заводиться Стелла. — Я тебе двадцать минут назад сказала, что вечером мы едем в гости! Нас пригласили! Если точнее — тебя. Но со мной!

— Точно, было, — признал я, решив не уточнять, что изначально вроде говорилось о том, что это ее пригласили, а я так, прицепчик. — Стелла, не могу, извини. Мне надо бы за город выбраться, проведать приятельницу, которая благодаря тебе…

— Не начинай снова, умоляю тебя! — простонала ведьма. — Не могу больше все это слышать! Съездишь завтра, в конце концов. И, если захочешь, я дам тебе зелье, от которого твоя подруга станет веселой, словно котенок, играющий с клубком ниток. Нет — нет, это не наркотики, не переживай. Просто у нее на некоторое время обострится желание простых плотских радостей, вроде поесть, выпить и с кем — нибудь переспать, а нравственный уровень и инстинкт самосохранения одновременно с этим, наоборот, немного понизятся. Ну а когда все закончится, глядишь, она или венерическую болезнь подхватит, или забеременеет от кого — нибудь. В любом случае ей точно станет не до тебя.

— Сомнительная штука. Хотя — не лишено смысла. Я подумаю.

— Вот по дороге и подумаешь, — заявила Стелла. — Жду звонка. И напомню — разговор насчет Останкина не закончен. Он еще даже не начинался, так что нам будет чем заняться по дороге.

Что за человек, а? Точнее — что за ведьма. Ведь сама нарывается.

— Стой, — остановил я ее тогда, когда она уже отрыла дверь. — У меня тоже есть вопросик. Ну, точнее, нюансик, который очень хотелось бы прояснить.

— И? — насторожилась Воронецкая, которая, похоже, уже изучила мои интонации.

— А правду говорят, что у ведьм на заднице есть хвостик, вроде поросячьего? Давно хотел спросить, да все как — то неловко было, вопрос — то интимный. Но раз нет тебя и меня, а есть «мы», то почему бы и нет?

— Что? — впервые за все время вижу Стеллу настолько ошарашенной. Врасплох я ее застал. Ничего, пусть привыкает. От меня можно ожидать чего угодно, и это ей стоит усвоить накрепко.

— Просто если «да», то ты, пожалуй, на какие — то более тесные отношения не рассчитывай, — продолжил я, с удовольствием глядя в ее расширяющиеся сверх пределов, установленных природой, глаза. — Я в этих вопросах экзотику не сильно люблю, поскольку традиционен в своих предпочтениях. Баба с хвостом, пусть даже и ведьма, — это чересчур.

— Идиот! — прошипела Стелла, щелкнула замком клатча, достала оттуда пятитысячную купюру, плюнула на нее и припечатала к стене. — Это тебе за бой посуды!

Ух как она дверью грохнула! Чуть вешалка на меня не упала!

И чего такого я спросил? После сериала «Гоголь» все знают, что у ведьм сзади хвост есть, даже те, кто самого Николая Васильевича не читал.

Ладно, шутки шутками, а ехать с ней придется. К кому — понятно, тут особо гадать не приходится. Госпожа Марфа меня увидеть пожелала, руководительница ее ковена. Не иначе как испытывает желание поиметь свой кусочек пирога, стоящего на общем столе и носящего название «Хранитель кладов». А то вон старый хрыч Шлюндт его кушает, вурдалаки тоже, и только бедненькие, несчастненькие ведьмы в пиршестве не участвуют, хотя вроде бы первыми к столу стул придвинули.

Вот только шиш ей. Я всегда блюду условия сделки, а новые участники соглашения в ней не предусмотрены. Но подать данную новость ей следует относительно тактично, это в моих интересах. Я слышал голос предводительницы ковена, и даже не будучи психологом могу сказать, что это дама суровая, властная и с очень непростым характером. Проще говоря, если сильно такую разозлить, ничего хорошего из этого не выйдет. Для меня лично, имеется в виду. Она запросто может сказать что — то вроде «так не доставайся же ты никому», и мне попросту глотку перережут при первом же удобном случае. Или отравят. Воронецкой подобное сотворить нельзя, но на остальных ведьм запрет Полоза не распространяется.

Кстати, Стелла это тоже наверняка понимает, потому за ней в гостях у Марфы надо наблюдать максимально внимательно. Уверен, что свои попытки угробить меня чужими руками она не оставит, в чем в чем, а в этом у меня сомнений никаких нет, и данный факт меня очень беспокоит. Когда женщина просто стерва, это тяжело, но терпимо. А вот когда она к тому же еще и умна — это беда для любого, кто встанет на ее пути. У меня как раз такая ситуация, и это не есть хорошо.

Впрочем, имеется у меня одна идейка, которая ситуацию может немного выправить. В мою сторону, разумеется.

А вот вам, тетя Жанна, придется подождать до завтра. Сразу в два места я, увы, не успею попасть. Не знаю, куда именно мы поедем вечером, но сомневаюсь, что в Петрово — Среднее. Жалко, конечно, что жареный гусь пролетает мимо меня, как фанера над Парижем, но ничего не поделаешь. Авось они его всего не съедят, что — то мне на завтра останется, он и разогретый будет дивно вкусен. Чем — чем, а своей кухней дом Певцовых славился всегда, это даже мама Сивого признавала, а уж она — то в готовке толк знает.

— Ты бы денежку сжег, Валера, — предложил мне Анисий Фомич, который, как оказалось, уже стоял за моей спиной. — Ведьмины подарки добра сроду никому не несли.

— Ну если бы она ее мне просто так дала, то можно было бы о плохом подумать, — повертел я в руках купюру. — Но здесь ситуация другая.

— Тебе решать, ясное дело, но только послушай ты моего совета, — настойчиво пробубнил подъездный. — Ну да, ты ее не с земли поднял, но ведь и так может быть, что она на нее давно какой поганый заговор накинула да с собой и таскала, чтобы всегда под рукой иметь. Случаи, Валера, они разные бывают.

— Это да. — Я зачем — то понюхал банкноту, она пахла дорогими духами. — А что значит — с земли поднял? Ведьмины деньги, если они не из рук в руки переходят, а на земле лежат, наверняка прокляты?

— Любые деньги поднимать нельзя, — назидательно произнес Анисий Фомич. — А уж лежащие на самом виду — тем более. Кто его знает, откуда они там взялись? Из кармана чьего выпали ненароком, или кто их там нарочно положил?

— А если поподробнее? — попросил я подъездного.

— Так всё не перечислишь, — степенно ответил тот. — Но чаще всего ведьмы да колдуны, из тех, что целительство знают, когда порчу с человека снимают, то ее на денежку покрупнее переводят, а после на дорогу ту и бросают. Человек идет, видит — деньги валяются, сразу их хап — и в карман. А с ними болезнь прихватывает, или, того хуже, проклятие. И потом гадает — отчего у него волос выпадает, глаза не видят, мужская сила пропадает или ребеночек не получается. Так чего ж такому не быть? Ты чужую беду себе забрал, причем доброй волей, теперь она твоей стала.

— Однако, — только и сказал на это я.

— Бывает еще, что молодые да ранние силу свою пытают, нарочно деньги зачаровывают, а после глядят — получилось задуманное или нет. Опыта так набираются. Потому сожги денежку, пока в карман не убрал, послушай моего совета. До того она вреда не принесет, ты ее своей не признал, а после — все, после только знающий человек поможет.

— Понял, не дурак, — ответил я подъездному, пошел в комнату, скомкал купюру, положил ее в пепельницу и чиркнул зажигалкой. — Был бы дурак — не понял.

Не знаю, прав оказался Анисий Фомич или нет, но вонь от сжигаемых денег пошла редкостная. Впрочем, не исключено, что это как раз нормальное явление. Кто его знает, из чего их делают?

— Ладно, это все лирика, — сообщил я подъездному. — Пошли ваше кольцо искать, что ли? А то мне еще в центр ехать, как выяснилось. Неохота жутко, да еще по такой жаре, только деваться некуда, от подобных приглашений не отказываются.

— Пошли, — с готовностью отозвался тот. — Михейку кликну — и пошли.

— Только вот что. — Я почесал затылок. — Подвал же небось закрыт? Причем наверняка на большой висячий замок. Вскрывать их я не обучен, да и с законом мне связываться неохота.

— Это все ерунда, — замахал руками и даже бородой Анисий Фомич. — Ты к тому входу, что с правого торца дома, подходи минут через пять, двери открыты будут.

А они ребята не промах. Видел я председательницу нашего ТСЖ пару раз, это такая лютая тетка, что даже мне не по себе рядом с ней становилось, хоть вроде я ни в чем и не виноват. Предположить, что кто — то из техников или слесарей вот так запросто расстанется с ключами, в данном случае невозможно, но факт есть факт — дверь в подвал и вправду была открыта.

Анисий Фомич обнаружился внутри, рядом с ним стоял, надо полагать, тот самый Михейка. Кстати, стало понятно, почему его именно так мой приятель называет. Дело оказалось в возрасте. Молод был по меркам Анисия Фомича его коллега, не имелось в нем еще достойной основательности, да и борода подкачала. Это даже не борода была, а так, легкая растительность.

Впрочем, представился мне этот товарищ все равно как Михей Петрович, и я решил, что так его и стану называть. Ни к чему бить подростку по самолюбию. Тем более что данная молодость, подозреваю, мне лично покажется глубокой старостью. Ему же лет сто — сто пятьдесят, не меньше.

— Еще раз предупреждаю — гарантий не даю, — сообщил я подъездным. — Кабы это кольцо кто зарыл или в стену законопатил — тогда да. А «потеряшку» искать куда сложнее.

— Мне без него хоть к себе не возвращайся, — печально вздохнул Михей Петрович. — Совесть заест.

— Врет, — заявил Анисий Фомич. — Дед Филат его затюкает, вот что. Он про эту историю в курсе, если не поможешь, то Михейке придется с кем — то из наших меняться домами. У нас парню жизни не будет, это уж точно!

— Поговори мне еще, — закряхтел кто — то сверху, на меня посыпалась то ли известка, то ли слежавшаяся пыль, а через секунду я увидел еще одного подъездного, на этот раз, правда, старого, как не знаю кто. Был он сед и внешне благообразен, несмотря на подозрительно красный нос, формой напоминающий грушу.

— Филат Евстигнеевич я, — сообщил пришелец мне. — Не начинали ишшо?

— Пока нет. — Я развязал горловину чехла, в котором находился металлоискатель. Мне его завез Антон еще на той неделе, поскольку я сам данный прибор все никак из машины Шлюндта забрать не мог, так он и катался в багажнике. Удачно получилось, кстати. Если бы бывший охранник Карла Августовича не был настолько любезен, пришлось бы мне подарок Сивого потом из полиции вызволять. — Как можно? Так, уважаемые, пока я собираю инструмент, проясните мне один момент.

— Какой такой инструмент? — удивился старейшина. — Ты же Хранитель кладов, тебе злато — серебро нутром чуять положено.

— Положено, — не стал с ним спорить я. — Но сначала все же пустим в ход технику, дабы не нарушать энтропию Вселенной.

— Чего не нарушать? — глянул суровый предводитель подъездных на Анисия Фомича.

— Зазря магию свою в ход пускать не хочет, — нашелся мой подъездный. — Чтобы, значит, кто чего не учуял. Сами знаете, какие у него гости бывают, вот он и не желает пущую беду на дом накликать.

— Вежественно да разумно, — одобрил Филат Евстигнеевич. — Достойно похвалы!

— Так что с котом? — еле удержался от улыбки я, доставая среднюю катушку и закрепляя ее на металлоискателе. — Как перстень из квартиры в подвал — то попал?

— Враждую я с этой тварью, — печально сообщил мне Михейка. — Он умный, паскуда, оказался, недаром из чужих земель родом. Слово даю — что — то с ним не так, он смотрит ровно человек, и поступает так же!

— Кой раз говорю тебе, полено ты сучковатое, — ни кошаки, ни собаки разума не имеют, — отвесил рассказчику подзатыльник старейшина. — Они запомнить чего — то могут, но думать им не дано.

— А этот — думает, гад такой, — потер ударенное место подъездный. — Иначе чего бы тогда такой номер выкинул? Он же нужного момента дождался, перстень показал и начал меня по квартире гонять, потому как знал, что при эдакой оказии за ним наверняка бегать стану. После, как я его почти поймал, он шасть в окно, прямо на ветку, и к подвалу побежал. Я за ним, но через дом, мне по дереву никак. Пока добежал — эта тварюга уже обратно идет. И улыбается, сволочь! Ехидно так!

— Коты не улыбаются! — возмутился Филат Евстигнеевич. — Не бывает такого!

— Улыбаются, — возразил я ему, включая прибор. — В Англии, например. Я про это в книжке читал.

— То в Англии, — отмахнулся старейшина. — Они там все малахольные, с них станется. Насмотрелся я на их нравы, когда в Архангельске жил, они к нам постоянно плыли за товаром. Все рыжие, с самого утра пьяные, вечно орут, и жадные до невозможности. У таких не то что коты — комары улыбаться начнут.

— Еще вопрос. А какое дело Михею Петровичу до того, что там с кольцом случилось? — решил окончательно расставить все точки над «i» я. — Ну пропало и пропало. Бывает.

— Не можно так, — в один голос произнесла троица. — Не можно!

— Нам хозяйский скарб доверен, мы следить за ним должны, — добавил Анисий Фомич. — Сами они хоть чего с ним делать могут, но ежели кто чужой влезет, то мешать обязаны как можем. Шум поднять, напугать, еще чего сотворить, но не дать им добро вынести. Правда, лиходеи народ особый, их ничем не напугаешь, но иногда получается укорот дать.

— А тут — кошак! — шмыгнул носом Михейка. — Гад мохнатый! Он меня с того момента невзлюбил, как в первый раз увидел!

— Нишкни, — велел ему Филат Евстигнеевич. — Дурь твою слушать мочи больше нет!

Зря он так. Я вот тоже много во что не верил, а оно оказалось правдой. Может, прав Михейка, не все с этим котом ладно и чисто.

Я выставил на металлоискателе поиск золота и неторопливо зашагал по подвалу, водя им влево — вправо и внимательно следя, чтобы не врезаться головой в трубу. Кстати, больше всего опасался, что оглохну от фона металла, который тут везде. Но нет, машинка хоть и не новая, но работает на славу, трубный чугуний не распознает. Ну или из чего их делают?

Первый сигнал я услышал через пару минут, причем очень отчетливый, он шел из угла, в который катушка прошла, а вот мне было не пролезть. Впрочем, не странно, что сигнал именно такой — тут земли нет, копать не надо.

Михейка ужом ввернулся под трубы, чем — то там прошуршал, громыхнул и вернулся обратно, держа в лапке золотую цепочку с какой — то висюлькой.

— В старой крысиной норе лежала, — пояснил он нам. — Видать, давно, вон грязная какая!

— Давай сюда, — велел старейшина. — Потом решим, что с ней делать.

За последующие пятнадцать минут я отыскал обручальное кольцо, лежащее у одной из стен, крестик на серебряной цепочке, одну совсем уж дешевенькую сережку и половинку браслета от дамских часов. Интересно, тут вообще хоть кто — то когда — то убирался? Те же останки часов вообще чуть ли не на виду лежали.

А нужного нам предмета не было.

— Может, он его на дереве припрятал? — осторожно полюбопытствовал я у окончательно поникшего Михейки. — Так сказать — выдал желаемое за действительное?

— Не, — помотал головой тот. — Точно здесь.

Ну тогда я не знаю. Я честно попробовал помочь, но увы, увы… Не слышу я его. Ни так, ни эдак. Разве что…

Я приподнял металлоискатель вверх, на уровень труб, тянущихся практически у самого приземистого потолка.

— Вариант, — одобрил Анисий Фомич. — И то — чего ему по углам шастать? А трубы — самое то.

И мы оба оказались правы! Нашлась пропажа, кстати, довольно — таки неприглядно выглядящая и не сильно похожая на ценность «еще позатого века», как это было озвучено изначально. Я на настоящие старые работы за последнее время насмотрелся, уже могу одно от другого отличить. Это, скорее, неплохая имитация, но не более того. Впрочем, может, я и ошибаюсь, переоценивая себя как эксперта.

— Живи, — разрешил Михейке Филат Евстигнеевич. — Да помни мою доброту и помощь Валерия. Должон ты теперь нам обоим.

Счастливый подъездный в пояс поклонился сначала ему, а потом мне.

— Держи, — протянул мне руку, в которой лежало найденное золото, старейшина. — Ты нашел, тебе владеть.

— Да ну, — отмахнулся я. — Вот еще… Вы лучше его положите в общую казну вашего обчества.

— Нет у нас такой, — озадачился Филат Евстигнеевич.

— А вы ее учредите, — посоветовал я ему. — Пусть будет. Если есть желание, можете назвать ее «Фонд Швецова». Ладно, мне пора, надо душ принять после этой пылюки, да потихоньку собираться. Пока доеду, пока дойду… Общий привет!

Глава 3

 Сделать закладку на этом месте книги

Все — таки летняя Москва — это что — то особенное. Лично я по дороге раз пять пожалел, что согласился на эту поездку и покинул относительно прохладную квартиру. Подземный ад метро, схожий с тем, который описывал Данте, и последующая прогулка по улице выжали из меня все соки, потому в шаурмячную я пожаловал не в самом лучшем настроении.

Что любопытно — она была не пуста. За одним из столиков сидел огромный чернобородый дядька, жадно пожиравший не очень хорошо прожаренное мясо. Меня чуть не замутило от вида того, как с гигантского куска, который он держал в руках, каплет багрового цвета сок. Бородач отрывал от него огромные куски и глотал их практически не жуя.

Неподалеку от обжоры расположились две молоденькие девчонки, блондинка и брюнетка, одетые по сезону и возрасту, то есть более чем легкомысленно. Ну а что? Молоденькие, веселые, симпатичные, хихикают не переставая, как им и положено. Глаз радуется, на них глядючи.

Ну и в самом дальнем углу шаурмячной обосновался какой — то мужчина, но его я толком и не рассматривал. Человек как человек, сидит, в планшете что — то смотрит, кофе пьет, обычное дело. А я вот сейчас кружечку холодненького светлого пивка хлопну, а то и две. Ароматного, с горчинкой, и обязательно в запотевшей стеклянной кружке, такой, чтобы по ней капельки сползали. Тут тенек, идти никуда не надо, так что эффекта парной можно не бояться.

Аджин заприметил меня, развел руки в стороны, как бы собираясь заключить в объятия, и что — то бессвязно загуркотал.

— Тоже рад тебя видеть, Абрагим, — отозвался я, сцепил руки в «замок», и помахал ими над головой. — Ты звал — я пришел.

Обниматься мне с ним точно не хотелось, и так жара невозможная. И потом я не забыл, как он в прошлый раз меня разыграл, притворившись красоткой — пэри из восточных сказок.

То ли аджин умел читать мысли, то ли настолько навострился в своей профессии, что даже говорить ему ничего не пришлось, но он вышел из своей будки с двумя кружками пива, в аккурат такими, какими я их себе представлял, и бодрым шагом потопал как раз к тому столику, где сидел господин с планшетом. Я последовал за ним, прекрасно понимая, что в этом заведении владелец решает, кому и с кем сидеть.

Абрагим поставил кружки и указал мне на стул, что — то при этом проворчав. Я поблагодарил его, уселся за стол, вцепился в один из бокалов и припал к нему ртом, еле удерживаясь от того, чтобы не замычать от удовольствия.

— Добрый день, — мягко произнес мужчина, откладывая в сторону планшет.

Был он черноволос, черноглаз, высок, плечист и все такое прочее. Короче, нравятся такие, как он, женщинам, причем практически любым, независимо от возраста и семейного положения. Вообще, возникало ощущение, что этот товарищ только что сошел то ли со страниц модного журнала, то ли прямиком из дамского романа, коим нет числа.

— Уфффф, — оторвался я от кружки и вытер мигом выступивший на лбу пот. — Добрый. Хорошо — то как!

— Позвольте представиться, — мужчина протянул мне руку. — Меня зовут Ласл


убрать рекламу






о.

Ласло. Побуду немного Капитаном Очевидность — имя однозначно не русское. Да и в речи этого господина ощущается небольшой акцент. Даже не так — он смягчает окончания слов, отчего становится ясно, что наш язык для него все же неродной.

Это откуда же ты такой красивый приехал? И чего тебе от меня надо? Хотя последнее как раз не вызывает никаких сомнений, им всем от меня одного надо. Теперь — то я понимаю вечную озлобленность одной моей приятельницы, которой Господь при рождении отвалил сразу все — и отменную фигуру, и невероятно привлекательную внешность, тем самым исковеркав ей судьбу. Никого не интересовало, что у нее на душе, поскольку практически все знакомые мужского пола желали только одного — затащить ее в постель, дабы доказать всем, что им такое по плечу. Ну а почти все знакомые дамы мечтали, чтобы ей пусто стало, ибо терпеть такую конкуренцию было выше их сил.

Я не являлся исключением, и теперь мне за это стыдно. Крайне неприятно ощущать, что ты как личность стал лишь дополнением к своему таланту. Причем не самым важным дополнением.

Абрагим что — то пробубнил на своем непонятном языке, показывая на Ласло, а после уставился на меня.

— Очень приятно. — Я пожал протянутую руку. — Валера.

— Наш общий друг спрашивает — вы кушать будете? — улыбнувшись, произнес мужчина.

— Даже не знаю, — признался я и сделал еще один богатырский глоток из кружки, практически осушив ее. — В такую жару пить хочется очень, а вот есть как — то не тянет. Разве что орешков соленых можно. Они с пивком хорошо идут.

Ласло, не переставая улыбаться, что — то сказал аджину, тот понятливо кивнул и устремился к своей будке.

Все интереснее и интереснее. С чего бы это Абрагиму, который является существом на редкость самолюбивым и независимым, подобное радушие оказывать этому господину? На какой крючок тот подцепил порождение песков далекого и таинственного Востока?

— Я мадьяр, — внезапно произнес Ласло. — Вы все равно зададите мне этот вопрос, Валерий, потому тянуть с ответом не считаю нужным. Что же до Абрагима — мы давно дружны, я помню его с детства. Он хорошо знал моего отца и даже был кое — чем ему обязан, потому с радостью помогает мне. Аджины постоянны в своих убеждениях, в отличие от людей. Для нас смерть того, кому мы должны, чаще всего является поводом для списания этого самого долга. Нет человека — нет обязательств. Для его племени смерть является только началом пути, потому уход моего отца для Абрагима ничего не изменил, и он, к моей великой радости, согласился мне помочь.

Мадьяр — это, вроде, венгр. Но они сами себя венграми никогда не называют, мне про это что — то мама в детстве рассказывала, у нее подруга юности из тех краев была.

— Помочь — это познакомить со мной? — уточнил я. — Верно?

— Абсолютно, — подтвердил мадьяр. — Хотя это, если можно так сказать, верхушка айсберга. Началось все с того, что он сообщил мне о вашем существовании, чем невероятно порадовал. Хранители Кладов, как правило, люди довольно замкнутые, не стремящиеся к публичности и предпочитающие уединенный образ жизни, потому их очень трудно отыскать и еще сложнее склонить к беседе. Мне довелось пообщаться с тремя вашими коллегами, причем с двумя исключительно по телефону. Скажу честно, на их фоне вы весельчак и гуляка.

А вот это уже интересно. Я бы, кстати, тоже не отказался с этой троицей поболтать, причем количество тем для разговоров было бы огромным. Может, попросить у него телефоны собратьев по цеху? Созвонюсь с ними, предложу устроить небольшой корпоративчик. Почему бы и нет?

— Все три разговора закончились ничем, — продолжал тем временем вещать Ласло. — Один Хранитель бросил трубку почти сразу, второй сначала выслушал меня, и только потом сделал то же, что и его коллега.

— А третий? — с интересом поторопил его я. — Тот, с которым вы общались очно?

— Он оказался мошенником, — усмехнулся мадьяр. — Представьте себе. Этот тип просто хотел меня надуть.

— И что дальше?

— Что хотел — то получил, — рассмеялся Ласло. — Ну, может, не совсем, разумеется, но близкое к тому.

— Вы не похожи на человека, которого можно вот так запросто надуть, — заметил я.

— Верно, — кивнул мой собеседник. — Я человек, который сам может надуть кого угодно. Например, наглого проходимца, причем в буквальном смысле. Непонятно? Он надулся, как воздушный шар, а после лопнул.

Нет, понять его слова я понял. Просто не очень хорошо представляю, как это возможно, скажем так, практически. Одно дело, когда такое происходит в фильме про Гарри Поттера, но когда в жизни…

Ласло с очаровательной улыбкой показал мне ладонь правой руки, после провел над ней левой, и на той появился маленький человечек с седой бородой и в пестром канареечном пиджаке, сидящий на стуле. Секундой позже он начал раздуваться как лягушка, которую надувают через соломинку, вставленную в задницу, а после с еле слышным хлопком лопнул, превратившись в облачко ярких искорок.

— Вот как — то так, — пояснил мадьяр. — Поверьте, Валерий, я очень миролюбивый человек. Это на самом деле так, меня не прельщают власть и то могущество, что она предоставляет, мне ближе тихие радости бытия вроде книг, цветущего сада и общества любимой женщины. Но я не терплю тех, кто пытается меня обмануть или убить. К таким людям я безжалостен.

— У меня ничего такого в мыслях нет, — сразу сообщил ему я. — Слушайте, это было здорово, никогда подобного не видел. Так вы, выходит, маг?

— Магов не существует, — мягко заметил Ласло. — Они довольно давно перестали быть. Или как это правильно? Ну вы меня поняли. Последние из истинных, природных магов дотянули до конца восемнадцатого века, насколько я знаю, но и только. Бальзамо, Сен — Жермен, ну, может, еще Фламель, которого по рассказам вроде как видели в Париже в самый разгар революции. Он то ли там тихонько жил все это время, то ли прибыл для спасения кого — то из своих друзей — аристократов, уж не знаю, что тут верно. Впрочем, как непонятно и то, насколько это правда. Но после их ухода об истинных магах более никто не слышал, и это неудивительно.

— Почему? — Мне было неподдельно интересно общаться с этим человеком. Он много знал и не скупясь отсыпал мне знания в обе руки, причем без насмешливого покровительства, которое периодически мелькало у того же Шлюндта. Он разговаривал со мной на равных, и это подкупало.

— Времена изменились, — отозвался Ласло. — Подлинная магия хороша тогда, когда в нее верят и когда она является последним аргументом в споре. Последним и самым главным. Это не мои слова, это изречение Мерлина, а он был величайшим из великих. А в девятнадцатом веке все стал решать прогресс, пришло время пара, электричества и огнестрельного оружия. Именно прогресс стал тем последним гвоздем, который вбили в гроб истинной магии, и с тех пор мы, дети Ночи, больше никогда не являлись первыми скрипками в оркестре жизни. Мы ушли в тень и живем в ней, обходясь иллюзиями и кое — какими остатками древних знаний.

— Красиво сказано, — произнес я, причем иронии в моем голосе не имелось ни капли.

— Скорее — печально. — Ласло побарабанил пальцами по столу. — Когда уходят знания — это всегда плохо. Мне подвластно многое, это так, но по сравнению с моим же собственным отцом я все тот же мальчишка — дилетант. Ну а если сравнивать с прапрадедом, так и вовсе лилипут. Как у Свифта, помните?

Тем временем к нам снова присоединился Абрагим, который поставил передо мной бумажную тарелочку с арахисом, на котором поблескивали крупинки соли, после достал из одного кармана бело — грязного передника бутылку водки, а из другого уже знакомую мне медную чашку.

— Я не буду, — сообщил ему Ласло. — Не люблю спиртное.

Аджин весело хохотнул, плюхнулся на стул, пророкотал очередную неразборчивую фразу и свернул крышку бутылки.

— Абрагим, мне кажется, или эти две юные красавицы проявляют к нашей компании чрезмерный интерес? — вдруг тихонько спросил мадьяр у хозяина шаурмячной. — Разумеется, я могу ошибаться, но у меня складывается впечатление, что они сродни нашим бабакам. Вернее, они в самом начале этого пути, тьма внутри них пока слаба, но, полагаю, свой выбор они уже сделали.

— Сродни кому? — не удержался я от улыбки. Просто слово больно забавное. Бабаки. Почти бабайки — коренные обитатели платяных шкафов, стоящих в детских спальнях.

— По — вашему это… — Мадьяр пощелкал пальцами. — Ведьмы. Вот, все никак слово вспомнить не мог.

— А? — рыкнул аджин, с лица которого мигом пропало благостное выражение, и резко развернулся.

Надо же, а я даже внимания никакого не уделил тому, что две юные красотки, сидящие за нами, затеяли фоткать друг друга на телефон. Да, собственно, чего в этом удивительного, сейчас все этим занимаются, причем независимо от возраста. А этим двум милашкам вообще сам бог велел, для них инстаграм — дом родной. Вот только в фокус, похоже, попадают не они сами, а наша маленькая компания.

— Ы — ых! — недовольно рыкнул аджин, и девушки дружно взвизгнули, причем каждая по своей причине. Одна от того, что глянула в лицо шаурмячника, вторая от боли. Когда телефон в твоей руке начинает плавиться от жара — это всегда приносит дискомфорт.

Ножки пластикового кресла скрежетнули по плитке пола, аджин поднялся на ноги, девчонки затихли и испуганно глазели на него.

— Так их! — подал голос бородач, наконец доевший свой шмат мяса и теперь облизывающий пальцы. — Терпеть ведьмячье племя не могу!

— Вы чего, дяденька? — захлопала глазами одна из ведьм. — Мы просто для ленты… Для поста! У вас тут все так вкусненько, необычненько! Мы же ничего такого!

Аджин сделал пару шагов вперед, приблизившись к побледневшим девчонкам, а после провел рукой по их лицам.

— А — ха — а—а! — мигом среагировал бородач. — Во, правильно! Ай, молодца!

Что он имел в виду, я понял после того, как массивная фигура аджина перестала загораживать мне обзор. И это впечатляло.

Куда девались миленькие юные и свежие мордашки, не отягощенные косметикой? Передо мной стояли на редкость жуткие морщинистые образины, с кривыми носами, безгубыми ртами и с глазами, лишенными век.

— Фу, — поморщился Ласло. — На мой взгляд, это перебор. Есть же более гуманные способы!

А после грянул двухголосый девичий визг, такой, что у меня уши заложило. Ведьмочки, взглянув друг на друга, мигом осознали, что произошло, и тут же начали ощупывать свои лица, в надежде на то, что беда коснулась только подруги, следом убеждались, что это не так, и повышали тональность воя.

— Любо, — снова подал голос бородач. — Ох, любо! Они только паскудничать сильны. Поделом им!

Абрагим опять что — то пророкотал, нависнув как скала над заходящимися в вое девчонками.

— Не понимаю я вас! — провыла одна из них, глянула в зеркальце, извлеченное из сумки, а после бухнулась на колени перед шаурмячником. — А — а—а — а—а! Не надо! Не надо — о—о — о! Мне же теперь только в петлю, с такой — то рожей! Верните все обратно, верните! Я отслужу, я всё… Я всегда… Хоть когда…

Абрагим повернулся, и меня тоже ощутимо передернуло. Глаза аджина полыхали багровым огнем, лицо его стало чем — то похоже на древнюю маску демона, которую я как — то видел в одном из музеев. Мама меня всегда по ним таскала, когда мы с ней в детстве летом колесили по Европам.

Он коротко что — то мне бросил, а после показал на ведьму.

— Тоже не понимаю, — вздохнул я и посмотрел на Ласло.

Абрагим нахмурился, отчего стал совсем уж жутко выглядеть, подошел к столу, плеснул в медную чашу водки, провел над ней ладонью, отчего жидкость на секунду закипела, чудом не воспламенившись, а после сунул ее мне.

Вот ведь. И не знаешь, то ли пить, то ли нет. Я в последнее время к подобным вещам стал относиться очень осторожно, никогда не знаешь, чем подобное может кончиться.

— Пей, — посоветовал мне мадьяр, верно истолковавший заминку. — Абрагим не желает тебе вреда, поверь. Если бы он хотел тебя убить, то сделал бы это куда проще, кому — кому, а мне это отлично известно.

Я задержал дыхание и выплеснул водку в рот. В виски мягко стукнуло, в голове зашумело, и даже неумолчный вой молоденьких ведьмочек на секунду стих.

— Спроси, кто их старшая, — прорычал Абрагим, и на этот раз его слова были мне понятны.

— Ух ты, — произнес я, уставившись на него. — Это что, любой язык так изучить можно?

— Нет, — буркнул аджин. — Только мою речь понимать сможешь. Делай что я сказал, человек.

Не знаю отчего, но спорить с ним мне не хотелось, потому я поднялся на ноги и подошел к всхлипывающим девчонкам.

— Влипли вы, подруги, — сообщил я им. — Капитально. Этого дядьку злить не стоило. Ладно, первый вопрос — вы чьих будете? Какого ковена?

— Перовского, — быстро ответила та, что фотографировала. — Лизавета у нас верховная. Лизавета!

— Врет, — подал голос Ласло. — Слишком быстро ответила. Но понять ее могу, верность семье — это святое.

— Они ведьмы, — фыркнул я. — О чем ты говоришь? У них верность только самой себе в чести. Думаю, она верховную свою просто боится, причем настолько, что легче уродиной остаться, чем ее слить.

Аджин, похоже, уловил смысл нашего разговора, нехорошо оскалился, махнул своей лапищей, и девицы заорали куда громче, чем раньше. Оно и понятно — когда волосы прядями начинают опадать на пол, это очень страшно.

— Ух! — бородач даже вперед подался. — Это я удачно зашел! И мясо отличное, и зрелище сердце радует! А давайте им еще сиськи до колен оттянем!

Абрагим снова гукнул, и я сразу же перевел то, что он спросил:

— Кто?

— Ма — а—арфа — а—а — а—а! — на одной ноте провыла ведьма, собирая с пола свои волосы, ранее черные, а теперь седые. — Ма — а—а — арфа — а—а! А — а—а — а—а!

— Марфа, — злобно засопел аджин. — Я знаю это имя. Я знаю эту женщину. И не забуду того, что она посмела нарушить правила. Мои правила!

— Выяснил — и ладно. — Ласло подошел к нам. — Главное — истина, остальное лишь нюансы. Предлагаю вернуться к нашей беседе и не тратить время на подобные мелочи.

— А с ними чего? — уточнил я, глядя на двух девушек, которые какие — то десять минут назад были прекрасны, как майский день, а теперь являли собой жалкое, не сказать, страшное, зрелище. — В этом мире с такими лицами жить нельзя. Либо на опыты сдадут, либо в кунсткамеру определят, в колбу со спиртом.

— Клянусь пнем с ножом — не самая плохая смерть, — хохотнул бородач.

— Служить тебе будем, — вздернулась вверх одна из ведьм, обняв колени аджина, и задрав к нему свое гротескно — уродливое лицо. — Убивать для тебя станем! Луной клянусь! Только верни все, что забрал!

Ласло поморщился и щелкнул пальцами, девушек на секунду окутала туманная дымка.

— Иэ — э—э — эх! — расстроенно ухнул бородач. — Добрый ты, мужик. Зачем удовольствие нарушил?

Ну да, радоваться ему было больше нечему, поскольку ведьмы обрели свой прежний облик, и теперь по новой ощупывали лица и гладили волосы, не веря в то, что все закончилось.

Аджин, надо заметить, тоже было нахмурился, но после махнул рукой и направился к столу, алчно поглядывая на бутылку с водкой. Жар песков в его глазах потух, они снова стали прежними.

— Эй, подруги, — обратился я к парочке, которая сменила плач на смех, тоже, правда, с истеричным подвизгиванием. — Вы поклялись Луной, я слышал. И не думайте, что эта клятва будет забыта.

— Она поклялась, — немедленно заявила та ведьма, что делала фотографии, показав пальцем на свою подругу. — Я вообще молчала. Ее долг, не мой!

— Вот ты сучка! — возмутилась ее подруга. — На меня одну хочешь все повесить?

— Тебя никто за язык не тянул, — зло сверкнула глазами девушка. — Дала клятву — держи. А я….

— Ух! — аджин выплеснул водку в рот. — Хранитель, пусть они уйдут, это в их интересах. И скажи им, что я никогда ничего не забываю.

Он нехорошо зыкнул на ведьм и отправился в свое логово, благоухающее жареным луком и мясом.

— Валите отсюда по — хорошему, — посоветовал я девушкам. — Если не желаете второй серии фильма ужасов.

— Нас уже нет, — с готовностью отозвалась одна из них. — Подруга, уходим.

— Расплатиться не забудьте, — велел им Ласло, с улыбкой глядя на эту парочку. — Вы же ели, пили, верно?

— Ага, — ведьма извлекла из сумочки тысячную купюру, положила на стол, а после, подумав секунду, даже подсунула ее под прибитую к столу пепельницу, чтобы ветер не унес. — Сдачи не надо! И — спасибо непосредственно тебе, красавчик. Слово даю — не забуду этого добра.

Речь шла не обо мне. О Ласло.

— Стоять, — негромко велел я, когда ведьмы почти вышли из заведения, и они послушно выполнили мой приказ. — Последний вопрос. Вас же не Марфа послала, верно? Это была просьба Воронецкой?

Я был уверен, что да. Как только мне стало ясно, чем именно эти двое занимаются, то у меня и тени сомнений не возникло по этому поводу. Ну в самом деле — на кой Марфе заниматься такой мелочовкой? А вот Стелле как всегда надо знать все.

— Впервые слышу эту фамилию, — прощебетала одна из них.

Вторая, та, что теперь ходила в должниках у аджина, промолчала, но я успел уловить совсем короткий подтверждающий кивок.

— Ну нет и нет, — развел руки в стороны я. — Тогда — пока. Брысь отсюда!

И, поддерживая меня, взревел мужик за столом, причем настолько громко и страшно, что я даже подскочил на месте от неожиданности. А Ласло, надо заметить, только расхохотался.

Девушки пискнули, глянули на нас и припустили вниз по улице, сверкая круглыми коленками и размахивая сумочками.

— Потеха! — пробасил бородач, почесав себя под мышкой крепкими ногтями. — Спасибо, мужики, славно посидел!

Он припечатал к столу пятитысячную купюру и тоже направился к выходу, попутно потрепав меня по плечу.

— Оборотень, — сообщил мне мадьяр, когда я присоединился к нему. — Мedve. Это по — вашему…

— Медведь, — хмыкнул я и отпил пива. — Что? Трудно не догадаться.

— Мне по душе их племя. — Ласло достал из кармана легких брюк портсигар, в котором обнаружились тонкие сигареты. — Оборотни грубы и прямы, это так, но зато всегда держат свое слово, причем независимо от того, кому оно было дано — другу или врагу. И всегда платят по счетам, что в наше время не меньшая редкость.

— В отличии от бабаек, — поддержал его я.

— Бабак, — поправил меня мадьяр. — Эти девушки станут именно ими, их души уже отданы Ночи, сего не изменишь. У них был выбор, кем стать — тюндерекой или бабакой, они его сделали.

— Много незнакомых слов — пожаловался я.

— В каждой женщине обитает непознанное. — Ласло щелкнул зажигалкой, затянулся сигаретой и выпустил ароматный дымок. — Но не каждая из них готова жить под Луной. Те, что решаются на это, имеют право выбрать, кем стать — тюндерекой, доброй знахаркой, помогающей людям, или бабакой, той, что несет в мир зло. По сути, это стороны одной монеты, но различие, согласись, есть.

— И еще какое.

— Но они все равно остаются людьми, — продолжил мадьяр. — Хорошими, плохими — но людьми. Потому я и проявил снисходительность, глядя на их мучения. А вот будь они босорками, то еще бы и от себя что — нибудь к чарам Абрагима добавил.

— А это кто такие? — жадно спросил я.

— Босорки очень плохие, — покачал головой Ласло. — Очень. В них людского не осталось, выжгли они его из себя. Для них чужие страдания как пища, они боль и страх пьют как вино. Да и кровью не брезгуют, если выдается возможность ее хлебнуть. Босорки — они… Как это… Живые мертвецы. Тело живое, а душа мертвая.

Однако, весело у них там, в Мадьярии. Нет, наши ведьмы все же получше будут. Стервы — это да. Но чтобы кровь пить? Хотя… Кто ее, Воронецкую, знает?

Но вообще — интересно получается. В каждой избушке свои погремушки, в каждой стране свои национальные особенности. Мир Ночи, похоже, далек от космополитизма, и это хорошо.

Тем временем к нам снова присоединился Абрагим, принесший несколько кружек пива и собравший по дороге деньги со столиков.

— Марфа, — проворчал он, плеснув себе водки. — У, я ей!

— Денек не подождешь? — попросил я его. — Давай ты завтра ей, а не сегодня?

— Зачем? — уставился на меня аджин. — Почему не сегодня?

— Хочу немного поразвлечься, — растянул губы в улыбке я. — У меня как раз с ней сегодня встреча, и эти двое — хороший аргумент для того, чтобы верховная ведьма стала чуть сговорчивей. Ты свое все равно не упустишь, а мне польза может быть.

Ну я немного приврал, разумеется, но ведь для пользы дела. Пора кое — кому дать хорошего пинка под зад, ибо надоело.

— Хорошо, — буркнул Абрагим. — Но тогда ты поможешь сыну моего друга.

— Не надо, — попросил его Ласло. — Так не надо. Я все расскажу, а Хранитель примет решение. Сам примет. Для меня это важно.

— Хорошо. — Аджин хлебнул водки, и довольно отрыгнул небольшой язык пламени. — Тебе жить.

— Минуя кучу подробностей, мы сразу можем перейти к главному, — предложил я. — Надо отыскать клад.

— Надо, — кивнул Ласло. — Очень надо.

— Мадьярия далеко, — заметил я. — Да и потом…

— Не надо ехать в Мадьярию, — перебил меня Ласло. — Клад здесь, в России. И в этом я вижу руку судьбы, она наконец — то повернулась к нашей семье лицом. Когда Абрагим позвонил мне и сказал, что здесь, в Москве, объявился Хранитель кладов, то я сначала ему даже не поверил. Не может быть таких совпадений. Потом обрадовался, но сначала не поверил.

— В этом мире все случается, — проурчал Абрагим. — Даже то, что кажется невозможным.

— Тогда все становится проще. — Я тоже достал сигареты. — Продолжай.

— Это богатый клад, — помолчав, произнес мадьяр. — Очень богатый. Тот, кто спрятал его, знал толк в золоте и камнях, он собрал много дорогих и редких вещей, причем некоторые из них очень, очень стары. Они все будут твои, такова плата за услугу, которую ты мне окажешь. Все, кроме двух — амулета в виде солнца и кольца с рубином. Они мои по праву. Эти предметы были украдены у моей семьи, и пока они в нее не вернутся, беды будут ходить за нами следом.

— Он не врет, — заметил аджин. — Ручаюсь за это. Ты получишь то, что он обещает, если поможешь ему. А мое слово нерушимо.

— Куш хороший, — признал я. — Но явно есть подвох, и, прежде чем я соглашусь, мне хотелось бы знать, в чем он.

— Тот, кто спрятал этот клад, был моим дядей, — помрачнел Ласло. — Наша семья насчитывает много поколений, и почти все в ней всегда служили Иштену, подателю света и тепла. Почему «почти»? Потому что иногда в ней находились те, кто отдавал свое предпочтение Эрдёгу, который противостоит Иштену. У вас это называется «бог» и «дьявол». Мой отец, как и его отец, выбрал свет, а вот дядя предпочел другой путь. Золото и власть для него значили больше, чем все остальное. Кончилось это скверно, настолько, что ему пришлось бежать из страны, и, убегая, он прихватил ценности, переходящие в нашей семье от отца к сыну с начала времен.

— Прямо вот так? — удивился я. — С начала времен?

— Именно, — очень серьезно подтвердил мадьяр. — Я не скажу, сколько именно веков этим предметам, но что они старше Рима — поручусь.

— Лихо, — признал я. — Продолжай. Что было дальше?

— Его искал мой брат, Лукан, — выполнил мою просьбу Ласло. — Он умеет это делать. В нашем роду у главы всегда рождается два сына и одна дочь, ни больше ни меньше. Старший всегда имеет в покровителях добрую и светлую Иштенанью, младший же получает в заступники Хадура, любящего тех, кто носит на боку меч. Ну или пистолет, если говорить о дне сегодняшнем. Для понимания — я старший сын.

— Понятно, — кивнул я. — А дочь? Она кому достается?

— Шелло, владычице вод, — охотно ответил Ласло. — Маргит научилась плавать раньше, чем говорить.

— Надо же. Выходит, у вас там до сих пор язычество в ходу?

— Не совсем так. — Мадьяр затушил сигарету. — Христианство — наша вера. Но мы не забываем и о тех, кто правил Землей до прихода Белого Бога. Вера хороша тогда, когда веруешь, иначе какой в ней смысл? Ну и потом, наша семья стоит между Днем и Ночью, как, кстати, и ты, потому одно другому не противоречит.

— Ясно. — Я решил не лезть в теософские дебри. — Так что дядюшка?

— Лукан нашел его, — ответил мадьяр. — Не сразу, но нашел. Это случилось тут, в России, недалеко от Москвы. Предатель рода получил по заслугам, но реликвий при нем не оказалось, он их спрятал. Увы, мой брат перестарался, когда вызнавал подробности, и в результате теперь я знаю довольно точное местонахождение клада, но добраться до него не могу.

— Почему? — удивился я. — Ну да, если площадь большая, времени может уйти немало, но и только. Металлоискатель в зубы — и вперед.

— Напомню, что он был моим дядей, — тонко улыбнулся мадьяр. — И знал все то же, что и остальные в нашей семье, а кое в каких материях разбирался даже лучше.

— Колдун его дядя был, — пояснил Абрагим, верно истолковав мое молчание. — Черный. Не иначе как навел на клад чары, которые глаза отводят. Да и другие разные наверняка.

— Верно, — подтвердил Ласло. — Я не могу его найти, и никто из моей семьи — тоже. Это под силу только тому, кого спрятанные сокровища почитают за властелина, то есть — тебе. Теперь ты знаешь все, Валерий, и я жду твоего ответа.

Глава 4

 Сделать закладку на этом месте книги

Легко сказать — жду твоего ответа. Для Ласло все просто и понятно — есть место, где лежит добро семьи, надо пойти и взять его. А вот мне куда сложнее, очень уж много «за» и «против».

— Надо помочь, — пробурчал аджин. Слышишь, Хранитель?

— Не торопи его, Абрагим, — попросил мадьяр. — Пусть подумает. Это серьезное решение, потому что дело непростое.

— Именно, — вздохнул я. — Дядюшка твой, поди, ведь не только спрятал добро в землю, он ведь еще наверняка и ловушек там понаставил.

— Наверняка, — подтвердил Ласло. — Ни на секунду в этом не сомневаюсь. Но они — моя забота. Главное, чтобы ты не молчал, говорил, что видишь и чувствуешь, а там, глядишь, вместе разберемся что к чему. Нас с ним учили одни и те же люди.

— Не одни, — поправил его аджин, наливая себе водки.

— Ну почти одни и те же, — поправился мадьяр. — Верно, черные знания ему дал отшельник Грегош, с ними я не знаком. Но, думаю, я справлюсь с этой задачей.

— Звучит оптимистично, — не удержался от колкости я.

Непростой выбор, скажу честно. Непростой. Чаши условных весов застыли друг напротив друга, поскольку выгода и опасность распределились практически в равных долях. С одной стороны — немалый риск, поскольку покойный родственник Ласло явно был непростым господином. Подозреваю, что приснопамятная лошадка с Минского шоссе на фоне того, что он оставил рядом с сокровищами, покажется мне милой безделицей. Да и потом — сейчас этот мадьяр сама доброта и вежливость, но кто знает, в кого он превратится тогда, когда мы доберемся до золотишка? Если вообще доберемся. Опять же — это он сейчас помощь сулит, а там может сказать, чтобы я сам разбирался с ловушками. Дескать — ты подрядился добыть мне семейное добро, так и давай, работай.

С другой — заманчиво. Очень заманчиво. Речь не о куче денег, которую я могу заработать, нет. Не скажу, что они мне не нужны, это будет ложью. Деньги — не бумага, как о них говорят, деньги наиболее короткий путь к независимости и стабильности, но сейчас это, на самом деле, вторично. Ласло упомянул, что в тайнике хранятся старые и редкие вещички, а они мне ох как пригодиться могут. Среди найденного не может оказаться того, что потребно Полозу, это мне отлично понятно, но речь сейчас идет о другом.

Если мадьяр прав, то я получу на руки несколько серьезных козырей. Эти артефакты можно использовать, например, при торге с нынешним владельцем того перстня, который я никак не могу рассмотреть во сне. Кто знает, вдруг до подобного дело дойдет? Наверняка и перстнем, и остальными предметами, которые я еще не видел, но которые, несомненно, существуют, владеют люди непростые. Вряд ли антикварные вещи пылятся в комоде какой — нибудь бабули — божьего одуванчика. Нет, в нашей жизни всякое возможно, но вероятность того, что их обладатели коллекционеры или просто зажиточные люди, куда выше.

Да и алчность Карла Августовича мне может сыграть на руку. Уж лучше расстаться с парой украшений, чем снова шастать с ним по старым домам или непролазным лесам. К тому же еще неизвестно, будет ли следующий клад настолько же покладистым, как предыдущий.

Это очень серьезный аргумент в пользу положительного решения. Очень.

А еще… Приключение. Это настоящее приключение, от которого по спине мурашки бегают. Клад черного колдуна — ведь звучит же? Врать не стану — романтичным подростком я сроду не был, как — то с этим не сложилось, как видно, теперь, повзрослев, добираю те эмоции, которых тогда не хватило.

Да и должники мне не помешают. Аджин фигура в Москве весомая, его благодарность дорогого стоит. Да и связи личного характера в Мадьярии лишними тоже не будут. Кто его знает, как оно там дальше сложится? Место под Луной мне досталось, прямо скажем, неприглядное, то, на котором ты должен всем, а тебе никто, так что есть вероятность того, что в одну лихую ночь я осознаю, что надо быстренько из России сматываться. Причем так, чтобы для начала где — то отсидеться. Верных друзей у меня нет, надежного тыла в виде любимой и любящей женщины тоже, так что надо заводить взаимовыгодные и взаимообязывающие деловые связи. Такие, как, например, вот этот товарищ. Мадьярия страна хорошая, лесистая, укромных уголков там много, есть где спрятаться. Опять же — кухня там вкусная, вина неплохие, озеро Балатон имеется. И еще у Ласло есть младшая сестричка… Как там ее? Маргит. Мадьярки красивые девчонки, между прочим. Я по «Нешнл Географик» видел передачу, там данный ф


убрать рекламу






акт особо освещался.

Нет, можно, конечно, в случае чего попросить защиту и покровительство у отца, но тут уж лучше я сразу голову в петлю суну. Дешевле выйдет.

По всему выходит, что надо соглашаться, овчинка стоит выделки. Хотя, разумеется, кое — какие шаги, обеспечивающие мою безопасность, предпринять надо будет обязательно.

— Ласло, есть вопрос. — Я отхлебнул пива. — И если ты сочтешь, что я хочу знать слишком много, еще не дав согласия на сделку, просто скажи мне об этом.

— Слушаю, — ответил мадьяр.

— Россия большая, потому формулировка «недалеко от Москвы» достаточно размыта. Я в данный момент не могу надолго отлучаться из столицы, потому хотелось бы знать — куда именно мы отправимся, если ударим по рукам?

— На самом деле не слишком далеко, — улыбнулся мадьяр. — Не беспокойся. Знаешь, где находится озеро Сенеж?

— Сенеж? — уточнил я. — Слышал про такое. Это, вроде, по Ленинградке ехать надо? В смысле, по Ленинградскому шоссе.

— Именно, — кивнул Ласло. — Вот в его окрестностях нам и предстоит отыскать то, что спрятал мой дядя. Если, конечно, ты согласишься это сделать.

Недалеко. Ну относительно, разумеется, особенно если учесть, что ехать придется по вечно стоящей в «пробках» Ленинградке. Но могло быть и хуже. Тверь, Бологое, далее везде. Прекрасные города, дивные места, но под категорию «туда — обратно» они подходят куда более условно.

И только одно мне не давало прямо сейчас ударить по рукам с мадьяром. Нет — нет, не то, что я его толком не знал, поручительство Абрагима дорогого стоит. Я хоть и вижу аджина второй раз в жизни, уже отлично понял, что свою репутацию он бережет, как восточная девушка невинность. Случись что со мной, его доброму имени будет нанесен большой урон, так как шила в мешке не утаишь. Все заинтересованные лица очень быстро узнают, кто приложил к этому волосатую лапищу.

Речь о другом. Почему два моих коллеги отказались от этого дела? Потому что не захотели ехать в Россию? По причине мизантропии и человеконенавистничества? Или на то были другие, более веские поводы, о которых я не догадываюсь, по причине собственной необразованности в делах мистических и тайных?

И самое обидное, что и посоветоваться — то не с кем. Все, кто что — то могут знать, играют в свои игры и мигом сделают меня разменной монетой в торге с тем же Ласло. И снова я стану таскать каштаны из огня для кого — то другого. Кого угодно, только не для себя.

А мадьяр молчит и улыбается. Прямо Джоконда, а не человек.

— Понимаю твои сомнения, — сообщил он мне, заставив на секунду подумать, что последняя мысль была произнесена вслух. — Ты меня не знаешь, и, разумеется, мне не веришь.

— Я за него ручаюсь, — ухнул, как филин, Абрагим. — Моего слова тебе хватит, Хранитель?

— Более чем, — отозвался я.

— Нет, мы сделаем по — другому. — Ласло сунул руку за спину, и секундой позже я увидел у него в руке нож. Небольшой, с узким, чуть изогнутым лезвием и с белой костяной рукоятью. — Пусть все будет честно.

Мадьяр не поморщившись полоснул себя по руке, на стол закапала кровь.

— Ух! — чуть зажмурил глаза я. — Да ты резкий парень. Так — то уж не стоило.

— Стоило, — заверил меня он. — Мне надо, чтобы ты не удар в спину ждал, а делал то, что умеешь лучше других. Просто потому, что кроме тебя, мне никто не поможет.

Он провел ладонью над скопившейся на пластиковой поверхности стола кровью, и та вдруг вспыхнула светлым, почти белым пламенем.

— Я, Ласло, из рода Балинтов, клянусь в том, что не умышляю какого — либо зла против Валерия, Хранителя кладов, и обязуюсь сдержать все обещания, ему данные. Клянусь и в том, что стану помогать ему по мере своих сил, а также оберегать его до той поры, когда наш договор потеряет силу.

Когда он закончил говорить, кровь полыхнула так ярко, что я даже глаза зажмурил, а когда их открыл, ни огня, ни даже какого — либо пятна на столе не было.

— Проезд и пропитание за твой счет, — усмехнулся я, протягивая ему руку. — Но тут можешь себе ладонь не резать, на слово поверю. Договор, Ласло из рода Балинтов. Попробуем найти семейные ценности, уговорил.

Что интересно, на ладони у него и следа от пореза не осталось. Регенерация, однако.

Или мне только что отвели глаза?

На самом деле, грустно это все. Допекли меня любители закулисных игр, которые вокруг вьются, я скоро себе самому доверять перестану.

— Машина есть, да и голодным не останешься, — в тон мне ответил Ласло. — Мне бы хотелось как можно быстрее отправиться в путь.

— Быстрее не получится, — расстроил его я. — У меня насыщенная программа, дружище, никак не могу перенести запланированное. Но вот послезавтра я в твоем распоряжении. Можем выехать с самого утра, как рассветет, чтобы особо не стоять нигде. А там — как повезет. Радиус поиска большой? Километр на километр, или еще хуже?

— Немного лучше, — успокоил меня мадьяр. — Хотя все равно походить придется. Но мы будем надеяться на лучшее.

— Ласло, ты в России. — Я допил пиво из кружки. — У нас все строится на надежде, потому что остальное ни гроша не стоит. Лучше дай мне визитку, если есть, или телефон продиктуй. И мой запиши. Завтра ближе к вечеру созвонимся, договоримся о встрече. Точнее, я скажу, куда тебе за мной подъехать.

Кто его знает, где я завтра буду ночевать? Впрочем, это я вообще сильно вперед забежал, у меня на сегодняшний вечер невероятно веселая встреча запланирована, и пока неясно, чем она закончится. Нет, я, конечно, подстрахуюсь, но ведьмы настолько непредсказуемы, что любые предосторожности могут пойти прахом.

— Я рад, что мы поладили, — мадьяр протянул мне белый прямоугольник. — Дар предвидения не входит в число тех, что доступны моей семье, но мне кажется, мы добьемся успеха.

— Ну пара таких молодцов — то, — хмыкнул я. — Какие сомнения. Абрагим, не хочешь составить нам компанию?

— Озеро, — почесал волосатую грудь под халатом аджин. — Мне нельзя туда. Большая вода может меня убить, если будет сильно рядом.

— Так вон там набережная, — мотнул я подбородком вправо. — Отсюда десять минут пешком. И ничего!

— Камень, — топнул ногой Абрагим, а после вытянул руку, показывая на дома напротив. — Много камня. Он мой друг, он защитит. И река далеко, ее духи меня не смогут достать. А там лес, земля, они меня не любят, могут предать. Меня родил огонь, лес его боится. Тот, кто боится, раньше или позже предаст, таков закон жизни. Не поеду, не проси. Но потом приходите, я сделаю вам джудже кебаб, мне как раз шафран из Тегерана привезли. Хороший, не то что здесь.

— Ну вот, главное есть, — рассмеялся Ласло, на щеках у него появились ямочки. — Место, где мы отлично отпразднуем наш успех. Согласись, Валерий, это уже немало.

— Кебабы вкусные, — заметил я. — А с учетом, что их будет готовить Абрагим… Короче — твоя правда, стимул серьезный.

Вот так, с шутками, мы и расстались, тем более что день как — то незаметно перевалил за вторую половину, небо начало набирать густую синеву, и в нем, почуяв прохладу, закружились птицы. Я побрел к метро, на ходу вынимая из кармана смартфон, а мадьяр остался сидеть за столом.

— Хранитель, стой, — остановил меня оклик аджина тогда, когда я отошел от его заведения шагов на десять. — Погоди.

— Точно… — Я ощутил, как краснею. — Не расплатился! Ты прости, из головы вылетело совершенно со всей этой каруселью. Я сейчас!

— Ай! — вскинул вверх свои лапищи аджин. — Сегодня ты не платишь, стол за счет Ласло. Я другое хотел сказать. Одна из тех двух девок, что я сегодня навсегда выставил за дверь, дала хорошую клятву. Для меня хорошую, не для нее. Молодая, глупая, испугалась, Луной поклялась. Для ведьмы страшнее слов нет, эту клятву обязательно надо исполнить, иначе всё, иначе большая беда случится. Те ведьмы, что постарше, язык себе скорее отрежут, чем такое скажут, но эти дуры, они о лицах думали, а не о том, что говорят. Она поклялась мне, а я дарю право взыскать с нее долг тебе. Доброй волей дарю, без условий и договоров. Мне ее услуга не нужна, я все что надо с ее хозяйки возьму. А тебе, может, зачем и когда пригодится. Только много не проси, она еще слабая, да и умом не сильна. Помни о мере, Хранитель. Много — не всегда хорошо.

Прав был Киплинг, Восток есть Восток, умеют они красиво слова в предложения связывать, особенно если чего — то дарят. Помню, к отцу на какой — то день рождения его партнер приехал, приблизительно из тех же краев, откуда Абрагим родом, так гости после его речи даже забыли, что теперь выпить надо. Заслушались.

А подарок и впрямь неплох. Кто знает, как оно дальше сложится, может, и пригодится мне эта девчонка. Правда, я понятия не имею, где ее искать и как ее зовут, но это уже детали. Надо будет — отыщу.

Пока шел — созвонился со Стеллой, которая, кстати, на редкость быстро мне ответила. То, бывало, ждешь чуть ли не до момента, когда робот ответит, что абонент в данный момент с тобой общаться не хочет, а тут она прямо сразу трубку схватила, словно моего звонка ждала.

Впрочем, скорее всего, так и было, благо поводов для данного события хоть отбавляй.

— Ну, чего от тебя Абрагим хотел? — чуть посапывая, осведомилась она.

— Не поверишь — он просто по мне соскучился.

— Не поверю, — с легким возмущением в голосе произнесла ведьма. — Валер, мне твои шутки уже начали надоедать.

— Так я и не стараюсь. Вот если бы я свое чувство юмора на полную включил, ты бы что ни день от смеха умирала. Но с тобой шутить неинтересно, не твое это. И сразу — мне вот тоже надоела твоя коронная фраза про то, как бы ты меня убила. Ну или собираешься по осени убить. И я, заметь, не говорю про то, что ты постоянно ее талдычишь, хотя и мог бы. Знаешь почему?

— Почему? — с легкой усталостью спросила Стелла.

— Потому что я уважаю наши партнерские отношения, — веско заявил я. — Мы с тобой — одно целое еще на квартал минимум. Не в физиологическом смысле, разумеется, а на ментальном уровне. Значит, должны друг друга ценить, оберегать, предостерегать от разных неприятностей. Доверять друг другу обязаны.

— Золотые слова, — всхлипнула в трубку Воронецкая. — Валерий, ты такая лапа! Откуда тебя забрать?

Лапа, лапа. Еще какая, сама нынче убедишься. Всему на свете есть предел, что уж тут про мое терпение говорить?

— Значит, все — таки поедем? — неохотно осведомился у нее я. — Стелл, может, ну ее, твою руководительницу, а? Ясно же, зачем зовет. Мне, если честно, все эти разговоры до смерти надоели, переливают из пустого в порожнее, все одно и то же. Пошли лучше в ресторан, а? Покушаем мяса, выпьем вина, мне все мужики обзавидуются, потому что ты, при всех твоих недостатках, женщина исключительно красивая. Тебе несложно, а я комплексы потешу.

— Ой, хорош прибедняться, — насмешливо пропела ведьма. — Кто бы говорил! Да и та же твоя подружка — неврастеничка вполне неплохо выглядит, даже в состоянии «с похмура». Так что не льсти попусту, у тебя это не очень хорошо получается. А ехать надо. Ты сейчас где?

— На «Парке Культуры», — печально вздохнул я. — Когда тебя ждать, владычица моей судьбы?

— Минут через сорок, — подумав, ответила девушка. — И насчет твоей последней фразы — не шути так больше ни с кем и никогда. Беду накличешь.

Правда — как же ехать не хочется. Вот заранее чую, что ничего хорошего со мной там не случится. Нет, плохого тоже, но вечер жалко.

Впрочем…

— Паш, привет, — бодро проорал я в трубку минуту спустя. — Есть немного времени?

— Если только совсем немного, — пропыхтел Михеев. — Излагай.

— Ты на тренажере, что ли? — уточнил я — Бегом от инфаркта?

— Что — то вроде того, — подтвердил оперативник, а потом я услышал два хлопка, в которых безошибочно узнал выстрелы. — Здоровье укрепляю таким образом. Колька, загоняй его к бункеру!

— По ходу, и правда не ко времени позвонил, — немного смутился я. — Ладно, как будет минута…

— Говори, — велел полицейский. — Не тяни кота за хвост!

Я рассудил, что хозяин барин, и бодро пробарабанил ему все новости, касающиеся моей поездки.

— Плохо, — подытожил Михеев. — Не самый лучший момент для поездки в Маслово.

— Куда? — не понял я.

— В Маслово, — повторил Павел. — Марфа там живет. Поселок такой. У нее там дом и сад.

— Это не тот, часом, что на Ильинском шоссе? — уточнил я. — Или какой другой?

— Именно тот. А что?

— Да ничего. Просто спросил.

— Лишнего не болтай, обещаний никаких не давай, договоров или сделок не заключай, — велел мне оперативник. — Если это сделаешь — беда. Вурдалаки и так тебе почти наверняка за эту поездку претензию предъявят, но ты их смело послать сможешь, в принципе. Но это если ты будешь свободен от обязательств перед Марфой. А вот если нет…

— Буду, не сомневайся, — пообещал я. — Мне одной ведьмы хватает, на кой мне вторая? Я еще чего тебя хотел попросить — через часок снова тебя наберу и устрою небольшой театр. Хочу, чтобы Стелла знала…

— Все ясно, — оборвал меня он. — Давай, звони. Колька, серебром его!

И отключился. Интересно, кого это они там загоняют такого? «Серебром его». Оборотня, что ли? Их вроде серебряной пулей убить можно. Хотя… Я вон думал, что кровососы креста боятся и осины. А фиг — то!

Что же до претензий вурдалаков — идти им с ними далеко и надолго. Они мне еще высказывать что — то будут, поглядите — ка. Я эту публику и до того как — то не особо боялся, а теперь и вовсе стал воспринимать как нечто нормальное, хотя и неприятное. Ну пьют они кровь. И пусть пьют. Главное, что не мою и не моих близких.

Хотя, конечно, по всем ним осина плачет. Так что если кое — кто из западных авторов — романистов прав, и у них все же начнется война с оборотнями, то я встану на сторону последних.

Шутка. Ни на чью сторону, кроме своей собственной, я сроду не встану. Они мне все уже успели надоесть, хотя вроде бы я в этой каше варюсь не так давно.

Стелла, кстати, что — то такое ощущала, потому особо меня по дороге не прессинговала, хотя было видно, что она очень напряжена. То ли потому, что мы ехали на встречу с той, кто ее судьбой вправе распоряжаться, то ли переживала за провал своих соплеменниц в заведении Абрагима, то ли оттого, что не знает темы моего разговора с аджином. А может, и мой звонок Михееву ее настолько опечалил, очень уж недовольно она на меня после него зыркала.

Или вообще за все сразу.

Что до меня — я получал удовольствие от прохлады, которая царила в салоне машины, и размышлял о том, насколько витиеваты бывают повороты событий.

Казалось бы — Маслово и Маслово, обычный дачный поселок, которым нет числа в том же Подмосковье. И название типовое.

А вот и нет. Дело в том, что до Петрова — Среднего, где обитает семейство Певцовых, от этого Маслова рукой подать. Условно, разумеется, но тем не менее. Так что, может, я еще и попаду сегодня на ужин к Юльке и ее маме. Очень мне хочется все неприятные дела одним днем закончить, чтобы завтра спокойно провести день дома, подготовиться к поездке с Ласло, выспаться, наконец. И если повезет, то все же рассмотреть тот перстень, который надо найти. Ведьмы, вурдалаки, мадьяры — это все прекрасно. Но мне дело надо делать, потому что осень на пороге. А там — встреча с Полозом, который страшнее и опасней всей этой публики вместе взятой.

К дому Марфы мы подъехали тогда, когда солнце уже вовсю валилось за горизонт, а тени на земле удлинились. Кстати — очень даже неплохо верховная ведьма устроилась. Большой дом старой и очень добротной постройки, немаленький сад, и это при том, что земля по этому направлению стоит сильно недешево. Красиво живут эти дамочки, надо признать, с размахом.

А вот сама Марфа меня удивила. Не совпала ее внешность с моими ожиданиями, причем абсолютно. Просто я отчего — то решил, что это будет высокая и суровая дама в возрасте, с резкими чертами лица и чуть ли не в латексе. И непременно с плетью в руке. Эдакая, знаете ли, госпожа с ярко выраженным доминированием. Просто голос у нее был резкий, властный, вот и сложился стереотип.

Не угадал, причем совершенно. В саду нас встретила старушка, с которой только рисовать рекламные плакаты на тему «Приезжайте к нам в деревню пить парное молоко». Невысокая, с морщинистым личиком, улыбчивая, с седыми кудряшками и в пестром халатике.

Единственное, что не вязалось с ее обликом, был взгляд — холодный, цепкий, оценивающий. Он не то что с рентгеном, с МРТ мог посоперничать.

— Вовремя, вовремя, — сообщила она нам. — Как раз чаек села попить в саду, а тут и вы приехали. С гостями — то за столом сидеть веселее, чем в одиночку.

— Добрый вечер, — поприветствовал я ее. — Да все равно мне как — то неудобно. Вот так завалиться в гости посреди недели, вечером…

— А я на пенсии, — бодро заявила она. — У меня теперь любой день выходной. Вы же молодые, у вас сил полным — полно. Эх, помню, я в ваши годы неделями не спала, веселилась!

Знать бы еще, на какие именно годы в мировой истории ее юность выдалась. Может, в то время как раз поляки на нашу землю напали, и она по лесам от них бегала, потому спать было некогда. Панове их племя сильно не любили и потому жгли ведьм более чем охотно, совмещая данные забавы с другими не менее увлекательными занятиями, вроде войны, грабежей и лихого шляхетского пьянства. После князя — вурдалака я ничему уже не удивлюсь.

В саду и впрямь был накрыт стол, причем без особого шика. В самом деле обычное дачное чаепитие — баранки, ватрушки, вазочка с конфетами, розетки с парой видов варенья. Что любопытно — кроме верховной ведьмы я более никого вокруг не приметил. Она, мы и комары — вот и все, кто были в саду.

Странно. Хотя — может, ее подручные в доме засели, в окна глядят?

— Чаек сама заваривала, — ворковала Марфа, наклоняя заварочный чайник над моей чашкой. — С мелиссой, с мятой. В травах, Валера, вся сила, уж поверь мне. Все хвори могут вылечить, абсолютно все. Надо только знать, какая травка от чего поможет, да как их верно смешать.

— Знание — сила, — поддержал я ее.

— Уходят знания, уходят, — пригорюнилась старушка, усаживаясь на стул. — Как вода в песок. Старики покидают этот мир, молодым ничего не надо, у них один ветер в голове.

Интересно, а можно тут что — нибудь есть? В смысле — мало ли, что они в эти ватрушки могли подмешать из числа тех же травок. Съем сейчас что — нибудь и стану братцем Иванушкой, с копытцами и рожками. Вот только на Аленушку мою надежд никаких нет, она только обрадуется подобному повороту событий.

— Ешь, — меленько рассмеялась Марфа. — Не бойся. Ты в моем доме, Валерий, опасаться нечего. Да и потом — ты же известил своего приятеля о том, куда именно ты поехал, верно? Мне проблемы ни с ним, ни с его коллегами не нужны. Я их не боюсь, но тратить время на бесплодную борьбу не желаю.

Проницательная какая, ничего от нее не скроешь. Хотя, может, оно и к лучшему.

— О подобном не мне судить. — Я выбрал ватрушку с наиболее поджаристым боком и лихо откусил от нее почти половину. — Вкусно! Так вот, — ваши дела — это ваши дела, я в них не лезу.

— А тебе и не положено, — заявила старушка, подцепив из сахарницы большой кусок какого — то странноватого сахара, очень плотного и очень белого. Я такого и не видал никогда. — Хранителю Кладов в наших дрязгах делать нечего, у него другое призвание и другая судьба, не похожая на остальные.

— Уважаемая Марфа… — Я запнулся. — Простите, не знаю вашего отчества, вы его не называли.

— Петровна я, — чинно ответила старушка. — Но ты не продолжай, я знаю, о чем пойдет речь. Ты сообщишь, что человек простой, дипломатию не уважаешь, потому хочешь сразу услышать, что мне от тебя надо.

— В принципе, все так, — признал я — За одним исключением, Марфа Петровна. Что надо — и так понятно. Непонятно, с чего вы решили, что чаепитие поможет вам достичь желаемого результата. Не хочу прослыть неблагодарным ватрушкоедом, потому сразу скажу — нет. На вас я работать не стану. Не хочу.

— Дело только в нежелании? — отхлебнула чаю Верховная ведьма. — Или на то есть другие причины? Например, договор, который был заключен с вурдалаками? Причем сразу с двумя кланами одновременно.

— Восхищен вашей информированностью. — Я отсалютовал Марфе чашкой.

А Шлюндта она не упомянула. Отчего? Не знает? Или не хочет его имя произносить по какой — то причине?

— А я поражена твоей неразборчивостью. — Милая старушка начинала постепенно переставать быть таковой, появилось в ее лице что — то резкое. — Связаться с кровососами — верх глупости и доверчивости.

— Не понимаю, отчего у вас к ним такое отношение, — заметил я, беря еще одну ватрушку. — Неглупые ребята, знающие, чего хотят. Ну да, излишне грубоваты, да и деньги у них в карманах не держатся, но живут — то красиво! И дела ведут честно.

— К ним не очень подходит слово «живут», — назидательно заметила Марфа. — Они давным — давно мертвы. А уж про честность их я и упоминать не желаю. Какой смысл говорить о том, чего нет?

— Ну это смотря на чьем фоне, — хмыкнул я. — Если на вашем — так они агнцы божьи.

Можно было бы еще немного поразвлечься беседой, в которой каждый из нас пускал в ход фразы с двойным, а то и тройным дном, но, боюсь, далековато мне вот до этой милой старушки, уделает она меня в словесной дуэли как бог черепаху.

— Мне очень не нравится, когда оскорбляют мой ковен. — Голос Марфы был настолько холоден, что чай вот — вот должен был превратиться в лед. — Особенно безосновательно.

— Я бы так не сказал. Ну в смысле безосновательности. Вам разве Абрагим еще не позвонил? Он собирался, потому что непосредственно вы своей выходкой его очень крепко разозлили.

Ого, как краска от щек Стеллы отлила, сидит бледная как смерть.

— Я разозлила Абрагима? — неподдельно изумилась Марфа. — Ты о чем? Какая выходка? Человек, я чту Покон и ту его часть, что говорит о неприкосновенности гостя, но не настолько, чтобы выслушивать подобные речи.

Разумеется, я тут же рассказал ей о произошедшем, убрав из рассказа упоминание о Ласло, но зато напирая на тот факт, что молоденькие ведьмочки всячески давали нам понять, что за ними кто — то стоит, кто — то очень весомый, хотя имя его и не называли. Но нам с достопочтенным Абрагимом было трудно представить себе кого — то более авторитетного, чем уважаемая Марфа Петровна. Нет, есть в столице и другие ковены, но рассматривать их всерьез никто, разумеется, не станет.

Та, не перебивая, дослушала меня до конца, причем к финалу от доброй старушки, которая встретила нас у калитки, почти ничего не осталось. Нет — нет, клыки не вылезли, рост не увеличился, а кудряшки не развились, просто перестала она изображать из себя того, кем не являлась. И очень хорошо, не люблю я, когда волк в овечью шкуру рядится.

— Замечу — это не единственный случай, когда мне мешали жить ваши… э — э—э — э… подчиненные, — закончил я свою речь. — Стелла — это Стелла, я к ней уже привык, но во всем нужна мера, согласитесь? Вы же, уж простите мое юношеское нахальство, ее, похоже, не знаете. А теперь еще и желаете пообщаться со мной на тему любви и дружбы. Вам не смешно? Я уж помалкиваю, в каком гневе был Абрагим, и чего мне стоило…

Марфа, кивая в такт моим словам, встала из — за стола, подошла к Стелле и отвесила ей пощечину, такую, что у девушки голова назад мотнулась, и чуть зубы из рта не вылетели. Прямо по — мужски так ее ударила, со всего маха. Моя приятельница скривилась от боли, из краешка рта у нее скользнула тоненькая струйка крови.

— В дом, на колени, на стекло, а дальше будет видно, как я тобой распоряжусь, — коротко велела Марфа Воронецкой, после уселась за стол, подперла подбородок рукой и произнесла: — Да — да, Валера, слушаю тебя. Что ты там говорил про Абрагима?

Глава 5

 Сделать закладку на этом месте книги

— Ух, — непритворно впечатлился я, глядя на Стеллу, которая, пошатываясь, отправилась в сторону дома. — А вы строги, Марфа Петровна. Суровы! Может, так не стоит?

— Только так и стоит, — куснула сахарок крепкими зубами верховная ведьма. Иначе совсем страх потеряют.

— А вот «коленями на стекло», — уточнил я. О чем речь?

— О том самом. Как слышится — так и пишется. У меня в дальней темной комнате стекло битое, до крошки измельченное, лежит на полу, вот там эта дура и постоит на коленях денек — другой, пока ума не прибавится. Ну а после мы с ней пообщаемся на тему, как дальше жить станем.

— Денек — другой? — странное дело, но мне вдруг Стеллу стало жалко. Да, она пыталась меня убить, но все равно как — то жалко эту стерву стало. Что она по щам получила — справедливо, но битое стекло… Что за привет доктору Менгеле? — Не слишком ли большое наказание за проступок? Непоправимого ничего не случилось, я здесь, Абрагим, как все восточные люди, вспыльчив, но отходчив…

— Дело не в тебе и не в аджине, — отхлебнула чаю Марфа. — Дело в излишнем самомнении и желании брать на себя больше, чем я велю. Это в офисах да банках за дурную инициативу отвечает непосредственно инициативный, а у нас по — другому. У нас ответ держит не тот, кто решил вперед остальных вылезти, а тот, кто над ним стоит. Ошибка его, ответ мой. Вот ты, Хранитель, сейчас вправе сказать мне: «Марфа, дура старая, твои ведьмы мне свет застят, я буду просить справедливости у Великого Полоза». Что мне тебе ответить? «Я не знала, не хотела»? Смешно ведь, согласись? А Золотой Змей и вовсе слушать такое не будет, попросту пошлет одну из своих подручных ко мне в гости, та поцелуй свой подарит в ночи, и нет больше Марфы. Была — да вся вышла, вместе со своей силой и властью. Оно мне надо?

Звучит реалистично. Ну за тем исключением, правда, что я Великого Полоза ни о чем таком просить не собирался. Да что там — я и не в курсе был, что имею на это право.

Теперь, правда, знаю. И непременно запомню.

— Мало того. — Марфа подлила мне чаю. — Теперь думать стану, — а не было ли у Стеллы твоей изначального умысла нас с тобой лбами столкнуть? Ты помощи у Полоза просишь, меня ногами вперед из дома выносят, на мое место кто — то из ближниц сядет, а Стелла прыг — и совсем близко к креслу Верховной подберется. Она же еще этой зимой никем была, так, подай — принеси. Потом, в начале лета, выслужиться сумела, над своими сверстницами — подружками вознеслась, а такое голову ох как кружит! Больше хочется, больше!

Я молчал, пил чай, жевал очередную ватрушку.

— Разве что убить ее? — задумчиво глянула на меня Марфа. — А, Хранитель?

— Дело ваше, — проглотив кусок, равнодушно ответил я. — Мне все равно.

— Чего это? — верховная ведьма прищурила левый глаз. — Коли коленями на стекло — заступаешься, а как речь о жизни и смерти пошла, так тебе и дела нет.

— Коленями на стекло — это больно, — пояснил я. — Не люблю, когда живых существ мучают. Не по мне такое. Что же до остального — кроме неприятностей я от вашей Воронецкой ничего не видел, так что жалеть мне ее смысла нет.

— Суров. — Марфа оперлась рукой о стол и уставилась на меня. — Мужчина!

Провоцирует меня старая бесовка, колет словами — иголочками в разные точки, ищет то место, где мне больно будет. Техника примитивная, оттого и действенная.

— Марфа Петровна. — Я дожевал ватрушку, глянул на блюдо, где лежал еще десяток таких же, вздохнул и отодвинул от себя чашку. — Давайте уже поговорим о том, зачем вы меня сюда пригласили, а? О кладах, местоположение которых вам известно, сплошной пользе, что ждет меня при условии плодотворного сотрудничества с ковеном, который выгодно отличается от всех прочих обитателей Ночи, и прочих частностях. Я сразу, на дальних подступах, предупреждаю вас о том, что ответ на большинство предложений будет отрицательным, но из глубокого уважения все их внимательно выслушаю.

Молчала ведьма, сложив руки на груди, смотрела на меня, о чем — то думала. Я же, поняв, что пауза затягивается, все же взял еще одну ватрушку. Замечательные они у нее, я таких давно не едал. Не фабричная выпечка, домашняя, не каждый день подобное пробовать приходится.

— Значит, не хочешь ты со мной работать, Хранитель? — наконец осведомилась она у меня. — Верно поняла?

— Такого не прозвучало, — мигом отозвался я. — Жизнь исключительно разнообразна, то, что ни к чему сегодня, может стать необходимостью завтра.

— Не надо играть словами, — поморщилась Марфа. — Ты все верно разложил по полочкам — я знаю, где лежат старые клады, и готова заключить с тобой взаимовыгодную сделку, но тебе это не нужно.

— Сейчас не нужно, — подтвердил я. — Деньги ни к чему, поскольку я парень неприхотливый, а забавы ради со старым золотом возиться не хочу. Иной раз от него вреда больше, чем пользы, это я уже хорошо уяснил.

— Аргумент, — кивнула ведьма. — Но есть ведь и другие варианты. Днями ты заключил договор, по которому обязуешься помочь в поисках сокровищ тем, кто в свою очередь пособит тебе с поручением, от Полоза полученным. Было такое?

— А как же. — Я откинулся на спинку стула. — И сразу примите мое восхищение, служба осведомления у вас работает отлично. Вроде за столом там только свои сидели, а вы все знаете.

— Слухами земля полнится. — Меня одарили улыбкой. — Так я к чему — чем больше народу, тем проще тебе будет батюшке — Полозу услужить. Давай и мы к коллективу примкнем, а? Больше не меньше, хуже не будет.

— Будет. — Я тоже изобразил на лице самую дружелюбную улыбку, на которую был способен. — Ой как будет. Мои новые деловые партнеры против расширения списка концессионеров. Конкуренция, дорогая Марфа Петровна, она такая конкуренция. Бизнес, ничего личного. Но…

— О чем ты, милый? — Ведьма подалась вперед, чем — то напомнив мне королевскую кобру, которую я как — то видел в террариуме пражского зоопарка. Помню, напугала она меня тогда изрядно


убрать рекламу






. Тоже вот так на хвосте стояла, чуть покачивала башкой, а потом как молния вперед рванула, в стекло врезалась клыками, и по нему мутный яд потек. — Какая конкуренция? С кем мне конкурировать? С грязными тварями, которые всего — то сто лет как перестали по подвалам да схронам таиться, и вылезли наверх только потому, что города выросли, что грибы после дождя? Мы — веды знающие, наши праматери свою силу от богов получили, цари земные к нам на поклон ходили.

— И между делом жгли прямо в избах, — добавил я. — Как видно, не до конца понимая, с кем связываются.

— В толк не возьму, ты сильно смелый или сильно глупый? — склонила голову к плечу ведьма. — Поясни старухе, коли не в труд.

— Скорее глупый, — не стал чиниться я. — Поскольку крепко подозреваю, что слово, данное друг другу на той исторической встрече, только я один держать и стану. Но ничего с собой поделать не могу, воспитан так, что всегда выполняю обещанное. Дурак? Как есть. Так что если вы сейчас пожелаете и меня коленями на стекло поставить, то я вас где — то пойму. Нет, само собой стану сопротивляться, а после отомщу непременно, если получится, но понять смогу.

— Твой предшественник был другой. — До того ледяной взгляд Марфы немного оттаял. — Он мне тоже отказал, но не так, не так. Ладно, зайдем с другого края. Скажи, если кто — то из твоих деловых партнеров нарушит условия договора, ты сочтешь себя свободным от него?

— Нет. Но сочту, что данный повод достаточен для пересмотра основных условий. — Я мигом смекнул, куда она гнет. — Ну или является основанием для внесения в тело договора корректирующих поправок.

А почему нет? Скажу честно — когда эта старушка нависла надо мной, мне стало страшновато, а рука потянулась к карману, где лежал нож. Ясное дело, что такую бабулю и ломом не убьешь, тут нужно нечто большее, чем обычная сталь, но рефлекс есть рефлекс. Да еще и екатерининский рубль, который я по — прежнему носил с собой в качестве талисмана, начал ощутимо припекать ляжку, свидетельствуя о том, что дела идут не ахти.

Так что лучше ей хоть что — то сейчас дать и заиметь ее если не в союзниках, то хотя бы не в противниках. Опять же — Карлу Августовичу приятное тем самым можно сделать, он же вроде как с Марфой знаком, да еще и довольно — таки близко. А что может быть приятней, как оказаться партнером по бизнесу с бывшей возлюбленной? Да — да, ирония. Но когда они начнут жрать друг друга поедом, что скорее всего и случится, то мне от этого, глядишь, какая польза и выйдет. У них дрязги — у меня оперативный простор.

И наконец — подозреваю, что возможностей у этой бабули побольше, чем у тех же вурдалаков. Хотя, конечно, проблемы тоже могут увеличиться в геометрической прогрессии. От одной Стеллы их сколько было, а тут таких Стелл целая груда будет!

— Кушай ватрушки, — ласково проворковала Марфа. — Кушай. И с собой я тебе их велю завернуть, они даже на второй день очень ничего будут. Творог — то не городской, из пачек, а настоящий, тут сделанный.

Ох, не заиметь бы заворот кишок от того творожка. Хотя нет, какой ей смысл меня травить? Вернее — какая выгода?

Но — лютая старушка, такая если вцепится, то не отпустит до той поры, пока тебе горло не перехватит или сама не сдохнет. Надеюсь, до последнего все же не дойдет.

— Спасибо, — поблагодарил я ее. — Да, вот еще что… Есть одно «но», не сказать о нем не могу.

— Ну — ну. — Марфа приложила ладони к чайнику. — Надо же, остыл совсем. Чего молчишь, Валера, говори.

— Характер у меня дрянь, — с улыбкой поведал я ей. — Вздорный, скандальный, взрывной. Терпеть не могу, когда меня пробуют контролировать, когда за мной следят, или когда пытаются объяснять, что я должен делать, а что нет. Вот та же Стелла — она ведь меры не знает. Нет, умом я понимаю, что у нее есть свои интересы, точнее интересы ковена, но…

— Будем считать, что ты меня уговорил, — усмехнулась верховная ведьма. — И предупредил. В ответ я вот что тебе скажу, парень — мне одинаково плевать и на то, какой у тебя характер, и на ту комедию, которую ты сейчас тут ломаешь. У меня есть свой интерес, ты можешь мне помочь в его реализации. Будешь умником, останешься в прибыли, начнешь мешать — умрешь. Все очень просто, Валера. Невероятно просто.

— Насчет помогать — не обещаю, но мешать точно не буду, — уверенно заявил я. — Мы не враги, по крайней мере — пока. Но напоследок вот еще о чем предупрежу — просто так я умирать не собираюсь. Если задумаете меня убить, будьте готовы к тому, что я постараюсь добраться до вас раньше. Не факт, что получится, но попробовать — попробую непременно.

— Вот и правильно, — одобрила Марфа мои слова. — Только так и надо. Всех прощать — души не хватит, ее человеку при рождении отвешивают мало, еле — еле на себя хватает, что уж о чужих людях говорить. А злобы завсегда на всех хватит, ее как воды в море — черпай да черпай, пока не утомишься. Нет, неспроста ты мне сразу глянулся, наших ты кровей, наших. Эй, кто там есть? Паршивку из дальней комнаты сюда ведите.

Последнее слово первой встречи за собой оставить хочет. Прямо как мой родитель, он всегда так же поступал. Сначала что — то маленькое у потенциального партнера забирал, а потом ему же и отдавал, вроде как жест дружбы. Вернее, так считали те, кто поглупее, поскольку в бизнесе, как известно, тоже и простаков, и даже дураков хватает. Кто поумнее, понимали, что это предупреждение, причем весьма недвусмысленное, хотя ни к чему и не обязывающее.

И если я прав, то наш с Марфой Петровной разговор еще даже не начинался. А сегодня так, репетиция его состоялась, причем даже не генеральная. Обозначили позиции, сделали кое — какие выводы, поглядели друг на друга — и только. А остальное — потом.

Кстати, у меня на это «потом» еще пара козырей в рукаве отложена. И, пожалуй, наедине с Марфой я больше встречаться не стану, надо будет или Шлюндта, или Михеева звать в качестве соглядатаев. Ну и подмоги, на случай «если чего».

Стелла за время отсутствия потеряла весь свой лоск, как бы дико это ни звучало. К тщательно уложенным до того в искусную прическу волосам сейчас более подходило слово «патлы», румянец со щек пропал, и осанка неуловимо изменилась. Что там за комната такая, в которой женщина за десять минут стареет на десять лет жизни? Прямо даже интересно.

Но особенно жутко выглядели ее ноги. Марфа не врала, Воронецкую реально определили коленями на битое стекло. Просто у нее они все были в крови, причем при каждом шаге та выступала каплями на израненной коже, окрашивая пурпурным цветом изодранные чулки.

Я прислушался к себе — не екнет ли сердце, не стукнет ли в голову стыд, что вот так красивой девушкой распорядился, фатально спалив ее перед работодателем? Не — а. Ничего подобного. Жалко? Есть немного, уж больно она скверно выглядит. Но все остальное — нет, никаких уколов совести. Воронецкая меня вообще на тот свет чуть не спровадила, и, подозреваю, удайся ей задуманное, сейчас бы обо мне уже не помнила, так, будто я и не жил вовсе.

Как с тобой, так и ты, этот принцип мне был знаком с детства и никогда не подводил. Настоящему другу помоги во всем, врага не жалей, потому что он делать этого тоже не станет. Впрочем, не скажу, что в последние годы мне приходилось пускать это правило в ход, поскольку мое существование назвать полной жизнью сложновато, а без последней ни настоящих друзей, ни настоящих врагов приобрести невозможно.

Но мне оно нравилось. Да, скучновато иногда, зато все понятно и предсказуемо. Одно плохо — кончилось спокойное житье — бытье.

Или, наоборот, — это хорошо?

— Свезло тебе. — Марфа с брезгливостью оглядела Стеллу. — Заступник появился, говорит, что не такая уж ты и дура. Верю в это с трудом, но гостя не уважить не могу. И ты бы особо не кочевряжилась, взяла бы его, да ублажила как следует, хоть бы даже из благодарности.

Стелла бросила на меня косой взгляд, вроде как виновато — благодарный, но я успел увидеть в нем искорку такой ненависти, что даже призадумался — а может, ну ее? Пусть бы ее прямо сейчас тут и пришибли. Воронецкая может сколько угодно распинаться о том, как она теперь хорошо ко мне относится, но этот миг мне не забыть. Она — враг, и останется им всегда. Не знаю, началось ли это той ночью в лесу, или рубежной точкой стал сегодняшний вечер, но это так.

Отвечать она ничего не стала, ни Марфе, ни мне, только поклонилась, даже не поморщившись от боли в ногах, которая, я уверен, была ого — го какая. Порезы штука неприятная, знаю по себе.

— Ну что, Хранитель. — Верховная ведьма поднялась из — за стола, в ее руках забелел невесть откуда там взявшийся платок, в который она начала складывать румянобокие ватрушки. — Спасибо, что в гости заехал, не побрезговал. Моя бы воля, оставила тебя до утра в гостях, чтобы и пообщаться от души, и почтение достойное оказать, но вижу, что спешишь ты куда — то. Есть у тебя дела поважнее, чем со старой бабкой время коротать. Ну раз так, то езжай, чего теперь поделаешь. Эта паскудница отвезет тебя туда, куда надо.

Хотел я ей сказать что — то вроде «под конец немного сфальшивили», но понял, что для того все и говорилось. В каждой мелочи, в каждой фразе эта женщина раз за разом испытывала меня, составляя, как видно, в своей голове мой психологический портрет. Не хочу ее радовать. Хотя, с другой стороны, все равно по ее и вышло, любой результат будет занесен в мою пусть материально не существующую, но уже заведенную личную карточку.

Зря Воронецкая суетится. Ей до этой старушки пока далеко, приблизительно так же, как до Луны пешком. И до тех, кто рядом с ней стоит, подозреваю, тоже.

Впрочем, сейчас Стелле было не до карьерных устремлений, кровь продолжала сочиться из десятков мелких разрезов, и мне было непонятно, как она умудрилась завести машину и выехать со двора Марфы на дорогу. Сильная у нее воля, ничего не скажешь. Вон из глаз слезы текут, губа закушена, но рулит.

— Стой, — не выдержал я через пару минут, глядя на то, как на коврике появляются кровавые кляксы. — Да стой ты наконец! Прижмись к обочине.

— Извини, не спросила, — пробормотала она, вцепившись обеими руками в руль так, что у нее пальцы побелели. — Куда едем?

— На обочину, — рявкнул я. — И быстро!

Стелла выполнила приказ, автомобиль неловко вильнул, и застыл на месте. Девушка откинулась на сиденье, тяжело дыша, глаза ее были закрыты, из — под век все так же, одна за другой вытекали прозрачные слезинки.

— Ну у вас и нравы, — проворчал я, распахивая дверь. — Аптечка в багажнике?

— Да, — всхлипнула Стелла.

Надо отметить, что в этом плане она оказалась молодец, помимо стандартного набора, обязательного по закону, в довольно массивном чемоданчике красного цвета обнаружились другие лекарства, и некоторые из них сейчас очень пригодились. Например — стрептоцид, против нагноения он самое то. Хотя, конечно, если хоть в одной ранке осталось стекло, неприятностей все равно не избежать. Правда, она ведьма, наверняка есть у ее племени какие — то нетрадиционные способы лечения? Отвары там, зелья, все такое?

Но это уж пусть она сама расстарается, а я сделал то, что мог. Не обращая внимания на визги и писки, протер колени Стеллы ваткой, смоченной в воде, прошелся по ним йодовым карандашом, а после начал обматывать бинтами, в которые от души сыпанул измельченного стрептоцида.

— Вот за что ты со мной так? — в какой — то момент спросила меня бледная от боли Стелла. — Ну да, характер у меня дрянь, я знаю, но так — то зачем, Валера? Ты же не мог не понимать, чем все кончится? Хорошо, что вообще сразу горло не перерезали, а то ехал бы ты сейчас домой один.

— Ну такого я и представить не мог, — честно ответил я, аккуратно бинтуя ее колено. — Сурово у вас карают за проступки. Ну а за что… За плохой слух, Воронецкая, за что же еще? Не желаешь ты меня слышать, просто ни в какую. Говорил — не следи за мной? Говорил. Но тебе ведь все надо знать. Говорил — не лезь в мою жизнь? Нет, и тут нос хочется сунуть.

— Я должна все знать, — охнула от боли ведьма. — Понимаешь? Должна! Я очень хочу жить, Валера, ты даже не представляешь как. А ты все дальше и дальше уходишь от меня. Мне страшно, Швецов. Я боюсь пропустить тот момент, когда ты начнешь считать меня обузой, и те, кто уже вьется вокруг тебя, предложат от этой обузы избавиться. Да еще эти змеи…

— Какие змеи? — я аккуратно завязал бинт и занялся второй коленкой.

— Которые в снах моих ползают, — всхлипнула Стелла. — Каждую ночь, каждую ночь… И всякий раз боюсь одного — я проснусь, а они останутся. Но главное — ты! Вурдалаки, Шлюндт этот гребаный, теперь вот с отделом спелся… А меня будто нет, будто я так, приживалка незаконнорожденная. Ненавижу тебя, Швецов, ненавижу!

Град ударов прошелся по моему плечу, кулачки у нее были маленькие, но били сильно.

— Не дергайся ты! — прикрикнул я на разошедшуюся девушку. — Дай добинтую, а потом подеремся! И монашку из себя не строй, хорошо? Не надо этих «ах, меня все игнорируют, а я ведь такая милая». Обидели, понимаешь, мышку, написали в норку…

Ой как хочется ее ткнуть носом в смерть охранников антиквара, но — нельзя. Скажи я это, она мигом все поймет, а после… Вариантов может быть масса, и все они мне не сильно нравятся.

И самое забавное, что кроме этого да сегодняшнего инцидента у Абрагима, мне ей на самом деле даже и предъявить нечего. Ну, может, еще невроз Юльки.

— Скотина. — Удары прекратились, а ругань нет. — И спать со мной отказываешься! Нос воротишь! Все хотят, а он — не хочет. Хвост какой — то выдумал! Нет у нас никакого хвоста, это выдумки всё. Сериалов насмотрятся, а потом… Да тьфу на тебя!

— Ты давай особо не плюйся, — попросил я ее. — Не дай бог… Ну или кто там у вас? Так вот — если какое проклятие ко мне прилипнет, тебе точно кранты. Лично в мешок засуну и в речке утоплю. Я читал, ваше племя не только сжигать можно, но и топить.

— Инквизитор хренов, — сжала губы Стелла. — Только о том, как меня убить, и думаешь!

— Была охота. — Я завязал второе колено. — Можно подумать, на тебе свет клином сошелся. Не переоценивай свою значимость, Воронецкая, не надо. Что до нас с тобой… Скажу то, что уже звучало — ты сама во всем виновата.

— Ну конечно, всегда во всем виновата женщина, еще со времен Эдема. — Стелла вытянула ноги и посмотрела на две повязки. — Ох, как это все мерзко смотрится! И как я теперь машину вести буду?

— Никак, — ответил я. — Мы ее тут оставим, а по домам на такси поедем. Потом заберешь. Единственное, надо бы ее обратно к дому Марфы отогнать, чтобы неприятности какой не случилось.

— Ты совсем дурак? — Стелла повертела пальцем у виска. — Лучше пусть мою «ласточку» угонят, это наименьшее из зол. Короче — случившееся твоя вина, потому давай, решай вопрос.

— Хорошо, — согласился я и вздохнул. — Но если что, именно ты будешь платить «гайцам» за то, что у меня ни прав, ни доверенности нет. Давай, пересаживайся на пассажирское место.

— Тогда помоги, — велела Воронецкая, а следом охнула, когда, опершись на мою руку, встала с водительского сиденья. — Больно Стеллочке, больно бедненькой! Ох, Швецов, ответишь ты мне за это. Ох, ответишь! За каждую капельку моей крови расчет держать будешь!

— Слушай, сейчас тебя тут брошу, и гребись ты в доску! — не выдержал я. — Достала, честное слово! Вот правда, уже жалею, что замолвил за тебя слово и вытащил из комнаты, в которую тебя определили.

— Злой ты, Валера, — проныла ведьма. — Недобрый! Фу таким быть! Мне — можно, я ведьма, у меня суть такая, а тебе нельзя, потому что ты человек!

— Люди тоже так себе бывают. — Я помог ей устроиться на сиденье, которое максимально отодвинул назад. — Не говори, что ты на этот счет не в курсе. И пристегнись.

— Что за блажь? — Стелла поморщилась, пытаясь устроиться поудобнее.

— Пристегнись, я сказал! — не сдержавшись, зло прикрикнул я, неохотно садясь на ее место. — Или вызывай эвакуатор и сиди тут одна его жди.

— Ладно, ладно, — с интересом глянула на меня ведьма и щелкнула замком. — Вот, пожалуйста.

Я положил руки на руль, прислушался к себе. Да нет, вроде все нормально, пальцы не дрожат, в ушах не шумит, в глазах не рябит.

— Ты отвезешь меня домой? — поинтересовалась Стелла. — Сразу говорю — в гости не приглашу. Мой дом — моя крепость.

— Когда я в последний раз такое от девушки слышал, дело было исключительно в том, что у нее в квартире редкостный срач стоял, — не удержался от колкости я, попутно регулируя под себя зеркало заднего вида. — Небось у тебя тоже лифчики и трусы внавалку на стульях накиданы, вот ты и придумываешь оправдания на ходу. Ладно, не дергайся, не собираюсь я к тебе в гости набиваться, оно мне нафиг не надо, себе дороже может выйти. Ты же меня прямо от дверей в постель потянешь, наплевав на телесные повреждения, а мне…

На этот раз она ударила меня под ребра, причем так, что я даже скривился от боли.

— Достал ты меня уже! — в голос крикнула Стелла. — Достал! Мачо хренов! Сейчас домой вернусь, и первым делом на тебя сухоту нашлю. Но не грудную, как обычно, а ту, что пониже пояса мужиков бьет, чтобы у тебя твой инструмент на сдутый воздушный шарик стал похож!

— Не стоит, — поняв, что на этот раз Воронецкая не шутит, попросил ее я. Нет, не испугался, просто понял, что палку перегнул. С нее станется, она ведь и правда может это сделать. — Все, тема снята, больше не буду так шутить.

— Плевать! — Похоже, внутри у Стеллы лопнула какая — то струна, она некрасиво кривила губы, глаза ее, казались, вобрали всю темноту вплотную подступившей ночи, а в голосе слышались непривычные визгливые нотки. — На все плевать! Змеи? Пусть будут змеи! Но тебя…

— Угомонись! — Я отвесил ей пощечину, причем силу особо не соразмерял, потому голова ее мотнулась вправо, приложившись еще и о автомобильное стекло. — Хорош психа давить. Закончили перепалку до той поры, пока я мотор не заглушу. Не отвлекай водителя во время движения транспорта.

Ведьма замолчала, поглаживая рукой щеку, и еле слышно всхлипывая.

Я очень давно не сидел за рулем — и по закону права не имел, да и сам за него не рвался. Но все вышло, как в той пословице — если хоть раз научился ездить на велосипеде, то уже не разучишься. Руки — ноги все вспомнили сами, без помощи головы, внутреннее «я», тихонько начавшее бубнить: «не надо, Валера, добром это не кончится», мигом заткнулось, как только автомобиль стартанул, сходу набрав почти приличную скорость. Движок, конечно, у него зверь, этого не отнять. На моем «астоне», правда, получше стоял, но мне его специально… А, чего теперь вспоминать? Было и было.

Пустая в этот час дорога серой лентой ложилась под колеса, давно забытые ощущения вышибли из головы все треволнения этого длинного дня. Мне сейчас было очень хорошо.

— Хлебнешь? — неожиданно спокойно предложила мне вдруг Стелла, протягивая бутылку виски, пустую на две трети. Видел я ее, когда аптечку доставал, она же более чем наполовину полной была! Однако разошлась моя приятельница. Не захмелела бы, как мне ее после этого домой — то отправлять?

Само собой, везти в Москву я ее не собирался, только этого мне и не хватало. Да и проблемы с «гайцами» не нужны. Ну да, с какими — то удастся договориться, пустив в ход хитрость, обаяние и денежные знаки. А если попадутся те, которые на все это чихать хотели?

Да и потом, не хочется отступать от намеченного плана, того, который включает в себя решение пройти через все круги ада в один день, а именно — сегодняшний.

— Давай, — упрямо повторила Воронецкая, ткнув мне горлышком бутылки в локоть. — Прими на грудь, сними стресс.

Уже принимал, уже снимал, мне хватило одного раза, второго не надо.

— Воздержусь, — хмуро буркнул я, поворачивая. — Да и приехали мы уже.

— Куда? — чуть пьяненько осведомилась у меня Стелла, крутя головой. — А? Это мы где?

— Там торговый центр, тут его парковка, — объяснил ей я. — Сейчас мы сюда вызовем два такси. Одно для тебя, второе для меня. Куда поедешь ты, мне все равно, но я бы советовал особо не экспериментировать. В идеале тебе бы на дом врача еще вызвать, чтобы он колени посмотрел и по новой их перевязал.

— А ты куда? — блеснула глазами ведьма. — Какие планы?

— Я? Поеду, покатаюсь, после, может, в крематорий заскочу.

— Туда — то зачем? — изумилась Стелла.

— Развеяться хочу, — объяснил ей я, доставая смартфон. — Так, кто у нас тут возит?

Смешно прозвучит, но я в очередной раз оказался виноват перед ведьмой. Бред какой — то — она мне палки в колеса ставит, но при этом ее все жалеют, а меня осуждают. На этот раз я стал плохим для водителя восточной наружности, который, как видно, не понимал, отчего я не стал сопровождать до дома пьяненькую красивую девушку с забинтованными ногами и заплаканным лицом. Мне кажется, он вообще меня принял то ли за извращенца, то ли за еще кого похуже.

Помахав рукой мигнувшей красными огнями машине, я закурил и стал ждать свой экипаж, который запропал где — то на просторах Ильинского шоссе.

И вот где справедливость?

Глава 6

 Сделать закладку на этом месте книги

Ворота, за которыми располагалась, скажем прямо, немаленькая территория загородного дома Певцовых, были, разумеется, закрыты. Можно было бы просто нажать кнопку, сообщить, кто и к кому пожаловал, после чего войти так, как положено, но смысл моего визита заключался не в том, чтобы засвидетельствовать почтение давним знакомым, а чтобы выбить из непутевой юлькиной головы очередные причуды. Шутки шутками, но тетя Жанна все же посеяла некие сомнения на этот счет в моей душе. Юлька всегда была довольно экзальтированной особой, потому от нее можно ожидать чего угодно. Вены резать она не станет, поскольку боится крови, но нажраться какой — нибудь дряни вполне способна. Хватило же у нее ума в свое время завербоваться волонтером в Африку, чтобы спасать каких — то тамошних обитателей от тотальной неграмотности, влившись в коллектив еще двух десятков таких же прекраснодушных дурочек? Дядя Сережа, ее отец, в последний момент успел вылет самолета остановить, который, кстати, держал курс вовсе даже не на Черный Континент, а кое — куда поближе, туда, где все эти новые ходоки в народ получили бы принудительным образом профессию, абсолютно не связанную со всеобщим образованием.

В общем, нормальный вход мне не подходит, за ним последуют громкие и даже, возможно, вполне искренние восклицания вроде: «Юленька, ты посмотри кто к нам пришел», и грохот мебели, баррикадирующей намертво дверь одной из комнат, находящихся на втором этаже. Я ее хорошо знаю, так и случится.

Потому я прошелся по дорожке, ведущей вдоль забора, отметив про себя, что хотя времени прошло немало, я все равно помню почти каждое дерево, растущее за ним. Просто когда — то, в другой жизни, на этой территории я бывал чаще, чем на своей собственной, находящейся, к слову, не так далеко отсюда. Если говорить точнее — на соседней улице. Просто дядя Сережа и мой отец давние друзья и партнеры, потому землю в этом поселке купили одновременно. Совсем по соседству не получилось, уж не знаю почему, но это ничего и не меняло. Кстати — если тетя Жанна в свое время начала воротить от меня нос, то дядя Сережа ничего подобного и не думал делать. Напротив, он несколько раз предлагал мне помощь, причем любую. И в историко — архивный тоже он меня устроил, заставив тетю Жанну позвонить своей родственнице.

Впрочем, дрязги между нашими мамами сейчас как нельзя кстати. Меньше всего мне хотелось бы столкнуться в гостиной Певцовых с родителями, которые наверняка обитают за городом, то есть прямо вон за тем поворотом. Мама не очень хорошо переносит летнее городское марево, да и отцу приятнее проводить вечера на природе. Ну если данное слово можно применить к Петрову — Среднему, которое, на мой взгляд, ничем не отличается от того же Куркина, находящегося в городской черте.

За этими мыслями я и дошел до нужного места, того, где ветка высоченного старого дуба нависала над забором. Охрана дяди Сережи пыталась в свое время ее спилить, но тут вмешалась Юлька, которая начала орать про то, что это варварство, что подобное недопустимо, и что деревцу будет больно. Охрана с сомнением посмотрела на дуб, который никто из них даже вполовину обхватить не смог, и к которому слово «деревце» ну вообще никак не подходило, только спорить не стали. Они уже знали, что хозяйская дочка в таких вопросах назад не сдает. Да и фанатизма особого дядя Сережа не любил, даже в вопросах охраны. Веселые девяностые с их беспределом остались позади, в большие государственные контракты и тендеры ни он, ни мой родитель не лезли, нефтянки и газа тоже не касались. То есть самые скользкие моменты они обошли стороной, ни у кого на дороге не стояли и солнце никому не закрывали. Нет, в России это не показатель, у нас убивают иногда просто по ошибке или из вредности, но не постоянно ведь?

Ну а как моя подруга добилась того, что ни одна камера на этот дуб не была направлена, я вообще без понятия. Но факт налицо, данное место стало «слепой зоной», потому именно тут вечерами я перебирался через забор, чтобы потом незаметно забраться в заветное окно на втором этаже. Причем иногда это случалось сразу после того, как я вполне официально покидал дом Певцовых через ворота. Иногда мне казалось, что охрана в курсе моих тайных перемещений по территории, но никто из них ни разу не дал мне этого понять, потому со временем я на эти мысли плюнул.

Забавно выйдет, если меня сейчас эти молодцы прихватят. Столько лет лазал в окно к Юльке и ни разу не спалился, а тут решил молодость вспомнить — и на тебе! Хотя, может, и обойдется.

Я повертел головой, убедившись, что на улице никого нет, запрыгнул на камень, в который были вделаны прутья решетки, уперся в перекладину, чуть потянулся, и руки привычно зацепились за слегка хрустнувшую ветку.

Раньше этого звука не было. Однако закабанел, набрал вес. Что обидно — именно вес, не мышечную массу. О, опять хрустит! Черт, надеюсь, она не сломается до того момента, как я окажусь на той стороне забора.

Ветка выдержала, хоть под конец почти стонала под моим весом, и только потому, скорее всего, я не сразу и расслышал тихий, почти бесплотный мужской голос, сообщавший мне: «Я здесь, Хранитель. Я устал, отпусти меня».

Чего — чего, а такого я точно не ожидал. Ясно, что в русской земле где и чего только не лежит, но тут, в этом небольшом приусадебном парке?

Хотя… А почему нет? Петрово — Среднее лет полтораста с лишним лет истории в качестве обжитого места точно имеет, и до того в этих краях не безлюдно было. А дубам этим, как я говорил, вообще триста с лишним лет, их еще при царе Петре сажали, и это исторический факт. Он дубы сильно уважал, поскольку это самое что ни на есть подходящее для флотского дела дерево. Из него корабли хорошие получались, крепкие и надежные, потому царь — плотник данную древесную культуру сам высаживал с удовольствием, и других заставлял этим заниматься. Не просто же так в уцелевших усадьбах его соратников, вроде Кусково, дубов полно? Не знаю точно, кто непосредственно здесь, в Петрове — Среднем, обитал из птенцов гнезда Петрова, но наши дубы точно ровесники переломной эпохи в России. А еще Петрово — Среднее в каком — то смысле провозвестник новых веяний. Дело в том, что эти места были одними из первых, которые в девятнадцатом веке облюбовали под съемные дачи те, кого мы сейчас назвали бы «менеджерами среднего звена». До того понятия «дача» не существовало. Так вот — первыми дачниками были конторщики, приказчики и прочие безродные, но зато умеющие зарабатывать денежку люди. Поверьте, первый «офисный планктон» появился не на заре нового тысячелетия, а гораздо раньше. И те клерки отличались от нынешних только прической и одеждой, а в остальном они были точно такие же. Они подсиживали коллег в жарких карьерных баталиях, любили обсудить тот факт, что пашут только они, а деньги платят всем, охотно спали со стажерками, которым непременно обещали заранее невозможную протекцию, копили деньги на поездку в Париж и в пьяном виде обожали корчить из себя хозяев жизни.

А еще они снимали дачи, на которых весело кутили с доступными трехрублевыми девицами, после чего попадали на страницы многочисленных дореволюционных журналов. И именно о них с иронией, а иногда и с печалью, охотно писал не кто — то, а довольно молодой тогда Антон Павлович Чехов.

Впрочем, селилась тут публика и почище, вроде офицерских и даже генеральских семейств, а также представителей громких, но обедневших фамилий.

Так что кому закопать клад было. Вопрос в другом — почему его до сих пор не нашли? Впрочем, я знаю почему. Эту часть участка только убирают, тут сроду никто ничего не сажал, кроме газонной травы. Ненужные кусты выкорчевали, землю разровняли, да и все. Растут себе дубы, и пусть растут. И никому даже в голову прийти не могло, что вон под тем деревом, под его корнями, что — то лежит. Не знаю, насколько глубоко, но оно — там, я его слышу. И даже, по — моему, чую. Не нюхом, а, скорее, на уровне чувств.

Вот ведь. Прямо хоть иди и лопату в доме выпрашивай, так интересно узнать, что там. Но — нельзя, причем причин на это столько, что перечислять замучаешься. Но ничего, никуда он от меня не денется, я найду способ его вырыть.

Я вскарабкался на дуб, сучья которого чуть ли не упирались в несколько окон, уселся на одной из толстых ветвей и достал из кармана несколько маленьких камушков, которые подобрал по дороге. Если уж ностальгировать, так по полной.

Юлька сидела на кровати, мрачная и растрепанная, она водила пальчиком по экрану планшета и что — то тихонько бормотала себе под нос.

Я бросил камушек в окно, тот тихонько стукнул о стекло, девушка встрепенулась, после мотнула головой, решив, что ей послышалось, и снова уставилас


убрать рекламу






ь в экран гаджета. Я хихикнул, и бросил второй камушек, а следом третий.

Планшет отлетел в сторону, Юлька выпрямилась, повернула голову в сторону окна, и уставилась на меня. Само собой, теперь она догадалась, что слуховой галлюцинации не было, что там, на дереве, притаился ее старый знакомый.

Эта традиция уходила корнями в далекое прошлое, в те времена, когда мы еще учились в школе и не слишком афишировали наши более чем тесные отношения. Что мои, что ее родители не были пуританами, но вряд ли пришли бы в восторг от того, что наша дружба немного изменила вектор. Нет, потом мы все равно спалились, но это случилось сильно потом.

Впрочем, я и после школы не раз шастал этим путем.

— Не скажу, что ждала, — сообщила Юлька, открывая окно и приглаживая волосы. — Ты чего один? А, я догадалась! С такой задницей, какую отрастила себе твоя будущая супруга, на дерево не влезешь, все ветки поломаются.

— Так себе заход, — заметил я. — С задницей у нее все в порядке, нечего наговаривать на человека.

Юлька поджала губы и нехорошо засопела.

Я нахохлился и несколько раз взмахнул руками, изображая птицу.

— Решил сыграть в «крокодила»? — процедила Певцова.

— Не — а, — помотал головой я. — Тебя изображаю. Ты сейчас приблизительно так выглядишь.

— То есть я тупая курица? — уточнила Юлька, закипая до предела. — Ты это имеешь в виду?

— Ты… — Я пощелкал пальцами. — Слушай, нет у меня хорошего ответа, емкого и остроумного, потому сразу перейду к главному. Юлия Сергеевна, тебя разыграли.

— Чего?

— Того. — Я осторожно повозился на ветке, которая начала потрескивать под моим весом. Нет, определенно надо меньше жрать. — Стелла, зараза такая, над тобой подшутила, а я даже не успел про это сказать, ты слишком шустро убежала.

— Ее зовут Стелла, — удовлетворенно заметила Юлька. — Говорящее имя, отлично подходит к внешности. Они все через одну или Стеллы, или Изольды.

— Даже не стану спрашивать, кто «они», — отмахнулся я — Кстати — это шаблон, который давно не работает. Сейчас в тренде все посконно — домотканое, даже в сфере сомнительных услуг. Там все меньше Изабелл и все больше Ефросиний.

— Тебе видней, это ты по шалавам бегаешь.

— Истинно так. Слушай, можно я уже в комнату переберусь, а? Просто если этого не сделать, то полечу я вниз, собирая по дороге все остальные ветви, а после ударюсь о планету больно — больно.

— Не скажу, что мне тебя жалко.

— Хорошо, — согласился я. — Меня не жалко. А зеленое насаждение? Этому дубу лет невесть сколько, он, возможно, новую ветку уже и не отрастит. Ты же в «Гринписе» состояла!

— Лезь, — буркнула Певцова. — Только имей в виду — я на тебя очень зла, потому могу пустить в ход то, что подвернется под руку. Может, вовсе тебя убью, и ничего мне за это не будет. Меня любой суд оправдает. Я скажу, что ты коварно проник ко мне в комнату и хотел лишить самого дорогого.

— Свитера с оленями, что ты купила в Лапландии десять лет назад? Прости, просто больше ничего в голову не пришло.

— Вот какая же ты все — таки скотина, Швецов, — с отвращением произнесла Юлька, распахивая окно до предела.

— Редкая, — ответил я и осторожно стал карабкаться вперед.

Вот ведь, раньше это как — то легко и непринужденно получалось. Вроде и лет прошло не так много, а гляди — ка…

— Ну. — Юлька забралась на кровать, обняла руками большого плюшевого медведя и уставилась на меня. — Что еще расскажешь?

— Зависит от того, что ты хочешь знать. — Я огляделся вокруг. Надо же, почти ничего не изменилось, разве что исчезли с полок несколько фотографий, тех, где мы с владелицей комнаты были вместе запечатлены. Как видно, были они разрезаны и сожжены, тетя Жанна о чем — то таком упоминала.

— Очень хотелось бы услышать… — бойко начала Юлька, но после замолчала. — А я не знаю, что хочу знать. Разве только… За что ты так со мной поступил?

Вы сговорились? Сначала одна про это спрашивает, потом другая. Но если у первой хоть основания имелись, пусть и не самые веские, то здесь их и в помине нет.

— Юль, я ведь ничего и не сделал. — Я присел на кровать. — Ты сама выдумала обиду, а после сама же в нее и поверила. Говорю тебе — это шутка была. Стелла стерва еще та, уж поверь мне, и забавы у нее соответствующие. Нет, я, наверное, виноват в том, что тебе не позвонил раньше и ничего не объяснил, но давай честно — ты бы стала со мной разговаривать? Ну? Сама же знаешь, что нет. Первый звонок ты бы сбросила, а после второго загнала меня в «черный список».

Сидит, молчит, сопит, медведя тискает. Кстати — мой подарок на ее семнадцатилетие, настоящий «Teddy bear», ростовой, я его в Штатах заказывал. Фотки выкинула, а его нет. Забавно.

— Мы с ней деловые партнеры, — продолжил я. — Что ты так смотришь? Кто недавно говорил, что я никто, звать меня никак, смотреть на меня — и то противно? Твое мнение для меня много значит, я пораскинул мозгами и решил, что ты права. Вот со Стеллой кое — какой бизнес решили замутить.

— Я была неправа, — перебила меня Юлька. — И пьяна. Не стоило меня слушать. К тому же папа утверждает, что теперь госслужба стала куда более надежным трамплином для прыжка в будущее, чем коммерция. Да — да — да, я сама слышала. И потом — Швецов, ты пошел не в отца, а в мать, в бизнесе тебе делать нечего. Тебя обдурят непременно, а после еще и посадят.

— Вот тебе и раз. — Я пристроил свой затылок на ее колени, как когда — то очень давно, в прошлой жизни. — Певцова, как — то определись уже с тем, кем ты хочешь меня видеть, хорошо?

— Тебе это важно?

— Ну а как ты сама думаешь? — рассмеялся я. — Наверное, да. Ну не просто же так я приперся сюда, в твой дом, где внизу сидит тетя Жанна, находящаяся от моей особы, мягко говоря, не в восторге? Заметь — приперся только для того, чтобы понять, все ли у тебя в порядке.

Я взял планшет, лежащий рядом, провел пальцем по экрану, и глянул на сайт, который Юлька изучала до того, как я начал бросать камушки в окно.

«Детективное агентство «Две трубки». Все узнаем, все найдем, все докажем». Так себе слоган. Зато офис у этих сыщиков на Мясницкой, видать, хорошо дела идут.

— А тебе на кой частные детективы? — удивленно спросил у девушки я, приподняв голову. — Кого искать собралась? А — а—а — а—а, понял!

Ну да, конечно. Стеллу. То — то она так обрадовалась, когда имя моей новой знакомой услышала, с ним — то все проще становится. Ну, Юлька! И главное — кто знает, кого она еще искать начнет после того, как личность коварной разлучницы идентифицирует? А если стрелка? С нее станется, если чего задумает — сделает, упорства — то не занимать.

Интересно, а ведьму можно убить обычной пулей? Почему — то мне кажется, что нет. С другой стороны, с трудом себе представляю, как можно жить с пулей в голове. Хотя — о чем я? Что у Стеллы, что вон у Юльки, они с рождения там имеются.

— Надо! — рявкнула Певцова, выдирая планшет из моих рук. — Не твоего ума дело!

В процессе борьбы она как — то так навалилась на меня, что наши лица оказались напротив друг друга, ну а дальше все произошло само собой. Рефлексы, мышечную память и маячки в подсознании никто не отменял.

Или просто нам обоим это было нужно, чтобы окончательно стереть воспоминания о нелепой размолвке? Мне потому, что я все же ощущал неловкость перед моей подругой юности, а Юльке… Ей виднее зачем, я себе голову еще и этим забивать не собираюсь. Тем более что ее душа — точно потемки.

Но вот к чему я не был готов, так это к тому, что в какой — то момент откроется дверь в комнату, и в ее проеме соляным столбом застынет тетя Жанна, глядя на нас широко распахнутыми глазами. Нет, ее понять можно, меньше всего ожидаешь увидеть в комнате дочери, еще несколько часов назад мрачной и недовольной всем на свете, откровенно порнографическую сцену.

— Дверь не заперла! — пискнула Юлька, сидящая на мне, и продолжавшая ритмично двигаться. — Ой!

— Здрасьте, тетя Жанна, — пробормотал я, убирая руки с бедер девушки. — Вот, приехал в гости.

— Вижу, — сообщила мне она. — Растешь в моих глазах, Валерий. Несколько лет назад в такой же ситуации ты немного напортачил. Сегодня, гляжу, проявил большую выдержку.

Ну да, было такое. Мы тогда еще гадали с Юлькой — размножимся мы или нет. Обошлось, не размножились.

— Жду вас в столовой через… — Тетя Жанна словно комок проглотила. — Как управитесь.

Закрытая дверь не смогла заглушить хохот, с которым она удалялась по коридору.

— Ты дура? — возмутился я. — Чего ключ в замке не повернула?

— Плевать, — нагнулась ко мне Юлька. — На все плевать.

Ей плевать, а вот мне было неловко спускаться вниз, в столовую. Да, мы все взрослые люди, но все — таки… Хотя — чем еще мог закончиться такой день, как сегодня?

Окончательно меня добило то, что еще и ее отец обнаружился за столом. На его присутствие я никак не рассчитывал, резонно полагая, что он в очередной раз где — нибудь какой — нибудь договор подписывает. С тетей Жанной все же проще — она немного поязвит, пару раз упрекнет меня за юношеский максимализм, посетует на то, что я не оправдал тех надежд, которые подавал, и на этом все кончится. Через сорок минут я вызову такси и отправлюсь домой, причем сделаю это с чистой совестью. Клад под дубом? Ну не доберусь я до него сегодня, и ладно, потом как — нибудь выкопаю. Напрошусь в гости, когда Юлька одна дома останется, сочиню историю позаковыристее, в которой будут фигурировать мой архив, случайно найденный в нем документ и романтическая подоплека, и выкопаю.

Или вовсе на него плюну. Одним больше, одним меньше — велика печаль.

А теперь все. Теперь мне тут ночевать придется, я его знаю. Даже если не я буду сидеть за рулем машины, он все равно меня в темное время суток никуда не отпустит.

Хорошо еще, что юлькиной сестрицы не видать. Она хоть и мелкая совсем, но язва та еще, палец в рот не клади. Видать, услали ее на лето куда — то.

— Валерка! — Дядя Сережа встал из — за стола, подошел ко мне, и по — отечески приобнял. — Давно не виделись. С двадцатипятилетия старшенькой, не иначе?

— Побольше, — ответил я. — Меня на том празднике не было.

— Сам не захотел приходить, — справедливо заметила Юлька, усаживаясь на стул и пододвигая к себе блюдо с яблочным пирогом. — Я тебя приглашала, причем лично, и не раз.

Это да, это правда. Но я все равно не пошел, потому что не хотел выслушивать бесконечные шуточки своих приятелей о том, кто я теперь такой есть, и их предложения устроить меня на приличную работу. Большей частью они были бы вполне искренние, но все равно — не хочу. Тем более что мне нравится то, чем я занимаюсь. Юлька же потом на меня жутко обиделась и на добрых полтора месяца исчезла из поля зрения.

Хорошие были полтора месяца. Спокойные.

— Ого! — Дядя Сережа похлопал меня ладонью по животу. — Жирок, Валерка, жирок. Чую, в спортзал не ходишь?

— Дел полно, — чуть покраснел я. — Какое там…

— Сережа, ты ставишь мальчика в неловкое положение, — заметила тетя Жанна. — Он госслужащий, откуда у него средства на хороший зал?

Юлька нехорошо глянула на мать, я же отреагировал на данную колкость спокойно. Чего — то такого я и ожидал.

— Гуся неси, — не поворачиваясь к жене, приказал дядя Сережа. — Сама неси, руки небось не отсохнут.

Гусь — это хорошо. Несколько ватрушек, что я съел в гостях у Марфы, давно были забыты, а узелок с добавкой так и остался в машине Стеллы, не захотел я тащить его с собой. Ну его нафиг, такой подарок.

— Садись, — велел дядя Сережа. — Вот мы сейчас с тобой по рюмочке выпьем за встречу. Или по две.

— Или всю бутылку ахнете, — фыркнула Юлька, без особой теплоты глянув на спину матери, ей явно не понравилось услышанное. Она сама мне каких только гадостей за время нашего знакомства не говорила, но при этом терпеть не могла, когда подобным занимался кто — то кроме нее. Если верить Сивому, с одной нашей бывшей одноклассницей обычно миролюбивая Юлька даже подралась, когда та начала меня высмеивать.

— Хорош мучное мять, — немедленно сообщил ей дядя Сережа. — Скоро вон стул под твоей задницей развалится. Отрастила, понимаешь… Ты чего смеешься, Валер? Шутка — то так себе.

Что удивительно — ужин прошел на редкость мирно. Юлькина мать сделала выводы и оставила меня в покое, Юлька знай подъедала пирог, ну а мы и в самом деле усидели бутылку коньяка под гуся, но при этом я особо не захмелел.

— Курить не бросил? — осведомился у меня дядя Сережа, когда бутылка показала дно. — Я тоже. Вредное это дело, но вот все никак. Пошли на воздух, подымим.

— Пошли, — обреченно произнес я, заранее зная, что за этим последует.

Мы устроились в плетеных креслах на просторной, освещенной настенными фонарями веранде, с которой открывался вид на темный ночной сад, и закурили.

— Знаю, о чем ты думаешь, — первым произнес дядя Сережа. — Что я сейчас заведу душеспасительные беседы о том, что ты уже не мальчик, что время от времени свое самолюбие надо засовывать в одно место, что то, что случилось, уже случилось, и так далее. Верно?

— Есть такое, — признался я. — Но я морально готов, так что если хотите — говорите.

— Не буду, — отказался дядя Сережа. — Зачем? И говорить о том, что неплохо бы тебе сейчас выйти из наших ворот, повернуть на углу, дотопать до дома номер семнадцать и нажать на звонок, тоже не стану. Ты уже взрослый, сам все для себя можешь решить. Да, собственно, у тебя и в юности ветра в голове было меньше, чем у любого из вашей развеселой компании, я это хорошо помню. Опять же, ты всегда умел держать ответ за сделанное, в отличие от остальных. Тогда ведь не только ты виноват был, но и приятель твой. Как его… Славы Сивцова сын. Пашка вроде?

— Пашка, — подтвердил я. — Но он заднего не включал, не тот это человек.

— Сначала — нет, — выпустил дымок дядя Сережа. — А вот когда его адвокат… Ладно, не о том речь.

— Не о том, — согласился я. — А о чем тогда?

— О Юльке моей, — закинул ногу на ногу мой собеседник. — Только не говори мне, что не знаешь, как она к тебе относится.

— Может, лучше тогда все же о моей загубленной судьбе поболтаем? — попросил его я. — Честное слово, этот вариант мне нравится больше.

— Не неси чушь, — осек меня дядя Сережа. — Это они считают, что ты все просрал. Я так не думаю, поскольку уверен, что приобрел ты больше, чем потерял. Более того — я тобой горжусь. Что ты так глядишь? Да, горжусь. Имею право. Я знаю тебя с вот такого возраста, ты на моих глазах рос, умнел и даже делился до поры до времени всеми своими секретами. Не с Толей, со мной. А если ваш выпускной школьный вспомнить? То — то.

Это да. Отец прийти на выпускной не смог, был в Бельгии, подписывал какой — то контракт, мама уехала с ним, потому дядя Сережа говорил благодарственное слово учителям сразу и за Юльку, и за меня. Просто наш класс был невелик, каждый из родителей выступал с парой слов. Меня не сильно напрягал тот факт, что моя семья отмолчится, но дядя Сережа отчего — то решил, что сие неверно, отказался от предложенной мной кандидатуры Елены Николаевны, нашей домработницы, и лично толкнул настолько мощную речь, после которой поползли слухи, что на самом деле мой отец — он.

— Давайте проскочим сразу через несколько пунктов и перейдем к главной части разговора, — смирился с неизбежным я.

— Давай. Мне, знаешь ли, самому эта беседа поперек горла. Но Юлька моя дочь, и я хочу, чтобы она вышла замуж за нормального человека. Да, вот такой банальный поворот. Я, конечно, сам виноват, что вокруг нее теперь больше дрянь всякая вертится, которую Жанна в наш дом время от времени таскает. Кому мои деньги нужны, кому связи, один тут вовсе мне недавно напрямую заявил, что брак его сына и моей дочери отличный повод для слияния капиталов. Мол, дети — это тоже инвестиции, а их согласие и несогласие с отцовским решением не наши проблемы.

— Ну насчет всего такого можете быть спокойны, — хмыкнул я. — Я кто угодно, только не инвестиция. Из завещания меня черт знает когда вычеркнули, с денежного довольствия тогда же сняли, карьеру в бизнесе мне строить неохота. Правда, по этой же причине вашей дочери придется отказаться от всего того, к чему она привыкла. Вы уверены, что желаете ей рая в шалаше? Я парень гордый, денег от вас не приму.

— Будем считать, что шутку я оценил, — невозмутимо произнес дядя Сережа. — А теперь послушай меня спокойно, без нервов. Повторюсь — ты молодец. Перемены в образе жизни вообще штука сложная, в молодые годы особенно. А уж если они из разряда «было все и нет ничего», то с таким далеко не всякий справится. Ты смог. Уважаю. Более того — если верить тому, что мне рассказали, тебе нравится то, чем ты занимаешься. И это тоже замечательно.

— Ай — яй — яй, «пробивали» меня, — попенял я ему.

— Приглядывал, — и не подумал смущаться Певцов. — Ты мне не чужой. Так вот — я рад, что ты нашел себя. Но, согласись, ведь можно заниматься любимым делом и при этом неплохо зарабатывать. Нравится тебе старина? Отлично. Ты знаешь, мой холдинг занимается много чем, среди прочих направлений есть реставрационное. Восстанавливаем храмы, работаем с музеями, с галереями. Да, это не совсем то, что ты делаешь сейчас, но — близко же? Ума и старания тебе не занимать, забирай направление под себя, курируй его, развивай. Уверен, у кого у кого, а у тебя это получится. Начальство не любишь? Так и не надо. Над тобой только я буду, а это считай что никого. Ну и Юльке вместо шалаша более приемлемое жилье перепадет.

— Не боитесь, что мой отец после этого с вами здороваться перестанет?

— Я, Валерка, уже с полвека как никого не боюсь. А если Толя с годами совсем умом тронулся, так это его проблемы, а не мои. Если ему такой сын не нужен, то я буду очень рад, что он стал моим. Раньше бы предложил, да ждал, пока моя дура окончательно перебесится. Она в мать пошла, у той тоже до четвертака ветер в одном месте посвистывал. Хорошо хоть младшая дочь с головой дружит, а то если бы еще и с ней такие же проблемы были… Ну, что скажешь?

— Ничего, — передернул плечами я. — Что вы ко мне хорошо относитесь, я всегда знал и очень это ценил. И сейчас ценю. А насчет предложений… Дядя Сережа, это все такая тонкая материя, тут так все сложно… Нас с Юлькой женихом и невестой с детского сада дразнят, да и шло уже как — то раз дело к кольцам, но не сложилось. И я не знаю, к худу или все же к добру. И сейчас я ничего не хочу вам на этот счет не то что обещать, но и даже говорить. Но я вас услышал, за это поручусь.

— Хотя бы так, — кивнул Певцов. — И вот еще что. Валерка, ты ее не обижай, ясно? Не знаю, что у вас там происходит, но такой я ее больше видеть не хочу. Хоть ты мне и как сын, но…

— Она сама себе чего — то напридумывала! — заявил я. — К ней все вопросы.

Мне показалось, или откуда — то ветерок принес слово «скотина»? Откуда — то из — за не до конца прикрытых дверей, ведущих внутрь дома?

Само собой, меня никуда не отпустили. Сначала хотели определить в гостевую спальню на втором этаже, но я выбил себе право ночевать в гостевом домике, находящемся в глубине сада. Если уж тут завяз, так хоть под дубом покопаюсь.

Вот только все мои планы смешала усталость. Хотел дождаться, пока хозяева угомонятся, вроде бы не секундочку прикрыл глаза, и моментально уснул.

Но лучше бы я этого не делал!

Глава 7

 Сделать закладку на этом месте книги

Как правило, человек погружается в сон постепенно, он начинает острее реагировать на звуки, потихоньку утрачивая связь с реальностью, мир настоящий и мир видений сливаются для него в одно целое. Впрочем, случается и так, что человек падает в сон как в омут, окунаясь в черноту нереальности. Со мной такое в последний раз происходило, когда Розалия Наумовна после своего отпуска решила нас проучить за безделье, которому мы блаженно предавались все две недели, что она отсутствовала, и устроила учет. Учет в архиве! Думаю, что кто — то там, в аду, наверняка внес данное изобретение в список инновационных пыток. Не может быть, чтобы подобную придумку не оценили.

Кстати, мы потом долго пытались выяснить, кто нас Розалии сдал, явно же без крысы не обошлось. Так и не докопались до истины, хотя было понятно, что она находится где — то рядом. В смысле — рядом с нами.

Так вот — есть ряд чуть более или чуть менее приятных способов перехода от бодрствования ко сну. Но мне сегодня достался такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать. С эффектом полного погружения, если таковым можно назвать полуабсурдный кошмар, который накрыл меня сразу же после того, как я закрыл глаза.

Ну а как мне еще расценивать то, что я увидел, а именно рот, полный полусгнивших зубов, и летящую в разные стороны слюну. Почему слюну? Потому что обладатель рта смеялся, и до того жутко, что у меня даже во сне мороз по коже прошел.

Смех закончился, и передо мной заметались шесть горящих фигур, полыхающие как факелы и невероятно страшно при этом кричащие. Их предсмертные вопли сливались воедино с откровенно безумным хохотом, а я силился проснуться — и не мог.

А после — снова смех, правда, теперь он сопровождал другую картину, немногим уступающую предыдущей. Казнь. Если точнее — гильотинирование. Один за другим мужчины и женщины вставали на колени, их шеи фиксировала раздвижная доска, и косое лезвие сверкающим на солнце росчерком подытоживало их жизни. Фонтаны крови, радостный вой горожан, пришедших поглядеть на казнь, головы, летящие то в корзины, стоящие у помоста, а то и в толпу, на радость последней.

И человек, стоявший недалеко от эшафота, маленький, безликий, смеющийся над происходящим.

Картины сменяли друг друга, но едино было одно — хохот, безумный, истеричный, жуткий хохот.

А потом я увидел его. Перстень. На этот раз он не прятался за пеленой, я наконец — то разглядел его в деталях. Прямоугольный рубин в основании, который поддерживали десять миниатюрных зубчиков, по пять с каждой стороны. Они были словно десять маленьких пальцев, эта ассоциация сразу появилась у меня в голове. Приметил я и рисунок под камнем, на одной из двух сторон перстня — всадник с занесенным над головой мечом.

Что с другой — не увидел. Не успел. Перстень крутанулся, и я словно нырнул в красноту рубина, она захватила меня как болото, накрыв с головой. Мне не хватало воздуха, я не мог дышать, сон совсем уж перестал быть похожим на таковой, и вот тут, на этот раз очень кстати, в это мерзкое густое марево ворвался посторонний звук.

Смартфон. Он выдернул меня из инферно обратно в реальность. Хвала прогрессу и гаджетам!

Весь мокрый, как мышь, и, скорее всего, с выпученными глазами, я нажал на зеленый кругляш с дергающейся трубкой и просипел:

— А?

— Хрен на, — крайне некорректно и очень недовольно отозвался Михеев. — А лучше проси два, мы тебя барабанщиком сделаем. Дрыхнешь?

— Можно и так сказать, — вытер пот со лба я.

— А ничего, что мы здесь за тебя переживаем, прикидываем, как будем гнездо ведьм выжигать каленым железом в отместку за твою героическую гибель, думаем, покупать тебе от отдела венок на похороны или нет? С одной стороны, ты вроде как нормально с нами контактировал, с другой — не настолько хорошо мы тебя и знаем, чтобы подотчетные деньги тратить. Теперь, кстати, точно покупать не будем. Ты слово не держишь, а в наших кругах подобное не приветствуется.

— Какое слово? — чуть ошалело уточнил я.

— Ты обещал позвонить и устроить мне театр у телефона, — напомнил мне оперативник. — Но этого не сделал. Три ночи на часах, если ты не в курсе, и мне остается только гадать — зажарили тебя в печи, тихонько удавили пояском или просто и банально отравили.

— Мне стыдно, — совершенно не кривя душой признался я. — Забыл. Закрутился с разной ерундой и забыл.

— Забыл, — проворчал Михеев. — Спать лечь не забыл, а меня набрать забыл. Валера, так дела не делаются. На первый раз — ладно, проехали. Но после второго такого же больше можешь мне не звонить, трубку не сниму.

Нехорошо получилось. Некрасиво. Впрочем, кто его знает, может, он сам только что обо мне вспомнил, вот и набрал. Хотя это и неважно, так и так я теперь ему обязан. Пусть долг невелик, но он есть, и придется его отдавать. Люди вроде него могут забыть про деньги, но про услуги — никогда, я это наверняка знаю, у меня родитель точно таких же взглядов, как Михеев, придерживается.

Впрочем — черт с ними с обоими. Меня больше напрягает то, что случилось во сне.

Сдается мне, кому — то надоело, что я сижу без дела, отговариваясь тем, что намеки туманны, и не желая по этой причине искать предмет, после чего этот кто — то показал мне все и сразу. Но при этом в качестве платы меня неплохо попугали, причем, надо заметить, весьма успешно. Было правда страшно. Причем природа страха мне была не вполне понятна, а потому вызывала обоснованные подозрения. Что, собственно, я такого увидел? Ну — люди горят. Ну — головы им рубят. Оно, конечно, неприятно, но при этом не слишком ново. В иных сериалах вещи помасштабней можно увидеть, а если смотреть еще и на большом экране, то все подлинные ужасы Французской революции на данном фоне могут показаться несуразной поделкой начинающих клипмейкеров. Кошмары реального прошлого ничто перед бюджетами топовых киностудий. Будущее наступило, ничего не поделаешь, и теперь мастера спецэффектов и массовых сцен решают, как на самом деле выглядела история человечества.

А самое забавное, что я готов сразу платить такую цену. Лучше один раз побояться, но зато на этом неделю сэкономить. Сейчас время еще есть, но совсем скоро я буду готов платить за лишний день золотом. Чую, так и случится.

Я подошел к небольшому столику, который имелся в гостевом домике, зажег лампу, залез в ящик, где предсказуемо обнаружились бумага и письменные принадлежности. Дядя Сережа рационален до мозга костей, потому приготовил здесь все, что может понадобиться его гостям, среди которых встречаются и такие, что до сих пор предпочитают ноутбуку бумагу и ручку.

Все же хорошо, что мама научила меня рисовать. Без этого мне сейчас жилось бы куда сложней, пришлось бы либо художника где — то искать, который изобразит все, что я ему скажу, либо высылать моим новым партнерам каляки — маляки, которые здорово затруднят поиски предмета.

Ну и здорово, что тут писчие принадлежности есть. Зарисовывать надо сразу, пока перстень перед глазами стоит, уже через час начнут теряться мелкие детали, а к утру возникнут сомнения почти по каждому пункту. Есть везунчики, у которых память работает по принципу «раз увидел, на всю жизнь запомнил», но я не из них.

Минут через десять я закончил рисунок и остался очень доволен полученным результатом. Нет, правда получилось здорово, подобную работу даже маме можно показать. Не халтура однозначно!

Сложив лист с рисунком, я убрал его в карман джинсов, а после покинул гостевой домик, выйдя на улицу. Собственно, если снова в сон не тянет, то не заняться ли делом? В конце концов, темнота теперь мое время, если верить новым приятелям.

Лето достигло своего апогея, потому ночи потихоньку начинали становиться длиннее, закончился тот период, когда зори целуются. Впрочем, луна нынче была достаточно яркая, потому никаких сложностей в том, чтобы достать лопату из домика с инвентарем, у меня не возникло. По поводу охраны я не беспокоился совершенно, даже если она и заметит мои передвижения по прилегающей к дому территории, то мешать точно не станет. Мало ли какие причуды могут возникнуть у гостей? Может, я принципиально большую нужду только на свежем воздухе справляю? Опять же, не исключен тот факт, что я снова решил посетить комнату хозяйской дочери. В такие вопросы они сроду не полезут, потому что их дело обеспечение безопасности, а не контроль за нравственной чистотой Юлии Сергеевны.

Клад учуял меня издалека, он снова заныл и запричитал. Как видно, здорово надоело ему лежать под дубом, забытым теми, кто его туда определил. Вообще — интересно все это. В том смысле — у каждой захоронки свой характер, своя суть, своя судьба. Можно сказать, что клады почти как люди. Какие — то из них властные и злые, какие — то глупые и трусливые, некоторые и вовсе не знают, зачем существуют, потому стремятся побыстрее раствориться в небытии. И формируются эти характеры, как и у нас, под воздействием разных обстоятельств. Первые кирпичики в них закладывают те, кто делают клад кладом. Возьмем ту же призрачную лошадь. Злато — серебро, что она стерегла, было добыто разбоем, в землю его определил грабитель с большой дороги, да еще и на смерть заклял. Само собой, ничего доброго ожидать не стоило, очень уж все густо на крови было замешано. Ну и время внесло свою лепту, злоба золота с его течением только крепчала.

А вот если вспомнить банку с копейками, что я взял в кустах смородины — там совсем другое дело. Зарыто шутки ради, да еще и детьми безвинными. Откуда тут ненависти взяться? Впрочем, у того клада и души, по сути, не имелось. Так, иллюзия.

Ну а под корнями дуба обитает какая — то плакса. Если честно — теряюсь в догадках, кто и что там мог спрятать. Склоняюсь к мысли, что речь идет о чьей — то старой заначке, вроде той, что мне досталась в заброшенной деревне. Нет, там мужичок тоже с кистенем походил по темным дорогам, но крови на тех деньгах, похоже, не было, и кладу просто хотелось наконец увидеть свет.

Густая лиственная крона дерева скрыла от меня мертвенный блеск Луны, но клад, учуявший меня, сам обеспечил подсветку в виде легкого сияния в том месте, где он лежал. Было в этом что — то компьютерно — мультипликационное, но я был рад подобному обстоятельству просто потому, что не надо ломать голову, где именно копать. Все же чужая земля, не стоит сбрасывать со счетов этот факт. Пять — шесть ям запросто не спрячеш


убрать рекламу






ь, особенно если учесть, что траву здесь регулярно подстригают. Гадать, кто их выкопал, тоже особо не придется, вряд ли тетя Жанна или Юлька станут так развлекаться. И начнутся ненужные вопросы — зачем я землю рыл, с какой целью? А где вопросы, там и выводы. Дядя Сережа ко мне, конечно, относится хорошо, но…

Я очень аккуратно подрубил дерн, так, чтобы потом вернуть его на то же место, теперь бы еще землей вокруг не сильно насвинячить. Понятно, что все следы не скроешь, но я постараюсь.

— Рядом! — ныл клад на одной ноте. — Рядом я, Хранитель, еще чуть — чуть!

И он не соврал, не так глубоко он был припрятан. Скорее — надежно. Тот, кто когда — то прятал здесь свое добро, подошел к данному вопросу достаточно обстоятельно, он засунул не слишком большую и продолговатую коробку под два сплетенных корня дуба. Если бы дерево выкорчевывали, нашли бы закладку непременно, но во всех остальных случаях — вряд ли.

Впрочем — не удивлен. Тот человек, который когда — то копал землю на том месте, где сейчас стоял я, не был похож на простака. Шинель со споротыми погонами, хромовые сапоги, усталое, но при этом недоброе лицо. Даже, пожалуй, ожесточенное. Офицер времен октябрьского переворота, к гадалке не ходи. Не иначе как уносил ноги от революционно настроенных масс куда — нибудь в район Дона, к Краснову или Саблину, а перед этим припрятал семейные реликвии. И копает ночью, вроде как я.

Короткая история спрятанного под дубом сокровища мелькнула и исчезла перед глазами.

— Отпусти! — взвизгнул клад, коробка дернулась в руках, внутри нее что — то громыхнуло. — Добро — тебе, а мне — свободу!

— Да вали, — покладисто согласился я, стряхивая с крышки коробки землю. — Не держу. Свободен.

Клад радостно хихикнул, стал кучкой искр и яркой свечой усвистал в ночное небо. Вот ведь. Надо было его заставить мне немного подсветить, пока я привожу тут все в порядок. А почему нет? Вправду мог бы еще на пару минут задержаться, оказать услугу.

Впрочем, я и так неплохо справился. Без суеты и спешки переместил землю обратно в небольшую ямку, закрыл ее дерном, после чего осмотрел место работ при помощи фонарика, встроенного в смартфон, и остался доволен результатом. Специально тут рыскать никто не станет, а случайный человек, скорее всего, ничего не заметит. Нет, земля, конечно же, осталась, не без того, но, если не ошибаюсь, вон там поливная система стоит, которую утром включают, полагаю, что она более — менее следы моих работ смоет уже через несколько часов.

Мне очень хотелось поскорее вскрыть найденную коробку, но я все же довел дело до конца, то есть тщательно обтер лопату от земли и вернул ее на место. Палятся всегда на мелочах, что — что, а это я наверняка знаю.

Но внутри, что скрывать, все зудело от любопытства. Нет, мне правда интересно было, что громыхает в коробке, причем двигала мной далеко не алчность. Странно, но размышления о некоей выгоде, которую я могу извлечь из данной находки, вообще практически отсутствовали. Зато материальность ушедшего времени, которую я ощущал в своей руке, прямо — таки кружила голову. Предметов внутри несколько, это точно, по звукам определить можно. Но что это? Разумнее всего предположить, что там ценности, которые буржуазия утаила от пролетариата. Если этот офицер намылился к Каледину или Деникину, то ему предстояло пересечь чуть ли не пол — России, объятой революционным пламенем на пару с сыпным тифом, и тащить фамильное добро с собой было глупостью несусветной. Тем более что помимо солдатиков и морячков, выступавших за красную власть, тряхнуть бывший правящий класс были не против разномастные батьки, атаманы, и просто бандиты, не относящиеся к каким — либо политическим цветам и течениям. А еще в ту пору чудили развеселые анархисты, которые не признавали любую власть, но не отрицали пользу золота. Я читал, что они офицеров очень сильно не любили, потому пускали их в «расход» с особым удовольствием.

Коробка, кстати, тоже оказалась любопытная, я даже решил ее оставить себе. Никогда ничего подобного в руках не держал. Когда — то в ней находилась соломка. Нет, не та, которую любят кушать лошадки, а кондитерское изделие. Никогда бы не подумал, что ее делали и до революции, однако же вот тому прямое подтверждение — жестяная коробка, на которой так и написано — «Соломка». И выпускала ее «Паровая фабрика товарiщества А. И. Абрикосова и сыновей», находящаяся «въ г. Москвѣ». Причем сдается мне, что данная коробка стоит не так уж и дешево сама по себе как отдельный предмет. А почему нет? Даже после века, проведенного в земле, выглядела она вполне презентабельно, на ней до сих пор можно различить красивый узор а — ля шкатулка и картинку с двуглавым орлом. Мало того — замочки, скрепляющие крышку с основной емкостью, даже толком не проржавели. Нет, положительно раньше такие вещи делать умели! А в Москве каких только чудаков нет, и они чего только не коллекционируют.

Правда, открываться вот так сходу она не пожелала, края все же схватились накрепко, пришлось немного поорудовать ножом, постучать, поковырять. Но, с другой стороны, в этом тоже имелась своя прелесть. Отсрочка момента некоего открытия иногда бывает приятнее, чем само открытие.

Первое, что я увидел, откинув крышку, была тряпка, покрытая темными пятнами, в нее было замотано что — то массивное. Что именно, я догадался еще до того, как снял с предмета тряпицу, тут не надо иметь семи пядей во лбу.

И — да, это оказался пистолет. Вернее — револьвер системы «наган». Ничего удивительного в этом нет, на тот момент истории, к которому относится данная захоронка, более популярной модели короткоствола на территории России не было. Кольты массово появились чуть позже, лепаржи давным — давно отошли в прошлое, браунинги числились дамским оружием, а маузеры были наперечет, потому выдавались только чекистам в комплекте с холодной головой, чистыми руками и горячим сердцем. Ну и комиссарам, на пару с кожаной курткой и такой же кепкой.

Я с наганами до сегодняшнего дня не сталкивался, как — то не сложилось. Положительно приятная на ощупь штука, удобно лежащая в руке. И, что примечательно, неплохо сохранившаяся. Темные пятна на тряпке — несомненно остатки смазки, она давным — давно высохла, но все же защитила оружие от времени. Курок, который я взвел, щелкнул, говоря о том, что механизм исправен. Сдается мне, что если его почистить и смазать, то он будет работать как новенький.

Я аккуратно вернул курок в предыдущее состояние, откинул боковую защелку и достал из барабана один патрон. Латунь гильзы от времени потемнела, но головка пули поблескивала весьма многообещающе.

Интересно, а можно добыть сейчас где — нибудь патроны для нагана? Какой у них калибр, любопытно?

Нет, положительно, это приобретение приятней любых перстней и браслетов. Вещь! Кстати — тут и клеймо есть, вот оно рядом с накладной «щечкой» рукояти. «Тульскiй импер. Петра Велик. оруж. завод 1913».

Хоть пой, хоть пляши, но усматривается в этом некая рука судьбы. И это я с самим собой не юлю, так оно и есть на самом деле. Подобные вещи так просто с неба не валятся, особенно с учетом того, что вокруг меня последнее время творится. Само собой, выкидывать я это творение тульских оружейников не стану и сдавать куда следует тоже не буду. Но бумажку о том, что данный ствол мной найден на улице и в настоящий момент я несу его в компетентные органы, напишу сразу после того как гляну, что там, в коробке, на втором слое, еще есть.

Про второй слой — это не для красного словца сказано. Тряпка с наганом располагалась на тонкой жестяной подложке, то ли изначально встроенной в коробку, то ли положенной давно умершим офицером для того, чтобы смазка не испачкала прочее содержимое. Под подложкой обнаружились пачка писем, перевязанных кокетливой розовой ленточкой, и два небольших продолговатых свертка, обернутые в плотную желтую вощеную бумагу. Более всего к ним подходило уютное и аппетитное слово «колбаски».

Не угадал я. Вернее — угадал, но отчасти. Если и были у этого человека какие фамильные ценности, так он их с собой унес. Или как раз обменял на то, что находится в бумаге.

Я развернул одну из «колбасок» и убедился в том, что прав. Золото. Если точнее — золотые «николаевские» червонцы, о которых я столько слышал от Сивого в те недавние тихие и спокойные времена, когда мы обследовали заброшенную деревню.

Штука в том, что золото поисковикам попадается не так часто, как им того хотелось бы, это редкий гость в «хабаре». Нет, иногда удача улыбается упорным, и презренный метал становится добычей, но ключевое слово тут «иногда». К тому же почти всегда это золото не сильно высокой пробы — дешевые сережки, колечки, цепочки, да еще и, как правило, не сильно старинные.

Ну а если говорить о золотых монетах, то они почти всегда существуют только в байках из серии: «Он копнул, а там — червонцы!». Откуда им взяться, червонцам, в заброшенных деревнях и на распаханных полях? Проще говоря — в тех местах, где всегда главными деньгами являлась медь?

Но чудеса случаются. Сивому, например, один раз удача все же улыбнулась, взял он с «копа» золотого «николашку». Монета была неказистой, с засечками, с парой вмятин, но зато — подлинная. И это стало предметом его особой гордости.

Ох, сколько он мне всего про эти «десятки» рассказал! И про «импералы», которые котируются куда выше, чем их преемники, и про то, какой год сколько стоит, и про поздние подделки, которые, оказывается, тоже имеют свою ценовую градацию, и про финское «золото», которое даже рублем не называлось, а носило имя «марккаа». Последнее, кстати, до Николая Второго начали чеканить, еще при его папаше.

А красивые монетки, хоть и не такие большие, как мне о них думалось. Скорее, даже маленькие. И все, что примечательно, одного года — 1903. Убей не вспомню, он дорогой или нет? Да и какая разница? Я их продавать не планирую. Определю в банковскую ячейку, пусть пока там полежат.

Ну и последнее — письма. Вообще чужую переписку читать неправильно и нехорошо, но, с другой стороны, — интересно ведь? Да и обижаться некому, поскольку и тот, кто писал, и тот, кому писали, давным — давно мертвы.

Вернее — та. Та, которая писала. Получателем был офицер, а автором писем — его невеста, которая, возможно, так и не успела стать женой.

«Милый Володичка, когда вы уехали, мне показалось, что небо стало другим. До того я видела в нем синеву, а теперь оно закрыто грозовыми тучами даже тогда, когда светит солнце».

«Милый Володичка, я получила ваше письмо, вы просите меня не ходить в госпиталь с остальными. Я знаю, вы жалеете меня, вы не желаете, чтобы я видела кровь и боль. Но они часть нашего времени, а его надо принимать таким, какое оно есть».

«Володичка, вы не пишете мне уже три месяца. Я не нахожу себе места, не знаю, как перестать думать о том, что вы, быть может, ранены, или того хуже… Нет, нет, я фантастически глупа, как частенько говорит моя сестра. И думаю глупости, и пишу их».

Значит, его звали Владимир. А как звали ее — понятия не имею, она не подписала ни одного письма. Везде только «навек ваша А». Анна? Александра? Анастасия? Вариантов масса, и какой из них верный, теперь не узнаешь.

И письма только ее, ни одного ответа, из чего можно сделать вывод, что конкретно здесь таинственная «А» не обитала. Возможно, в этих местах жили родители Владимира, и он приезжал к ним? Потом события приняли не самый лучший для него поворот, и пришлось бывшему офицеру спешно уносить ноги из стремительно покрасневшей от флагов и лозунгов Москвы, оставив все ценное здесь.

Жалко все же, что фамилий нет. Хотя даже зная их, вероятность узнать о том, что же произошло с этой парой, минимальна. Ну а если уйти в область предположений, то, вероятнее всего, ничего хорошего их не ждало. Если даже Володичка и добрался до мест, где набирало силу белое движение, то с огромной долей вероятности он мог сложить голову в сумасшедших по жестокости сражениях Гражданской войны. Я видел его лицо, этот человек был не трус, такой не побежит. Может, он сложил голову где — то под Каховкой, на Перекопе или вовсе в Сибири. Тогда воевали по всей России, так что выбор мест, где данный господин мог найти свою погибель, крайне велик. Нет, имеется мизерный шанс на то, что он успел взойти на борт одного из пароходов, которые вывозили из Крыма остатки белой гвардии, но они невелики, один к десяти. Скорее, поверю в то, что он там, в Крыму, и остался, скошенный пулеметной очередью на одном из приморских обрывов, в компании с себе подобными. Красным не нужна была потенциальная угроза в виде большого количества людей, которые умеют воевать и очень не любят новую власть, потому судьба попавших в их руки офицеров была предрешена заранее. Опять же — пленных надо кормить, что напрасная трата провианта, которого и так тогда не хватало. Надо отметить, что большевики вообще подобные вопросы решали быстро, практично, не боясь испачкать руки, потому, скорее всего, тогда и победили. В гражданской войне верх одерживает не тот, кто лучше владеет стратегией и тактикой, а тот, кто меньше крови боится, причем как чужой, так и своей собственной. Красные убивали и умирали с одинаковым энтузиазмом, потому и взяли верх.

В любом случае, в Москву и ее окрестности Володичка не возвращался, это точно.

Да и у его любимой А. судьба тоже вряд ли сложилась счастливо. Если она уцелела в голоде, холоде и разгуле преступности в первые годы советской власти, то почти наверняка ее «прибрали» в середине — конце тридцатых, она наверняка ведь была из дворян. Ну а после закрутила ее судьба по пересылкам, которых на северах было видимо — невидимо, упокоив в результате в безвестной могиле где — нибудь в Дальлаге. Впрочем, есть и другое развитие сюжета, более простое и менее романтичное, то, которое ведет в Коммунарку или в Бутово. Там таких, как она, немало лежит. И я не берусь судить, какой из данных вариантов хуже, какой лучше.

Короче — в какой — то момент я понял, что не стоит дальше читать письма давно умершей девушки к мертвому жениху. Ни к чему это. Это только их история любви, и моему любопытству в ней не место. Я не самая высокодуховная личность и не моралист, но есть границы, которые не стоит переступать.

Более того — я убрал письма обратно в коробку, тяжело вздохнул и отправился по новой за лопатой. Золото и наган оставлю себе, а остальное пусть лежит, где лежало. Так оно правильнее будет.

Ночные раскопки наложились на усталость, потому я снова провалился в сон, как в омут, на этот раз, правда, кошмары меня уже не донимали. Больше скажу — спалось настолько сладко и крепко, что Юльке пришлось меня несколько минут трясти, прежде чем я соизволил открыть глаза.

— У тебя совесть есть? — осведомилась она у меня, убедившись в том, что я ее слышу. — Или нет?

— Нет, — промычал я, потирая глаза. — С пятого класса. Мы тогда с Сивым махнулись, я ему совесть отдал, а он мне флешку в виде символа Альянса из «Варкрафта». Козырная штука, коллекционная.

— Чего? — вытаращила глаза Юлька.

— Альянс рулит, — зевнув, потянулся я. — Или ты против? Тебе Орда милее?

— Вот хочется какую — то гадость тебе сказать, а в голову ничего не идет, — пожаловалась мне девушка. — Просто очень трудно переплюнуть тот бред, который ты сейчас несешь. Лучше скажи мне — ты чего тут спал? Я тебя полночи ждала, скотину такую.

— Не поверишь, занимался тем же самым, — рассмеялся я. — Пока не заснул. Подумал, что ты непременно поддашься романтическим позывам своей души, неслышной тенью выскользнешь в сад из — под родительского крова, дабы, презрев условности и возможное непонимание близких, слиться со мной…

— А — а—а — а—а, заткнись уже, Швецов! — Юлька приложила ладони к вискам. — От твоего феерического бреда у меня сейчас мозги через уши вытекут! Лучше умывайся и ступай завтракать, отец через полчаса отбывает на работу, ты можешь упасть ему на хвост. До дома он тебя, понятное дело не повезет, но до Таганской площади подбросит.

— Как трогательно, — смахнул я несуществующую слезинку с глаз. — В моих планах значился вызов такси, но раз так все повернулось — почему бы и нет?

— Кто из нас двоих бюджетник? — чуть иронично осведомилась у меня Певцова. — У кого каждая копейка на счету? Сам же жаловался.

Не припоминаю ничего такого, но и ладно. Тем более что Таганская площадь меня вполне устраивает, оттуда пешком можно добраться до дома. В метро мне соваться никак нельзя, там рамки металлоискателей, которые мои новые приобретения мигом срисуют.

Что хорошо — Юлька вскоре покинула гостевой домик, сочтя свою миссию выполненной, и мне не пришлось думать, как бы засунуть наган за пояс так, чтобы она не увидела. Кстати — врут фильмы, очень его неудобно подобным образом носить, барабан в спину упирается просто бесчеловечно. При ходьбе еще туда — сюда, но если ты присядешь, или, не дай бог, откинешься на спинку стула, то невероятно приятные ощущения тебе гарантированы. И это еще не все. Все время кажется, что он вот — вот упадет на пол.

Чего я рюкзак с собой не взял? Надо было.

Короче — когда я наконец оказался дома, и выложил свое новое приобретение на обеденный стол, то вздохнул с невероятным облегчением. Впрочем, этот вздох относился и к тому, что дядя Сережа против моих ожиданий не стал по новой заводить вчерашнюю пластинку. Он вообще всю дорогу какие — то бумаги изучал, чем меня крайне порадовал. Сказать мне ему было нечего, а расстраивать не хотелось.

Юлька славная. Да, шебутная, временами безбашенная, иногда вредная, даже неврастеничная, но очень хорошая. Потому я и не желаю ничего менять, пусть все идет, как идет. Меня нынешнее положение вещей вполне устраивает. И потом — осень близко, а там как Полоз управит. Может получиться так, что я из леса в останний змеиный день вовсе не вернусь, и мои кости растащат по норам кроты.

Я на всякий случай глянул в сети информацию по сборке — разборке нагана, отыскал в чулане немного ветоши да масленку и было собрался заняться техническим обслуживанием попавшего в мою собственность револьвера, как зазвонил смартфон.

Снова, выходит, я кому — то понадобился. Востребованность — это приятно, конечно, есть повод не считать себя лишним человеком. Но так утомительно….

Глава 8

 Сделать закладку на этом месте книги

— До меня донеслись интересные новости, — тоном доброго дедушки проворковал в трубку Шлюндт. — По их поводу, Валера, я и хотел бы с тобой потолковать.

Интересно, какие именно новости он имеет в виду? Просто ассортимент тем для разговора изрядно велик, от гибели его подручных до моей ночной находки. Ну а что? Карл Августович сильно непрост, не удивлюсь, что он и про это уже в курсе. Хотя если последнее на самом деле окажется правдой, мне будет о чем всерьез задуматься.

А вообще — глицин попить, что ли? Самое важное — то я и не сделал. Письмо с рисунком перстня не разослал заинтересованным лицам! Именно это надо было сделать сразу же после того, как я в квартиру вошел, а не оружием заниматься. Оно никуда не убежит, в отличие от бесследно исчезающих в Великом Ничто минут.

— Ну не знаю. — Я показательно зевнул. — При всем уважении, может, на потом эту беседу перенесем? Просто я дома не ночевал, да и ночь толком не спал. Вот хотел сейчас письмо написать, вам и другим моим деловым партнерам разослать, да на боковую отправиться.

— Понимаю, понимаю, дело молодое. — Голос антиквара неуловимо изменился. — Значит — письмо? Увидел ты таки тот предмет, что тебе нужен? И что это, что?

— Карл Августович, — максимально задушевно произнес я. — Вы за это время, пусть и недолгое, стали для меня близким человеком. Поверьте, данное словосочетание отлично передает мое к вам отношение. И в другой ситуации я обязательно сразу бы сказал, что именно мне нужно на этот раз. Но, во — первых, я всегда держу свое слово, и исполняю условия заключенных договоров буквально, есть у меня такой пунктик. Во — вторых, если наши партнеры пронюхают, что я развязал язык, то непременно выкатят претензию по поводу того, что я поставил их в менее выгодное положение. Они начнут нудить, я психовать, слово за слово, хреном по столу, и в итоге я кого — нибудь из них убью. Я все же из миллениалов, у нас психика расшатана телевидением, интернетом и курительными смесями, мы жутко нестабильны, а потому время от времени беспричинно агрессивны. Вот оно нам всем надо? Так что подождите недолго, скоро пришлю и письмо, и рисунок.

— А я тем временем закажу столик в «Ле Карре», — подытожил антиквар. — Чудное местечко с очень приличной кухней, и от тебя недалеко находится. И не спорь!

Опять куда — то ехать в эту жару. Опять вести разговоры со вторым и третьим дном, смысл которых всегда сводится к одному и тому же. Черт, как хочется уже выйти на работу! Или уехать куда подальше. Начинаю понимать своих коллег из других стран, подобная назойливость кого хочешь допечет.

Интересно, а Шлюнтда пуля берет? Нет, не в том смысле, что я хочу его убить, а в принципе?

Мне почему — то кажется, что обычная — нет. Он не вурдалак, понятное дело, но… Не совсем человек, как мне кажется. Скорее, что — то промежуточное, название чему я пока не ведаю. Одно понятно — те же вурдалаки по сравнению с ним милые и безобидные тварюшки.

— Валера, ты тут?

— Здесь, — подтвердил я. — Хорошо, адрес мне скажите. Ну или в «вотсап» скиньте.

— Я даже слова такого не знаю, — рассмеялся антиквар. — Запоминай так, без этих новомодных штучек, тренируй память. Через пару часов там встретимся, обо всем сразу и пообщаемся.

Отправку письма в дальний ящик я откладывать не стал. При помощи планшета отсканировал рисунок, набросал коротенький текст в стиле «вот вам загадка, тот, кто первым назовет отгадку, тот и молодец». Единственное, попросил каждого из них прислать мне подтверждение того, что письмо получено. А то знаю я эти штучки, начнется потом: «я не получал, ничего не было», и так далее. Нет, галочку «сообщить о получении» я тоже поставил, но это все не то.

Что примечательно — в течение ближайших пятнадцати минут ответили все. То ли сидели и ждали весточки от меня, то ли это просто совпадение — не знаю. Но никто не написал о том, что перстень с рисунка им знаком. Плохо.

Размышляя на эту тему, я закончил чистку револьвера, снова его собрал, вставил патроны в барабан и начал его проворачивать, с удовольствием слушая легкие щелчки.

Вещь. Вот — вещь. Больше ста лет этой игрушечке, а она как новенькая. Все — таки умели раньше делать оружие, умели. И что бы там злопыхатели ни говорили, не просто так именно «наган» почти полвека с вооружения армии не снимали. Да и после войны, насколько я знаю, часть силовых ведомств именно с ними предпочитало дело иметь.

Правда, в дне сегодняшнем патроны к нему будет раздобыть непросто, это факт. А надо. И запас нужен, и все — таки есть у меня сомнения по поводу тех боеприпасов, что сейчас в барабане находятся. Боюсь, они безопаснее хлопушек будут. Придется — таки Гаврошу звонить, хоть и не хотелось, у него всегда все есть.

Все же большую власть над сердцем мужчины имеет оружие. Великую, я бы сказал. И ощущения от того, что этот пистолет или нож теперь твой, не менее острые, чем от первого обладания женщиной, благосклонности которой ты давно добивался. Сказано коряво, но представители сильного пола меня поймут.

Шлюндт, который, похоже, пришел в ресторан куда раньше назначенного времени, сразу заметил мое приподнятое настроение, и оно, похоже, его изрядно насторожило.

— Валерий, вижу, ты сегодня прямо светишься от счастья, — осторожно заметил он после того, как мы обменялись рукопожатиями. — Был бы рад подумать, что данные эмоции у тебя вызвала наша встреча, но отчего — то мне кажется, что это не так.

— Отчего же? — доброжелательно возразил ему я. — Мне всегда радостно с вами видеться. Вы много знаете, вы великолепный собеседник и сотрапезник, в наше время это все большая редкость. Мой родитель, помнится, не раз печалился о том, что высокое искусство правильной застольной беседы совсем скоро уйдет в прошлое.

— Достойнейший человек, судя по всему, твой батюшка, — отсалютовал мне бокалом с минералкой антиквар. — Хотя, по моему скромному мнению, «table talk», уж прости за англицизм, это не просто искусство. Это пласт культуры, со своими традициями и историей. И да, он почти забыт. Застолье вытеснил фаст — фуд, застольные беседы — социальные сети. Впрочем, данная тема — повод для отдельного обсуждения, а я тебя пригласил сюда с другими целями.

К нашему столику подошла официантка и протянула мне толстую коричневую папку — меню, открыв которую, я сразу испытал всплеск ностальгии. Во времена моего взросления в тренд вошли деловые встречи нового формата, на них переговаривающиеся стороны встречались не в офисах, а в ресторанах высокой кухни, причем с женами и детьми, видимо, для того чтобы показать друг другу, что не бизнес для них главное, а семейные ценности. Продлилось это недолго, вскоре все вернулось на круги своя, и деловые люди переместились обратно в переговорные залы бизнес — центров, подальше от лишних ушей и кулинарных изысков и поближе к «заглушкам», гарантирующим сохранность информации. Но года два меня добросовестно таскали по подобным местам, вбив в подкорку ненависть к странным названиям в меню, по которым никогда не поймешь, что за ними спрятано. Как — то раз, помню, увидел вроде бы знакомое слово «буррид». Натурально, подумал, что это эстетская версия хорошо знакомого мне «буррито», порадовался, и в результате получил тарелку очень перченого и жутко начесноченного рыбного супа, да еще и с майонезом. Съел, разумеется, куда деваться, но с тех пор с большим недоверием отношусь ко всем этим «ремуладам», «потофё» и «тимбалям». Тем более что я все равно толком не запомнил, что из этого есть что, кроме, пожалуй, десертных блюд. Эклер — он и в Африке эклер. Ну и выучил еще, что такое крутон.

— Предоставляю выбор вам, Карл Августович, — положил я меню на стол. — Полностью доверяю вашему вкусу.

— Почему нет? — Антиквар сплел пальцы обеих рук в «замок», а после забавно ими пошевелил. — Думаю, наш гастрономический тур мы начнем с террина, мне рассказывали, что здесь он особенно хорош. После, пожалуй, мы порадуем себя турнедо из говядины с…

Под конец заказа Шлюндт окончательно сошел на французский, при этом я, хоть и знал этот язык относительно неплохо, половину из сказанного им не понял, в отличие от официантки.

— Думаю, нам будет вкусно, — сообщил он мне, когда симпатичная барышня отошла от стола. — Ну а пока мы ждем закуски, полагаю, можно кое — что обсудить. Кое — что важное для нас обоих.

— Вы насчет перстня? — уточнил я. — Ну того, что на рисунке?

— Перстень? — поднял брови вверх антиквар. — Нет — нет, эта тема как раз терпит. Речь о другом. Знаешь, Валерий, я очень сильно не люблю лезть в чужие дела. По ряду обстоятельств не люблю. Во — первых, потому что это неэтично. Во — вторых — вредно для репутации. И в — третьих — подобное вмешательство может оказаться небезопасным. Когда я был помоложе и поглупее, пару раз довелось мне сунуть нос туда, куда не следовало, и последствия не заставили себя долго ждать. То, что я тогда уцелел, до сих пор мне кажется чудом. С тех пор я не гневлю Судьбу, поставив себе за принцип простое правило — каждый сам для себя определяет свой жизненный путь, мне до других дела нет. Ну если только человек сам не спросит у меня совета, или его интересы с моими не пересекутся.

— Правильный принцип, — одобрил я. — Сам приблизительно по такому же живу.

— Но иногда карты ложатся таким образом, что мне приходится от него отступать, — печально закончил Карл Августович. — В твоем случае исключительно из личной симпатии. Ты юн и многого не понимаешь, мой дружеский долг донести до тебя кое — какие свои соображения. Ведь я же могу считать тебя своим другом?

Русоволосая официантка, которая в этот момент приблизилась к столику с приборами в руках, услышала последние слова и чуть поморщилась, глядя на нас. Сдается мне, она сделала маленько не те выводы, которые следует.

— Ну конечно же, — с придыханием произнес я, не удержавшись, и подпер голову, рукой, положив два пальца на щеку. — Это не подлежит никаким сомнениям, как мной и было сказано сегодня.

Антиквар все понял, уголки его губ тронула улыбка.

— Может, все же вина, мой юный друг? — чуть грассируя, произнес он. — Красного. Как кровь! Как страсть!

Девушка чуть покраснела, и поспешно удалилась.

— Наверное, сюда я больше заглядывать не буду, — сообщил я антиквару, сдерживая смех. — Но получилось забавно.

— Хорошая шутка всегда к месту, даже если она двусмысленна, — отозвался Шлюндт, разворачивая салфетку. — Так вот, что я хотел сказать. Валерий, зря ты нанес визит Марфе, и этот поступок не слишком разумен.

— Карл Августович, неужто вы за мной следите? — немного показушно расстроился я. — Вот бы не подумал!

— Не за тобой, — покачал головой старик. — За Марфой. И не слежу, а приглядываю, это разные вещи. Просто мне очень не нравятся те знаки, которые в последнее время я вижу вокруг себя, они меня тревожат. А своим инстинктам я привык доверять.

— Знаки? — переспросил я.

— Этот мир не только очевиден, но еще и невероятен. — Карл Августович откинулся на спинку стула. — Просто подавляющее большинство живущих предпочитает видеть то, что насквозь реально, то, что можно потрогать, попробовать на вкус, положить в карман. Их можно понять, они стоят обеими ногами на Земле и предпочитают доверять своим органам чувств. Более того — они даже не задумываются о том, что есть другие материи, которые неосязаемы хотя бы потому, что и сами по себе прекрасно существуют. Но эти материи — есть, и время от времени они подают знаки тем, кто хочет и может данные


убрать рекламу






послания видеть. Не всегда получается их понять, это да, но с этим ничего не поделаешь.

— А как они выглядят, эти знаки? — заинтересовался я. — Просто я, скорее всего, из большинства. По крайней мере — был.

— Чаще всего для подобного люди используют слово «совпадения», — ответил мне антиквар. — Так им проще. Не нужно искать глубинную связь между несколькими событиями, почти не связанными между собой, голову напрягать не надо, о плохом думать. Легче сказать: «ну надо же, как все сразу навалилось». А ничего не навалилось, на самом — то деле. Просто Судьба связала несколько нитей в один узелок, и теперь только от тебя зависит, что с ним станет дальше, развяжется он сам или будет разрезан ножницами норны вместе с твоей жизнью. Не бывает в жизни совпадений, Валера, все творящееся вокруг любого из нас есть последствия ранее случившегося, и предтечи того, что еще не свершилось.

— А мы с Марфой тут при чем? — поинтересовался я. — Знаки — то вокруг вас, а не вокруг меня.

— Вокруг тебя вообще хаос творится, — отмахнулся старичок. — Там и без знаков все понятно. Но я был удивлен, когда узнал, что ты вот так запросто к ней на чаек наведался. Даже было начал строить какую — то теорию заговора, но после понял — не в твоем случае.

— Чересчур глуп? — даже как — то обиделся я.

— Чересчур непредусмотрителен, — покачал головой Шлюндт. — И слишком нелюбопытен. Ты как ничего не знал о своем новом мире, так толком ничего и не знаешь, при этом принимаешь серьезные решения и наносишь визиты персонам, в нем много из себя представляющим. Я не склонен считать тебя глупцом, но иногда ты меня удивляешь. Знаешь, с чего тебе следовало начать наше знакомство?

— С чего?

— Усадить меня за стол и вытрясти столько знаний, сколько возможно. А потом еще столько же. А ты вместо этого спишь с ведьмой, водишь дружбу с гончими из Отдела и заключаешь сделки с вурдалаками.

Наверное, в чем — то он прав. Но вот какая штука — о чем — то подобном я думал, а после отказался от этой идеи. Просто потому, что он покажет мне правду такой, какой она выгодна именно ему.

— Валерий, Марфа — не лучший собеседник вообще, — продолжал тем временем разливаться соловьем антиквар. — А в твоем случае… О, а вот и закуска. Все, настало время еды. Признаюсь — люблю французскую кухню. Она не столь сытная, как русская или немецкая, не столь острая, как итальянская, но есть в ней что — то особенное, из — за чего ее ни с чем не спутаешь.

Наша беседа возобновилась только минут через сорок, когда подали кофе со сложносочиненными десертами.

— Так вот. — Карл Августович зачерпнул и отправил в рот ложечку теста, пропитанного… Не знаю точно, но чем — то сладким и пахучим. — Вкусно. Очень вкусно. Так вот, мой юный друг, что я хочу у тебя спросить, — как ты станешь выпутываться из сложившейся ситуации?

— Вы всё вокруг да около ходите, — не выдержал я. — Скажите прямо — в чем моя ошибка? Ну сходил к тетке — ведьме. Посидел у нее, попил чайку, ватрушек покушал. И что?

— Ничего, — отпил кофе антиквар. — Если не считать того, что три месяца назад ведьмы этого ковена пятерых вурдалаков из семьи Арвида уходили. Насмерть. Причины мне неизвестны, но скандал был немалый, с большим трудом удалось избежать кровопролития. И тут ты, который только — только заключил с Ленцем договор, и на которого тот возлагает определенные надежды, раз — и прямиком к его первейшему врагу в дом идешь. Причем не тайком, а в открытую.

— Их проблемы — это их проблемы, — передернул плечами я, причем на этот раз ни капли не играя. — Пусть себе думают, что хотят. Мне плевать.

— Арвид не Михаил, — погрозил мне ложечкой Шлюндт. — Он импульсивен и жесток, кто знает, как далеко его могут завести подобные качества?

— Не страшно, — покачал головой я. — И потом — он знает, что в моем существовании заинтересованы, например, вы. И Отдел. Импульс — импульсом, но он же не совсем идиот? Так что, думаю, этот вопрос мы с вами разрешили.

— Я так не думаю, но твоя точка зрения мне понятна, — невозмутимо заявил Шлюндт. Ему бы в покер играть, по лицу совершенно не прочесть, что он на самом деле думает. Понять бы — он реально обо мне печется, или хотел дополнительно попугать для пущей сговорчивости. — В любом случае, если семья Ленц начнет тебя донимать — звони. У меня новые охранники, толковые вроде бы ребята, заодно и проверим их в приближенной к боевой обстановке.

— А тех двух так и не нашли? — как бы между делом спросил я.

— Так и не нашли, — хитро блеснул глазами старичок. — Очень странная история вышла. Непонятная. Я, знаешь ли, всегда докапываюсь до сути, а тут не смог. И люди, которых я нанял для расследования — тоже. Машина есть, а те двое, что в ней сидели, исчезли, словно не существовали на белом свете. Сейчас новые времена, везде камеры, а они с того момента, как свернули с шоссе, больше ни на одной из них нигде не мелькнули. Тел на тех полянах, что близ машины расположены, нет, все проверили. В лес было сунулись — тоже ничего. Правда, вот в чем странность, — люди, которые этим занимались, много чего знают и умеют, а тут прямо в трех соснах заплутали. Вроде в лес только вошли, а потом два часа выйти не могли, знай по кругу ходили.

— Бывает же такое, — охнул я. — Вот ведь!

И клад, похоже, тоже не нашли, а он ведь лежит не так уж глубоко. Надо думать, дядя Егор им глаза отвел.

— Ну да, ну да, — покивал Карл Августович. — Короче — странно все это. Странно. Помнишь, я говорил тебе про знаки? Это один из них.

— А что полиция говорит? — уточнил я.

— Ничего не говорит, — лукаво прищурился Карл Августович. — Зачем ей что — то говорить? Дело о пропаже людей заведено не было, а значит, ей все равно.

— Как не было заведено? — изумился я.

— Вот так. Эта двое были людьми одинокими, ни родни, ни жен, ни детей не имели, стало быть, заявить о их пропаже некому. Кроме меня, разумеется. А я так рассудил, что мне лишний раз время на визиты в органы правопорядка тратить не хочется. Нет, изначально дело существовало, а потом бах — и пропало. Так случается.

Ну и славно, стало быть — концы в воду. То есть — в землю. Так сказать, — нет тела — нет дела. Одно печально — этот старый хрыч уверен в том, что я в пропаже его телохранителей замешан, по нему видно. Он этого даже не скрывает, между прочим. Впрочем, он мне так ничего и не предъявил, потому поводов для волнения нет. И, скорее всего, не предъявит. Весь этот разговор затеян лишь для того, чтобы дать мне понять — мол, я все знаю, но будем считать, что ничего не произошло. Вот как я к тебе хорошо отношусь, Валерий.

— Ну и правильно. — Я отсалютовал ему чашкой. — Да и мало ли? Может, найдутся еще, времени — то прошло всего ничего. Загуляли где — нибудь, случается такое.

— Может, и найдутся, — не стал спорить со мной Шлюндт. — Почему нет?

— А что с перстнем? — перевел я разговор в плоскость, которая меня интересовала куда больше. — Может, есть какие — то соображения?

— Да какие тут соображения? — Причмокнув, антиквар допил кофе. — Все и так ясно. Украшение конца четырнадцатого — начала пятнадцатого века, работа французских мастеров, материал — золото, камень — рубин, причем не абы какой, а из тех, что называют «голубиная кровь». Уж не знаю, как в те темные годы его занесло во Францию, поскольку «голубиную кровь» и сейчас в основном добывают в провинции Могок, в Бирме, а тогда вовсе его кроме как там, нигде найти было нельзя. Скорее всего, он попал в Европу через Китай, потому обошелся заказчику перстня в огромную сумму. Впрочем, в те времена случалось и такое, что за работу платил не заказчик, а купец, причем своей жизнью. Так дешевле. В конкретном данном случае именно так, скорее всего, и произошло. Ну а кто был тот мастер, что изготовил этот предмет — не скажу.

— Ну мало ли их было тогда, во времена Раннего Возрождения, этих мастеров, — решил я блеснуть своей образованностью. Зря, что ли, меня мама по музеям таскала?

— Этот перстень делали до Возрождения, — погрозил мне пальцем антиквар. — Потому и с именами мастеров ясности нет. Клейма к моменту изготовления данного предмета были уже не новостью, особенно во Франции, которая, как ни странно, и в этой части оказалась впереди Европы всей. Они даже моих пращуров обогнали, пусть и ненадолго, лет на десять. Правда, к чести германских ювелиров, наши клейма были куда информативней французских, по ним можно было понять, в каком городе сработана вещь и мастерами какого цеха. Франки же обходились цветочками и крестиками, из которых ничего было не ясно. С другой стороны — что с них возьмешь? Хотя в плане кулинарии им, разумеется, равных нет.

— Да и бог с ним, с мастером, — поторопил я Шлюндта. — Что это за перстень? Чей он?

— Чей он… — задумчиво повторил Карл Августович. — Чей. Валерий, скажи, а ведь ты с телефона можешь посылать электронные письма?

— Разумеется, — кивнул я.

— Замечательно. — Карл Августович жестом подозвал официантку. — Милая девушка, принесите мне еще чашечку кофе и, пожалуй, счет.

— Хорошо, — звонко ответила та и удалилась.

— Так вот, Валера, — продолжил антиквар. — Напиши прямо сейчас нашим партнерам письмо, из которого будет недвусмысленно ясно, что данный… Как ты тогда выразился? Тендер? Так вот, данный тендер снимается с торгов в связи с выявлением победителя. Предмет найден, награда уходит к тому, кто его обнаружил.

— А он найден? — уточнил я.

Старик улыбнулся.

— То есть — перстень здесь, в городе?

Улыбка стала еще шире.

— Однако. — Мне оставалось только головой покачать.

— Пиши, Валерий, пиши, — посоветовал он мне. — Как только ты отправишь сообщение, я расскажу про эту вещь все то, что тебе следует о ней знать. И не только расскажу.

— Но и покажу? Прямо здесь? — окончательно оторопел я, не обращая внимания на округлившиеся глаза официантки, которая принесла нам счет в красивой шкатулочке красного дерева.

Представляю, что она подумала, услышав эту фразу. Впрочем — плевать. Тем более что она тут же удалилась.

— Не трать время. — Карл Августович внимательно изучал счет. — Хм, как подросли цены за последнее время. Инфляция — вот истинный бич современного мира. Не глобализация, не коррупция, и даже не болтуны — политики, а инфляция. Впрочем, золото всегда останется золотом, потому мы с тобой никогда не будем ложиться спать голодными.

Он бросил в коробочку несколько крупных купюр, после секунду подумал и одну из них заменил несколькими мелкими.

Тем временем я выполнил его пожелание, отправив предводителям вурдалачьих семей сообщение о том, что в этот раз они ничего от меня не получат, поскольку их опередили.

— Итак. — Я показал Шлюндту текст письма, а после на его глазах нажал кнопку «отправить». — Что это за перстень, и где он сейчас?

— Знаешь, почти все знаменитые клинки прошлого имели свои имена. — Антиквар прищурил левый глаз. — То же самое — камни. Бриллианты, рубины, аметисты. А вот украшения очень редко получали имена собственные, хотя, казалось бы, кому, как не им, удостоиться подобной чести? В них вложен талант лучших мастеров золотых дел, их согревали теплом руки и шеи королей и королев, фаворитов и фавориток, премьер — министров и кардиналов. Людей, имена которых вошли в историю. Ан нет, все, чего они удостаиваются, это таблички «из личной коллекции украшений того — то». Вот и этот перстень из числа таких неудачников, нет у него имени. Это просто украшение, которое некогда носил на пальце король Карл Валуа. Если точнее — Карл Шестой.

Он произнес последнюю фразу очень многозначительно, и уставился на меня.

— И? — я сопроводил вопрос экспрессивным взмахом рук.

— Карл Шестой, — повторил Шлюндт. — Официально в хрониках называемый «Возлюбленным». Полагаю, в данном случае подразумевалось — народом.

— Значит, не любили его французы, — заметил я.

— Не то чтобы, — возразил мне антиквар. — Когда он умер, люди очень переживали и даже плакали. Но при жизни они его прозвали как?

Я понял, что он не отстанет, и провел пальцем по экрану смартфона. «Яндекс» мне в помощь.

— Валерий, такие вещи надо знать, особенное тебе, — возмутился Карл Августович, поняв, что у меня на уме. — Ты все же оканчивал профильный ВУЗ. Тебе не стыдно?

— Не — а. Я же не в архиве Лувра работаю, что мне до их королей пятнадцатого века?

— В народе его звали «Безумный», — недовольно произнес Шлюндт. — И к тому имелась масса поводов, причем никак не связанных с проводимой им государственной политикой. Народ всегда говорит то, что видит.

Безумный, значит. Это многое из увиденного мной во сне расставляет по местам, например, тот жуткий смех, что я слышал.

— Собственно, ничего удивительного в этом нет, — продолжал тем временем вещать Карл Августович. — Мы всегда в ответе за дела отцов, кто бы что ни говорил. Он был рожден от Карла Пятого Мудрого. Это был великий король, он остановил, пусть и на время, Столетнюю войну, да еще и церковь реформировал. Великие свершения! Великие. А как он был набожен, боги мои!

— Но? — поторопил его я.

— Но, при всей набожности, у него имелось довольно странное хобби, — понизил голос антиквар. — Ночами этот король частенько сидел в своей библиотеке, в которой была собрана богатейшая коллекция книг и свитков, посвященных оккультным наукам, нумерологии и астрологии. Днем он был ярчайший поборник веры, а ночью… Кто знает, кем он становился ночью? И что стало платой за эти его забавы, не судьба ли сына?

— Жесть! — выдохнул я.

— Не то слово. — Карл Августович благосклонно кивнул официантке, принесшей ему кофе и забравшей шкатулку. — Спасибо, милая барышня.

— Во сне мне привиделись какие — то горящие фигуры, — решил не скрывать я то, что знал. — К чему бы это?

— Это ты видел свадьбу Катрин де Фастоврин, любимой фрейлины Изабеллы Баварской, супруги Карла, — охотно пояснил антиквар. — Ее еще назвали «Бал объятых пламенем». Король и его приятели решили разыграть всех, натянули на себя мешки из пеньки и обмазались воском, да вот неприятность вышла — Людовик Орлеанский баловался с факелом и случайно подпалил одного из ряженых. А там воск да пенька, они вспыхнули мигом. Короля успели потушить, остальных — нет. Они горели, а Карл, которым вновь овладело в этот миг безумие, смотрел на них и хохотал. Кончилось все скверно. Со временем король окончательно обезумел, страна к концу его владычества практически распалась, и тем, что раньше было Францией, стали править англичане. Подобное безобразие продлилось недолго, но факт есть факт.

— Но перстень не ушел с ним в могилу, — заметил я. — Мне еще снилась гильотина и какой — то невысокий человек, смеющийся над тем, как головы летят в корзину.

— Поверь, его могли снять с пальца скелета, — резонно заметил антиквар. — Революция освободила французов от всех предрассудков прошлого, потому старинные могилы аристократов и королей они грабили с огромным энтузиазмом. Что же до того, кого ты видел… Если он стоял рядом с эшафотом, значит, был не просто гражданин, а кто — то из отцов революции. Может — Эвер или Дантон, может, кто — то из Робеспьеров. Они вроде все не сильно высокого роста были. А, может, кстати, и Демулен. Ты знаешь, ему такая вещица больше, чем другим подходит, он ведь был масоном, причем высокого градуса посвящения. Но вообще все зависит от того, какой именно этап французской революции ты видел. Они же сначала одних казнили, потом других, как раз тех, кто казнил первых, потом третьи казнили вторых. Знаешь, под конец народ вовсе перестал ходить на казни, хотя они в то время были самым главным развлечением во всех странах Европы. Приелось, понимаешь, французам это зрелище. Когда чего — то много, оно надоедает. Хорошо еще, что вовремя спохватились, поскольку Франция плавно начинала пустеть.

— Дантон. — Я потер лоб ладонью. — Робеспьер. Демулен. Офигеть!

Я почти привык, что история теперь часто стоит у меня за плечом и шепчет в ухо про то, что она, на самом деле, никуда не делась, что она тут, рядом. Но «почти» — не значит «совсем». И потом — та же Лыбедь была скрыта за пеленой веков, она была лишь одной строчкой в учебнике, от нее даже хоть какого — то портрета не осталось. А эти люди, которые являлись великими героями и невероятными злодеями одновременно, мне были известны по картинам, гравюрам, фильмам, наконец. И мне надо лишь протянуть руку, чтобы дотронуться до них.

— Валерий, к данным личностям слово «офигеть» не очень хорошо применимо. — Шлюнд немного ехидно посмотрел на меня. — Но это ладно. Так вот — перстень. Если желаешь, то мы можем прямо сейчас отправиться туда, где он находится. Как ты помнишь, я всегда держу свое слово.

— Прямо сейчас? — слегка опешил я. — Вот так просто?

Глава 9

 Сделать закладку на этом месте книги

— Разве я обещал тебе, что будет просто? — уточнил у меня Шлюндт, не без удовольствия наблюдая за моей реакцией на происходящее. — Речь шла о том, что ты сможешь увидеть искомый перстень. Изволь — вот он. А как ты его добудешь — совсем другой вопрос, он вне моей компетенции.

И ведь не придерешься, все так и есть. Перстень, натурально, в наличии, только находится он на пальце у человека, сидящего за дверью, у которой мы стоим. Надежной такой дверью, крепкой, в которую вделано окошко из небьющегося стекла и без ручки.

— Никаких надежд, — сообщил нам наш спутник. — Это и мои специалисты подтвердили, и несколько ведущих европейских психиатров. Их привозили родные Михаила Георгиевича.

— Их можно понять, — сочувственно произнес Карл Августович. — Имущество — имуществом, а до счетов в Швейцарии без паролей и кодовых слов не доберешься.

— Именно, — подтвердил Петр Францевич Вагнер, в чьей клинике, собственно, мы сейчас и находились. Меня он не узнал, а вот я его — да, доводилось мне тут бывать, и приватно, и с коллективом, во время учебы в школе. Нас сюда на комплексное обследование раз в год возили, причем всякий раз он нас встречал лично, произнося при этом короткую, но емкую речь о том, как важна профилактика разных заболеваний, особенно в юном возрасте. — Но, повторюсь, никаких надежд. Разум не вернуть. За шесть лет ни одного просветления. Более того — есть тенденция ухудшения, пациент становится все более агрессивным.

— Да? — я снова заглянул в окошко. — Сейчас вроде ничего такого не видать.

Обитатель довольно просторной палаты с мягкими стенами в настоящий момент и правда даже не думал буянить, он тихонечко сидел на кровати и беззвучно хихикал. Беззвучно, потому что до нас ни единого звука из палаты не доносилось.

— И слава богу, — печально сообщил мне доктор. — А вот на той неделе он чуть медсестру не придушил. Раскидал двух медбратьев и в горло ей вцепился.

— А что же родные? — уточнил у Вагнера Карл Августович. — Часто его навещают?

— Совсем забыли, — отмахнулся тот. — Когда поняли, что помутнение рассудка носит не временный, а постоянный характер, и получили права на управление имуществом и деньгами, то просто вычеркнули его из своей жизни. Нет, плату за его нахождение здесь вносят регулярно, но не более того. Года три как никого из близких не видел. Жена где — то в Италии обитает, дочь в США, а родителей его давно на свете нет. Впрочем, родных можно понять — смысла в визитах нет. Он все равно никого не узнает.

— Вот так живешь, живешь, а потом — раз, и ты уже не ты, — совсем запечалился антиквар. — Становишься просто обузой для окружающих. Страшно о таком даже подумать.

— Точно, — подтвердил я, глядя на худого и плешивого человека за дверью, фото которого лет десять назад украшало многие деловые издания. Правда, тогда он выглядел по — другому, куда более респектабельно. Я его вспомнил, он как — то раз приходил к нам в дом. — Чем так доживать дни, лучше уж от инфаркта загнуться. Или под машину попасть.

— Спорное утверждение, — заметил Вагнер. — Были у меня в практике разные случаи. А, собственно, господа, вам — то он зачем понадобился? Если это, конечно, не секрет.

— Не секрет, — добродушно произнес Шлюндт. — Признаться, сам он нам ни к чему. Моему юному другу нужно то кольцо, что находится у него на пальце.

— Как? — ошеломленно захлопал глазами врач. — Вы что? Это невозможно!

— Все возможно, Петр Францевич, — возразил ему антиквар. — Повторюсь — в этом мире возможно все, вопрос всегда только в цене. Валерий хочет получить предмет, который вашему пациенту совершенно не нужен, он готов кое — что за это предложить мне, а я, в свою очередь, буду рад за данную услугу расплатиться с вами. В результате все в выигрыше. Ну а что до бедолаги за дверью — для него ничего не изменится, он живет за той гранью, куда всему остальному миру хода нет.

— Изменится! — выкатил глаза Вагнер. — Еще как изменится. Он это кольцо никому с пальца снимать не дает, сражается за него, словно за жизнь. Дочь было тоже хотела его забрать, вещь — то все — таки дорогая, старинная, так он ей чуть ухо не отгрыз! Я предложил ей свою помощь, разумеется, но она махнула рукой, сказала, что пусть уж оно останется при нем.

— Какая щедрость! — рассмеялся Шлюндт. — Впрочем, у него состояние тогда в районе миллиарда было, не так ли? С такого куша чего не пошиковать.

Новое дело. Мне только с безумцем драки не хватало! И потом — что именно я готов предложить Карлу Августовичу за подобную услугу? Что он имеет в виду?

— Одно дело субтильная барышня, другое — мой юный друг. — Антиквар похлопал меня по плечу. — Спортсмен, здоровяк. Ему так просто ухо не откусишь.

— А если жена или дочь вернутся? — обеспокоенно спросил у него врач. — Вернутся и увидят, что перстня нет. Ведь скандал случится! Возможно — иск в суд! Суда, положим, я не боюсь, но вот удар по репутации клиники совершенно недопустим. Я слишком долго ее зарабатывал. Нет, нет, и не просите. Это положительно невозможно.

— Петр Францевич, никто не собирается забирать перстень себе, — вступил я в разговор. — Мне надо на него просто посмотреть, может, подержать в руках. И не более того.

Ну вообще — то я предпочел бы его положить в ячейку, к тем остальным предметам, но если нет — так нет. Все равно для меня главным является то, что обитает в перстне. Кстати, сдается мне, что именно из — за него бывшего бизнесмена так крючит, он не смог вынести тяжкое наследие прошлого, слабоват оказался, сломался.

— Петр, дело не в корысти, — мягко пояснил Шлюндт. — Мальчик пишет кандидатскую на тему «Ювелирное искусство средних веков», в данный момент набирает практический материал, а с ним беда. В нашей стране не так много украшений тех времен, а у этого бедолаги на пальце перстенек кого — то из мастеров той поры. Ну посмотрит он его, потрогает, сфотографирует, — и только.

— Все равно — нет, — твердо заявил врач. — Поймите, помимо репутационных аспектов есть и моральные. Да, Михаил Георгиевич ничего не осознает, но сути дела это не меняет. Этот человек — мой пациент, я не вправе поступать с ним подобным образом. К тому же это небезопасно, поверьте! К помощи же санитаров я прибегать в данном случае не могу, это неминуемо приведет к огласке случившегося. Так что — извините, господа!

— Петр Францевич, помнишь одну вещицу, которую ты так желал у меня приобрести пару месяцев назад? — веско произнес Шлюндт. — Я тебе тогда еще отказал? Теперь ситуация изменилась, и у тебя есть шанс стать ее обладателем.

Замолчал Вагнер, задумался.

— Карл Августович, на пару слов, — обратился я к антиквару, тот понятливо кивнул, и мы отошли в сторонку.

— Он согласится, — шепотом сообщил мне Шлюндт. — Сейчас поразмышляет и согласится.

— Думаю, что да, — признал его правоту я. — Но что — то мне подсказывает, что простым поиском клада моя благодарность за помощь тут не ограничится.

— Валерий, Валерий, — укоризненно произнес Карл Августович. — Зачем все сразу переводить в плоскость «ты мне — я тебе»?

— Потому что меня с детства приучили к тому, что любая сторонняя помощь чего — то стоит, — парировал я. — К тому же вы сами сказали, что оговоренную часть сделки выполнили, перстень отыскали. А все остальное — дополнительные услуги, которые, естественно, чего — то да стоят.

— Формально ты прав. — Шлюндт достал из кармана забавную круглую коробочку, открыл ее, и засунул в рот зеленую круглую таблетку. — Не желаешь? Мятные пастилки, в жару очень хороши, притупляют жажду.

— Нет, — отказался я. — Итак?

— Ну если ты настаиваешь… — Старик наморщил лоб, как бы решая, что именно попросить. — Скажем так — ты даешь мне слово, что один раз по моей просьбе изменишь свое решение по какому — либо вопросу.

Не скажу, что ждал такого, но все равно не удивлен. Вернее — я был уверен, что подобное условие раньше или позже прозвучит, но думал, что все же позже, чем раньше. Но нет, не стал господин Шлюндт тянуть, и использовал первый же подходящий случай. Впрочем, данный вариант все же чуть мягче и лояльней того, что я предвидел услышать.

Хотя это ничего не меняет, разумеется.

Я подошел к окошку в двери, глянул на человека, находящегося за ней, задержал взгляд на перстне, поблескивающем на его пальце, повернулся к антиквару и твердо заявил:

— Нет.

— В смысле? — на этот раз антиквар на самом деле удивился, никакого наигрыша тут в помине не имелось. Он на самом деле был уверен в том, что я отвечу согласием, потому отказ его обескуражил. Ну, может, и не обескуражил, может, я себе льщу, но в любом случае подобного он явно не ожидал.

— В самом прямом, — пояснил я. — Данное условие для меня неприемлемо, Карл Августович. Я никогда не обещаю того, в чем не уверен, потому даже в детстве на «американку» никогда с ребятами не забивался. Кто знает, что надо будет сделать, если проиграешь? Вдруг придется, например, без трусов три круга вокруг школы обежать? Унизительно же, девочки смотрят. А надо, слово дано, заднего не включишь, ибо западло. Так что — нет. Придется, как видно, идти другим путем, не самым прямым и чистым, но все же действенным. Есть у меня кое — какие соображения на этот счет.

И я демонстративно цыкнул зубом, так, будто он у меня болит. Шлюндт понял мой намек, его взгляд стал колючим.

— Но, само собой, обещанный гонорар за ваши труды будет выплачен в полной мере, — заверил его я. — Назначайте день, называйте время, и я сделаю все, что от меня зависит. Тем более что удружить вам для меня всегда в радость.

И я растянул рот в улыбке, демонстрируя ему все свои тридцать два зуба, из которых несколько были ненастоящими.

— А я вас вспомнил, молодой человек, — вдруг сообщил мне Вагнер. — Увидел ваши зубы — и вспомнил. Вы сын Анатолия Дмитриевича Швецова, верно? Мы специально тогда материалы из Женевы заказывали, ваша матушка настояла. А вы, помнится, убеждали ее, что это все блажь.

Было такое. Мы тогда с «соколовскими» пацанами схлестнулись, и мне два верхних зуба один из них при помощи кастета удалил. Ну и губу крепко разодрал, мне ее в этой же клинике после пластический хирург в норму приводил. Тоже, разумеется, по настоянию мамы. Я был против, ибо пыль странствий и шрамы украшают мужчину, ну или как минимум добавляют ему шарма. Я на этот шрам за три месяца пяток доверчивых дурочек поймал, между прочим, рассказывая им на ходу сочиненные байки о его происхождении. Ясно, что с дамами постарше такой трюк не пройдет, но на первокурсниц он действовал отлично, особенно если в дополнение к нему шел «чилаут» в каком — нибудь приличном клубе.

— У вас прекрасная память, Петр Францевич, — отвесил я врачу легкий полупоклон. — Уважаю.

— Профессиональная, — скромно заметил тот. — Как здоровье отца? Давненько он к нам не заглядывал.

— Должно быть, времени у него нет, — ответил я. — И потом — он не любит подобные заведения. Считает, что чем реже ты в них появляешься, тем меньше проблем свалится на твою голову.

— Распространенное заблуждение. — Лицо Вагнера стало грустным. — Как увидите его…

— Маловероятно, — прервал я его слова. — Мы не так часто общаемся. Но если вдруг — я непременно передам ему ваш поклон и приглашение на плановый осмотр. И еще одна просьба…

— Петр, ты получишь кинжал Зияуддина, — не дал мне договорить Шлюндт. — Он твой. Но мой юный друг войдет в эту палату и осмотрит перстень.

— Карл Августович, теперь я тем более против, — насупился врач. — Повторю то, что уже говорил — человек за дверью опасен. Он не контролирует себя, поскольку лишен разума. Перстень же — краеугольный камень его безумия, предмет, который он будет защищать всеми силами. Бог с ней, с репутацией, но мы не вправе рисковать жизнью и здоровьем этого юноши.

Ну не знаю, не знаю… Полагаю, мой папаша только обрадуется, если меня придушит псих. Скажет что — то вроде: «подобное к подобному тянется».

— Петр, возможно, я тебя крайне удивлю, но человечество давным — давно изобрело массу медикаментозных средств успокоительного типа, — задушевно сообщил Вагнеру антиквар. — Поставь этому беспокойному господину какой — нибудь укольчик, после которого он заснет сладким сном, да и все. Наш мальчик зайдет, посмотрит колечко и после выйдет, а ты получишь кинжал, некогда принадлежавший легендарному герою Кавказа, который тебе так нужен, уж не знаю зачем.

И в самом деле — на кой врачу кинжал горца? Убей не пойму. На коллекционера холодного оружия он точно не похож. Впрочем — какая разница? Вопрос в другом — что затеял мой хитроумный друг? Что он хочет получить от меня?

— Укольчик, — посопел Петр Францевич. — Ну если что — то седативное, и не очень большую дозу… Ах, Карл Августович, Карл Августович, на что только не пойдешь из уважения к вам?

И он покинул нас, направившись по коридору в сторону поста, на котором скучала очень симпатичная медсестричка.

— Валерий, молчи, — велел мне антиквар еще до того, как я ч


убрать рекламу






то — то произнес. — Будем считать мой поступок просто дружеским жестом. И имей в виду, если ты сейчас отпустишь шуточку вроде «займом, а не жестом», я очень расстроюсь.

Займом, дорогой ты мой человек, займом. Ты это знаешь, и я это знаю. Просто очень тебе не хочется, чтобы я прибегал к помощи вурдалаков, вот и все. Кстати — я бы на самом деле именно так и поступил. Сдается мне, эти твари пробрались бы как в клинику, так и в палату даже не вспотев, хотя бы просто потому, что мертвые не потеют. Другое дело, что при этом они наверняка убили бы этого бедолагу, да и персонал мог пострадать. Плюс, если бы тот же Михеев пронюхал про данную операцию, кто знает, как бы он отреагировал. Вернее — ясно, как именно. Вот оно мне надо? Да и обошлось бы подобное мероприятие крайне недешево, в чем в чем, а в этом я уверен.

И вот как тут не принять предложение Ласло? Нужны оборотные средства, ох как нужны.

Петр Францевич вернулся не один, с ним пожаловали два дюжих молодца, которые первыми вошли в палату, откуда моментально послышались звуки некоей возни, истошный хохот и короткие, отрывистые фразы вроде «держи его», «кусается», «стягивай, стягивай».

Они привязали руки и ноги бизнесмена к кровати, там, оказывается, для этих целей специальные крепежи имелись. Только после этого Вагнер зашел внутрь, предварительно отпустив своих помощников, зачем — то оглянулся на нас и воткнул тонкую иглу шприца в тело безумца.

Тот что — то промычал, не переставая скалить зубы, зло завращал глазами, но очень быстро угомонился, зевнул пару раз как котенок, да и заснул.

— Всё. — Петр Францевич приложил палец к вене, бьющейся на шее пациента, а после вышел к нам в коридор. — Но имейте в виду, на таких, как он, подобные средства действуют не так, как на обычных людей, так что он может довольно быстро проснуться. Делайте, что хотели, но постарайтесь особо не затягивать свои исследования.

— Ну разумеется, — заверил его Шлюндт. — Это в наших общих интересах. Валера, что ты встал, как столб? Тебе же говорят — время идет.

И в самом деле — чего это я? Все, дорога открыта, надо идти и записывать себе в актив еще одну находку.

Визг. Истошный визг, вот что встретило меня прямо на пороге палаты. Голос был мужской, но истерил он прямо как женщина, находящаяся в состоянии крайнего гнева.

«Убирайся отсюда», «Вон, вон, я сказал!», «Хранитель, у тебя нет надо мной власти» — вот лишь малая толика того, что мне удалось разобрать. Сказано было больше, но время от времени тот, кто жил в перстне, переходил практически на ультразвук, я от этих воплей чуть не оглох.

— Уймись, — рявкнул я, не выдержав, но перстню, похоже, на мои приказы было плевать.

Значит, и так бывает? Значит, не всякая вещь мне покорна? Или просто этот предмет не часть какого — то клада?

Хотя нет, Великий Полоз тогда четко дал нам со Стеллой понять, что все эти вещи лежали в земле и раньше времени ее покинули.

— Не приближайся! — заходился в крике перстень. — Не смей меня касаться!

— Да вот еще, — проворчал я. — Стоило тогда весь огород городить.

Но внутри все же некий ледок сомнений имелся, что врать. В прошлый раз меня занесло в курган вне времени, что если и сейчас нечто подобное случится? Нет, вряд ли Великий Полоз будет мне устраивать торжественное рандеву по поводу каждого найденного предмета, полагаю, у него и поважнее дела имеются, но тем не менее?

Впрочем — чего тянуть? Долгие раздумья убивают решительность, и в результате дело оказывается проваленным, потому я цапнул палец спящего сумасшедшего и попытался стянуть с него перстень. Не преуспел, ибо тот сидел на нем как приклеенный, а после мир вокруг меня потемнел и закружился, словно карусель.

Темнота эта была не той, в которую я попал благодаря Полозу, она являла собой нечто совсем другое. Это была… Даже не знаю… Метель, состоящая из миллионов черных точек, вращающихся подобно огромной воронке, на дне которой я и оказался.

— Так ты еще слаб, Хранитель! — провыл все тот же голос, но теперь в нем слышалась злобная радость, а в черной, движущейся с немыслимой скоростью стене появились две красные точки — Слаб и неумел. Я заберу твою душу, я выпью тебя, осушу досуха, и не надейся, что это случится быстро.

— Да что у вас за нравы такие! — возмутился я. — Только и знаете, что «осушу» да «осушу». Но когда такое вурдалак говорит, еще ничего, а тут какая — то побрякушка. Тьфу!

Красные точки глаз все это время спускались ниже и ниже, причем за черным маревом, кружащимся все быстрее и быстрее, угадывалось гибкое тело, чем — то напоминавшее змеиное. Причем у меня создалось впечатление, что душа перстня не знает о том, что я ее вижу, и потому такая смелая.

Воронка начала сужаться, как видно, мой противник решил особо не тянуть со своими планами, но и я не зевал. Как только мне стало ясно, что имеется возможность до него дотянуться, я лихо подпрыгнул, вытягивая руку, и вцепился ей в тварь, скрывающуюся за темной пеленой.

Как есть змея, только без чешуи! Тело у этой погани оказалось скользкое, сильное, мигом обвившее мою руку. А вот рожа ничего общего с пресмыкающимся не имела, но это не значит, что она от этого стала краше. Ничего более уродливого я в жизни не видал.

Это была какая — то пародия на человека. Маленькое, с кулачок, лицо с гротескными носом, ртом, лбом, но при этом они были бесформенны и словно расплющены.

— Отпусти! — негодующе крикнула тварь, и ее хвост стегнул меня по подбородку. — Ты не смеешь! Это моя реальность, я в ней хозяин!

— Это мой мир, — прорычал я. — А ты в нем лишь вещь, созданная одним человеком для другого, и не более. Ты служишь нам, а не мы тебе!

Вопрос — что мне с ним делать — то теперь? Ясно же, что эта пакость не сдастся никогда, вон как дергается.

— Я все равно тебя сожру! — вопила сущность, все сильнее сдавливая своим мускулистым телом мою конечность и сверкая красными глазами. — Но не убью, ты будешь умирать раз за разом сотни лет! Я сильнее тебя, Хранитель! Сильнее!

Ответа на вопрос я так и не нашел, потому решил сделать то, что в данной ситуации было наиболее возможно. Я начал сжимать пальцы, которые захватили врага в аккурат там, где у него, по идее, находилось горло. Проще говоря — я начал эту тварь душить.

А что еще остается делать? Это первый предмет, который проявил подобную агрессию по отношению ко мне. Может, с такими именно так и надо поступать? Как там у классика? «Если враг не сдается, его уничтожают». Главное, чтобы получилось уничтожить. Единственное, может, таких не душить надо, а как — то по — другому убивать? Но как?

Похоже, обитатель перстня ничего такого от меня не ожидал, а я, в свою очередь, с радостью заметил, что глаза его начали расширяться, а слова окончательно перестали быть разборчивыми и вскоре сменились хрипом. Стало быть, эти твари смертны, я могу их убивать. Вот и славно, вот и выяснили.

— Осшштановишь! — просипела душа украшения. — Нет! Я могу… Хррррр… Я тебе…

— Можешь, можешь, — успокаивающе сообщил ему я, кинув взгляд вверх. Воронка над моей головой начала закрываться, словно пряча меня в огромный кокон. — Можешь умереть и оставить род людской в покое.

— Ты Хрфффнитель… — выдавил из себя мой противник с великим трудом, напрягая мощные мышцы своего тела и мешая мне довершить начатое. — Ты не…

Что «не» — я не узнал, потому что силы, наконец покинули его тело, кольца, оплетавшие мою руку до плеча, распались, и я с удовольствием завершил начатое. Проще говоря — додушил эту пакость, не без радости глядя в ее медленно меркнущие глаза. Тоже, кстати, удобно, эдакий индикатор активности. Горят — клиент жив, потухли — мертв.

И сделал это вовремя, потому что стены, сотканные из мрака, приблизились друг к другу почти вплотную, и сверху чернота тоже накатывалась подобно волнам. Такое ощущение, что эта дрянь собиралась меня попросту переварить в своем инфернальном желудке.

Хотя — может, оно так и было на самом деле? Силу она и впрямь, похоже, набрала немалую. Ну оно и понятно, столько веков пожирать души людей, причем души непростые. Король, революционер, бизнесмен — это только те, о ком я знаю. И бог весть кто еще остался там, за пеленой безумия.

Тело того, кто жил в перстне, дернулось в последний раз, а секундой позже я осознал, что в руке моей пустота. Исчезла скользкая изворотливая дрянь, разлетелась на черные бесформенные хлопья, которые сначала закрутились спиралью вокруг меня, а после стремительной стрелой умчались вверх, разрывая в клочья мрак над моей головой. Раздался многоголосый хохот, но не истеричный, а, скорее радостный, и следом за этим в появившейся бреши я увидел десятки звезд, стремительно поднимавшихся все выше и выше. Они блистали настолько ярко, что их свет меня ослепил, заставив прикрыть глаза ладонью и инстинктивно сделать пару шагов назад. Вот только сзади ничего не было, там оказалась пустота, в которую я и полетел, осознавая, что теперь мне, скорее всего, точно конец, ибо если и долечу до дна пропасти, то там точно расшибусь в лепешку. И неважно, что все это происходит вне моей реальности, у меня теперь прописка в двух мирах.

А потом, когда отчаяние начало пробираться в мою душу, я увидел огненный росчерк, который подхватил меня, раскрутил и бросил вверх, пророкотав напоследок:

— Молодец!

И наступила совершеннейшая темнота, которую вдруг нарушил приглушенный, но при этом привычно — вкрадчивый голос Шлюндта.

— Не следует так переживать, любезнейшая Марина Леонидовна, — ворковал он. — С Валерием все в порядке. Просто — жара, эмоции, избыток кофеина, определенная усталость…

Марина Леонидовна? Да нет! Не может быть…

Я открыл глаза и понял, что нахожусь в больничной палате, но не в той, где обитал несчастный безумец, а в другой, обычной, без мягких стен и с окнами. За которыми, кстати, стояли сумерки, да и в палате было темно, единственная полоска света падала из — за чуть приоткрытой двери.

Это сколько же я без сознания был?

— Валерий всегда был спортивным мальчиком, за ним подобного сроду не водилось. — Да, это была моя мама. Вопрос — как она тут оказалась? — Петр Францевич, скажите мне честно — это наркотики?

О боже, опять началось! У моих родителей было два пунктика. Мама боялась того, что я подсяду на иглу, отец опасался того, что я выберу неверную дорогу в половых пристрастиях. Причем и та, и другой переживали абсолютно безосновательно. И если отец со временем угомонился, то мама, видимо, никогда не успокоится.

— Марина Леонидовна, хорошая моя, не переживайте. — К разговору подключился Вагнер, который, судя по всему, тоже стоял за дверями той палаты, в которой я лежал. — Мы первым делом взяли у мальчика кровь на анализ, в том числе проверили и на запрещенные препараты, у нас такой регламент. Он абсолютно чист. Вообще анализ отличный, вот, посмотрите сами. Лейкоциты в норме, сахар тоже…

— Но обморок? — упорствовала мама. — Да еще такой длительный! И потом, Карл Августович, вот эта «определенная усталость». Вы что имели в виду?

— Видите ли… — Шлюндт сделал паузу, и я весьма явственно представил, какое именно выражение лица у него появилось в данный момент. Опять он что — то задумал. — Это не мое дело, причем совершенно, но… Как я сказал вам ранее, мы с Валерием в определенном роде коллеги, если точнее, я консультирую его по некоторым рабочим моментам. Архивисты и антиквары — это две стороны одной монеты, мы служим прошлому. Так вот, я настолько застрял в этом прошлом, что полностью лишил себя будущего. Нет у меня ни жены, ни детей, ни, само собой, внуков. И я, признаюсь, очень привязался к вашему сыну. По — стариковски привязался, без каких — либо иных моментов. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

— Ну конечно же, господи, — подтвердила мама. — И все же — что вы имели в виду?

— Марина Леонидовна, это не мои тайны, это слишком личное, — уклончиво ответил этот хитрец. — Может, лучше вы сами поговорите с мальчиком, когда он проснется?

— Этот мальчик и в детстве был не слишком со мной откровенен, — заметила мама. — А уж теперь — то… Рассказывайте!

— Валерий чересчур близко сошелся с одной девицей, — помявшись, и как бы неохотно поведал ей антиквар. — Нет — нет, это вполне пристойная особа, и весьма привлекательная к тому же. Состоятельная, к слову, у нее свой… Э — э—э… Как же это? Салон красоты. Да. Престижный, модный, в центре города, на «Белорусской». Но при всем этом она не лучшим образом влияет на мальчика. Иногда мне кажется, что она зачем — то привязывает его к себе незримыми цепями, постоянно играя на его чувствах. Валерий внешне всегда невозмутим и уверен в себе, внешне он эдакий Зигфрид, просто — таки потомок Нибелунгов, но душа — то у него тонкая, можно сказать артистическая, сиречь — уязвимая. Вам ли этого не знать?

— Хотя бы не наркотики, — немного растерянно пробормотала мама. — Ох, Карл Августович, знали бы вы, как же тяжело со взрослыми детьми!

— Увы, не знаю! — в голосе антиквара зазвенела хрустальная слеза. — И рад бы, но не ведаю. Потому и принимаю все радости и беды Валерия близко к сердцу, уж извините меня за такую прямоту!

— Это вы меня простите! — купилась на его уловку мама. — Я вся на нервах, вот и несу всякую чушь.

Дверь еле слышно скрипнула, кто — то заглянул в палату, я немедленно закрыл глаза.

— А как зовут эту девицу? — как бы между прочим поинтересовалась у антиквара мама, прикрывая дверь обратно.

— Стелла, — охотно отозвался Шлюндт. — Стелла Воронецкая.

— И имя — то какое. — Я словно увидел, как мама забавно поморщилась. — Стелла! Тоже мне… Волшебница Розовой Страны.

— А? — мигом насторожился антиквар. — Почему волшебница? Никакая она не волшебница. Я же говорю — она салоном красоты владеет!

— Это из Волкова, — пояснила ему мама. — Помните «Волшебника Изумрудного города»? Валера очень любил в детстве эту книжку.

— А, сказка, — успокоился Карл Августович. — Ну да, ну да… У меня, кстати, визитка этой особы где — то была… Сейчас… Да вот она, держите.

Ну, старый хрыч, вот это ты зря устроил. Не стоит, вооружившись только молотком, пробовать разобрать атомную бомбу. И сейчас речь идет не обо мне.

— Спасибо, — поблагодарила его мама. — И за заботу, и за то, что за моим сыном присматриваете. Он совсем от дома отбился, и это, конечно, очень плохо. Я надеялась, что перебесится, повзрослеет, поймет, что семья — это главное, но… Пока никак. Наша вина в этом есть, я не спорю, но надо же уметь прощать.

— Да мне в радость эти хлопоты, — на этот раз, как мне показалось, абсолютно искренне сказал старик. — Я рядом с ним молодею, а это, знаете ли… Вот что я думаю, Марина Леонидовна, а пойдемте — ка выпьем кофейку. Петр Францевич, обеспечишь?

— Конечно, — отозвался владелец клиники. — Светочка! Проводи гостей в мой кабинет и подай им кофе! А я задержусь, пойду посмотрю, как там мой пациент.

— Ох! — всхлипнула мама.

— Это терминология, — успокаивающе проворковал Шлюндт. — Пойдемте, пойдемте.

Они ушли, а Вагнер вошел в палату, где его уже поджидал я.

Глава 10

 Сделать закладку на этом месте книги

— Петр Францевич, кому пришла в голову идея позвать сюда мою маму? — поинтересовался у него я, спрыгивая с кровати и быстренько блокируя своим телом вход таким образом, чтобы мой собеседник палату не покинул. — И не надо звать медсестер, чтобы те померяли мне давление. С ним все в порядке.

— Карл Августович сказал, что это надо непременно сделать, — ответил мне Вагнер, а после пальцем оттянул мне веко, что — то пытаясь под ним увидеть. — Голова не кружится?

— Кружится, — не стал скрывать я. — И болит! Как голос мамы услышал, так сразу это все и началось! Откуда вы только телефон ее взяли? Хотя о чем я, в моей же трубке, конечно.

— Валера, мы приличное учреждение, — как мне показалось, обиделся на данные слова врач. — Никто в ваш девайс и не подумал бы залезать, вы что? Это вторжение в частную жизнь, подсудное дело. Просто у нас тут никогда ничего никуда не пропадает, все хранится в регистратуре или архиве, в том числе и телефон вашей матушки. Она тут лечилась, вас лечить привозила, само собой, все данные были внесены в карту. Ну а номера люди за тридцать меняют крайне редко. Господин Шлюндт предложил сообщить ей о том, что вы потеряли сознание, я счел это рациональным. Вы юноша из хорошей семьи, наш пациент, разве я мог поступить иначе?

— Можно было мне под нос нашатырь сунуть, — отозвался я. — Пара вдохов — и мы снова вместе, все трое. Даже четверо, если считать того господина, который не в себе.

— Пробовали, — заверил меня врач. — Нулевой эффект. А если вспомнить, как вас корежило… Хотя нет, даже вспоминать не желаю, я чуть не поседел, подумал, что мы тогда эпилепсию у вас просмотрели. Я уже успел вашу карту поднять, результаты диспансеризаций просмотреть и педиатру по этому поводу выговор сделать. Как результат — вы без чувств, приходить в себя не желаете, а время идет. Само собой…

— Все, можно не продолжать, — остановил я Вагнера. — Извините, Петр Францевич, вы действовали абсолютно верно. Я и сам на вашем месте так поступил бы. Просто у меня с родителями не очень простые отношения…

— Молодость, — покивал он. — Пора бунтарства и нонконформизма. Сам был таким, понимаю.

— Вот потому мне бы отсюда удалиться, причем так, чтобы с мамой не столкнуться, — довел я мысль до конца. — Не хочу я ее расстраивать, а порадовать нечем. Она просто желает, чтобы все было как раньше, а принять то, что так уже не будет никогда, не хочет.

— Мне это все не сильно нравится, — признался врач. — Во — первых, маму надо любить и уважать, это самый важный человек в мире. Во — вторых…

— Одежда моя где? — остановил я его, поняв, что это надолго.

— На стуле, — показал он в угол палаты. — У нас с этим строго, прием вещей кастеляншей только по описи и с подписью владельца. А вы, Валерий Анатольевич, были без сознания. Так вот, — во — вторых…

Дальше я его слушать не стал, поскольку в самом деле увидел на стуле свои джинсы с футболкой. И телефон тут же обнаружился, вместе с ключами и деньгами. Причем на экране, когда я проверил работоспособность аппарата, высветилось приличное число пропущенных вызовов.

Черт, точно! Мне же Ласло должен звонить по поводу завтрашней поездки! Некрасиво получилось, прямо скажем, он ведь мог подумать, что я «заднего» включил. Я бы так и подумал, что греха таить?

Но хорошо, что я звук убрал, когда в клинику входил. Что если бы Карл Августович, под предлогом того, что «это может быть важный для мальчика звонок», с тем же мадьяром пообщался? Кто знает, что из этого получилось бы? Полагаю, ничего хорошего.

Ладно, сейчас выйду из клиники — наберу.

— …здоровье — это очень важный фактор, — закончил тем временем свою просветительскую речь Вагнер. — Ну и потом — мне очень не хочется ссориться с вашим отцом. Он в большой дружбе с Потоцким, как вы, возможно, знаете, а тот, в свою очередь, поставляет нашей клинике аппаратуру с изрядной скидкой.

— Не поссоритесь, — успокоил я доктора. — Мы давно не общаемся, потому повода для переживаний нет. И вообще — просто обнаружьте с остальными мое отсутствие, разыграйте сценку «как же так», поругайте охрану, которая меня выпустила с территории, да и все. А я вас не выдам. Слово даю!

— Так она вас на самом деле не выпустит, — заметил Вагнер. — У нас с этим строго. Тем более в ночное время.

— Кстати — который час? — заинтересовался я. — Небось около полуночи?

— Вроде того, — подтвердил Петр Францевич. — Десять минут двенадцатого.

— Ого. — Я потянулся. — Тогда мне точно пора. Еще пятьдесят минут, и карета станет тыквой.

— Валерий, — остановил меня голос Вагнера у самой двери, когда я уже взялся за ручку, причем его тембр разительно отличался от того, что был минуту назад. — Еще один вопрос, если можно.

— Какой? — повернулся я к нему. — Если вы снова о маме…

— Нет — нет… — Врач замялся, и это было непривычно. Вагнер всегда производил впечатление очень уверенного в себе человека, он всегда излучал позитив. А тут — гляди — ка. — Другое… Валерий, вы из них?

— Из кого? — опешил я. — Петр Францевич, вопрос не вполне понятен. Вернее — ответ на него очень уж многовариативен.

— Из них, — отвел глаза в сторону доктор. — Из тех, кто умеет больше, чем дозволено природой.

О как. Это уже интересно. Нет, дружба этого человека со Шлюндтом подразумевает то, что он может знать больше, чем обычный обыватель, но речь — то точно идет не про антиквара.

— Знаете, события последнего года здорово пошатнули мое привычное мировоззрение, — продолжал тем временем Вагнер. — До встречи с… С одним из ваших коллег, скажем так, я твердо был уверен в том, что все на свете можно объяснить с научной точки зрения. Вообще все. А теперь, после того что я видел тогда, да и сегодня… Но даже представить не мог, что вы, мальчик из такой хорошей семьи… Нет — нет, я не считаю ваши занятия предосудительными, но все же!

Я молчал, слушал, смотрел на него и гадал, кем же был тот, кто так лихо управился с Петром Францевичем. И мое молчание заставило моего собеседника начать нервничать.

— Собственно, все, что я хотел сделать, это поблагодарить вас за помощь моей клинике и отдать вот это. Мне кажется, так будет правильно.

Он протянул ко мне руку, разжал кулак, и на ладони я увидел перстень. Тот самый.

— Неожиданно, — признал я, забирая украшение. — С чего бы?

— То есть? — удивился и доктор. — Не знаю, каким образом, но вы излечили болезнь Михаила Георгиевича. Ну да, ваши методы отличаются от того, что делал Александр, и они энергетически более затратны, но результат есть результат. Мои специалисты ничего не смогли сделать, приглашенные светила расписались в своем бессилии, а вы за пять минут взяли и вернули рассудок тому, кому куча медиков вынесла приговор. Правда, сами при этом чуть не пострадали.

Ну конечно же! Я уничтожил обитателя перстня, а тот, в свою очередь, как видно, не совсем иссушил разум бедолаги — бизнесмена, вот он и пришел в себя.

Но это ладно. Кто такой Александр, и что у него за методы были?

— Нет, Михаил Георгиевич еще немного заговаривается, у него проблемы с ориентацией в пространстве и времени, но одно несомненно — он отдает себе отчет в происходящем. То есть он в своем уме. И это — чудо.

— Которое сотворила ваша клиника, — сразу оговорился я. — Мое имя фигурировать не должно. Ваши специалисты не теряли надежды, они пробовали новые методики, разрабатывали прогрессивные способы лечения… И так далее. Вам — слава, мне — моральное удовлетворение за доброе дело.

— И вот этот перстень, — добавил Вагнер. — Ведь он являлся причиной болезни? Верно? Это же не просто украшение, а нечто большее?

Я молча глянул на него.

— Просто пациент первым делом стянул его с пальца и забросил в угол, — пояснил доктор. — С невероятным отвращением на лице. Я сам это видел. Он словно ядовитую гадину в руках держал. Столько лет эту побрякушку берег как зеницу ока, чуть дочь родную из — за нее не придушил, и тут… А рядом вы лежите пластом, только ноги дергаются.

— Выздоровел человек, и слава богу, — холодно повторил я. — А уж что, почему… В этом мире чего только не бывает?

— Да, вы явно с Александром из одной компании, — невесело улыбнулся Вагнер. — Ладно, если вы желаете сбежать — самое время. Думаю, скоро ваша мама и Карл вернутся обратно. А перстень… Я так подумал — в моей клинике подобной вещи не место. Ни к чему она здесь. Вы же за ней пришли, так что забирайте и уносите отсюда куда подальше.

Мне снова очень захотелось уточнить, кто же такой этот таинственный Александр, но довод врач привел железный, потому я прислушался к его советам. Напоследок только показал ему перстень и спросил:

— А проблем не будет? У вас, у меня? Родные и близкие про него вспомнить могут.

— Михаилу Георгиевичу он, как было сказано, более даром не нужен, а что до его родных… Там теперь такие проблемы начнутся, что им не до подобной мелочи будет. Боюсь, что когда мой пациент окончательно придет в себя и узнает, что его тут забросили, словно старую мебель, при этом лишив всех прав на состояние, то очень сильно рассердится. У него и до болезни характер был тяжелый, а теперь — то…

Мне показалось, что он хотел еще что — то то ли сказать, то ли спросить, но время на самом деле поджимало, потому я прикрыл дверь палаты, и шустро побежал по коридору к лестнице.

Охрану я миновал просто, перемахнув забор в одной максимально удаленной от въездной группы точке. Нет, имелись у меня сомнения насчет видеокамер и сигнализации, но вроде как нигде ничего не загудело, и крепкие ребята в синей униформе, гомоня, не бросились по моему следу. Впрочем, возможно, господин Вагнер за это время успел отдать необходимые распоряжения? Сдается мне, он не только с моими родителями, но и со мной лично не хочет отношения портить, что довольно странно. Отец — там все ясно, у него характер не лучше, чем у этого пришедшего в себя бедолаги. Но я? Я — то как Петру Францевичу насолить могу? Он один из самых известных медиков если не страны, то столицы точно, а я простой архивариус, весовые категории несоизмеримы.

И все же — так есть.

Интересно, что в свое время сделал упомянутый Александр, что Вагнер настолько шелковым стал? Чем он его пуганул? И ведь ни у кого не узнаешь.

Повертев головой, я заметил довольно далеко от себя автобусную остановку, освещенную фонарем, и направился к ней. Нет — нет, надежды на то, что скоро придет автобус, у меня не было никакой, вряд ли они в этих краях до такого часа катаются, но ждать такси лучше сидя под крышей, чем стоя на пыльной обочине. Причем недалеко от остановки располагался вход на больничную территорию, так что я, по сути, шел в обратном направлении.

Уточнив адрес клиники, который я, естественно, не помнил, я вызвал такси, а после начал просматривать пропущенные звонки. Ласло, Юлька, Юлька, Юлька. Господи, что ей опять от меня надо, а? Вроде обо всем поговорили? Этот номер не знаю, этот тоже. Снова Ласло.

Короче — мадьяр звонил четыре раза, Юлька четырнадцать, по разу отметились мои новые друзья — вурдалаки, как видно, хотели высказать свое «фи» на предмет столь быстрого завершения тендера. Ну это их проблемы, меня подобные нюансы не волнуют. Даже перезванивать не стану.

А вот Ласло надо набрать прямо сейчас.

— Добрый вечер, Валерий, — привычно мягко прозвучал голос мадьяра в трубке. — Надеюсь, у тебя все в порядке?

— Абсолютно, — заверил его я. — И сразу хотел бы извиниться за то, что не отвечал на звонки. Не было такой возможности. Но завтрашняя поездка в силе, даже не сомневайся.

— И не думал этого делать, — рассмеялся тот. — Просто мы так и не определились со временем начала похода. Предлагаю шесть утра. Уже светло, но дороги при этом еще пусты.

— Отличное время, — согласился я. — Ты к моему подъезду подъедешь, я верно понимаю?

Вообще — то я не говорил мадьяру свой адрес, но отчего — то был уверен в том, что он его знает.

— Верно, — подтвердил мадьяр. — До встречи!

— До нее!

Ладно, это сделано. Теперь выясню, чего от меня подруга детства хотела. И вообще — как — то ее много в моей жизни стало за последние недели, надо это дело закруглять. Я и так верчусь как волчок, а тут еще она.

— Чего хотела? — без всяких предисловий осведомился я у Юльки, как только та сняла трубку.

— А ничего, что я тебе раз сто звонила? Мог бы хоть раз ответить!

— Не мог, — буркнул я. — Занят был. Повторюсь — чего названивала?

— Ты почему мне не сказал о том, что папка меня тебе… Тебе меня… Тьфу! Ну что он хочет, чтобы мы поженились?

— А зачем? — удивился я. — К тому же это не новость. Наши старики тебя да меня мысленно поженили еще тогда, когда мы в домик на дереве лазали и в школе букварь изучали.

— Букварь букварем, но тогда были просто шутки, а теперь — то все серьезно. Но это ладно, меня другое бесит. Меня почему никто не позвал, ни о чем не спросил?

— Слушай, вот эти претензии точно не ко мне. — Я заметил свет фар на до того пустынной и темной дороге. — Иди к дяде Сереже, выясняй это с ним. Я, знаешь, тоже немного удивился такой теме разговора. И для твоего пущего успокоения сразу скажу — ответа не дал. Не хотел его расстраивать.

— Это я знаю, — пробубнила в трубку Юлька. — И сразу вот такой вопрос…

Машина, до того ехавшая достаточно быстро, ощутимо сбросила скорость, приближаясь ко мне. Стало быть, такси прибыло.

— Давай потом, — попросил я ее, вставая с лавочки. — Серьезно. Я просто не дома, и со временем туго. Ты главное знай — никто на твою независимость не посягает, живи, как знаешь, спи, с кем хочешь, замуж выходи по велению сердца. Люблю, целую, Валерий.

Это оказалось не такси, машина проскочила мимо меня, окончательно затормозив только у въезда в клинику. И что самое удивительное — мне этот автомобиль был отлично знаком! Просто его ни с чем не спутаешь, не так и много в Москве подобных.

Стелла? Она — то здесь откуда?

Хотя…

Ну, Карл Августович, мне остается перед вами только шляпу снять. Красивая импровизация! Это сколько же вы зайцев сегодня подстрелили, а? И я не удивлюсь, если вы и пришедшего в свой разум Михаила Георгиевича тоже в должники запишете. Дескать — это я к вам чудо — лекаря привел.

Вот ведь змей какой! Но — красиво!

— Стелла, — крикнул я, заметив, что боковое стекло со стороны пассажира открылось и девушка, находящаяся внутри, что — то говорит подошедшему к машине охраннику, и переходя на бег. — Стелла, я здесь!

Набрать ее, что ли? Ведь не слышит! А, нет, вроде заметила, следом за охранником.

— Привет, — сказал я ей, плюхаясь на сиденье.


убрать рекламу






 — Уф, упрел. Даже ночью прохлады нет.

— Даже ночью покоя нет, — очень зло поправила меня ведьма, сдавая назад.

— Швецов, что вообще происходит? Мне звонит Шлюндт, требует, чтобы я немедленно приехала, потому что ты лежишь при смерти, намекает на то, что это моих рук дело. Хорошо еще, что дорога не сильно близкая, доберись я сюда быстрее, то таких бы дров наломала!

И снова — браво. Представляю себе ту картину — тихий благостный Карл Августович, моя мама, находящаяся на взводе, и — Стелла, которая и так — то никогда спокойным нравом не славилась, а тут еще и вышедшая из себя и не стесняющаяся в выражениях.

Вот только одно мне неясно — какова конечная цель всей этой операции? Мама — это мама, я ее, разумеется, очень люблю, но она даже в школьные годы на меня особого влияния не имела. Чего именно хитроумный старичок пытался добиться? Того, что Стелла поругается с мамой, и я из — за этого взбеленюсь настолько, что устрою ведьме веселую жизнь?

Или он просто живет по принципу «курочка по зернышку»? Подвернулась возможность — используй ее, пусть медячок, зато твой.

— Краски дедуля, разумеется, сгустил, хотя в чем — то и не соврал. — Я глянул на колени девушки, скрытые от глаз широкими черными брючинами, отправляя сообщение в службу такси о снятии заказа. — Как ноги? Заживают помаленьку?

— Твоими молитвами, — буркнула Стелла.

— Зря ты так, — попенял я ей. — Вообще — то, если бы не мое заступничество, кое — кто до сих пор бы на стекле стоял. Нет чтобы «спасибо» сказать.

— Да ты… — завелась было ведьма, но сдержала себя, и только газу прибавила.

— Скоростной режим соблюдай, — попросил я ее. — Если можно. И — да, ты сама во всем виновата. Причем, заметь, Марфа не получила от меня прямых подтверждений в том, что это именно ты послала к аджину тех двух дур. А они у меня есть.

— И что? — прорычала Воронецкая. — Мне тебе теперь ноги целовать?

— Зачем? — удивился я. — Мы не в Америке, это их забавы. Ты просто помни, что мое терпение не безгранично, и что следующий твой косяк, возможно, станет последним. Отвечаю.

— Что в клинике случилось? — Стелла, как видно, решила сменить тему разговора. — Ты правда чуть не умер?

— Не то чтобы… — Я достал из кармана перстень. — Но не скажу, что вот эта штучка досталась мне просто.

Скрежет тормозов, машину чуть не развернуло на шоссе, а после мы чудом не улетели в кювет, выскочив на обочину, где и остановились.

— Ты! — Крепкие кулачки замолотили по моему плечу. — Ты скотина! Ненавижу тебя! Опять за моей спиной! Всё — за моей спиной! Если бы не Шлюндт, я бы вообще ничего не знала!

— Стелла, елки — палки, ты пустырника попей, что ли! — возмущенно заорал я, прикрывая лицо. — Что за привычка вечно в драку лезть, откуда она взялась? Была же нормальная телка, а теперь какой — то истеричкой стала!

— Телка?!! — заорала ведьма. — Швецов, спасибо что не шлюха!

— Ну одно другому не мешает, — резонно заметил я, и на этот раз мне прилетело в ухо.

Следом за этим Стелла ойкнула и схватилась за колено, которым попутно крепко приложилась о руль.

— Ну вот и результат, — миролюбиво заметил я. — Теперь обоим больно.

— Почему мне не сказал, что очередной предмет едешь добывать? — потирая ногу, уже спокойнее спросила Стелла. — И вообще о том, что он как таковой проявился.

— Не успел. — Я положил руку ей на колено, и зашептал: — У собачки боли, у кошечки боли…

— Валера, не беси меня! — очень тихо и очень вежливо попросила ведьма. — Ты когда вот так придуриваешься, мне тебя убить очень хочется. Причем не как — нибудь просто, а так, чтобы ты помучался, пострадал. Кожу там с живого снять, или что — то в этом роде.

— Ладно — ладно, убедила, — вздохнул я. — Но, Стелла, ты и меня пойми, ты когда злишься, то такая прикольная, я просто удержаться не могу от того, чтобы тебя не поддеть. Понимаешь, я человек, такая уж у меня натура. Хаотичная, можно сказать.

Воронецкая, услышав интонации, с которыми были произнесены последние слова, глубоко вздохнула, потом еще раз. Как видно, пыталась отыскать душевное равновесие.

— Ладно, больше не буду, — поняв, что на самом деле довел девушку до грани, примирительно заявил я. — И что до перстня — все на самом деле случилось стремительно. Вчера в ночь увидел, с утра запустил тендер, а к ночи, вот, он уже у меня в руках. И скажу тебе так — не очень — то и легко мне эта цацка досталась. Обитала в ней…

— Какой такой тендер? — ласково поинтересовалась Воронецкая. — Ты о чем?

— Ой, забыл! — приложил я ладони к щекам. — Ты же не в курсе о том, как именно теперь организовано дело по поиску предметов, что нам с тобой надо собрать к останнему змеиному дню.

Вот кто меня за язык тянул? Опять она насупилась.

— А с другой стороны — вот оно тебе к чему? — уже без ехидства спросил у нее я. — Стелла, душа моя, заканчивай ты лезть во всю эту кухню, а? Нет, ну серьезно. Тот максимум, на который ты можешь рассчитывать, — откушенная голова. Твоя прелестная черноволосая голова. Вурдалаки ли совершат сию хирургическую операцию, Шлюндт ли — не знаю, но кто — то из них точно это сделает, если ты не перестанешь вертеться под ногами. Правила изменились, солнце мое, признай это как факт.

— Можно подумать, ты сильно расстроишься в этом случае.

— Представь себе. — Я открыл дверь автомобиля, достал из кармана измочаленную за этот длинный день пачку сигарет, нашел среди них одну не сломанную и прикурил ее. — Я этого не хочу. Ты хоть и желаешь моей смерти с момента нашего знакомства, но зла я к тебе не испытываю. Да, ты вредная, злобная, местами безжалостная, но я, как это ни удивительно, к тебе привык. Может, потому что ты в моем теперешнем окружении ближе всех к роду человеческому. Потому руководи своим салоном, неси красоту в массы, совершенствуйся в темных искусствах, придумывай забубенные планы моего убийства, но в эти дела не суйся. Не надо.

— Не могу, — пробубнила девушка, отвернув лицо от меня в другую сторону. — Теперь уже не могу.

— Марфа? — уточнил я.

— Она, — шмыгнула носом Стелла. — Либо я тебя приведу к ней, как телка на привязи, покорного и на все согласного, либо кормить мне червей где — нибудь в яме. Причем умирать я буду очень, очень долго.

— Тогда вали прямо сейчас из Москвы, — посоветовал я ей, выпуская дым через ноздри. — Довези меня до Москвы, дуй в аэропорт, бери билет до города с самым странным названием, и пусть твой след навсегда затеряется на просторах нашей родины. В Европе не скроешься, она с ноготок, а вот у нас — запросто.

— Я — ведьма, Швецов, — постучала мне ноготочком по затылку Стелла. — Куда я спрячусь от Луны? Нет, так все только хуже будет.

— Тогда тебе кранты, — подытожил я. — Поскольку идти на поклон или, того хуже, в кабалу, я к твоей начальнице точно не собираюсь. По крайней мере ради того, чтобы тебя, красивую, отмазывать за те обещания, что ты сдуру давала. Извини, каждый сам за себя.

— Это я прекрасно и без тебя понимаю. — Стелла откинулась на сиденье. — А теперь ты меня еще и от источника информации отрезаешь. Вот как…

— Погоди. — Я отправил в темноту окурок и глянул на экран взревевшего сигналом смартфона. Надо громкость убавить, что — то я переусердствовал. — Мама звонит.

— Как трогательно, — буркнула Стелла.

— Да, мам, — не обращая на нее внимания, ответил я. — Привет. Нет, я не сбежал, просто ушел. Мам, но я не знал, что ты там. А откуда? Нет, не мог даже предположить подобный поворот событий. Я пришел в себя, за окном темно, в коридоре никого, вещи на стуле. Собрался да ушел, чего мне там лежать? Я вообще больницы не люблю. Нет, я не вру, зачем мне это? Что значит — не очень прилично по отношению к Карлу Августовичу? Я полагал, что он давно дома чай с сушками пьет. Нет, это не ирония, это правда жизни. Нет, я не могу вернуться, потому что уже в Москве. Еду домой. Нет, голова не болит. И не кружится. Мам, ну хорош уже, а? Нет, приезжать не нужно. Лучше передай трубку Карлу Августовичу.

Стелла очень внимательно слушала разговор, он ее несомненно заинтересовал. Вот он, минус моего смартфона — человек сидящий рядом, может слышать реплики собеседника. Надо будет трубку поменять.

— Валерий, вот не ожидал, — укоризненно произнес Шлюндт. — Что за мальчишество? Зачем было сбегать из клиники? Мы с досточтимой Мариной Леонидовной за тебя волнуемся, переживаем, а ты…

— Вот старый хрен! — фыркнула ведьма, покачав головой.

— А, понятно, — тут же среагировал антиквар, тоже, как видно, обладающий хорошим слухом. — Как и следовало ожидать. Марина Леонидовна, все встало на свои места. Сейчас все объясню.

— Карл Августович, у меня к вам просьба, — изо всех сил стараясь держать себя в руках, обратился к собеседнику я. — Вас не затруднит отвезти маму домой? Понимаю, что выгляжу в данной ситуации не очень красиво, но…

— Разумеется, — не дал договорить мне Шлюндт. — Разумеется, я это сделаю. Но все же рекомендую в ближайшие дни приехать в клинику и завершить медицинское обследование. Отдельно замечу, что подобные процедуры полезны всегда, безотносительно сегодняшнего происшествия.

— Непременно последую вашему совету, — еле сдерживаясь, пообещал я. — И спасибо за то, что не отказали в моей просьбе.

Я сбросил вызов, вышел из машины и несколько раз пнул полосатый столбик, стоящий на обочине.

— Вот, — подала голос Стелла, с любопытством смотрящая на происходящее. — А еще меня критикуешь. Я на фоне этого старого козла ангелок с крыльями. Слушай, так это он меня, выходит, подставить хотел?

— Только сообразила? — еще раз пнул столб я. — Конечно. Ты, Воронецкая, девочка — молния, бьешь во все вокруг, не разбирая что и кто перед тобой. Вот там бы ты и блеснула по полной. Ведь уже на взводе была, верно? Шлюндт отпустил бы изначально провокационную реплику, на которые он мастер, и все, начался ор. А там стоит моя мама, которая в курсе, что мы с тобой вроде как хороводимся, и на это все смотрит. И дальше нашего друга устраивает любой вариант. В лучшем для него случае ты срываешься на мою маму, и наши отношения, разумеется, испорчены напрочь. Сама понимаешь, я такого не потерплю. В худшем — ты получаешь проблемы не с моей стороны, а со стороны моих родителей, но тоже ведь удачный расклад, верно? У моей семьи большие связи. Ну и в любом случае он все сильнее привязывает меня к себе. Правда, Шлюндт кое — что не учел, разумеется…

— Что? — немедленно уточнила Стелла.

— Во — первых то, что я не так уж и близок с родителями. Нет, я их люблю… Но тем не менее. Во — вторых — мама никогда не попросит подобной помощи у отца. Да тот ее и слушать не станет, на самом деле. — Я вернулся в салон автомобиля. — Но в целом — хороший план. Да, кстати — он ведь еще и адрес твоего салона маме слил, так что жди ее завтра в гости. Она ужасно любопытна, потому непременно наведается поглядеть что к чему. Инкогнито, так сказать.

— Ага. — Воронецкая помассировала виски. — Это интересно. А у тебя ее фото есть?

— Было где — то. — Я снова достал смартфон. — Стелла, только ты помни — если хоть что — то с мамой или отцом случится, я тебя на ремни порежу. И это не красивая фигура речи. И плевать мне будет на возможный конфликт с твоим ковеном, вертел я его… Ну ты поняла.

— Совсем дурак? — девушка повертела пальцем у виска. — На угрозы твои мне плевать, а вот на Покон — нет. Он родителей да детей врага своего трогать запрещает, а с ним я спорить сроду не стану. Ну и потом — не совсем же я дрянь, хоть ты меня за такую и держишь. Я фотку твоей мамы своим мастерам покажу, чтобы те мне сразу просигналили о том, что она пришла. Ну а после я такое представление устрою, что Шлюндт со своим любительским театром в глубокой заднице окажется. Посмотрим еще, кто кого спалит.

— Знаю, что в контексте недавно сказанного эта фраза прозвучит парадоксально, но я на твоей стороне, — сообщил я ведьме. — Зря Карл это все затеял, не нравится мне такой подход к делу. Вот, смотри.

— Чего «смотри»? — вздохнула девушка. — Перебрось через «вотсап». Кстати — интересная женщина, но над прической ее я бы поработала. Да, может, еще и поработаю, почему нет?

— Эй — эй, — остановил я ее. — Ты имей в виду — мама давно хочет внуков. Если ты ей понравишься, то тебе труба. Она тебя заботой окружит.

— Ну и пусть, — передернула плечиками Стелла. — У меня родителей, почитай, и не было, так что погреюсь у твоего семейного костерка. И потом — кто тебе сказал, что у меня изначальные планы не поменялись? Может, я передумала? Может, я тебя не убить хочу, а на себе женить? Все проблемы сходу разрешатся. И Марфа подобреет, и Шлюндту козью рожу сострою, и благосостояние свое увеличу.

— А где в этом списке я?

— Ты? — Стелла задумалась. — Ну где — то есть, скорее всего. Но это все потом, после осеннего визита в лес. Слушай, а дай перстень посмотреть, а? Он старый?

— На, — я протянул ей требуемое. — Коллекционная штука, пятнадцатый век, принадлежал одному из Валуа.

— Фига себе. — Стелла повертела украшение, а после без труда надела его на свой пальчик. — Великоват перстенек, конечно, но вещь. Подари мне его, а?

Глава 11

 Сделать закладку на этом месте книги

— Привет. — Я обменялся рукопожатием с Ласло, который сегодня плюнул на пафосность, натянув на себя вытертые джинсы и зеленую футболку. — Я рюкзак и металлоискатель на заднее сидение брошу?

Кроме него в машине никого не наблюдалось, и, хотя багажник «Фольксвагена Атлас» вполне вместителен, я все же решил, что так будет надежней. Кто его знает, как мой новый приятель водит? Может, он лихач?

— Конечно, — разрешил мадьяр. — А зачем тебе эта штука? Я был уверен, что твой дар не нуждается в технической поддержке.

— Одно другому не помеха, — назидательно произнес я. — Мало ли, как оно там повернется? Ну и потом, мне нравится именно вот так разные всякости искать. Процесс завораживает. Одно дело клады, они почти все капризные, вздорные, то плачут, то стращают, то вообще пытаются убить. Другое дело — монеты, брошки и прочая дребедень, что в земле поодиночке лежит. Ни мне от них ничего не надо, ни им от меня. Гармония!

— Интересный взгляд на вещи, — одобрительно сказал Ласло. — Все, положил?

— Ага, — подтвердил я. — И еще — вон там, за углом, магазин круглосуточный. Мне бы в него минут на пять заскочить?

— Зачем? — удивился мадьяр. — Еду я взял, как договаривались, хорошую, ресторанную. Ну и по дороге перекусим, я уже наметил где. Там чудное место с русской кухней, очень хорошие отзывы посетителей.

— Просто поверь — так надо для пользы дела, — заверил его я. — Вчера хотел зайти, купить что нужно, да забыл.

Тут я приврал. Ничего я не забыл, просто меня Стелла до подъезда довезла, а возвращаться стало лень.

Кстати — ведьма на меня обиделась, потому что я ей перстень так и не подарил. Нет, пообещал отдать насовсем, когда все закончится, но до той поры все же оставил его у себя. Она после этого отказа надула губы и до самого дома со мной не разговаривала. И даже не подпустила свою обычную шпильку на предмет того, что кое — кто мог бы пригласить девушку в гости. Зря, между прочим. А вдруг пригласил бы?

В магазине я купил пару кругляшей «столичного» хлеба, два пакета с карамелью и коробку кускового сахара. Ласло с удивлением посмотрел на данный продуктовый набор, но ничего не сказал. Сразу видно — умный человек. И в самом деле — мало ли какие традиции у русских? Может, они без хлеба и конфет вовсе в леса не ходят, по религиозным соображениям? К тому же, в определенном смысле, так оно и есть.

Расчет нас не подвел, мы успели проскочить Ленинградку до того, как она окрасится на Яндекс. пробках в красный цвет, и вскоре по обеим сторонам трассы замелькали деревья, перемежающиеся небольшими коттеджными поселками, из числа тех, куда без пропуска не попадешь.

Ласло молчал, глядя на дорогу, скорость убаюкивала, и я сам не заметил, как меня сморила дрема. И все бы ничего, да вот только во сне меня снова посетили призраки прошлого, превратив его если не в кошмар, то в неприятное видение точно.

На этот раз обрывки истории приняли вид то ли девушки, то ли молодой женщины, лица которой я, как не старался, ни смог разобрать. Была она стройна, причем это достоинство ее фигуры отлично подчеркивало старинное платье из числа тех, что так любят показывать в сериалах про красивую дворянскую жизнь.

Девушка немного покружилась, словно в танце, а после рядом с ней возник силуэт молодого человека, стоящего на коленях и что — то ей протягивающего. Что — не разглядел, поскольку, к моему великому разочарованию эту картину скрыла мутная пелена. А секундой позже я снова увидел незнакомку, она стояла одна в темной комнате и смотрела в окно, за которым царила ночь. Но главным было не это. Главное то, что она время от времени проводила ладонью по правой стороне груди, где искоркой вспыхивало… Черт его знает, что именно. Понятия не имею. Но это точно то, за чем мне предстоит гоняться.

И снова — пелена, более всего похожая на капли дождя, стекающие по стеклу, причем я стою непосредственно рядом с ним, вроде как снаружи, глядя на то, как девичий пальчик с обратной, запотевшей стороны выводит буквы «S» и «C». Что они значат? Не знаю.

А после там, за окном, вдруг вспыхивает пламя, яркое, безжалостное, и слышится крик из числа тех, которые называют последними. Стекло лопается, огонь рвется ко мне, чтобы забрать жизнь не только той, что умерла бог весть сколько лет назад, но и мою.

Страшно — то как!

— Кошмар приснился? — сочувственно осведомляется у меня Ласло. — Бывает. Мне тоже иногда всякое снится. Иногда очень страшное. Но снов бояться не следует, они не принесут вреда. Более того, если верно их истолковать, то можно избежать многих неприятностей. Правда, настоящих повелителей снов почти не осталось. Я знаю только двоих, и они не так сильны, как сами про себя думают.

Я вытер холодный пот с лица и несколько раз вдохнул — выдохнул. Однако. Аж жилка на виске запульсировала.

Жестко. Прямо жестко. И непонятно. Например, вот этот огонь — привет от Полоза или подсказка? Наверное, подсказка, иначе чего бы там девица орала?

Или мой наниматель таким образом мне советует повнимательнее в сторону Воронецкой смотреть? Дескать — будет лезть во все дырки, сгорит к нехорошей маме?

Тьфу, какая чушь в голову лезет. При чем тут вообще Воронецкая?

— Ага, — ответил я. — Приснится же такое. Слушай, можно я закурю? Ну или прижмись к обочине, я там подымлю. Просто машина ведь прокатная, верно? А у них разные требования бывают.

— Кури, — разрешил мадьяр. — Мне, как правило, в подобных организациях редко претензии предъявляют. Что снилось?

— Разное, — уклончиво ответил я, и понятливый спутник более ничего спрашивать не стал, чем заработал в моих глазах еще большее уважение.

«S» и «C». Имя и фамилия? Возможно. Еще это, скорее всего, опять иностранка. Хотя — тоже не факт, у нас в девятнадцатом веке аристократия больше на французском говорила, чем на русском. Да и немецкий был в чести, поскольку многие фамилии, из числа не сильно влиятельных, род вели от иноземцев, что на службу к герру Питеру нанимались.

А платье все же можно принять как временной ориентир. Даже я, не являясь историком моды вроде Васильева, могу точно сказать — это фасон, появившийся не ранее середины восемнадцатого века и не позже середины — конца девятнадцатого. Я видел гравюры и рисунки той поры, до указанного периода дамы носили кринолины, каркасные воротники и все такое, тут же ничего подобного в помине не имелось. Ну а к концу девятнадцатого века мода вообще пустилась вскачь, подобные наряды стали архаикой. Так что диапазон можно сузить.

Но это все не самые важные вопросы. Что за предмет мне подмигнул светом во сне? Что это было? Брошь? Этот… как его… Аграф? Вариантов — масса.

— И все — таки — что тебя так озадачило? — не удержался от вопроса Ласло. — Если это не тайна — может, помочь?

— Как думаешь, что могла носить на груди девушка в восемнадцатом веке? — решил не отказываться от предложения я. Ну а почему бы и нет? — В смысле — из украшений. Вот тут, справа.

— Очень много вариантов, — тут же сообщил мне мадьяр. — Все зависит от того, что это за девушка, из какой она семьи, какого возраста, в какой стране проживала, замужем она или нет.

— Ого, — опешил я. — Даже так?

— Само собой, — усмехнулся Ласло. — Это сейчас ты можешь за сутки облететь половину планеты, оказаться в незнакомом городе и все равно ощутить себя как дома. Везде одинаковая реклама, одно и то же меню в ресторанах, одни и те же сериалы по телевизору. Мир стал единым пространством, за редким исключением, границы остались только в виде географических понятий. А тогда условностей была масса. Хотя какие — то вещи, разумеется, были едины. Например, если речь идет о незамужней девушке из хорошей семьи, впервые вышедшей в свет или только начавшей делать это, то на груди у нее могла находиться бутоньерка с белой розой и крупной жемчужиной, они символизировали ее девственность. И всякий кавалер, если он имел понятие о чести, обязан был соблюдать определенные правила по отношению к ней. Не скажу про Россию, но в Европе это практиковалось.

— А что еще могло быть? — оживился я.

— Например, кулон в виде замка, — отозвался мадьяр. — Впрочем, иногда его вешали и на шею. Он свидетельствовал о том, что его владелица хранит верность мужу или же любовнику, потому не стремится заводить новые связи. Подобное украшение вошло в моду в начале восемнадцатого века, немецкие мастера постарались. Чуть позже они стали делать к замку ключики, которые его открывали, тем самым превратив его в медальон. Причем иногда эти предметы вступали в определенные сочетания с «мушками», создавая совсем уж причудливые послания окружающим. Это, мой друг, был самый настоящий тайный язык, доступный только посвященным.

— Хорошо. — Я потер ладони. — Такой вопрос — а что мог подарить девушке юноша? Ну из подобных предметов?

— Подвеску, — уверенно заявил Ласло. — Знак любви и верности. Если он был богат, то, возможно, в виде сплетенных инициалов — его и избранницы, если не слишком — то попроще, но непременно с тремя камнями разных цветов. Это должно было сказать окружающим, что сердце данной прелестницы несвободно. Ну а если та меняла свое решение в отношении юноши, то можно было избежать ненужных объяснений, просто вернув подвеску дарителю. Да и мужья частенько дарили подвески женам, как бы говоря им, что их страсть не угасла. Ну хотя бы формально.

— Подвеска? Это как в «Трех мушкетерах»?

— Да — да, — подтвердил Ласло. — Людовик не любил Анну Австрийскую, но приличия ради подарил ей подвески, говоря о том, что чувства есть, и они сильны. А та, в свою очередь, передала их Бекингему, причем как что?

— Как дар любви, — усмехнулся я. — Вроде, в тексте их так и называют.

— Именно. — Мадьяр чуть прибавил скорости, ибо дорога с нашей стороны была почти пустая. — После чего король сильно и обоснованно разозлился, заподозрив, что его подарок был передан другому мужчине. Причем не какое — нибудь кольцо или колье, а именно подвески. Замечу отдельно — очень дорогие подвески. Двенадцать алмазов — это серьезно. За такую побрякушку в те времена где — нибудь в Руссильоне можно было прикупить поместье, землю и виноградники в придачу. Про Гасконь с ее многочисленными полуразрушенными замками я и не говорю.

Подвеска. А что, очень может быть. Почему нет? Теперь бы еще понять, кем была эта «SC», да получше рассмотреть предмет.

Настроение поднялось, а после того, как мы перекусили в придорожном кафе, том, о котором мне говорил Ласло, стало вовсе замечательным.

Остаток дороги пролетел незаметно, и я даже удивился в тот момент, когда увидел из окна машины озеро Сенеж, красиво бликующее под солнцем.

После мы проехали мимо рыболовной базы, мелькнул справа дом отдыха довольно старой постройки, а следом за этим Ласло направил автомобиль на какую — то совсем уж узкую дорогу, которая шла через лес. А минут через пять и с нее свернул, сообразуясь с какими — то приметами и рукописной картой. Надо полагать, нарисованной его братом, тем, который дядюшку порешил.

— Приехали, — наконец сообщил мне он, съехав с лесной дороги на уютную полянку. — Поиски стоит начинать отсюда.

— Почему отсюда? — полюбопытствовал я. — Пару минут назад мы не менее живописное место проезжали.

— Так сказал Лукан. — Мадьяр помахал картой. — Ему можно верить.

— Н — да. — Я вылез из машины, и потянулся. — Ну раз Лукан.

В Москве предстоящее приключение виделось мне более простым. А тут, глядя на высокие ели, стоящие с трех сторон вокруг поляны, уверенность как — то немного рассеялась. Тут вообще леса были не чета тем, что я посетил за последнее время, никаких березняков, насквозь просвеченных солнцем. Суровый ельник, через который запросто не продраться.

— Посиди — ка еще маленько в машине, — велел я мадьяру. — Надо кое — что сделать.

— Хорошо, — без малейшего удивления и каких — либо вопросов согласился он. — Как скажешь.

Я взял с заднего сидения пакет с теми продуктами, что купил с утра, повертел головой, заметил между елками слева просвет, да и направился туда.

Точного текста, с которым надо обращаться к лешему, мне никто не надиктовывал, потому я решил импровизировать.

— Добрый день, лесной хозяин, — поклонившись, произнес я, перед тем положив на найденный пенек привезенные гостинцы. — Не обессудь, не знаю, как тебя звать — величать, но все одно хочу поклониться тебе хлебом да сладостями, в знак большого уважения и…

— Ишь какой вежливый, — проскрипел сзади старческий голос. — Давно таких слов не слыхал. Уважение, гляди — ко!

— Большое, — отметил я, поворачиваясь к говорящему. — Еще раз — добрый день, дедушка.

Стар был местный леший, ох как стар, даже на фоне не сильно молодых дяди Егора или дяди Фомы. Борода белая и какая — то поредевшая, нос крючком, сам весь какой — то сгорбленный, на посох опирается. И из телогрейки, что на нем надета, тут и там клочья торчат. Знал бы — купил не только еды, но куртку какую поприличнее.

— Хлебушка, стало быть, мне принес, — прошамкал лесовик, глядя на продукты. — За это спасибо, малец. Давно не едал, давно.

Он направился к пеньку, шаркая по траве старенькими валенками, подшитыми кожей, после с трудом уселся на него, чуть подвинув еду, отломил себе горбушку и медленно начал ее жевать, глядя перед собой.

Однако, ерунда вышла. Как бы дедушка не оказался склеротиком, или, того хуже, маразматиком. У меня на его помощь большие надежды были, а теперь уж и не знаю — выгорит дело или нет.

— А как звать вас? — уточнил я. — Меня вот Валерой.

— Дедом Силантием зови, — посопев, ответил лесовик. — Не пойму никак — ты каких будешь? Ведьмак, что ли? За травами пришел? Или из оборотней, спрятаться надо? Хотя нет, Велесово племя — оно другое, сразу говорит, чего надо. И да, пахнут оне.

— Не тот и не другой. — Отчего — то мне стало смешно, еле улыбку сдержал. — Хранитель кладов я, дед Силантий. Великий Полоз меня выбрал из всех и к этому делу приставил.

Вообще — то про золотого змея я говорить изначально не собирался, но, глядя на этого старичка, я вдруг подумал, что до него вести от дяди Егора могли и не дойти. А если и добрались, то он про них давно забыл, потому лучше перестраховаться.

— Эва. — Дед Силантий вдруг кинул на меня быстрый взгляд. Слишком быстрый и слишком пристальный. — Сам Полоз, говоришь?

Я молча задрал майку и показал ему сплетенных воедино змеек, которые расположились рядом с моим сердцем.

— Слыхал я про тебя. — Мне кажется, или лесовик стал говорить куда быстрее и внятнее. — Приносили сороки вести на хвосте, правда, не думал, что свидеться придется. А с тобой на повозке кто приехал? Брательник твой, или просто дружок закадычный?

— Пожалуй что дружок, — подумав, ответил я. — Не то чтобы закадычный, но… Хороший человек.

— Да какой он человек? — хмыкнул дед Силантий. — Охти мне! Ладно, пошли к нему, что ли? Все ж таки чародей, хоть и не наших кровей, надо уважить гостя. Еду только прибери, парень, тут не оставляй. Лисы у меня наглые этот год народились, чуть что оставишь — жруть!

И он зашмурыгал в сторону поляны, причем теперь вполне шустро, особо не сутулясь и не охая. Вот ведь! А я поверил!

Ласло так и сидел в машине, ожидая моего возвращения. Впрочем, как только мы с дедом Силантием вышли из ельника, сразу из нее вылез и подошел к нам.

— Прими мое приветствие, повелитель деревьев, — приложив руку к сердцу, поклонился лешему мой спутник. — Пусть лес твой растет ввысь и вширь, а звери в нем не переводятся никогда.

— Как он меня назвал? — уточнил у меня дед Силантий.

— Повелитель деревьев, — подсказал я. — У него в стране так лесных хозяев называют, наверное. Он же мадьяр. Венгр, если по — нашему.

— Это не по — нашему, а по — вашему, — осек меня леший. — Мне и то слово неведомо, и другое. А что, чародей, далеко твоя страна?

— Для человека — да, для птицы — не очень, — улыбнулся Ласло. — А для мысли вовсе рядом.

— Ясно. — Лесной хозяин потоптался на месте, а после сел на пень, который, само собой, возник именно там, где было надо. — Ну ладно, ребятки, а теперь скажите мне, что вы в моем лесу забыли? У меня ить кладов — то давно нет, тем более таких, чтобы за ними Хранитель с иноземным чародеем на пару пожаловали.

— Как нет? — удивился я и посмотрел на Ласло. — Друже, мы точно туда приехали?

— Второй раз отвечу — ручаюсь за то, — строго глянул на меня мадьяр. — Ошибки нет.

— Так и кладов нет, — показал я на лесовика и прислонил к пню пакет с продуктами. — Дед Силантий тут каждую


убрать рекламу






травинку знает.

— Серьезных — нету, выкопали их уже, — подтвердил старик, отламывая себе еще хлеба. — Осталось кое — что, но то не клады, а так, мелочь. Под дубами на косогоре, к примеру, чугунок с монетами зарыт. Дурные деньги, кровью взятые, разбоем. Их Еремейка закопал, он в моем лесу хоронился лет триста назад со своими дружками, такими же злодеями заугольными. Из беглых холопов Еремейка был, дран за воровство нещадно, потому большую злобу затаил на служивых людей да на господ. Нет бы только грабил, это ничего, но он кровь лил что водицу, а женщин еще и того… По — всякому случалось, короче.

— Так понимаю, закончил он плохо, — подытожил я.

— Людишек его всех тут солдаты порешили, — подтвердил дед Силантий. — Живыми брать не восхотели, тела так в Черном овраге и оставили, на прокорм зверью. Не стали закапывать. А его увели куда — то связанного, должно, в другом месте казнили. Ну а чугунок под дубами остался. Коли желаешь — забирай.

— Пока не надо, — отказался я. — А еще какие клады у вас тут имеются?

— В дальних мшаниках могила есть, — подумав, отозвался лесовик. — Сильно старая. Там великий воин лежит, ему с собой в дорогу злата — серебра отсыпали собратья, коня там же положили, оружие дорогое дали и курган небольшой насыпали. Курган время изничтожило, но могила осталась. Еще несколько совсем маленьких кубышек зарыты там да сям, разные люди клали. Ну и цыганская захоронка в дальнем распадке имеется. Но ее лучше не трогать.

— А почему? — тут же уточнил я.

— Потому, — отправил в рот крошки леший. — Цыгане народ непростой, много чего умеют да знают, так что если чего прячут, то непременно стража при добре оставят, и не простого, а с подвывертом. Да и не жди добра с такой поклажи, она точно лихом обернется. Что цыган положил, то цыган и забрать должен. Опять же — никто за спрятанным не вернулся, стало быть, некому было, погиб, видно, табор. Не просто же так они все, что имели, в яму поклали? Немец тогда по нашей земле шел, цыгане от них бежали, да, видать, не получилось.

Ну да, фашисты ромов не любили, есть такое. Сразу их к стенке ставили.

— Вот! — оживился вдруг дед Силантий. — А хочешь, Хранитель, я тебе покажу, где два десятка солдат германских у меня лежит? С офицером! От них много всякого осталось. Оружие — то проржавело давно, а вот коробка железная так и валяется в том овраге, где я их… Кхм… Они ее «кассе» называли.

Интересно, а как эти солдаты с офицером в овраг попали? Сдается мне, что неслучайно. Потом глянуть, что ли? Только прежде надо отыскать то, зачем сюда приехали.

— А старые да большие клады все давно нашли, — тем временем вещал лесной хозяин. — Народу на земле все больше, места ему не хватает, вот лес и вырубают. То дома поставят, то вон этот возведут… Санаторий. Одно время думать начал, что скоро мне конец придет. Оно ведь как, — нет леса — нет меня. Но обошлось, обошлось, ушли из моего дома пильщики, нашелся на них укорот. Ко мне сюда ведьма одна захаживает, травы собирает, так она сказала, что у меня здесь нынче зона… Эта…

— Природоохранная, — предположил я.

— Вот, она, — подтвердил лесовик. — Закон теперь меня охраняет. Ну а я ему, стало быть, помогаю, если кто нарушать пытается. По — своему, стало быть, как сызмальства учен.

Даже знать не хочу, как именно он помогает. Крепче спать буду. У него наверняка тоже своя стая волков имеется.

— Так вот когда деревья мои вырубали да пни потом корчевали, почитай, все клады и выбрали из земли, — закончил свою мысль дед Силантий. — Да и было — то их…

— Наш найти не могли. — Ласло, как мне показалось, занервничал. — Я бы знал. Да и закопал его дядя не так давно!

— Дядя, говоришь? — Старик достал из пакета коробку с сахаром, открыл ее и засунул кусочек рафинада в рот. — Твоих кровей, выходит, только с чернотой внутри? Колдун, по — нашему?

— Да, сказать, что он служил Свету, никак нельзя, — вздохнул мадьяр. — Этот человек предпочитал темные пути.

— Был такой, — причмокнул дед Силантий. — Вон в той стороне жил, помню. Хаживал сюда, бродил по моему лесу. Я за ним приглядывал, вестимо. Все же колдун, да еще чужеземный, поди знай, чего он удумает? Это племя такое, никогда не ведаешь, чего от них ждать. Коли просто походит, травки какие соберет — это хорошо. А ну как какую каверзу устроит? А мне потом за нее отвечай! Но родич твой ничего такого не творил, знай меж деревьев бродил, что — то бормотал, песни пел иногда. Но вот того, чтобы он прятал что — не видал, врать не стану.

— Тупичок, — развел руки в стороны я. — Ласло, если желаешь, тоже походим, побродим и мы, но дед Силантий ошибаться не может. Это его лес, как ты слышал. Он тут знает все.

— А дядя Силард знал, что за ним наблюдают, — вдруг по — мальчишески улыбнулся Ласло. — Ну конечно же! Он чуял, что вы, уважаемый, рядом, потому в нужный момент просто отвел вам глаза.

— Мне? — Дед Силантий забросил в рот еще кусок сахару. — В моем лесе? Ты что, чужеземец, с глузду съехал?

— А? — непонимающе посмотрел на меня мадьяр.

— С ума сошел, — пояснил я. — И да, мне тоже так кажется.

— Дядюшка знал толк в своем ремесле, — упрямо заявил Ласло. — И был крайне терпелив на пути к цели. Он мог прийти сюда двадцать раз и просто петь песни, а в двадцать первый сделать то, что собирался. Это очень на него похоже.

— Может, ты и прав, — призадумался лесовик. — Он сюда ить сколько раз ходил, а потом вдруг раз — и перестал. Хотя еще какое — то время тут жил, пока совсем не сгинул. Опять же — он не нашей земли колдун был, мог знать те чары, которые мне не под силу развеять.

— Мог, — подтвердил Ласло. — Его учил отшельник Грегош, он знал многое и о многом. Грех так говорить, но мой брат сделал благое дело, забрав жизнь дядюшки. Слишком уж тот любил золото, настолько, что ради него мог пойти на любое злодейство. И жалости не знал.

— Ну если это так… — Глаза лесовика блеснули. — Ну я тогда…

— Так он все, мертвый уже, — напомнил я деду очевидный факт. — Ласло только что сказал про это.

— Неважно, — засопел старик. — Если кто такой пожалует еще раз, буду за ним внимательней смотреть. В моем лесу мне же глаза отвести! Куда это годится?

— Безобразие, — согласился с ним я. — Дед Силантий, может, поможешь нам найти то, что этот паразит закопал? Там две вещи лежат, что он у семьи Ласло стащил. Памятные вещи, что от отца к сыну переходят много поколений.

— Да я не прочь, только вот… — засопел лесной хозяин, засучил ногами в валеночках. — Стыдно сказать — где искать — то? Лес хоть и проредили, но он все же велик, а я той поклажи не чую.

— И что? Я тоже не чую, хоть и должен. Ласло, карту дай и покажи деду, где мы сейчас.

— Вот. — Венгр развернул листок, лесовик с интересом в него уставился. — Мы сейчас здесь. А вот этот кружок — то место, где, скорее всего, дядюшка все и спрятал. Только это большое пространство.

— Ага. — Дед Силантий поводил заскорузлым пальцем по бумаге. — Здесь, стало быть. Вот что, добры молодцы, есть одна мыслишка! Пошли — ка за мной! Только ты, Хранитель, харчи с собой прихвати! Лисы у меня, тут, понимаешь… Что, рассказывал уже про это? Нет, не та память стала, что раньше, не та. Старый стал совсем.

Тропинка, появлявшаяся из ниоткуда и исчезавшая за нашими спинами в никуда, минут через десять привела нас на светлую полянку, неподалеку от которой поблескивала на солнце гладь озера.

— Сюда он каждый раз приходил, — пояснил выбор места дед Силантий, плюхаясь на очередной пенек. — Ни разу не было, чтобы не заглянул. Придет, под дерево сядет, глаза закроет и песни поет.

— Потоки силы, — поднял руки к небу Ласло. — Я их ощущаю. Это непростое место, очень непростое. Не ошибусь, если скажу, что здесь когда — то…

— Капище было, — закончил за него лесовик. — Верно, чародей. Пращуры вот этого мальца здесь богам старым поклонялись, жертвы им приносили. Вот тут он мне, видать, глаза и отвел. Я той силы, о которой ты говоришь, не чую, мне не дано такое, а сродственник твой, похоже, ее зачерпнул вдоволь. Но ничего, он хитер, а мы хитрее.

И я ничего не чуял, если честно. Поляна — и поляна, разве что грибов тут много. Вон подберезовик, и еще один, и еще. А там, близ елки, «белый» стоит, почти на самом виду. Надо было корзинку взять, а не металлоискатель.

Дед Силантий тем временем встал на пень, и залихватски свистнул, вызвав восторг Ласло, который подобного явно не ожидал. Впрочем, на этом неожиданности не закончились — прямо под моими ногами вдруг начала вспучиваться земля, да так сильно, что я чуть не упал.

Это был крот. Здоровенный до невозможности, размером с кошку. Он высунулся из земляной башенки, которую сам же и сотворил, повертел слепой башкой, пошевелил усами, а после, если можно так сказать, уставился на лесовика.

— Созывай своих, Прокл, — коротко велел тот. — Где — то в лесу, под землей, спрятан… Эй, а как выглядит то, что вы ищете? Сундук, чай?

— Не знаю, — растерялся Ласло. — Вряд ли это сундук. Скорее всего — кейс. Хороший дорогой металлический кейс.

— А? — перевел на меня взгляд дед Силантий.

— Прямоугольный железный ящик вот такой толщины, — объяснил ему я. — С ручкой сверху.

— Ройте землю, — велел кроту леший. — Ищите.

— И если будет что — то странное, тоже пусть сразу сообщают, — попросил Ласло. — Лучше сходить и проверить. Он мог чары невидимости на то, что спрятал, наложить. Только чары — они и есть чары, сама — то вещь никуда не денется.

— Верно, — одобрил дед Силантий и обратился к кроту: — Слышал? Вот и славно! И чтобы в пределах двух верст все перерыли, каждый корешок обнюхали. Пока двух, а там поглядим.

Тот мотнул башкой и скрылся в раскопе.

— Отличное решение, — сообщил мне Ласло. — Простое и эффективное. К тому же, если честно, глядя на этот лес, я понимаю, настолько был наивен еще пару часов назад. Здесь можно ходить очень долго, но так ничего и не найти.

— Ну почему? — возразил ему я. — Не исключай фактор удачи. Но в целом — да.

— А что, чужин, леса в твоей стране есть? — Лесовик снова уселся на пень, покопался в пакете, достал конфету, развернул ее, обнюхал, да и отправил в рот. — Что у тебя там произрастает, какие дерева?

— Есть, — охотно ответил ему мадьяр. — Леса у нас, правда, не такие густые, как здесь, да и поменьше их, но есть. Если желаете, почтеннейший, я могу фотографии показать.

Дед Силантий, похоже, не понял, о чем его гость ведет речь, но глянуть на предложенное все же пожелал.

Пока эти двое общались, я расчехлил металлоискатель, вставил в него новые батарейки, поскольку он их жрет как не знаю кто, нацепил на голову наушники и потихоньку двинулся в сторону озера. Это направление мне показалось наиболее перспективным.

Глава 12

 Сделать закладку на этом месте книги

То ли лес оказался неправильный, то ли еще что, но в наушниках стояла тишина, не звучало в них радующее сердце пищание. Минут двадцать я бродил по поляне, убеждаясь в правоте слов Сивого. Он мне в машине, когда мы только ехали к разрушенной деревне, помнится, сказал:

— Поиск в лесу без предварительной подготовки — дурь несусветная. Можно ноги до колен стоптать, а ничего не найти. Потому сначала работаешь с картой, потом с архивами, находишь подтверждения тому, что на месте, например, бывшей деревни теперь лес растет, и только после выдвигаешься на «коп». А так по чащобам бродить — пустое дело. Случаются, конечно, находки, но…

Да и то — откуда тут, например, монеты возьмутся? Ну да, было здесь когда — то капище, но там в жертву не злато — серебро приносили, а живность разную. Да и слишком давно это было. Купцы тут не ездили, войска не маршировали, стало быть, никто ничего не терял.

И вот как только я задумался о том, чтобы сворачивать поиски, раздался сигнал металлоискателя. Монета! Глубоко, но все же!

К слову — копать в лесу тоже, конечно, тяжеловато. В деревнях, в полях — там все же поднятый грунт, а тут… Сплошные комки корней, это ужас какой — то. Да еще эта духота невозможная!

Добило меня то, что монета оказалась совсем уж никакущая. Царская, не советских времен, по размеру понятно, но все остальное… Сплошная зелень. Сивый такие находки «какаликами» называл, и точнее здесь не скажешь.

— Парень, а ты чего делаешь — то? — поинтересовался у меня дед Силантий. — Чего с палкой ходишь?

— Ищу, — печально ответил я ему. — Монеты, вещи старые. Палка их в земле видит и мне о том говорит.

— Чудные дела! — сообщил Ласло лесовик. — Я ему говорю — пошли, заберешь чугунок, там монет серебряных — горстями меряй. Он — нет. Зато яму какую выкопал, ради медяшки никчемушной. Ну не дурень?

Самое досадное — он ведь прав. Куда проще взять и выкопать чугунок. Но ведь — и куда скучнее.

— Купаться пойду, — сообщил я этой парочке, притоптав ногой место раскопа, возвращенное в почти изначальное состояние. — Ой!

Это у меня под ногами почва качнулась, как видно, крот под ней прополз. Они так рылись вокруг, что то и дело там и сям земля проседала на глазах.

— А иди, — разрешил дед Силантий. — Русальные недели давно прошли, Ильин день еще не настал, да и водяник у нас тут добрый, без нужды не топит никого.

— Я с тобой, — встрепенулся мадьяр. — А там и перекусить можно немного. Уважаемый, вы же не откажетесь отведать нашей еды?

— В хорошей компании и лопух за крендель сойдет, — благожелательно сообщил нам лесовик, похрустывая сахаром. — Да и не по Покону от такого приглашения отказываться.

Плавок я с собой не захватил, но меня это совершенно не беспокоило. Да и с чего бы? Тут, на узеньком пятачке песчаного берега, который озеро отвоевало у леса, все равно никого не было. Основная жизнь била ключом сильно правее от нас, там, где стояла импровизированная рыбачья деревня, пансионат и имелись иные признаки цивилизации. А тут — только вода, небо да деревья за спиной.

Ласло, кстати, вообще догола разделся, чем меня немного удивил. Может, у них так принято купаться? Традиции и все такое?

Вода оказалась великолепная. Сверху прогретая, снизу прохладная, и очень чистая. Что особенно приятно — дно песчаное, не то что в иных озерах, где мне приходилось плавать до того. Все вроде бы хорошо, но вот эта скользкая слизь водорослей под ногами — она бесит. А тут — благодать.

Я отмахал саженками изрядное расстояние от берега, после развернулся, чтобы вернуться обратно, и в этот момент услышал уже привычное:

— Хранитель, мы здесь! Мы тут! Забери нас, мы давно этого ждем!

— Да ладно, — пробормотал я. — Не может быть!

Из — под воды голос шел, похоже. Впрочем — а откуда же еще? Тут больше ничего и нет.

— Твое право, Хранитель, — к девичьему голосу добавился мужской. — Владей тем, что тут есть! А нам свободу дай, ее желаем!

Я набрал воздуху в грудь и нырнул, испытывая, впрочем, определенные сомнения насчет того, что доберусь до дна. Глубина тут наверняка порядочная, а я все же не профессиональный пловец. Но попробовать надо, хоть бы даже из интереса.

С первого раза достать до дна не удалось, я вынырнул, отфыркиваясь, ничего не ответил Ласло, который заметил мои телодвижения и что — то спросил, набрал воздуху в грудь, и снова отправился под воду.

Глубина в самом деле оказалась немалая, но не предельная, потому со второго раза я до дна добрался, и почти сразу заметил покрытое зеленью кольцо, торчащее из песка. Причем приделано оно было к крышке небольшого сундучка, это я понял секундой позже. Скорее всего — медь, поскольку другой какой металл давно бы тут ржой стал. Ну, из тех, что были в ходу в старые времена, естественно.

Надо же. Пошел, понимаете ли, искупаться, а нашел клад. Вот потеха!

В висках начало стучать, к тому же в мозг ввинчивались вопли и причитания дуэта, сидящего в обнаруженном мной сундучке, потому я не стал канителиться и протянул руку к кольцу, вот только схватить его не успел.

Сильный удар в грудь выбил оттуда остатки воздуха, и те пузырьками унеслись на поверхность воды.

— Не твое! — Пронзительный визг чуть не разорвал мои барабанные перепонки. — Не тронь!!!

Оказывается, меня ударила и, по сути, почти утопила светловолосая крепкогрудая девица. Она висела надо мной, подбоченившись, и заполошно орала.

Нет повода не удивиться, вот только мне сейчас не до того было, ибо в данный момент я начал прощаться с жизнью. Воздух из меня вышел, а вот вода, наоборот, внутрь влилась, потому я практически потерял связь с реальностью и судорожно шевелил руками, пытаясь подняться вверх, туда, где есть небо, простор и спасение от смерти.

— Куда? — недовольно завопила девка, и вцепилась мне в ноги. — Еще чего! Наш ты теперь! У, ворюга!

В глазах потемнело, в ушах перестали грохотать барабаны, и только тяжесть в груди говорила о том, что я еще жив.

И как же я удивился, когда понял, что вижу свет! А еще ощущаю боль от ударов в живот, и слышу слова Ласло:

— Воду выплюни! Или как это по — русски?

Вообще — то, у нас утопленников сначала на берег вытаскивают, а уж потом пытаются их реанимировать, но это неважно. Я с удовольствием изверг из себя маленький водопад, попутно осознав, что мадьяр с немалой скоростью, подхватив меня под мышки, несется к берегу. Прямо не человек, а торпедный катер.

— Отдай! — Чья — то рука вцепилась в мою ногу. — Он наш, колдун! По праву! По Покону!

— Csókold meg a seggem! — рассмеявшись, ответил светловолосой девке Ласло. Не знаю, что именно он ей сказал, но по интонации понял, что вряд ли это признание в любви.

Но мне было не до смеха, девица оказалась куда как крепка, и ногу мою отпускать не собиралась, так что мадьяр теперь тащил двойной груз.

— Все, здесь уже мелко, — сказал он в какой — то момент и отпустил меня, тяжело дыша. — Уф, устал!

Я понял, что сижу на песочке, правда, по самую шею в воде.

— Пошли назад. — Голова моей несостоявшейся убийцы показалась в паре сантиметров от моего лица, ее зеленые глаза завораживали и манили за собой обратно, в глубину озера. Впрочем, следом за этим я ощутил, как ее холодное тело коснулось моих ног, и морок, начавший меня убаюкивать, спал. — Ты наш, говорю!

И в этот момент из меня выплеснулся остаток проглоченной воды, причем прямо ей в лицо. Она на секунду застыла, а после заорала, как торговка на рынке, причем ее вопли время от времени заглушал хохот Ласло, который уже добрался до берега.

Я тоже не стал тянуть, и задом, помогая себе руками, пополз туда, где веселился мой компаньон.

— В меня — плевать? — негодующе кричала девица, следуя за мной. — Ах ты, скотина! Да я тебя знаешь что? Знаешь? Ты у меня мальков пасти сто лет будешь! Лично батюшку — водяного упрошу тебя в самый дальний омут запихнуть!

— Угомонись, — посоветовал ей Ласло, отсмеявшись. — И радуйся, что тебе не удалось забрать его с собой. Поверь, это большая удача!

— Хитник он! — Девушка находилась в нескольких шагах от нас, стоя по пояс в воде, и выглядела она так, что было почти невозможно отвести от нее глаза. Белая кожа, идеальные формы, невероятной красоты лицо. Бывает же такое на свете! — Нет у него права забирать то, что принадлежит воде!

— Ласло, а она — кто? — спросил я у приятеля, впрочем, догадываясь уже, что услышу в ответ.

— Дитя вод, — негромко произнес тот. — По — вашему…

— Русалка я, — подбоченилась девушка. — Русалка. А ты — ворюга!

— Офигеть, — только и сказал я. — Слушай, а у тебя правда рыбий хвост?

— Что — о—о — о? — совсем уже взбеленилась обитательница озера. — Да чтобы у тебя язык отсох за такие слова! Чтобы не только язык, но и…

— Эй — эй — эй! — посерьезнел вдруг мадьяр, щелкнул пальцами, и девушка, взвизгнув, вдруг подпрыгнула, причем в этот момент я убедился, что никакого хвоста там нет. Ноги у нее, длинные и стройные. Причина столь резких телодвижений мне стала понятна мгновением позже — вода вокруг русалки покрылась пузырями, словно закипев. — Поосторожней с проклятьями, озерница. Думай, что и кому говоришь. Он не просто смертный. Он Хранитель Кладов.

— И друг Великого Полоза, — добавил я. — Вот он тебе ужо!

— Напугал. — Вода перестала пузыриться, русалка тоже вроде угомонилась. — Что мне твой Полоз? Он над земными силами владыка, да и то не из главных, похоже. Он вообще, может, не существует! Нам про него Агафья рассказывала, а она еще царя Гороха помнит, потому путает, что явь, а что нет!

О как. Выходит, не всякая нечисть моего нанимателя опасается. Ну вурдалаков я в счет вообще не беру, эти ребята борцы с системой, а вот остальные к нему с почтением относились.

— Тебя как зовут? — спросил я у зеленоглазки.

— Алена, — не стала кочевряжиться совсем уже успокоившаяся девица. — Слушай, а это выходит, ты любым кладам господин? Агафья про то упоминала.

— Ну почти, — согласился я. — И тому, у которого ты меня прихватила, — тоже.

— Да вот еще, — фыркнула русалка. — Все, что в воде — наше. Вернее — оно нашему повелителю принадлежит, батюшке — водянику. Так что не Хранитель ты никакой, а…

— Ворюга, мы помним, — закончил за нее фразу Ласло. — Валерий, а там случайно не то, что мы ищем?

— Точно нет, — помотал головой я. — Этому сундучку лет сто — двести, если не больше.

— Больше, — влезла в беседу Алена, которая недовольно глянула на солнце и окунулась в воду. — Мне об то лето сто сороковой годок пошел, а это сокровище здесь задолго до меня лежало, так мои подруженьки говорят.

— Красивая ты, — вдруг, сам не знаю почему, сказал я. — Очень! Жалко, что утонула.

Русалка кокетливо потупилась, но при этом сквозь золотые волосы то и дело посверкивал ее зеленый глаз.

— Утопилась, — поправил меня Ласло. — Если бы просто утонула, давно бы на волю ушла. Так ведь? Срок безвинных речных дев вековой, а ты тут подольше плескаешься.

— Злой ты, колдун, — насупилась девушка, снова забравшись в воду по шею. — Ну утопилась, и что? Все зелено вино виновато, и Гришка — приказчик, что меня на грех подбил да дурной болезнью наградил. А я… Ну вас обоих!

Плеснула вода, и вот уже нет перед нами русалки Алены, только слабая волна на берег накатилась.

— Лучше тебе в этом озере в ближайшие годы не купаться, — сообщил мне мадьяр, натягивая трусы. — Ты ей определенно понравился, потому она тебя обязательно утопит при первом же удобном случае. Не из злости, а из симпатии, ей с тобой под водой веселее будет. Девы вод крайне тверды в своих симпатиях, очень настойчивы и невероятно памятливы.

— Даже не знаю, гордиться своим мужским обаянием в такой ситуации или нет, — растянулся я на теплом песке. — Но, знаешь, она мне тоже понравилась. Красивая!

— Потому что день, — усмехнулся Ласло. — Интересно было бы посмотреть на твое лицо, увидь ты ее при лунном свете.

— Даже не говори ничего дальше, — попросил его я. — Не разрушай иллюзии. Слушай, но хоть по колено — то можно в воду зайти? Песок смыть?

— Если что — я за тебя вступлюсь, — рассмеялся мадьяр. — Можешь быть уверен. Нет — нет, ты и сам за себя прекрасно можешь постоять, но вовремя подставленное дружеское плечо никогда не окажется лишним.

Дед Силантий, с пня, на котором мы его оставили, похоже, даже не вставал, но откуда — то уже знал про наше приключение. Впрочем — с его — то количеством осведомителей?

— Шалят девки, — кхекнул он, лукаво глянув на меня. — Водяник наш, что в озере главный, до них всегда слаб был. Как какая утонет, так он сразу давай ее обхаживать, чтобы, значит, не вздумала дорогу на ту сторону Кромки искать и с ним осталась. Но и тех, кто доброй волей в воду кинулись, не обижал сроду. Вот они волю и взяли.

— Зато имущество его как свое охраняют, — заметил Ласло, развязывающий объемный рюкзак, который он прихватил с собой, когда мы уходили с той поляны, где осталась машина. — Такая преданность дорого стоит. Ладно, давайте перекусим. Свежий лесной воздух и купание всегда аппетит разжигают, как костер. Вот тут у меня говядина, овощи, два вида пирогов…

— Погоди — ка, чародей, — насторожился вдруг дед Силантий, глядя на то, как зашевелилась земля на кротовьем раскопе, находящимся прямо рядом с пнем. — Сдается мне, не успеем мы потрапезничать, вести нам несут.

И верно. Из дыры в земле показалось остроносое рыло подземного копателя, причем он, высунувшись, сразу же забавно зашевелил усиками, что — то безмолвно сообщая лесовику.

— Нашли, — удовлетворенно гукнул тот. — Как говорено — плоская та штука и вытянутая, с ручкой. В старом ельнике, что у ручья, прикопана. Надежное место, ничего не скажешь. Случайный человек туда даже за грибами не полезет, потому как бурелом вокруг, а медведю или лисе та поклажа даром не нужна. Да ты, чародей, снедь тут оставь, токмо вон на ту ветку рюкзак повесь. Лисы у меня в этот год… Тьфу ты! Я ж про них уже говаривал!

Я так думаю, что если бы грибники знали, сколько тут белых грибов, то они бурелом штурмом бы взяли. Никогда такого не видел, честно. Десятки, если не сотни крепких, коричневошляпых, с пузатыми серовато — белыми ножками красавцев стояли стройными рядами, только и ожидая того, что их сорвут и положат в корзину. Мне даже застонать захотелось от осознания того, что все это изобилие нынче пролетает мимо меня.

И ведь наверняка все без изъяна, несмотря на жаркую погоду. Вот зуб даю — так и есть!

— Где? — Моему спутнику было плевать на грибное безумие, его больше волновало то, что скрыто в земле.

— Говорят — тут, — показал пальцем на засыпанное хвоей место дед Силантий. — Парень, ты лопатку — то свою взял?

— А как же, — усмехнулся я. — Ладно, копнем, поглядим.

Странное дело — я ничего не слышал. Вообще ничего. Ну, кроме шелеста еловых верхушек да неумолчного птичьего пения. Может, дело в покойном дядюшке и тех чарах, что он на спрятанное сокровище наложил?

Копать было на удивление легко. Хотя — травы, с ее невозможным количеством сплетенных корешков тут, в ельнике, почти нет, потому прорубаться не надо. Рой да рой на здоровье. Душно только очень, потеешь сильно.

Минут через пять лопата скрежетнула по металлу, попутно, как мне показалось, распоров какую — то материю. Хотя «распоров» — это не совсем то слово. Та словно бы расползлась под сталью шанцевого инструмента.

Так оно и было на самом деле! Как оказалось, я задел чемодан, который был завернут в кусок ткани, почти сгнившей за то время, что она находилась в земле. Металлом же были окованы его уголки, как видно, для пущей прочности, один из них и попал под штык моей лопаты.

— Странно, — немного ошарашенно сообщил нам Ласло. — Дядюшка никогда не отличался экстравагантностью, но зато ославился прагматизмом, потому я крайне удивлен его выбором.

— Может, просто под рукой у него ничего другого не оказалось? — предположил я, глядя на чемодан, который мне навевал воспоминания о советских фильмах, что время от времени смотрела моя мама по телевизору. Там люди в поездах с такими же ездили. Однако шутки шутками, а поговорка о том, что «советское — значит отличное» все же не так и неверна. Этот коричневый пришелец из прошлого изрядное количество времени пролежал под землей и при этом практически не пострадал. Ну да, есть пара темных пятен на крышке, но и только. Правда, замки и крепежи ручек ржа почти съела, но это и понятно. — Всякое в жизни случается.

— Всякое, — признал мадьяр и провел рукой над находкой. — Не спорю. Но даже чар никаких нет? Он что, просто его закопал — и все?

— Это да, — признал я. — Тоже ничего не слышу, хотя вроде бы и должен.

— Откроем да глянем. — Наша беседа, похоже, наскучила лесному хозяину, он и откинул крышку.

Тишина. Первую минуту после этого под елками стояла тишина.

— А это чего? — нарушил ее Ласло. — Кто — нибудь понимает?

— Пока нет, — отозвался я, присел на корточки у чемодана и начал в нем копаться. — Одно точно понятно — это не то, что мы ищем. Но забавно.

Надо признать — содержимое и вправду оказалось забавным. Нам достались два мужских костюма — черный и серый, несколько галстуков с жуткой расцветкой, пяток сорочек, подтяжки, нижнее белье, носовые платки и бритвенные принадлежности, причем все было очень старое, чуть ли не полувековой давности. Мои предположения подтвердила книга, которая тоже обнаружилась внутри, годом ее выпуска значился 1976. Это был детектив под названием «Счастливый билет», на его обложке какие — то люди гнались друг за другом.

Но самое интересное обнаружилось на дне чемодана. Там, завернутые в пакет, лежали деньги, причем пачками, в банковских упаковках, на глазок около пятидесяти тысяч рублей. Я не очень силен в ценах прошлого века, но, как мне кажется, такая сумма в те времена считалась весьма изрядной. Помимо денег обнаружился еще паспорт гражданина СССР и несколько книжечек, подтверждающих то, что их обладатель является членом разных общественных организаций, причем во все была вклеена фотография одного и того же усатого дядьки. Мало того — из военного билета, когда я раскрыл его, на хвою под моими ногами выпала неаккуратно разорванная надвое пятирублевая купюра. Этот обрывок и накладные усы, лежащие в отдельном пакетике, собственно, и расставили все по местам.

— Ох! — сообщил я моим спутникам, а после начал хохотать. — Ну мы и дали!

— А в чем, собственно, дело? — все так же удивленно спросил Ласло. — Валера, ты хоть поясни?

— В «холодной войне», — держась за бока и не в состоянии остановиться, ответил ему я. — Мы нашли захоронку шпиона тех лет, ясно? Ну чтобы в случае провала личность сменить. Уффф! А может, наоборот, это тайник, который другой резидент для него заложил. В Москву из Бонна прилетел какой — нибудь Карл Шульц, который после таинственно пропал из столицы, зато из этого леса вышел… Как там его? Мищенко Вадим Игоревич, гра


убрать рекламу






жданин СССР. Потому и место глухое выбрано, то, в которое особо никто не ходит. А родник — верная примета, чтобы не ошибиться. Вряд ли тут много ельников с родниками.

— Потому ты ничего и не слышал, — тоже расхохотался мадьяр. — Это же не клад!

Лесной хозяин переводил взгляд с него на меня, похоже, так и не взяв в толк, что к чему, но тоже начал тихонько подсмеиваться.

— Как видно, прихватили засланца империалистической державы доблестные чекисты, — предположил я. — Не добрался он до этих мест, вот чемодан так тут и остался, не забрал его никто. Правда, странно, что никто другой за ним не пришел. Вон тут денег сколько, не могли их просто так бросить. Может, остальных тоже арестовали?

— А почему тогда никто это место не выдал? — заинтересовался Ласло.

— Кто его знает? — пожал плечами я, взяв из чемодана пачку десятирублевых купюр. — Неисповедимы пути шпионские. Или тот, кто все это прятал, рассчитывал потом сюда вернуться и деньги забрать, как компенсацию за годы тюрьмы. Правда, просчитался, стали они просто бумагой.

— Стало быть, не то вы выкопали? — подытожил дед Силантий. — Охти мне!

Он топнул ногой по земле, там немедленно образовалась дыра, из которой высунулся длинный нос.

— Дальше ишшите, — велел лесовик. — Не то это. И не лениться мне. А ты, Хранитель, давай — ка либо с собой это все забирай, либо обратно зарой. Мне тут мусора не надоть!

Я подумал, закрыл чемодан и бросил его обратно в яму. Ну а какой прок с этого добра может быть? Мусор, вернее не скажешь. Ладно бы еще тут пистолет обнаружился, его хоть как — то можно использовать, но деньги и документы давно рухнувшей Империи — это хлам, который даже антикварам не нужен. Я не о Шлюндте, который работает с серьезными ценностями, а о тех, которые берут все, что можно, от непонятно чьих фотографий до театральных афиш.

Но настроение нам эта история подняла изрядно, мы еще долго посмеивались — и когда обратно на нашу поляну шли, и когда начали перекусывать снедью, припасенной Ласло.

— Ить не помню, чтобы эту штуковину кто закапывал в моем лесу, — сообщил нам дед Силантий, с удовольствием похрустывающий маринованными огурчиками. — Чудно! Видать, шпиёны ваши тоже магию какую знают.

— Маскировочную, — усмехнулся мадьяр. — Скорее всего он или они выглядели как грибники, вот вы их и не приметили.

— Грибники с чемоданом? — усомнился я. — Сомневаюсь, что такое диво можно проморгать.

— Ну тогда не знаю, — спасовал мой новый приятель. — Еще говядины хочешь? Надо доедать, на такой жаре она долго не протянет.

Время шло, стрелка часов делала оборот за оборотом, на лес опустилась предвечерняя прохлада, а мы так и сидели на поляне в ожидании вестей. Нельзя сказать, чтобы их совсем не было. Например, кроты нашли скелет какого — то бедолаги с кошелем на поясе и даже притащили нам его содержимое. Сам кошель распался в труху, но монеты оказались в отменном состоянии, так что стал я обладателем тридцати двух серебряных рублевиков времен веселой императрицы Елисавет. Что интересно — все они были датированы либо 1742, либо 1743 годом. Странно это. Не фальшивые ли? Вот не помню — Демидовы при Елизавете Петровне свои поддельные монеты в районе Каменного Пояса шлепали или нет?

Еще усатые поисковики обнаружили схрон с оружием, надо думать, времен Великой Отечественной войны. Как видно, армейцы делали заначку для разворачивания партизанского движения на территориях, захваченных противником. Я было решил пойти поглядеть, но потом передумал. Устроили тайник не по уму, в него постоянно попадала вода, и все давным — давно заржавело или сгнило. Кстати, дед Силантий даже вспомнил, как это происходило, а после еще раз предложил нам забрать «кассе», оставшееся от фашистов.

— Может, все же стоило и нам самим походить по лесу? — спросил у меня Ласло невесело в какой — то момент. — Судьба любит тех, кто что — то делает, а не ждет от нее подарка.

— Ты всерьез думаешь, что мы эффективней кротов? — выпустив сигаретный дым, иронично отозвался я. — Это ошибка. Нет, какая — то доля вероятности того, что я услышу клад твоего дядюшки, есть, но она настолько мизерна, что о ней и говорить не имеет смысла. И сразу — дело не в моей лени. Дело в элементарном расчете. И потом — мы что, куда — то опаздываем? Этот день кончился — и все, далее тишина? У тебя виза насколько?

— Виза? На сколько захочу, — передернул плечами мадьяр. — Велика трудность глаза таможеннику отвести. У меня, собственно, ее как таковой и нет. Дело в другом, Валера. Мне перед тобой не слишком удобно, мы с тобой заключили договор…

— Все, понял. — Мне стало смешно. — Ласло, ты в России. У нас никогда никто ничего не делает в том случае, если ему это вменено в обязанность и по договору, потому что просто работу работать скучно и неинтересно. Но если что — то надо сделать бесплатно и по дружбе, то слова «нет» в этой стране не существует. Мы с тобой теперь вроде как приятели, я помогаю тебе по — братски, потому мы будем обитать в этом лесу столько, сколько надо. Ну если дед Силантий нас отсюда нафиг не выгонит, разумеется.

— И в думах не имелось, — добродушно сообщил нам лесовик, который успел сжевать один подаренный ему каравай целиком и добрался до второго, а в перерыве крепко помог нам со снедью Ласло. — Хоть вы и человеки, но из наших, понимающие. Только ты, шустрый, как стемнеет, к озеру не вздумай соваться, ясно? Точно тебя девки тамошние на глубину утащат, и я не помогу. Нет там моей власти.

— Ну вот, — приободрил я мадьяра, туша сигарету. — Поживем тут, в лесу, на природе, нервишки подлечим в естественной среде. За едой в соседний магазин сгоняем, видел я там один у санатория, спать в машине можно. Опять же — вон грибную похлебку сварим. Знаешь, какое это объедение? Опять же — в озере можно окуней надергать, уху сварганить. С перцем, с лаврушечкой, с картошечкой, да под водочку ее и убрать. И дед с нами похлебает.

— А как же, — с достоинством ответил старик. — Это можно! Пока вот малинки пожуйте. Хороша в этот год малинка уродилась!

Невесть откуда он достал два кулька, свернутых из больших лопухов и доверху заполненных ароматными ягодами. Вот тоже интересно — малина лесная, должна быть мелкая, а тут ягоды такие, что иная садовая позавидует.

— Спасибо, — обрадовался я. — Всегда ее уважал!

Успокоившийся Ласло тоже принял кулек и поблагодарил гостеприимного лесного хозяина.

Доесть вот только угощение мы не успели, поскольку из все того же лаза высунулась башка крота — лидера с несвойственно для данного существа выпученными подслеповатыми глазами, а следом за этим с пня встал и дед Силантий.

— Ну вот, ребятки, — огладил он свою бороду. — Кажись, нашли вашу пропажу.

— Случилось что — то? — насторожился мадьяр.

— Одного из его помощников прямо на месте убило, — пояснил старик. — Он на какой — то препон в земле наткнулся, да и полез смотреть, что да как. Нет чтобы весть подать и в сторонку отползти! А это невесть что его возьми, да жизни и лиши. Чародейство, никак не иначе. Стало быть, это то, что вам потребно. Но я — то, старый дурень! Чего сразу не смерковал, что кроме как в Ведьминой просеке поклаже быть и негде? Самое же пакостное место в моих владениях! Дядька твой, поди, потому и бродил по моим лесам столько времени, что подыскивал такую лежку, где земля зло в себя впитала.

— Ведьмина просека, — повторил я. — Ну раз Ведьмина, стало быть, ясно.

— Чего тебе ясно, щегол — болтун? — насупил брови дед. — Ведьмы — они не хуже и не лучше, чем ты или вон он. Все мы под Луной живем, каждый своим путем идет, как может, когда добро сотворит, когда зло. Жизня — она что лес для того, кто привык в полях жить, никогда не ведаешь, куда тропинка заведет — в чащу глухую или на опушку светлую. Просека потому так называется, что там лет триста назад двух ведьм селяне жизни лишили, да еще и пакостно оченно. Издевались над ними всяко, потом одну, что постарше, повесили, а вторую… Рассказывать не хочется даже. Нет, может, и было за что, только эдак — то зачем? Хочешь убить — убей, но измываться — не дело. Я селян тех после хорошенько по лесу помотал, два дня выбраться к своей деревне не могли. А просека та с той поры недобрым местом стала, потому как одна из ведьм предсмертное подсердечное проклятье кинула на убийц. Потому я их, кстати, живыми и отпустил, они все, почитай, всё одно что мертвецы. От такого проклятия спасения нет. Но вот беда — его и земля запомнила, и трава, и деревья. Плохое стало место. Гибельное. Если человек там сильно долго пробудет или, того хуже, заснет — все, пропал он. Болезнь его убьет вскоре, или какая другая напасть. Возьмешь там гриб или ягоду — тоже гроб можно заказывать, в них яду больше, чем в гадючьем клыке по весне. Врать не стану — я туда особо не суюсь. Неуютно там. Стыдно сказать — когда мой лес вырубали, я сильно опечалился, что эта просека под пилу не попала. Все деревья жалко, а эти — нет.

— Веселые дела, — встал и я на ноги. — Ласло, пляши. Мы нашли то, что искали.

Глава 13

 Сделать закладку на этом месте книги

Тельце погибшего крота валялось на земле, выглядя при этом невероятно печально. Нет, смерть вообще очень редко смотрится радостно, но тут прямо вот совсем — совсем все минорно смотрелось. Если добавить к происходящему мелкий дождь, серое небо и печальную музыку да снять на камеру — и все, можно отправлять получившуюся короткометражку в Канны, она в разделе «Авторское кино» запросто может «пальмовую ветвь» получить. Там такую заумь любят. А если еще и название правильное дать, так и вовсе. «Последний свет в конце тоннеля», например.

— Ты прав, Валера, — сообщил мне Ласло, глядя на отважного, но, увы, покойного подземного жителя. — Его убило проклятие. Значит, именно тут дядюшка спрятал то, что было украдено у моей семьи.

— Не только у нее, — уточнил я. — Сдается, он изрядно помародерствовать успел.

И у меня на то имелись веские доказательства, поскольку уже добрых минут пять в моей голове непрестанно бубнили несколько голосов, причем по — русски ни один из них не изъяснялся. В наличии имелись немецкая, французская, и даже, по — моему, итальянская речь, причем, что примечательно, все голоса были женские. Впрочем, под конец добавился один мужской, принадлежал он какому — то старику, торжественно что — то вещавшему на английском. Мало того — похоже, что на староанглийском, так как половину слов я просто не понимал. Хотя — поди разбери что — то в эдакой разноголосице? Одно хорошо — слышал я их не сильно хорошо, приблизительно так, словно они за стеной говорили. И слава богу, а то от эдакого гвалта недолго и умом тронуться.

— Ты о чем? — немедленно поинтересовался мадьяр, и я изложил ему суть вопроса.

— Köszönöm, — сообщил он небесам, глянув на них. — Нашли!

Как видно, это «спасибо» на его языке.

— Все так, все верно. — Я топнул ногой по тому месту, где, похоже, был зарыт клад. — Вот только, Ласло, признаюсь честно — что — то мне маленько не по себе.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился мой спутник.

— То самое. — Я показал на крота. — Вон животину на месте убило. Ясное дело, я побольше размером буду, но кто знает? Очень, понимаешь ли, не хочется рядом с ним лежать, поджав ножки к животу.

— Проклятие сильное, — помрачнел Ласло. — Оно есть, я его чую. Постарался мой родич, ничего не скажешь. Но ты не бойся, я смогу тебя защитить. Главное — выкопай спрятанное и сделай так, чтобы сокровища увидели белый свет, тогда настанет мое время. Валера, кроме тебя никто этого не сможет добиться, это только твое. До того ни я, ни наш добрый хозяин не сможем увидеть сокровище, даже если будем стоять прямо над ним. И сделать ничего не сможем, по крайней мере я.

— Ничего не чую, — подтвердил дед Силантий. — Кроме того, что совсем пропали деревья. Гниль их поедом ест, и злоба. Еще немного — и проклятое место в лесу появится. Лет двести назад я бы эту пакость извести смог, а теперь — силы не хватит. Старый совсем стал, мне бы в какое дупло залезть, да там и заснуть навсегда, как у нас водится. Только лес передать некому, вот в чем беда. Деток от поляницы или арыси какой я не прижил по собственной дури, а молодых лесовиков нет как нет.

Это да. В наступающих сумерках Ведьмина просека смотрелась очень мрачно. Искривленные стволы берез тихонько поскрипывали, раскачиваясь от легкого ветерка, практически лишенные листвы ветви напоминали руки каких — то сказочных монстров, которые вот — вот, и нас ими схватят. Причем слово «просека» отлично подходило для этого места, оно было отделено от нормального леса, стоящего слева и справа. Казалось, он сам отступил подальше, лишь бы не соприкасаться с уродцами, обитающими здесь.

— Легко сказать, — косо глянул я на мадьяра. — Как ты меня от проклятия защитишь, если ты предмет, его насылающий, не видишь?

Не люблю плохо думать о людях, но в какой — то момент мне подумалось о том, что я для него просто расходный материал. Меня эта хрень прибьет, а он останется при своем интересе.

Обидно, кстати, если все на самом деле так и есть. Просто очень хотелось, чтобы в этом непутевом мире Ночи все же встречались и нормальные люди. Ну или нелюди. Из числа тех, кто не зациклен только на своих целях и личной выгоде. Должны же тут быть такие, верно? В обычном мире, по крайней мере, они иногда еще попадаются.

— Поверь, это так, — спокойно ответил мне Ласло. — Просто — поверь. Знаю, что в наше время подобные обещания чаще всего вызывают только улыбку, но я клянусь честью своего рода, что скорее сам умру, чем дам погибнуть тебе.

— Не врет, — внезапно сообщил мне лесовик. — Я лжу, парень, чую сразу. Этот — не врет.

— И — не бойся. — Ласло положил мне руку на плечо. — Для того, кто сейчас там, в земле, твой страх как пища, понимаешь?

— Не понимаю. — Я взялся за лопатку. — Потому что у вас иногда все так сложно, что голова скоро лопнет. Короче — если я тут загнусь, то… Не знаю, что именно сделаю, но — сделаю. Если помру — придумаю.

— Этот придумает, — подтвердил и мои слова дед Силантий. — Этот сможет. Доброго корня малец, чем — то на тех, старых, похож.

— Каких «тех»? — полюбопытствовал я, осторожно пласт за пластом снимая землю.

— Ну что татарина злого гоняли, — пояснил лесовик. — Сам — то я их не видал, но дед рассказывал. Говорит — ничего они не боялись, ни от кого не бежали, никому спуску не давали, а когда матушка Смерть за ними приходила, то в лицо ей смотрели смело. Робость в тебе ишшо есть, но вот все остальное… Похож, чего там.

Это он, наверное, про богатырей вспомнил. Илья Муромец, Алеша Попович, Добрыня Никитич и прочие представители древнерусского фольклора. Лестное сравнение, но из меня богатырь, что из кукиша пуля. Знали бы они, как у меня с каждым ударом лопаты в землю что — то внутри екает. А показывать нельзя, потому как самолюбие дороже. И потом — в моем новом мире все всё про всех знают. Я тут сейчас оплошаю, а завтра в Москве каждая ведьма, каждый вурдалак будет в курсе, как накануне новый Хранитель кладов очковал, выкапывая очередную захоронку. Мне такой удар по репутации не нужен, и дело не в тщеславии. Просто логическая цепочка крайне короткая — если боится, значит, напугать его можно, а если напугать можно, то надо просто последовательно перебирать все варианты, раньше или позже на нужный наткнешься.

Дзззинь! Ну вот, и я наткнулся. Сталь, судя по звуку. Или какой другой металл. Значит, все — таки мы были правы — кейс. Впрочем, оно и напрашивалось, нынче сундучки да чугунки не в тренде, времена изменились.

Я аккуратно счистил штыком лопаты землю с серебристо сверкнувшей в лучах вечернего солнца крышки небольшого чемоданчика с округлыми краями, и присел на край выкопанной ямки. Кстати — неглубоко дядюшка прикопал свое добро, неглубоко. Как видно, собирался вскоре за ним вернуться.

Ох, как не хочется трогать эту штуку. Прямо внутри все так и сжимается. И голоса вдруг взяли и замолчали.

И еще — если клад проклят, почему до сих пор не объявился его страж? Приснопамятная лошадь, например, сразу мне сообщила о своих намерениях. А тут — тишина.

— Ну же, — поторопил меня Ласло. — Давай! Ты ведь его уже видишь? Валера, ничего не бойся, главное — открой крышку, дальше действовать буду я.

— Охти мне, день — то какой выдался. — У азартно смотрящего на происходящее лесовика в руках появился очередной свернутый кульком лопух, он уплетал из него малину. — Давно таких не случалось!

— Ну да, — пробормотал я, выдохнул и протянул руку к одному из двух замков. — Легко тебе говорить!

А вот дальше все пошло не так, как обычно, и кино про прошлое в этот раз мне никто показывать не собирался. Вместо этого в мое запястье вцепилась жуткого вида клешня, по — другому эту конечность назвать никак нельзя было. Коричневая, в струпьях, кривопалая и невозможно холодная. Ну а следом за ней появился и тот, кто охранял этот клад.

Старик мерзопакостнейшего вида, лысый как коленка, с крючковатым носом и лицом, более всего похожим на череп, обтянутый кожей. А какие у него были жуткие глаза — это вообще не описать.

Он что — то мне сказал, но я его не понял, хотя общий смысл, разумеется, уловил. Радовалась эта нежить, что я сюда явился, соскучилась она без убийств.

— Руки убрал, — сообщил ему я, надеясь на то, что хоть какую — то власть как Хранитель кладов над ним имею. — Это моя земля и мое право.

— Нет надо мной у тебя прав, — уже по — русски прокаркал призрак, злорадно скалясь. — Только тот, частью души которого я являюсь, может мне приказывать. А тебя я просто убью. А после и тех, кто пришел с тобой!

И эта сволочь воткнула мне в грудь свою бесплотную руку. Вот так просто, как бы между прочим. Я попытался ему помешать — и не смог. Уцепиться было не за что, он же призрак!

Я чуял его холодные пальцы внутри себя, понимал, что он собирается раздавить ими мое сердце — и ничего не мог сделать. Дополнительных ощущений добавлял мне и екатерининский рублевик, раскалившийся в кармане джинсов до состояния включенной плиты. А то я не знаю без него, что мои дела плохи!

— Хранитель, он связан с нами! — раздался в ушах девичий крик. — С нами! И с нашим вместилищем. Он привязан к нему!

Вместилищем? Чемоданом, что ли?

Старик удовлетворенно сопел, глаза его сияли мертвенно — бледным пламенем, а пальцы почти добрались до цели.

— Делай чего — нибудь, чародей! — услышал я крик деда Силантия. — Умрет ить сейчас малец — то! Давит его кто — то!

— Не могу! — простонал Ласло. — Не вижу я никого! Не вижу!

Боль скрутила меня, повалив на землю, старик радостно закряхтел, мое сердце сжал холод, и в этот момент, из последних сил, я выпнул кейс из ямы ногой, да так, что он отскочил далеко в сторону, ударившись боком об одну из берез.

Призрака с меня как ветром сдуло, он с воплем отлетел следом за вместилищем клада. Ну да, все правильно. Его приставили охранять сокровища, и он от них никуда, даже если речь идет про крайне небольшие расстояния. Потому, видать, он меня раньше и не цапнул.

Боль мигом исчезла, я одним прыжком подскочил к кейсу и, не обращая внимания на недовольно воющую призрачную тварь, которая снова наладилась меня препарировать, попробовал открыть замок.

Да хрен — то! Само собой, он был замкнут на ключ. Вернее — на два ключа, потому что замка тоже два. И спасибо еще, что кодовый блокиратор отсутствует, а то совсем бы мне труба настала.

Хотя и так все не сильно весело обстоит.

Волна холода опять начала терзать мое тело, и я снова отпихнул кейс в сторону, причем довольно далеко.

— Ну — ну — ну! — злорадно проорал призрак, а после довольно закхекал. — И что ты будешь делать, Хранитель? А? Лучше сразу сдайся, и я убью тебя быстро! Мой хозяин знал, что творил, когда меня на стражу своего добра определил. Тебе не победить, даже не пытайся! Ты слишком слаб, и ты не чародей!

И он выставил перед собой руки, показывая мне свои коричневые длинные пальцы с острыми когтями.

— Да пошел ты, — совсем уж разозлился я.

Что примечательно — небольшой страх, который все же имел место быть сначала, совсем ушел. Одна злость осталась. И на это чучело, и на Ласло, который все же стемнил, пусть и не очень сильно, и на всю эту патовую ситуацию.

— Иди сюда, — громко шептал призрак. — Иди ко мне! Я хочу получить твое тело, мне надоело сидеть в темноте!

— Да какого лешего! — возмутился я. — Дед Силантий, это не о тебе сказано! И — зажми уши!

Я достал из — за пояса наган, и совершенно забыв о своих опасениях на тему того, что патрон вековой давности может разорвать ствол, взвел курок и выстрелил в левый замок.

Да — да, я прихватил револьвер с собой. Ласло вызывал доверие, это так, но… Мне так подумалось — пусть будет. Само собой, в кармане лежала бумажка, в которой было написано о том, что данное оружие было мной найдено в подъезде, и в данный момент я несу его в органы правопорядка для сдачи. И дата стояла, разумеется — сегодняшняя. Ну а перед тем, как отправиться сюда, на Ведьмину просеку, достал его из кофра с металлоискателем и сунул за пояс, прикрыв майкой.

Давно не стрелял, однако же то ли злость сделала свое дело, то ли совсем уж смешное расстояние, но пуля разнесла замок так, как следовало, и защелка, скрежетнув, откинулась вверх.

— А? — недоуменно вытаращился на меня призрак.

— Хрен на, — с интонациями Михеева сообщил ему я. — Два проси — барабанщиком назначу!

И выстрелил во второй замок.

Не попал, пуля ударила в крышку кейса, раздался неприятный звук, и она рикошетом ушла куда — то в небо.

— Хррррр! — недовольно заплямкал губами страж и рванулся ко мне, но заклятье, наложенное на клад, похоже, держало его, как цепь злую собаку.

Я подошел к скалящейся твари почти вплотную, как следует прицелился и выстрелил еще раз. Осечка.

Еще раз — тот же результат. Если так дело дальше пойдет, то поводов для веселья останется не так много, камнем придется орудовать. А эта тварь ждать, пока я свое дело до ума доведу, не станет, ей это ни к чему.

Я снова нажал курок, и на этот раз удача мне улыбнулась. Пуля смяла замок, превратив его в отверстие с рваными краями.

— Вот и всё, ребята! — произнес я, причем сокровища, лежащие под крышкой, радостно и многоголосо загомонили, решив, что это к ним обратились. — Давай, хватай меня, нежить. Последняя попытка!

И я шагнул вперед, одновременно с этим наклоняясь.

Призрак вцепился мне в шею обеими руками. Он уже не хотел вселяться в мое тело, он хотел меня просто убить. Вот только силенок на это у него явно не хватало, это тебе не сердце холодом давить. Да и со временем тоже недостаток вышел, мне для того, чтобы открыть крышку нужны были секунды.

Уходящее до завтрашнего дня солнце радостно заиграло на самоцветных камнях, подсвечивая их ограненные края, а после заставило тускло засиять золото. Немалую казну собрал родственник Ласло, немалую.

— Дело сделано! — сообщил мадьяр и радостно засмеялся. — Я вижу тебя, тень! Вижу! Отойди от моего друга!

Призрак было выругался на неизвестном мне языке, но после его словно ветром сдуло в сторону и от меня, и от кейса.

— Ты только отблеск черной мысли того, кто мертв. — Ласло выставил вперед правую руку, растопырив пальцы. — Того, кто и не жил. Отправляйся туда, где он сейчас находится, и, если хочешь, забери все то, что у него осталось.

— А ты лют, чужин, — покачал головой лесной хозяин. — Хотя, может, так и надо.

Мадьяр произнес фразу, которую я понять не смог, его глаза на миг сверкнули белым пламенем, пальцы сжались в кулак, который секундой позже крутанулся влево — вправо.

Призрак, растерявший весь свой воинственный пыл, дернулся вслед за этим движением, горестно завыл, а после исчез в невесть откуда взявшейся небольшой воздушной воронке, которая секундой позже схлопнулась.

— Вот и все, — повторил Ласло. — От моего родственника даже отзвука мысли на Земле не осталось. Как же хорошо!

— А мы, Хранитель? — робко осведомился у меня девичий голос, тот самый, что подсказал мне ответ на загадку с кейсом. Что интересно — говорящий на русском. — Мы как? Ты отпустишь нас?

— Да идите, — разрешил я, проведя ладонью над сокровищами. — Вы свободны, вас больше тут ничего не держит. И — спасибо тебе, девица, за подсказку и поддержку.

Дружный секундный выдох, несколько радостных возгласов — и тишина.

— Кажись, управились, — выдохнул дед Силантий. — Эхма, все ж таки стар я стал для своей службы. Раньше и не таких страховидл видал, но не пужался их. А тут — гляди — ко, стоял ровно вкопанный. Ведь мой же лес, моя власть. Нет, пора мне в дупло. Пора!

— А ведь ты меня использовал, дружище, — сказал я Ласло и погрозил ему наганом, который так и оставался у меня в руке. — Использовал. Не стыдно? Я же мог сдохнуть.

— Ты неправ, Валерий, — покачал головой мадьяр. — Неправ. Что знал, то тебе рассказал, что делать — объяснил, оберегал по мере своих сил, как договором было обусловлено. А сражаться с тем, кого не вижу — не в моих силах.

— И тому, кто эту дрянь тут оставил, он воздал как следует, — добавил дед Силантий. — Он же его этой пакости скормил, та теперь за Кромкой его вечно жрать поедом станет. Слышал слова его? Иди и забери что осталось.

Ласло подошел к кейсу, что так и лежал на траве, встал на колени, поворошил украшения, которых там имелось немало, а после его лицо озарилось улыбкой. В одной руке он держал неказистый золотой кругляш, от которого в разные стороны отходили кривые штырьки, в другой массивный перстень с рубином. Надо полагать, это и были сокровища его семьи. Надо же, мне казалось, что амулет будет выглядеть пореспектабельней, что он более… Ну не знаю… Загадочно — романтичный.

Мой спутник поднял руки вверх, к небу и что — то негромко произнес на родном языке. Он, несомненно, был безмятежно счастлив.

— Валера, это все твое, как мы и договаривались, — сообщил он мне чуть погодя, вставая с колен. — Эти безделушки станут достойной компенсацией за ту опасность, которой ты себя подвергал.

— Опасность дело обычное, — буркнул я, глядя на сокровища. — Другое досадно. Хотя в чем — то я и не прав, конечно. Ты в самом деле сделал все, что мог.

— Хранитель кладов, я, Ласло из рода Балинтов, считаю, что с твоей стороны договор исполнен полностью и честно. — Мадьяр протянул мне руку. — Твое слово. Если есть претензии ко мне, то говори здесь и сейчас.

— Да нет, какие претензии. — Наши ладони соприкоснулись. — Я, Валерий Швецов, считаю, что ты, Ласло из рода Балинтов, свою часть сделки исполнил полностью и честно.

Гром не грянул, земля не затряслась, деревья не задрожали, но не сомневаюсь, что где — то там, не знаю точно где, кто — то отметку в соответствующий реестр поставил,

Однако куш — то мне перепал неслабый, даже не знаю, что с этой грудой добра и делать. Просто много в кейсе лежало всякого разного драгоценного скарба, притом однозначно недешевого. Ожерелья, кольца и перстни, броши, наручные браслеты, пригоршня разноцветных камней разных размеров и так далее. Мало того — здесь имелись предметы, названия и предназначение которых мне вовсе было неизвестно.

Но вообще коллекция сорочья. Видать, греб дядюшка под себя все, до чего дотягивался.

— Отец, перед тобой у меня тоже есть долг. — Ласло подошел к деду Силантию. — Без твоей помощи, без твоей доброты мы бы не достигли успеха. Позволь отблагодарить тебя за них.

— Жалко скотинку, — показал лесовик на тельце крота. — Оживить не сможешь?

— Его — нет, — покачал головой мадьяр. — Мои силы не настолько велики. Но вот это место… Здесь, пожалуй, их достанет.

Он снова поднял руки к небу, которое изрядно потемнело, говоря о том, что этот длинный день, похоже, наконец подошел к концу, что — то пробормотал, а после начал неторопливо двигать ладонями, словно подзывая к себе кого — то.

Вот теперь деревья зашатались и заскрипели, да так, что мне даже показалось, что я слышу недовольные старческие голоса. С ветвей начали облетать те сиротливые листья, что имелись, и даже корни, местами вылезшие из земли, задвигались, словно змеи.

А Ласло знай себе что — то шептал, знай подманивал к себе поближе кого — то, кого мне увидеть было не дано. Впрочем, нет — вот между его ладонями появился черный шар, казалось, сплетенный из обрывков мрака, и чем сильнее скрипят деревья, тем больше он становится.

Так вот ты какая, негативная энергия. Слышал про тебя много, а вот видеть раньше не доводилось. Неприятное зрелище, скажем прямо.

Шар разбухал все сильнее, в определенный момент мне даже показалось, что Ласло его не сможет удержать, я сделал шаг к нему, чтобы помочь, подстраховать, но в этот самый момент мой новый приятель выкрикнул неразборчивую фразу, чернота между его рук вспыхнула ярким багровым светом, а после пеплом осыпалась на землю.

— Вот и все, — устало сообщил мадьяр деду Силантию. — Зла больше нет. Деревья будут болеть, может, какие — то умрут, скрывать не стану. Слишком много боли и гнева они в себя вобрали, с таким грузом жить трудно и больно. Но молодая поросль, которая появится совсем скоро, этой ноши будет лишена. Она будет расти, тянуться к солнцу и радоваться жизни.

Как мне показалось, дед Силантий был крайне удивлен. Видно, нечасто те, кто приходил в лес, его беды к сердцу близко принимали, а тем более что — то для него делали.

— Эва как, — почесал за ухом лесовик. — Стало быть, не все вы, чародеи, только о себе думаете? Надо же!

— Мы разные. — Мадьяр помассировал виски. — Как, впрочем, и люди.

Не знаю почему, но именно в этот момент я поверил словам Ласло о том, что не было у него в мыслях меня подставить. Скорее всего потому, что оказывать подобную услугу деду Силантию о


убрать рекламу






н был не обязан, но все же это сделал. Как, кстати, и я мог бы не хоронить тельце погибшего крота, но зачем — то сделал это? Впрочем, яма уже была вырыта, поэтому — почему нет?

Когда мы вернулись к машине, уже почти стемнело.

— Ну, надо прощаться, — мягко произнес мадьяр. — И перед тем, как мы расстанемся, я хотел бы сделать почтеннейшему повелителю деревьев еще один небольшой подарок.

— А сделай! — охотно согласился леший. — Давай! Меня ими не часто балуют.

— Вот. — Ласло достал из салона автомобиля светлую куртку с множеством карманов. — Прими в дар, отец. Не обижайся, но на твою нынешнюю одежду смотреть стыдно. А это хорошая куртка, прочная.

Дед Силантий не стал чиниться, шустро сбросил свою драную фуфайку и натянул подарок.

Я тем временем пересыпал свою долю клада в рюкзак. Странное дело — добра тут ведь на хорошую сумму, даже при условии, что я это реализую через хитрована Шлюндта, который наверняка меня напарит на четверть, кабы не больше, от реальной стоимости, а мне — все равно. Не трогают меня эти мысли. Не в смысле, что антиквар меня напарит, а осознание того, что вот так просто можно получить неплохой барыш.

Может, профессиональная деформация началась?

Да и не стану я ничего продавать. Во — первых, мне на жизнь и так денег хватает, во — вторых, изначально было решено, что это все — оборотные средства, которые при необходимости будут использованы для решения первоочередной задачи. Ну и в — третьих — вряд ли две обитательницы, обосновавшиеся на моей груди, просто так мне подобное с рук спустят. Вот тоже, кстати! Где справедливость? Чуть что — они давай вертеться и стращать, а когда понадобилась помощь с призрачной сволочью — хоть бы шевельнулись.

Впрочем, сволочь была иноземная, может, дело в этом? Но все равно — могли бы и тяпнуть ее за палец, пусть и ненастоящий.

— Спасибо. — Дед Силантий огладил обновку. — Хороша, прочна. Такое без отдарка принимать не след.

— Отдарка? — Ласло глянул на меня.

— Ну ты ему, он тебе. — Поверх сокровищ я положил наган, после закинул увесистый рюкзак в салон, а следом отправил и раздолбанный кейс. Не тут же его оставлять? По дороге выкинем. — Русская национальная традиция.

— Так уже, отец, — смутился мадьяр. — Куда больше?

— Чугунок заберите, — предложил леший. — Хранитель, а? Деньги к деньгам. Чего он тут лежит?

— Пока не надо, — отказался я. — Но, если ты не против, дед, может, потом за ним и вернусь. Кто знает, как жизнь повернется?

— Приезжайте, — разрешил он. — А еще ящик! Ящик — то из оврага! Его хоть возьмите. Вам не надо, так кому другому отдадите. Тем более, он тут рядом лежит.

— Пошли посмотрим, — предложил я Ласло. Чугунок меня не сильно интересовал, монетами меня уже не удивишь, а вот «кассе» — это любопытно. — Не дело отказываться, когда от чистой души желают подарок сделать.

Тот глянул на часы, вздохнул, и кивнул головой.

«Кассе» представлял из себя массивный жестяной короб, изрядно траченный временем. Нет, на верхней крышке еще худо — бедно читались отдельные готические буквы, и орел с распростертыми крыльями угадывался, но дожди, снега и перепады температур изрядно поработали над этим эхом войны.

Но содержимое, к моему величайшему удивлению, все же уцелело, совершенно не пострадав. Когда мы с Ласло не без труда откинули массивные защелки и приподняли крышку, то дружно и не сговариваясь присвистнули. Внутри все выглядело так, будто щеголеватый обер — лейтенант или гауптман, уж не знаю, в каком чине был тот офицер, чьи кости давно сгнили в этом овраге, только что все сюда положил. И стопку документов, и какие — то бланки, и десяток железных крестов, и пачку блеклых купюр, и даже «парабеллум».

— Деньги к деньгам, а оружие к оружию. — Я протянул руку и взял пистолет. — Вещь!

— Мне он ни к чему, — сразу сообщил Ласло. — Мой брат поспорил бы с тобой за него, но я — не он.

Мадьяр достал из коробки бумаги, начал их перебирать.

— Вот и славно. — Я определил пистолет за пояс, после прихватил две запасные обоймы и засунул их в карман. — Вот и договорились.

Не отдам. Мое. Я, может, о такой машинке всю жизнь мечтал, причем куда больше, чем о груде ценностей.

— Наградные листы, — заметил Ласло, подсвечивая лист фонариком. — А это… Это… Приказы. Вот, распоряжение генерал — майора Эрнста Денера, адресованное командиру 239 пехотного полка, естественно, в копии. «Надлежит выдвинуться в направлении…».

— Выдвинулись, — хмыкнул я, перебивая его. — Вон даже костей не осталось. Но одно у германца не отнять — вещи они делали хорошо. Восемьдесят лет ящик пролежал, и ведь не подмокло ничего.

— Не хотели они тогда умирать, — огладил бороду лесовик. — Так орали, так орали… Но все одно тут остались.

Даже не желаю знать, как именно этот старичок их уморил. От греха.

— Мне ничего из этого не нужно, — произнес мадьяр. — А тебе?

— Вообще — то тоже. Кроме «ствола», разумеется. — Я взял из ящика железный крест, подбросил его на ладони. — У нас есть упыри, которые эту дрянь коллекционируют, но мне подобное не по нраву. Дед Силантий, хочешь, мы этот ящик тут прикопаем?

— Вот еще, — сдвинул брови лесной хозяин. — Чужой он. Столько лет здесь болтается, как бельмо на глазу. Пару раз даже хотел на него грибников навести, так он мне надоел.

— Хорошо, — как всегда, покладисто согласился мадьяр. — Валера, берись вот за ту ручку, и понесли.

Мы утопили ящик в каком — то придорожном отстойнике, километрах в десяти от леса, где столь весело и необычно был проведен этот день. Ну не с собой же его тащить, верно? Ну да, мне, как архивисту, следовало бы все это сберечь, составить опись, сдать, куда следует, но… Оно мне надо? Возни и последующих объяснений будет очень много, а толку — ноль. Тем более что документы в этом ящике не из числа тех, которые можно считать частью нашей истории. В отстойнике им самое место! Как, кстати, и кейсу с раздолбанными замками.

— Вещь, — повторил я, выщелкнув магазин из рукояти «парабеллума». Да, это не наган, никакой зелени на гильзах. Почти век пролежала эта игрушка в коробке, но готова убивать, как и прежде. — Сердце радуется.

— Я не люблю оружие, — сообщил мне Ласло. — Оно создает у человека иллюзию защищенности, но на самом деле ослабляет его. Сила не в стали, но в душе.

— Каждому свое. — Я вставил магазин обратно, оттянул затвор назад и услышал, как патрон отправился в патронник. — Да и потом — вся наша жизнь иллюзия.

Он довез меня до самого дома, а когда я, поблагодарив его, собрался выйти из машины, сказал:

— Валерий, мы знакомы всего ничего, но иногда этого достаточно, чтобы понять, кто есть кто на самом деле. Случится беда — приходи, двери моего дома всегда открыты для тебя, клянусь в том своей душой и молодой Луной. Знай, ты всегда найдешь там пристанище, пищу и защиту.

— Это дорогого стоит, — признал я. — Неожиданно так. Слушай, насчет пищи и пристанища — чего тебе в гостиницу тащиться? Пошли, у меня переночуешь. Разносолов не обещаю, но в холодильнике что — то оставалось.

— Дела завершены, пора домой, — отказался мадьяр. — Я отсюда прямо в аэропорт поеду. Вот, держи, здесь мои телефоны и адрес. Приезжай в любое время, буду очень рад.

— Ага. — Я глянул на карточку, а после убрал ее в карман. — Может, и навещу тебя при оказии, почему нет. Бывай, Ласло из рода Балинтов. Мы неплохо провели время!

Машина сверкнула задними огнями и скрылась в летней московской ночи.

— Спать пора, — сказал я сам себе, поправил тяжелый рюкзак, перехватил поудобнее металлоискатель и было шагнул к двери подъезда.

«Было», потому что меня остановил немного ехидный голос, осведомившийся:

— Спать? Не вечным ли сном?

Глава 14

 Сделать закладку на этом месте книги

— Ох, как же вы мне все надоели, — расстроенно произнес я, поворачиваясь к говорившему. — Ты даже не представляешь. Слушай, а ты какого хрена вообще приперся? Помнится, были названы условия договора, твой хозяин их принял. Одним из них значилось невмешательство в мою жизнь.

— Так и ты не сильно эти условия соблюдаешь, человек. — Данила нехорошо скалился, глядя на меня. — Разве не так?

— Да что ты? — притворно удивился я. — Ну — ка, ну — ка, давай, расскажи мне, где я что нарушил. Только пошли в сторонку отойдем от подъезда. День завтра… Вернее — уже сегодня, будний, все спят, а мы тут под окнами разговоры разговариваем.

С этим моим предложением вурдалак согласился, и мы отправились на детскую площадку, на которой не имелось ни одного фонаря. Почему? Кто его знает, но факт есть факт.

— Давай, излагай, — предложил я нежданному визитеру, прислонив металлоискатель к стойке качелей и положив рядом с ней же рюкзак, который предательски брякнул содержимым. Данила, услышав этот звук, встрепенулся, я недовольно поморщился. — Не тяни. День был длинный и непростой, кровосос, потому мне очень хочется спать.

Выдав данную тираду, я пристроил свой зад на сиденье качелей, которое жалобно подо мной скрипнуло, и достал сигарету.

— Ты зачем к Марфе ходил? — зашел с козырей вурдалак. — А?

— Вообще за такие вопросы можно и в бубен получить, — сообщил я ему, щелкнув зажигалкой. — Тебе какая разница, к кому и куда я хожу? Ты мне кто? Брат, сват, отец? Или ты полиция нравов? Я завтра вот к шлюхам собираюсь завалиться, вкусить продажной любви. После этого ты снова заявишься, чтобы узнать, в каких позах я их пользовал?

— Ты мне не хами! — В голосе Данилы прозвучала неприкрытая угроза.

— Но и ты на себя сильно много не бери, — посоветовал ему я. — Ладно бы еще твой хозяин мне позвонил и вежливо осведомился, какие отношения связывают меня и лидера одного из крупнейших ковенов Москвы. Но когда какая — то пристяжь…

Двигался вурдалак на самом деле быстро, этого у него не отнять. Он сцапал меня за футболку, резко и сильно вздернул вверх, так, что сигарета из рта выпала, а зубы лязгнули резко и громко, и всерьез собрался впиться своими клыками мне в шею.

И впился бы, пожалуй, вот только меня подобный расклад вообще никак не устраивал, потому не особо раздумывая я сунул ствол парабеллума ему под подбородок и нажал на спусковой крючок.

Вот хорошо, что я свое новое приобретение снова за пояс сунул, а не в рюкзак убрал. Как знал! Достать — дело секундное, особенно когда ты этого ждешь. И предохранитель там сделан очень разумно, без всяких «флажков».

Пистолет негромко хлопнул, мне на лицо попали холодные брызги, надо думать, кровь Данилы, а он сам отпустил мою одежду и, покачнувшись, упал на спину.

Естественно, живой. Ну насколько данное слово можно отнести к изначально мертвому существу.

— Ты совсем дурак? — возмущенно спросил у меня вурдалак, приподнимаясь, и прижимая ладонь к затылку. — Ты знаешь, сколько теперь эта рана регенерировать будет?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Сам виноват. С прошлого раза не понял, что меня за горло брать не следует? Вот тебе урок номер два, кушайте не обляпайтесь. Тьфу, меня вот тоже всего перепачкал. И еще неизвестно, что у тебя в венах течет. Подхвачу, не дай бог, какую заразу!

— Да пошел ты. — Данила поднялся на ноги и засунул палец в дырку под подбородком. — Вот что это? А?

— Мало тебе! Сейчас еще в глаз выстрелю, — пообещал я, ткнув ствол пистолета ему почти в лицо. — Чтобы знал, к кому и с чем лезть. Его вообще восстанавливать замучаешься!

Объективности ради надо признать, что палку с хамством я перегнул. Но, с другой стороны, он тоже был не сильно прав.

— Я тебя и без глаза выпить могу, — буркнул вурдалак, но было видно, что делать он этого не станет. — Главное клыки, а не зрение.

— И хвост, — опуская пистолет, вспомнил я мультик, который видел в детстве.

— Какой хвост? — удивился Данила. — Нет у нас хвоста. Вот у ведьм, говорят есть. Хотя, может, и врут. Слушай, ты же эту свою парикмахершу пежишь, вот скажи — есть у нее хвост или нет?

— По ситуации, — убрав пистолет за пояс, отозвался я и снова сел на качели. — В зависимости от того, сколько времени имеется в наличии. Если много и можно развлечься ролевыми забавами, например, сыграть в лошадку и мустангера, — есть. Если просто так, по — быстрому, в машине там или еще где, — то нет. Ладно, моя половая жизнь — это дело десятое. Ты лучше мне скажи, убивец, какого ты приперся? Тебя же никто сюда не посылал. Выпендриться захотел, да? Очки в глазах руководства набрать? Размазать наглого человечишку, как масло по куску хлеба?

— Много о себе понимаешь. — Вурдалак подошел к моему рюкзаку, и легонько толкнул его ногой, тот снова брякнул. — Смотрю, не с пустыми руками домой идешь.

— Напоминаю о том, что твой глаз при тебе ровно до тех пор, пока ты в рамках приличия держишься, — доброжелательно сообщил ему я, а после достал смартфон. — Пять сек, ладно? А потом дальше будем друг другу нервы мотать.

— Чего тебе? — недовольно буркнул Михеев, которого я явно разбудил. — Две ночи не спал толком, только заснул. Не дай тебе бог, Хранитель, если из — за пустяка позвонил.

— С меня компенсация, — хмыкнул я. — А позвонил, чтобы рассказать о неожиданной встрече у собственного подъезда. Шел я домой, значит, с вечерней прогулки…

— За золотишком, — снова пихнул рюкзак ногой вурдалак, а секундой позже согнулся, получив пулю в живот.

До чего хорошая машинка! Даже без глушителя, даже в ночи выстрел совсем негромкий. Хлопок, по — другому не назовешь.

— Это кто там стреляет? — уже совершенно бодрым голосом осведомился у меня Павел.

— «Шестерка» от дома отъезжает, Колян с третьего этажа таксовать поехал, — ответил я. — Выхлоп, и все такое. Наш автопром — самый автопром в мире.

— Ну — ну. — Михеев мне явно не поверил. — Так кого ты встретил?

— Ну ты и тварь! — распрямился вурдалак. — Вот я тебя когда — нибудь!

— Данилку встретил, — радостно заорал я. — Данилку, из свиты князя Ростогцева. Помнишь такого? Да, тот, что забавный. Хотел бы верить, что случайно пересеклись, да вот только это не так. Он меня как к стене припер, как начал клыками сверкать и расправой грозить… Так вот к чему я? Если вдруг завтра меня найдут с порванным горлом, или я ни с того, ни с сего надумаю перейти на кровавую диету, то ты знаешь, с кого за это спросить.

— Услышал, — очень серьезно ответил Павел.

— И еще. — Я окинул взглядом вурдалака, который снова начал тереться вокруг рюкзака. — Если вдруг последнее случится, ты меня того… Зачисти. Это личная просьба.

— Даже не сомневайся, — хмыкнул Михеев. — Но лучше будет, если до такого не дойдет. Хочешь, я сейчас одного из наших наберу, он неподалеку от тебя квартиру снимает?

— Да нет, не стоит, — подумав, отказался я. — Чего человека ночью дергать.

— Как знаешь. — Павел протяжно зевнул. — Не забудь, ты компенсацию обещал. Слово сказано, слово услышано, как Покон завещал.

— Ты же человек, тебе Покон не указ? — усмехнулся я.

— В вопросах личной выгоды я предпочитаю именно им руководствоваться. Завтра позвоню. И это… С оружием не шали. Не люблю.

Ответить ничего я ему не успел — оперативник повесил трубку.

— Ты все слышал. — Я убрал смартфон в карман, а парабеллум за пояс. — И давай обойдемся без подначек вроде: «Маленький Валерочка нажаловался взрослому дяде». Если есть что сказать по делу — говори. Если нет — я жрать, в душ и спать.

— Хозяин недоволен, — исподлобья зыркнул на меня Данила. — Первый же лот, объявленный тобой, сразу слился Шлюндту. Так дела не делают. Явная подстава или сговор.

— Кто поспел, тот и съел, — и не подумал тушеваться я. — Все были в равных условиях, антиквар среагировал быстрее других. И потом — сомневаюсь я в свете последних событий, что твой патрон знал, что это за вещь и где она находилась.

— Где находилась — не знал, — кивнул вурдалак. — Но сам перстень вспомнил. Видел он его в начале прошлого века.

— И что с того толку? — непритворно удивился я. — Этой информации грош цена.

— Если бы сразу все не слил, и до толка бы дошли, — упрямо талдычил свое Данила. — Я бы докопался!

— Вот оно что, — рассмеялся я. — Тебя на этот участок поставили, а ты, значит, показать себя не успел, после чего быстро нашел виноватого. Вот что, дорогой мой друг Данила, я тебе скажу. Иди — ка ты в жопу. И знаешь почему?

— Ну — ну? — снова напрягся вурдалак.

— Потому что я ни под кого подстраиваться не стану, оно мне не надо. У меня имеется свой интерес, я готов за него платить, причем без разницы кому. Как там у олимпийцев? «Быстрее, выше, сильнее». Это про вас всех. И уж точно меня не волнуют чьи — то там карьерные амбиции, в данном случае твои. Разве что…

— Ну — ну, — повторил Данила, но уже с другой интонацией.

— Ладно, по старой и, скажем так, тесной дружбе, солью тебе маленький инсайд. Новый тендер на подходе, так что не забывай проверять почту. Думаю, день — два, и придет новый рисунок.

— Что хоть за предмет? — как бы между прочим поинтересовался вурдалак.

— Ага, жди, — фыркнул я. — Сказано же было — ни у кого никаких преимуществ. Именно поэтому, к слову, твои претензии по поводу Шлюндта не только беспочвенны, но и оскорбительны. Я на самом деле за честную конкуренцию.

— А Марфа?

— Ты опять? — расстроенно вздохнул я. — Ладно, хрен с тобой. Ну вот мало мне Воронецкой, понимаешь? Ненасытен я в интимном плане. А после того как ведьму попробовал, другие бабы меня не привлекают, очень уж эти бесовки хороши. Ну и еще один пунктик имею. Люблю, понимаешь, женщин в возрасте. Согласен, есть в этом что — то неправильное, но уж что выросло, то выросло. А Марфа — она самое то. Вот я к ней в гости и рванул, с шампусиком, с предложением. Но — не выгорело. До сих пор переживаю, между прочим, по данному поводу. Чуть не плачу.

— Не стану я тебя пить, — вдруг заявил вурдалак. — Себе дороже выйти может. Не потому, что псы из Отдела на след встанут, просто заразиться глупостью боюсь. И к твоему сведению — если Марфа узнает, что именно ты мне тут плел, она с тебя живого кожу снимет, и это будет только начало развлекательной программы. Можешь мне поверить.

Ну да, лишнего намолол, пожалуй. Занесло меня. Надо за метлой следить, как говаривали в нашей школе.

— А тебе за то, что ты меня слушал, что будет?

— Ничего. — Данила подумал, помолчал, и добавил: — Наверное.

— А если не донесешь, тогда что?

— Тогда… — начал было отвечать вурдалак, но быстро сообразил, что зря это делает. — Это тут при чем? Где ведьмы, где мы?

— Ну это да, — согласился я.

Ну что он самой Марфе постукивает — это не факт, но в остальном картина ясная. Мир здесь другой, спору нет, но многие вещи и правила существования остались неизменными, что дает надежду на завтра.

— Ладно, князю привет. — Я встал с качелей. — Хотя… Нет, не передавай. Я сам ему позвоню. Ты в чем — то прав, Данила, и эти моменты надо прояснить. Ну и тебя похвалю, за самоотверженность и преданность своей семье.

Само собой, данная новость не сильно порадовала ночного гостя, но он смолчал. А что тут скажешь?

— И вот что. — Я закинул рюкзак на плечо. — Припрешься еще раз — парой дырок в корпусе или башке не отделаешься. Как обещал, натравлю на тебя охотников. Чем им заплатить у меня найдется.

Я тряхнул рюкзак, его содержимое в очередной раз мелодично брякнуло.

— Не отсыплешь маленько добра? — с кривой ухмылкой осведомился вурдалак. — Одному не многовато будет?

— Дурак ты, братец. Забыл, кто я есть? Хранитель кладов. Хранитель, а не транжира. Мое дело собирать и преумножать, а не тратить. Нет, за твою дырявую голову охотникам заплатить не проблема, данные затраты можно списать на накладные расходы, без них все одно никак не обойтись. А вот взять и отдать что — то кому — то — другое дело. Это уже разбазаривание основных фондов. По сути — растрата, за которую придется отвечать. Вот спросит меня Великий Полоз: «Ты почто, Валерка, какому — то кровососу золотишка в обе руки отсыпал? На каких основаниях?». И что мне ему отвечать? Потому что ты нормальный пацан? Так себе отмазка.

— Все, надоел, — сплюнул мне под ноги вурдалак, повернулся спиной и побрел в ночь.

— До свидания, Данила! — елейным голосом вслед ему бросил я, а после добавил уже тише: — Чтобы у тебя каменный цветок поперек сфинктера встал и никогда не вышел!

В квартиру я не вошел, а буквально ввалился, чуть не расшибив металлоискатель о дверной косяк. День на самом деле выдался тяжелым и длинным, два раза меня чуть костлявая не сцапала, и это я еще не засчитал разминку пятиминутной давности. Кровь из меня чертов вурдалак не выпил, но вот последние силы вылакал, что котейка молочко из блюдечка.

Рюкзак полетел в угол, я завтра с его содержимым разберусь, пистолет брякнул о столешницу, а душ меня вовсе так и не дождался, поскольку диван и подушка оказались притягательнее, чем правила личной гигиены. И потом — я сегодня искупался. Сойдет за душ.

В сон я провалился как в омут, причем усталость оказалась даже сильнее, чем все эти потусторонние завихрения. Ну а иначе как объяснить то, что очередной морок — подсказка явился мне уже под утро?

И снова я увидел ту же девушку. Она стояла в темном коридоре, рядом с ней обнаружился молодой человек, который, нежно держа ее за руку, что — то говорил. Впрочем, и так понятно что. «Наши чувства сильнее обстоятельств, мы всегда будем вместе, чтобы ни случилось, я скорее умру, чем расстанусь с тобой». Ну и, судя по выражению лица юноши, звучало непременное: «Ты не думай, я после на тебе обязательно женюсь». В наше время подобные речи разве что улыбку вызвать могут, но, исходя из фасона платья девушки и количества кружев на нем, а также полувоенному наряду юноши, дело происходит сильно не сейчас. О том же говорят муаровые орденские ленты, надетые через плечо, красующиеся на обоих. Как видно, сбежала парочка с каких — то статусных мероприятий, чтобы пообщаться. И еще — сдается мне, что эти двое не просто аристократы. Бери выше — они королевских кровей. Почему? Есть в них что — то такое неуловимое, присущее только венценосным особам. Не скажу, что я их много видел, но — доводилось. А еще — небольшой венец на голове у девушки. Это не корона, нет, но точно не простое украшение. Это точно принцесса, ну или что — то вроде того. Уже хорошо. Нет, ясно что в восемнадцатом — девятнадцатом веке этих принцесс в Европе как собак нерезаных обитало, особенно в германских землях, но все же круг худо — бедно сузить можно.

Но не это главное. Предмет. Я не вижу его.

А нет, вижу. Вот он и появился! Просто юноша наконец — то отпустил руку девушки и подался назад, а та, ласково улыбнувшись, обвела пальцем небольшое золотое украшение, тускло сверкнувшее камнями, и что — то прощебетала.

Вот и что это? Брошь? Нет, вряд ли, не бывает брошей снабженных тремя камнями, что крепятся к основанию тремя короткими золотыми цепочками.

Нет, это подвеска. Прав был Ласло. Она и есть!

Не успел я про это подумать, как коридор охватило пламя, а в мои уши ввинтился женский крик, неистовый и страдальческий.

Багровая вспышка — и вот я хлопаю глазами, в которые бьет яркое утреннее солнце.

— Тьфу, холера вас возьми всех. — Мой лоб опять был в испарине, а сердце колотилось о грудную клетку так, что казалось — вот — вот, и оно ее расшибет вдребезги. — Ох уж мне эти спецэффекты!

Но на самом деле я был доволен, потому что увидел то, что хотел. Лучше бы, конечно, со всех сторон оглядеть искомое, но и так хорошо. Форму подвески помню, цвет камней тоже, и даже две буквы в виде вензеля, который ясно читался на основном предмете, запомнил.

Цветных карандашей или фломастеров в моем доме сроду не водилось, потому оттенки трех камней, которые были расположены по бокам и внизу подвески, я обозначил на рисунке буквами, добавив к ним стрелки — направления. Ну да, выглядело это немного диковато, на мой взгляд, но, с другой стороны — чем богаты, тем и рады.

Письмо ушло, а я отправился в душ, рассудив, что раньше, чем через пятнадцать — двадцать минут Шлюндт мне не позвонит. Пока письмо придет, пока он его прочтет, пока выдержит паузу, чтобы соблюсти регламент…

Я успел выйти из ванной комнаты, позавтракать, выкурить пару сигарет, а телефон молчал.

Я походил по комнате, посмотрел новости по телевизору, почистил сначала парабеллум, а после и наган (что, вообще — то, следовало сделать еще вчера, плюнув на усталость и сонливость), загрузил вещи в стиральную машину, отметив, что крови на них нет, но зато имеются какие — то пятна странного цвета, должно быть, ихор, еще сигаретку выкурил. Ни звонка, ни смски.

Чудно. И непривычно. Я как — то уже свыкся с мыслью, что Карл Августович знает все и обо всем, а тут — тишина. Может, он на меня обиделся за ту проделку в больнице? Да ну, чушь. Для него на первом месте выгода, а все остальное — вторично.

Кстати — о выгоде. Надо наконец разобрать свой вчерашний улов. И заодно решить, что с ним дальше делать.

Я принес из прихожей рюкзак и высыпал его содержимое на стол. Приличная кучка получилась, между прочим. Внушающая уважение.

Но при всем этом подборка все же оказалась сорочьей. Нет, прав я был, покойный дядюшка все, что ему подворачивалось под руку, тащил под себя. Иначе что в этой груде ценностей делали несколько обручальных колец, причем ни разу не антикварных? Не иначе как их бывшие владельцы имели неудачу пересечься с мадьярским колдуном, на чем, собственно, и подошел к концу их жизненный путь. Ну а кольца перекочевали в коллекцию алчного злодея.

Но и старинных вещичек тут, конечно, тоже имелось немало. Увы и ах, я до сих пор даже приблизительно не могу определить возраст и ценность той или иной вещи, хотя это, по сути, вменено мне в обязанность, но иные предметы сами за себя говорят. Например — вот этот перстень с ярко — синим камнем. Ясно же, что это старая работа, это понятно по некоей ауре, которую трудно не ощутить. Старые вещи, старые книги, старые картины — они ведь как живые. Их почти невозможно спутать с так называемыми «репликами». Это особый запах, особая форма, особое благородство, если можно так сказать.

А еще жалко, что не получится узнать, какая именно история стоит вот за этим серебряным дамским браслетом, изукрашенным тонкой резьбой — плетением, или вот этими серьгами с аметистами. Чье запястье холодило серебро? В каких ушках качались эти серьги? Кем были те люди, когда они жили? Получить бы ответы.

А их — нет. И не будет. Жаль!

Я тасовал драгоценности на столе, как колоду карт, определяя каждому предмету свое место, отчего вскоре передо мной образовалось несколько горок. Одна, самая небольшая, но призывно посверкивающая всеми цветами спектра— из камней. Другая — из предметов, в которых ощущалось Время, несомненно, имевших свою историю, которую было бы интересно выслушать. Ну а в третью, ту, которую я про себя назвал «разменной», попадали монеты и украшения, которые не вызывали у меня душевного трепета. Возможно, я и не прав, возможно, не вижу чего — то очевидного, но что тут поделаешь. Все равно мне понадобятся оборотные средства, верно? Ну и потом — не сидеть же мне на всем, что я найду, как тому дракону? Да, я Хранитель кладов, но любое хранение предполагает изначальные вложения, потому мои лесные мысли на тему «не продам» можно и подкорректировать.

Змейки на груди при этой мысли не шевельнулись и не начали меня кусать, что прибавило уверенности в том, что я прав.

Через час все было завершено. Три неравных, но все равно внушительных горки ценностей разместились на столе, лаская взгляд.

— Хорошо поработал, — громко заявил я. — Есть чем гордиться.

— Неужто ты все это нашел? — раздался голос подъездного. — Ох ты! И что же, ты все это тут, дома, будешь держать?

— Анисий Фомич, ты бы хоть кашлянул сначала! — подпрыгнув на месте от неожиданности, рявкнул я. — До инфаркта ты меня так доведешь, честное слово!

— Извини, Валерий, — подъездный подошел к столу, встал на цыпочки, и внимательно оглядел драгоценности. — Ты же их тут не оставишь? Нет?

— Не знаю пока. — Я присел на стул. — Думаю.

— Не надо, — попросил меня Анисий Фомич, причем так, что стало ясно — это не просто просьба. — Ни к чему тут они. Вещи старые, кто его знает, что у них за душой? И кто по их душу прийти может. От иных и давней кровью несет. Ты — то тот запах не чуешь, а вот я — да. Унеси их куда — нибудь, да поскорее.

— Даже так, — заинтересовался я. — А от каких кровью несет?

— Вон от той цацки, например. — Подъездный ткнул пальцем в золотую цепочку очень изящного плетения, на которой висел рубин в золотой же оправе. — Не иначе как через большую муку прошла та, у кого ее отняли. Прямо вот смердит от этой вещи болью да смертью.

— Вот ведь. — Я взял цепочку в руки. — Нет, ничего не слышу, хотя, наверное, и должен.

— Так и я не слышу, — успокоил меня Анисий Фомич. — Я чую. Это другое. Через эту вещь в мой дом может беда прийти, осознаешь? Мой дом — мой мир, я его оберегаю как могу, потому всегда чую все лазейки, через которые горе может сюда пробраться. Через вон тот браслет — нет. А через эту цепку — да. Она к себе недоброе притягивает, потому как через нее смерть и боль прокатились. Может, того и не случится, души в этой вещи нет, но, может, и да. А оно мне на что такое надо?

Души в ней нет. Ну да, нет, я ее сам вчера отпустил. Но некая энергия, выходит, осталась? Вот только подъездный ее чует, а я — нет. И это обидно.

— Пистоль — что, пистоль пусть будет, — продолжал тем временем свои речи Анисий Фомич. — От денег, что от вот таких, что от бумажных, тоже вреда никакого, одна польза, ежели, конечно, их главным в жизни не сделать. А вот остальное… Унес бы ты его, Хранитель, куда подальше. Зарой поглубж


убрать рекламу






е, или отдай кому. Пущай у других от такой напасти портки преют.

— А знаешь, сосед, я с тобой согласен, — сообщил гостю я. — Так, пожалуй, и поступлю.

На самом деле закапывать я ничего никуда не собирался. Делать мне больше нечего. Но держать дома такую кучу драгоценностей на самом деле очень неблагоразумно, особенно если учесть, что о моей новой ипостаси знает уже крайне большое количество как людей, так и нелюдей.

Я сгреб старинные вещи и камни в один пакет, остальное — в другой. Подумал немного, достал из первого пакета перстень с темно — синим камнем, серебряный браслет и ту самую цепочку, на которую указал Анисий Фомич. На них у меня появились другие планы. Перстень в результате остался дома, а два других украшения отправились в пакет с не самыми ценными предметами.

За всей этой суетой я как — то даже забыл, что жду звонка, который, впрочем, так и не прозвучал. Это начинало становиться любопытным, я даже проверил — точно ли письмо ушло к получателям. Натурально, ушло, все в порядке, уведомление о доставке пришло.

Ну нет — так нет, дальше сидеть у моря и ждать погоды я не собираюсь, есть у меня дела и поважнее. Да, только что придуманные, но это не значит, что пустячные. Так что ловите меня в пути, соискатели удачи. Если повезет.

Первым пунктом, который я надумал посетить, значился банк на Сивцевом Вражке. Где хранить столь ценный груз, как не в депозитной ячейке? Она точно понадежнее моего рюкзака будет. Причем своим ходом я туда ехать не собирался, потому вызвал такси. Хоть жара и спала, благодаря внезапно задувшим северным ветрам, но тем не менее лучше уж я постою в пробках, чем попрусь в общественный транспорт с таким грузом за спиной. Ясное дело, никому и в голову не придет, что подобные ценности можно перевозить в метро, но береженого бог бережет.

Выйдя из подъезда, я не удержался и кинул взгляд на детскую площадку, где ночью мы с Данилой вели задушевные беседы, после чего в голове возник вполне резонный вопрос — а чего я гильзы не собрал? Найдет их сейчас какой — нибудь карапуз вроде вон того, что с лопаткой в руках вокруг песочницы бродит, покажет ее бабушке, а та, не дай бог, страдает повышенной гражданской ответственностью, как возьмет, как пойдет к участковому!

Впрочем — на воду дую. Ну — гильза? И что? Заявлений нет, тела нет, кто этой ерундой станет заниматься? К тому же я вот, например, даже не представляю, как выглядит наш участковый. И существует ли он в природе вообще.

Так что — пустые волнения. Вот то, что телефон молчит, начинает напрягать. Раньше названивала куча народа по поводу и без повода, а тут как отрезало.

В банке, уже когда один из пакетов перегружал в ячейку, вспомнил, что один предмет с собой так и не захватил. Браслет, что мне достался в качестве памятного сувенира от Карла Августовича. Он так и лежал у меня на полке с тех пор. Пару раз я пытался его разговорить, но он молчал так, как и положено обычной вещи. А ведь девица из него никуда не делась, это я точно знал. Ее никто не отпускал. Просто она говорить со мной отчего — то не желала. Можно было бы ее в воспитательных целях на месяц — другой вот сюда, в железный ящик определить, чтобы знала, как своего спасителя игнорировать.

Вот тоже интересно, — а если я прикажу ей вести со мной беседу, она подчинится? Почему — то раньше эта мысль мне в голову не приходила, а сейчас возникла словно неоткуда.

По сути — я же им Хозяин? Или нет, кончилась над тем же браслетом моя власть в тот момент, когда он перестал являться частью клада?

Очень много вопросов. Очень. А вот ответов — нет.

В специально прихваченный холщовый мешочек, в котором когда — то лежали бочонки лото, я убрал гарнитур Лыбеди и недавно перепавший мне перстень Карла Безумного. Надеюсь, скоро сюда еще и подвеска неведомой мне принцессы попадет. Хотя, может, и не принцессы. Может, герцогини. Им тоже жаловали ордена с лентой, я в сети про это прочел. Случалось, такие получали люди вообще с не самым высоким социальным статусом, но они все как один были мужчинами. Кому за ратный подвиг подобная награда прилетала, кому за выигранные сражения в алькове она перепадала. В любом случае, молоденькая девчонка ничего такого для получения подобного ордена сделать не могла. Разве что удачно родиться в правильной семье.

Покинув банк, я снова сел в такси, которое меня все это время ждало у входа, и отправился на Ленинградку. Стелла хотела принимать участие в мероприятиях? Отлично. У нее будет такая возможность.

В салон я зашел уже как свой, и первым делом осведомился у гламурного мастера Стасика, с которым свел знакомство еще в прошлый визит сюда:

— Моя у себя?

— Да, — немного жеманно ответил тот. — Но у нее там клиентка, важная и очень строгая, так что ты будь осторожен, амиго!

— Я всегда осторожен, компаньеро. Слушай, а почему испанский? Английский больше не в моде?

— Хочу там жить, — философски заметил Стасик. — Где — нибудь в Андалусии. Моя страна, мне там хорошо. Все друзья хотят жить на Гоа или Бали, а мне они даром не нужны. Домик в Малаге или Марбелье — моя мечта!

— Так они вроде стоят не так и дорого? — заметил я. — Особенно на фоне столичных цен на жилье.

— Но я потом еще и работать больше не хочу, — пояснил Стасик. — Хочу просто жить и любить.

— Теперь понятно, — хмыкнул я. — Ладно, пойду гляну, кто там мою подругу тиранит.

Глава 15

 Сделать закладку на этом месте книги

Я подошел к кабинету Стеллы и было собрался вломиться в него без стука, дабы изобразить «обраточку» за ее недавний стеб над Юлькой, но замер на месте, услышав голос, который оттуда доносился.

— Характер, Стелла, характер. Весь в отца, такой же упертый. Если чего решил — все, хоть кол на голове теши.

— Так это хорошо, Марина Леонидовна, — промурлыкала ведьма. — В наше время любые принципы у представителей сильного пола воспринимаются как несомненное достоинство, а если к ним добавляется упорство, так это уже чудо чудное. Сами же знаете — мягкотелый пошел мужчина. Слабовольный.

Черт. Черт. Совсем забыл! Значит, добралась — таки мама до Стеллы. Мало того — они, похоже, поладили.

Плохи мои дела. Сильно плохи.

— Если бы упорство, — вздохнула мама. — Тут — то упертость, а это уже не благо, а бремя. Муж при одном упоминании имени сына начинает носом сопеть, Валера вообще в родной дом дорогу забыл. Разве это хорошо?

— Чего хорошего? — подтвердила Стелла. — Но давайте посмотрим на проблему с другой стороны. У ваших общих знакомых сыновья сами хоть чего — нибудь добились? Так, чтобы своим потом, умом, старанием? Простите, сильно сомневаюсь. Им кабинеты и должности по праву рождения перепали, иные и вовсе небось дня не работали, им некогда, им отдыхать надо. А Валерка наш зубами в жизнь вгрызся, знает теперь, почем фунт лиха и каков на вкус свежезапаренный «Доширак». Так что вам не печалиться надо за сына, а гордиться им.

— Горжусь, — невесело засмеялась мама. — Вот только семьи, о которой я всегда мечтала, нет. Развалилась семья.

— Склеим, — бодро заявила Стелла. — Не забывайте, что жизнь продолжает идти вперед, теперь в ней появилась я. Вот мы с Валеркой по осени поженимся, я вам внука или внучку рожу, и все станет хорошо. Супруг ваш, как бы он грозно ни сопел, все равно не устоит перед соблазном на продолжателя фамилии Швецовых посмотреть. Не устоит же?

— Не устоит, — согласилась мама, причем таким тоном, что мне стало ясно — Стелла одержала очередную победу.

— Вот! — продолжила ведьма. — А уж потом никуда они не денутся от нас, начнут плясать под нашу дудку. Мы женщины. Мы все равно умнее их, и теперь нас двое. Еще, глядишь, под одной крышей жить будет. Ваш муж наверняка захочет внука или внучку к рукам прибрать, со словами «с тем не вышло, с этим получится», я, само собой, буду против, вот тогда… Валера, да не топчись ты там, заходи уже.

— Вроде не шуршал ничем. — Я понял, что дурака включать смысла нет, и толкнул дверь от себя. — Как догадалась?

— Твой отвратный одеколон, — отозвалась Стелла, подходя ко мне и целуя в щеку. — Сегодня же вечером его выкину. Ты у меня интересный мужчина, и одет, в большинстве случаев, со вкусом, но парфюм при этом выбираешь такой, что хоть стой, хоть падай.

— Привет, мам, — не обращая внимания на нее, произнес я. — Не ожидал тебя здесь застать.

Сколько же я ее не видел? Года два? Ну да, как — то так. Я тогда «совершенно случайно» встретил ее в переулке, где находился наш архив. Она якобы искала гравера, который квартировал в арбатских домах.

Свинья я? Бесспорно. Так с мамой не поступают, и мне это прекрасно известно. Но лучше так, чем по — другому. Не хочу, чтобы она рвала свое сердце на две части, решая, кто ей дороже — я или отец. Тем более что бате ее поддержка всегда была нужна. Даже не так. Он всегда делал все только ради мамы. Если у него из — под ног вышибить эту основу, то он в такой разнос может пойти, что небесам станет жарко.

А я уж как — нибудь сам выгребу в этой жизни. Пусть даже и с клеймом «не очень хороший сын».

— Ну я ехала мимо, — привычно неумело начала выстраивать версию она. Чего — чего, а врать мама не умела никогда. Не дал ей господь этого таланта. — Увидела вывеску, вспомнила, что давно хотела…

— Мам, не надо, — попросил ее я. — Ты — и случайно? Не бывает.

— Не бывает, — согласилась она.

— Как бы там ни случилось, все к лучшему. — Стелла обняла меня за талию. — Мы наконец — то познакомились. Я ведь Марину Леонидовну сразу узнала, как только увидела. Вспомнила фотографию, что у тебя в стенке стоит, и сразу поняла, кто ко мне в салон заглянул. Так обрадовалась!

— Это правда, — заулыбалась мама, и я заметил, что у ее глаз появились лучики морщинок. А раньше их не было. — Я, признаться, даже сначала растерялась, когда Стелла на меня как коршун налетела! Она у тебя такая эмоциональная!

Что за чушь? Не эмоциональная она, а расчетливая. Ну и актриса хорошая. И совершенно не у меня!

— Я давно просила Валерку познакомить меня с родителями. — Ведьма шутливо ткнула меня пальцем в живот. — А он все «нет» да «нет». Даже комплексовать начала, думать, что я, видно, совсем уж никудышная, что он меня стесняется. Ну а иначе почему не хочет с мамой и папой познакомить?

— Некрасиво, — согласилась с ней мама и укоризненно глянула на меня. — Неправильно. Но, если тебя это успокоит, моя ситуация не лучше. Валера, как ты считаешь, правильно ли то, что я узнаю о твоей скорой свадьбе случайно? Как мне думается, мы с отцом, даже учитывая сложившиеся обстоятельства, имеем право на подобную информацию.

— Кругом виноват, выходит, — хмыкнул я. — Веселые дела. Мам, успокойся. Даже день еще не назначен! И заявление мы не подавали. К тому же нам со Стеллой к ее бабушке Марфе надо съездить, благословение получить. Без него — никак. Такие у нее в роду традиции. Родноверка у меня Стелла!

— Кто? — опешила мама.

— Шутит он, — ведьма серебристо рассмеялась. — Шутит. Просто у меня бабушка строгая, вот он и иронизирует. Папы — мамы я почти не помню, так уж судьба распорядилась, меня бабушка воспитала, и сказала как — то давно, что без ее благословения брак у меня несчастным будет. А я про это Валерке как — то обмолвилась на свою голову.

— Валера, Валера! — укоризненно покачала головой мама. — Нашел тему для шуток!

— Я привыкла, — захлопала ресницами Стелла и склонила голову ко мне на плечо. — Знаете, Марина Леонидовна, когда любишь, даже дурацкие шутки кажутся милыми. Вот такие мы бабы дуры.

Как по мне — сейчас она крепко переигрывала, сама того не понимая, что навлекает на свою голову некоторые неприятности. Но это ее проблемы, не мои.

— Ладно, дети. — Мама встала. — Мне пора. Стелла, если в воскресенье ты не придешь ко мне в гости, я очень расстроюсь. Этот неотесанный субъект наверняка найдет десять тысяч поводов для того, чтобы не появиться в родном доме, а вот тебя я очень жду!

— Даже не сомневайтесь, Марина Леонидовна, — прощебетала Стелла, отлепляясь от меня и подходя к ней. — Буду непременно. Вернее — будем, за это поручусь. Пусть он, если хочет, сидит на кресле как засватанный, а мы с вами попьем кофейку, поболтаем. Я еще очень хочу на детские фотографии Валеры посмотреть. У него их нет, он же как бирюк живет, а мне так интересно, так интересно!

— Хорошо. — Мама взяла руки Стелла в свои. — За тобой прислать машину или ты сама за рулем?

— Сама. — Ведьма застенчиво потупилась. — Приходится быть сильной, хотя так хочется стать слабой. Пойдемте, я вас провожу. И еще — подумайте о том, что я вам показывала в каталоге, мне кажется, именно эта прическа то что надо. Ваша природа такова, что вы выглядите невероятно молодо, и это сейчас не лесть, а мнение профессионала. Но это не значит, что не стоит природе помочь.

— Пока, мам, — произнес я. — Был рад…

— Валера, я не терплю дежурных фраз, ты же знаешь, — мама поцеловала меня в щеку. — Это дурной тон. И знаешь, сегодня у меня праздник. Я думала, что почти потеряла сына, но, похоже, имею все шансы получить дочь, а если повезет, то и внуков.

— Ох, Марина Леонидовна. — Как Стелле удалось так ловко и быстро покраснеть, я не знаю, но — удалось.

— В воскресенье жду. — Мама погрозила мне пальцем и вышла из кабинета.

Кстати — а он изрядно изменился с тех пор, как я был тут в последний раз. Вон картины на стенах появились, любимые мамины импрессионисты. Портрет Дали висит.

Вот ведь. Все Воронецкая предусмотрела. Ведьма и есть…

— И чем ты недоволен, мой милый мальчик? — поинтересовалась Стелла, когда минут через пять вернулась обратно. — Все же замечательно. Твоя родительница улыбается, впервые за довольно — таки длительный период. Кстати — ты редкостный паршивец, женишок. Так с мамой не поступают.

— Ну — ну, продолжай, — подбодрил ее я, отсалютовав стаканом с виски. Кстати, у нее в баре оказался довольно неплохой ассортимент выпивки. — Что дальше?

— Так вот — мама довольна, папа, глядишь, сменит гнев на милость, семья восстановлена. Ну, молодец я?

— Молодец. Только вот ты ведьма, Воронецкая. В чем твой изюм? Чего ради ты всю эту карусель завертела?

— Мой? — Глаза Стеллы опасно потемнели, она подошла поближе и закинула мне руки на шею. — В тебе. Знаешь, я все шутила, шутила, а потом подумала — почему бы и нет? Ты молод, симпатичен, перспективен, из хорошей, и что немаловажно, весьма зажиточной семьи. Ну по молодости и глупости психанул, но это все поправимо, все можно восстановить, включая права наследования. Опять же — за тобой Великий Полоз приглядывает, а это, знаешь, тоже веский аргумент.

— И ты решила выйти за меня замуж, — подытожил я.

— Именно, — подтвердила Стелла. — А почему нет? Тебе, милый, тоже с этого выгода немалая выйдет.

— Например?

— Я тебя не убью осенью, — лукаво улыбнулась девушка. — Разве мало? Хорошо. Все твои враги моими станут. Ты пока сам кое — как справляешься с бедами, есть такое, но надолго ли тебя хватит? А так — всегда я рядом буду. Причем не как союзница поневоле, а на идейно — практической основе. Разницу видишь?

— Становится интереснее, — проникновенно заявил я. — Что еще?

— Не наглей, Швецов, — посоветовала мне Стелла. — Не зли ведьму, не надо. Кстати — мне твоя мама понравилась. Славная женщина.

— Если хоть что — то, хоть волос с ее головы… — Я тоже обнял Воронецкую, причем очень крепко. — Знаю, что Покон запрещает родителей и детей впутывать в дрязги, но тебе, солнышко, законы не сильно писаны. Так вот…

— Да пошел ты. — Ведьма оттолкнула меня в сторону. — Все, как всегда, испортил! Тьфу! Даже замуж за тебя выходить расхотела.

— Ну нет — так нет, — развел руки в стороны я. — Экая досада!

— Да сейчас тебе «нет», — фыркнула ведьма. — По — моему будет, и не спорь даже. В чем — то ты ловок и силен, но тут тебе не вывернуться. Вопрос только в том, когда мы станем мужем и женой — до Змеиного дня или после. Нет у меня пока ответа на этот вопрос. И еще — в воскресенье ты идешь со мной.

— Не иду, — сразу же заявил я.

— Идешь.

— Не иду.

— Валера!

— Стелла, отвали. И вообще, я пришел по делу, но, чую, с тобой говорить не о чем. Чего я вообще повелся на все эти твои речи? «Я за бортом, мне конец». Кого я слушал, о чем думал, кого жалел? Еще подарок ей принес, хотел порадовать…

— Подарок? — заинтересовалась ведьма. — Какой?

— Какие, — уточнил я. — Их много. Но теперь — шиш тебе. Лучше пойду к Шлюндту, он меня более приемлемыми способами пытается охомутать.

— Он тебя пытается приручить, — посерьезнела Стелла. — Не спорю, я редкая дрянь, но тут уж извини, такова моя природа. Но я с тобой честна, по крайней мере настолько, насколько это возможно. А он при необходимости твою кровь по капле сцедит и продаст по максимально выгодной цене. Причем, как всегда, мило улыбаясь, с шуточками и прибауточками.

— Тут согласен. Ладно, убедила. — Я уселся на диванчик, где уже лежал мой рюкзак, и похлопал ладонью по колену. — Прыгай, невеста, буду тебя задаривать.

Стелла допила виски из стакана, и, к моему великому удивлению, сделала то, что я ей предложил.

— Вот, гляди. — Я развернул листочек с рисунком. — Новая цель. Это подвеска, по всему работы восемнадцатого — девятнадцатого века. Что примечательно — уже часа три с лишним прошло, как письмо к соискателям удачи отправил, а никто до сих пор не отозвался.

— Таких подвесок небось вагон и маленькая тележка, — резонно заметила ведьма. — Чего ты хотел? А это, тем более, даже не фото, а рисунок.

— Плохо, — вздохнул я. — Время идет.

— Что еще ты мне в клювике принес? — Воронецкая взъерошила мне волосы. — Ну, давай, показывай.

Я стряхнул ее с колен, раскрыл рюкзак, достал пакет, в котором лежали те вещи, которые я отнес к категории «хлам», и высыпал их на стеклянную поверхность стола.

— Ого! — вскочила на ноги Стелла. — Это красиво, Швецов. Моя доля от очередного клада? С тобой приятно иметь дело!

— Да вот еще! — осек ее я. — И не надейся, твоего тут ничего нет.

— Тогда к чему все это? — ведьма насупилась. — Хочешь показать мне, что ты ого — го? Мол, я теперь снова богатенький Буратино, а ты нищая парикмахерша? Я и так это знаю. Вот за что ты так со мной, Валера?

Голос дрожит от обиды, глаза влажно блестят, и светлые девичьи слезы готовы прочертить первые дорожки по нежной коже щек.

Ей бы в театр, да не любительский, а профессиональный.

— Стелла, не начинай свои игры, — попросил я. — Ты сказала «доля»? Не вопрос. Реализуй всю эту красоту, и десять процентов от полученной выручки твои.

— Тридцать, — быстро ответила Воронецкая, мигом забыв про то, что она смертельно обижена. — И это честная цена!

— Двадцать, таково последнее слово, — произнес я, беря в руки серебряный браслет. — И давай не будем цитировать стандартный диалог из посредственных сериалов. К тому же я не для личной наживы собираюсь все это продать, а для общего дела. Есть у меня ощущение, что оборотные средства окажутся не лишними.

— Аргумент. — Стелла оперлась руками на стол и уставилась на кучу вещей и монет, поблескивающую под лампами дневного света. — Ладно, тогда мои тут восемнадцать процентов. Уговорил.

— Твоя щедрость сопоставима только с твоей красотой, — иронично заметил я и пальцем подцепил серебряный браслет. — Кстати — это мой тебе подарок. Просто так, от души. И та цепочка с кулоном тоже твоя.

— Как это мило! — ведьма цапнула украшения. — Ну вот, а ты сомневался в том, что у нас все получится. Мы с тобой уже перешли в стадию подарков, еще немного, и дело все же дойдет до колец!

— Стелл, шутка, произнесенная два раза, уже перестает быть таковой, — поморщился я. — Так что заканчивай. И вот что еще. Постарайся сделать так, чтобы мое имя вообще никто с этими вещами не связал. Отлично понимаю, что куча заинтересованных лиц прекрасно знает, кто ты мне и кто я тебе, но все — таки попытайся.

Я отлично понимал, что Стелла не самый лучший сбытчик, но остальные — то были еще хуже. Да и сколько у меня тех остальных? Разве что Шлюндт, который мало того что тоже меня непременно надует, так еще и копать начнет, выясняя, откуда мне богатство привалило.

Имелся еще вариант с Абрагимом, но его тоже идеальным назвать трудно, поскольку от аджина ниточка вела к тому же антиквару, который прекрасно складывает два и два.

Ну и наконец, были связи из прошлой жизни, которые никаким краем моей нынешней ситуации не касались, но там тоже всё не слава богу. И не общался я с этими людьми много лет, и гарантии того, что они не подментованы, никакой не было. Возьмут сольют меня органам, перед этим прибрав к рукам большую часть добра, и привет. За мной никого нет, чего им бояться? А я после в кабинетах с казенной мебелью объяснять стану, какая бабушка мне монеты с украшениями в наследство оставила. Сесть не сяду, разумеется, но заплатить придется ого — го сколько. А если эхо происходящего еще и до отца донесется… Хотя «если» тут неверное слово. «Когда» — вот как надо говорить.

Вот и выходит, что Стелла лучший из возможных вариантов.

А деньги понадобятся, я это чую. Пока мне везет, обхожусь тем, что есть, но раньше или позже все равно возникнет ситуация, когда решение вопроса будет зависеть не от взаимовыгодных отношений, а от наличия денежных средств. И лучше если к тому моменту пачки купюр уже будут лежать в банковской ячейке. Можно будет просто пойти и взять их, а не бегать с выпученными глазами в поисках нужной суммы.

— Не поверишь, но я сама в этом заинтересована, — задумчиво сообщила мне ведьма, изучая цепочку с кулоном. — Интересная штучка, интересная. А вот скажи, мой сладкий, ты специально пытаешься втюхать мне вещь с наложенным проклятием, или так получилось случайно?

— Да ладно? — изумился я. — Серьезно? Вот это проклятая вещь?

Вот же у Анисия Фомича чуйка какая, а! Надо подумать, как ее использовать в своих целях.

— Ага. — Стелла аккуратно положила украшение на стол, а после цепко прихватила мои щеки своими ладонями. — В глаза смотри. Специально или нет?

— Нет, — не моргнув глазом ответил я. — Успокойся уже.

И я не врал. Что предмет с подвывертом — знал. Но что с проклятием… Так что моя совесть чиста.

— Вроде правду говоришь — секунд через десять подытожила ведьма. — Ладно, поверю.

— Слушай, если эта вещица с гнильцой, так, может, ее лучше в распыл? — предложил я. — В водоем какой — нибудь выбросим, да и все.

Я, признаться, не очень хорошо представляю себе, как работает проклятие, в основном по фильмам и книгам. Но этого достаточно, чтобы сообразить — ничего хорошего от него ждать не стоит.

— С ума сошел? — возмутилась Воронецкая, роясь в ящике своего рабочего стола. — Предмет с качественно наложенным старым проклятием в наше время большая редкость. Оно же как вино, с годами становится только крепче и забористей, такое поди сними. Так что — спасибо тебе, Валера, подарок дивно хорош. О, вот, нашла!

У Стеллы в руках оказался небольшой прямоугольный футляр, вернее — коробочка, в которую она и определила цепочку.

— Есть у меня одна клиентка, которая за такую вещицу хорошие деньги даст, — поведала мне ведьма. — Она изредка прибегает к моим услугам, и я сейчас не о парикмахерском ремесле. Недавно вот жаловалась на одну заклятую подругу, которая слишком уж масляно на ее мужа поглядывает, спрашивала, нет ли какого средства посильнее. Я думала о выпадении волос, для женщины облысеть — это всегда страшно, но этот вариант куда лучше. И, самое главное, я, если что, ни при чем. Откуда мне знать, что украшение проклято? Не заметила, не увидела, ай — яй — яй.

— Однако, — покачал головой я. — Все — таки опасная ты женщина, Воронецкая. Вот как на тебе такой жениться?

— С удовольствием, — подсказала мне Стелла. — Радостью и предвкушением.

— Ага, предвкушением, — хмыкнул я. — Так вот стянешь с тебя трусики, а там бац — и зубы.

— Желаешь проверить комплектность прямо сейчас? — поинтересовалась ведьма и расстегнула пуговицу приталенного пиджака. Она сегодня выбрала стиль «деловая женщина», как видно, готовилась к встрече с моей мамой. Все скромно, никаких ярких цветов, почти нет косметики. — Так сказать — тест — драйв. Я женщина с широкими взглядами и без особых комплексов, если ты не заметил, так что — вот диван, вот мы с тобой, в чем же дело? Если стесняешься, можешь даже дверь закрыть, хотя ко мне без стука кроме тебя никто и не входит.

А может, и правда? Почему нет? Заодно проверю — есть у нее сзади хвост или нет?

Ай!

Змейки проснулись!

— Ты чего прыгаешь, как заяц? — удивилась Стелла. — От радости, что ли?

— От нее. — Я потер ладонью грудь. — Ай, блин! Да не буду я с ней спать, не буду!

— Швецов, мне страшно становится. — Ведьма подошла поближе и прислонила мне ко лбу ладонь. — Скажи, у тебя все в порядке с головушкой? Ты с кем говоришь сейчас?

— С ними. — Я задрал майку. — Точнее — с одной из, той, которая меня кусает.

Ох, лучше бы я этого не делал. Во — первых, змейки и в самом деле проснулись, они сплетались друг с другом, скользя по кругу, и данная картина смотрелась жутковато. Нет, в этом имелась определенная красота, но если учесть, что все это происходило на моем теле, то поводов для эстетического восторга нет совершенно.

Во — вторых, Стелла взвизгнула, шарахнулась от меня в сторону, и только что на стол не запрыгнула. Странно, с чего бы? Она этот подарок Полоза видела, и не раз.

— Ты чего? — спросил у нее я, опуская майку. — Они для личного использования, тебя не укусят.

— Уверен? — неожиданно зло осведомилась у меня ведьма. — Ты когда этой дрянью обзавелся?

Значит — не видела? Или не могла увидеть?

— Ты мою домашнюю живность не оскорбляй, — попросил ее я. — Проявляй уважение! И еще — если метишь ко мне в супруги, то знай — их сводить с тела не стану, они теперь часть меня.

Мне показалось, или сердце прямо сейчас обдало неким теплом?

— Поглядим еще, — прошипела не хуже змеи Стелла. Ее волосы странным образом растрепались, тени под глазами стали больше, и ногти вдруг блеснули стальным отливом. Мало того — она стала выглядеть лет на двадцать старше. — Поглядим, у кого клыки крепче!

— Вот теперь и мне не по себе стало, — поморщился я. — Я привык, что ты выглядишь лучше всех, а сейчас на тебя смотреть страшно. О, погоди, Шлюндт звонит.

Воронецкая недовольно фыркнула и начала приглаживать волосы, которые не стремились принимать привычную форму, я же приложил смартфон к уху.

— Валерий, добрый день, — привычно доброжелательно поприветствовал меня антиквар. — Получил твой рисунок.

— Добрейший, Карл Августович, — не менее солнечно ответил ему я. — Порадуйте меня, скажите, что вы знаете, где и у кого эта вещичка.

— Увы, увы, — вздохнул в трубку Шлюндт. — Не знаю. Никогда с данным предметом не сталкивался, в руках его не держал. Хотя нет, не так. Возможно, он и проходил через меня, но в памяти не отложился. Все, с чем мы имели дело раньше — раритеты, а это обычная вещица для середины — конца девятнадцатого века. Скорее всего, не очень дешевая, но при этом абсолютно типовая. Такие подвески ювелиры по всей Западной Европе делали на заказ десятками, если не сотнями.

— Ну хоть четкие временные рамки определились, и то хорошо, — искренне опечалился я. Ну да, я и так у него в долгу за перстень, и увеличивать мне его совершенно не хочется, но деваться некуда. — Это лучше, чем ничего.

— Ну это не все, — хихикнул антиквар. — Есть и другие вводные. Сразу могу сказать, что владелица данной подвески, скорее всего, была августейшего происхождения. Не знаю только, какая из стран была ее родиной — Германия или Австрия. Но что та или другая — точно.

— Поясните пожалуйста, — попросил я, заработав презрительный взгляд Стеллы. Не понравился ей мой тон, как видно.

— Лента, — пояснил антиквар. — Ты в записях упомянул красную ленту с белой полосой по краю и с бантом у бедра. Это орден святого Леопольда, высшая награда Австрии, как правило, вручаемая за большие заслуги перед империей, ратные или научные. Согласись, юная девица вряд ли махала шпагой на поле боя или в столь нежном возрасте написала незаурядный трактат по математике. Значит, она получила его по праву рождения. Вывод?

— Она принцесса, — подытожил я. — Ну я до чего — то такого и сам почти додумался, если честно.

— Молодец, — похвалил меня антиквар. — Вот тут и начинаются загадки. Что немецкие, что австрийские монархи были на редкость плодовиты, плюс добавим сюда их сестер и братьев, чьи дети тоже формально являлись принцами и принцессами, пусть даже до трона им было никак не добраться. Так что список возможных владелиц данной подвески будет очень велик.

— А инициалы? — живо спросил я. — Там же есть буквы?

— Мой юный друг, они нам не помощники, — печально ответил Шлюндт. — Ты просто запамятовал, что Германия и Австрия — не Россия. У нас здесь имя одно, то, что в святцах на день рождения ребятенка значилось. Иван, Марья, Панкрат и так далее. Отчество — и то не всем в те времена полагалось. А вот в той же Германии пять — семь имен родовитому младенцу было обеспечено сразу после рождения. Ну — ка, господин архивист, как звали Екатерину Алексеевну Романову до крещения?

— София Августа Фредерика Ангальт — Цербстская, — мрачно пробормотал я. — Ну да, ваша правда.

— То — то и оно, — снова хихикнул антиквар. — Причем батюшка ее звал Софией, матушка под настроение Августой или «маленькой дрянью», а все остальные «Фике», что есть производная от «Фредерика». Вопрос — какое именно из имен неизвестной нам пока принцессы закреплено на вензеле?

— Беда, — вздохнул я. — Иголка в стоге сена.

— Не все столь печально, — приободр


убрать рекламу






ил меня антиквар. — Может, еще какие — то вводные появятся.

— Это вряд ли, — совсем расстроился я. — И так в деталях все показали, крупным планом. Хотя — может, лицо увижу? Если это середина — конец прошлого века, то портреты всех принцесс можно посмотреть, «яндекс» нам в помощь. А иных и сфотографировать даже успели, наверное. Главное, чтобы огонь опять не помешал.

— Какой огонь? — немедленно спросил антиквар. — Что за огонь? Ты про него не писал!

— Всякий раз сон заканчивается яркой огненной вспышкой и женским криком, — отчего — то ощутив себя идиотом, рассказал ему я. — Блин, а ведь это деталь!

— Не засоряй речь жаргонизмами, — попросил меня Шлюндт. — И — да, очень важная деталь. Появилась у меня одна идея… Будь на связи. Да, ты где сейчас? Дома?

— Нет. — Я глянул на Воронецкую, та тут же скорчила ехидную рожу, как видно, изображая Шлюндта. Значит, она все слышала. Положительно пора менять смартфон, с таким динамиком и до беды недалеко. — В город выбрался. Кое — какие дела надо закончить, пока отпуск весь не вышел. С понедельника мне на работу выходить.

— Надо же, совсем забыл, что ты служишь, — заметил Шлюндт. — Ну да это мы с тобой потом обсудим. Телефон не выключай, я перезвоню.

— «Я перезвоню», — передразнила ведьма антиквара, как только я отнял трубку от уха. — Вот какая ему разница, где ты сейчас находишься?

— Он за меня переживает. Не хочет, чтобы я водил компанию с одной безответственной, хитрой и корыстной особой.

— В смысле — со мной? — уточнила Стелла, недобро прищурившись. — Он сам тебе такое сказал?

Ой, милая, хорошо, что ты не слышала разговор Карла Августовича с моем мамой в больнице.

— Ну мне кажется, что именно так это могло бы прозвучать, — решил все же не палить Шлюндта я. — Впрочем, не поручусь за истинность сего высказывания.

— Язык у тебя длинный — длинный, резать его можно долго — долго, — мечтательно произнесла ведьма, оперевшись на мое плечо. — Да, вот мне что скажи — ты правда собираешься выходить на работу?

— Правда, — подтвердил я.

— Зачем? — еле слышно шепнула мне на ухо девушка, причем сделала это так, что у меня мурашки по спине прошли, причем не от испуга. — У тебя и так все хорошо. Я уж молчу о том, что лето вовсю перевалило на вторую половину.

— Потом оно кончится, и наступит осень, — продолжил я ее слова. — И мы с тобой пойдем в лес, независимо от того, насколько успешно будет выполнен урок Полоза. Может, мы оттуда вернемся, может — нет. Но если все — таки нас до смерти гадюки не закусают, то жизнь продолжится. Для тебя — твоя, для меня — моя. Моя старая привычная жизнь, в которой нет ведьм, вурдалаков и кладов, зато есть трудовые будни. И если я потеряю работу, то что кушать стану? У меня специальность такая, при которой новое место просто так не найдешь.

— Ничего ты до сих пор не понял, Валера Швецов из Москвы, — снова потрепала меня по голове ведьма. — Ничегошеньки. Не будет никакого…

Ее перебил телефон, я глянул на экран, прислонил указательный палец к губам, давая понять, что кое — кому следует прервать свои речи, и нажал кругляш с зеленой трубкой.

Глава 16

 Сделать закладку на этом месте книги

— Не сочти мой тон менторским, Валерий, но я не могу не заметить, что в той науке, которой ты и я служим, крайне важны именно мелкие детали, — сообщил мне Шлюндт. По его интонациям мне сразу стало ясно, что он нашел ответ на вопрос. — Казалось бы, — какой пустяк — огонь? Ну что — то где — то когда — то сгорело. Ан нет, именно он и стал ключом к замку Времени.

— Красиво сказали, — похвалил его я. — Отличная метафора!

— Да? — немного тщеславно переспросил антиквар. — Мне тоже нравится.

— Так кто это? — поторопил его я. — Имя, Карл Августович, имя!

— Там к тебе гравюра должна была прийти, с помощью этой… Как ее… Викентий, ты точно отправил Валере на телефон то, что я велел?

Кто — то на заднем плане подтвердил, что да, отправил.

Смартфон пискнул, сообщая, что на него пришло послание.

— Ага, что — то пришло, — подтвердил я. — Сейчас гляну.

В сообщении обнаружился портрет миловидной девушки с острым носиком, она очаровательно улыбалась, глядя на меня с экрана.

— Елки — палки, — пробормотал я, поднося трубку к уху. — Она. Точно она. Правда, без ленты и в другом платье, но это уже нюансы.

— Вот и славно! — проворковал Шлюндт. — Кстати — не расстраивайся, что ты ее не узнал. Эта принцесса в России ни разу не бывала, потому ничего тебе о ней в институте, скорее всего, не рассказывали. Хотя, ради правды, история ее жизни крайне интересна, я бы сказал — драматична. Большая любовь, разбитые мечты, трагическая гибель — вот что ссудила судьба этой красивой и гордой женщине.

— Прямо как аннотацию к любовному роману зачитали, — пошутил я.

— Жизнь, мой юный друг, сочиняет такие истории, до которых ни один писатель не додумается, — назидательно произнес антиквар. — Так вот, Валера, ты ищешь подвеску, которую некогда Людвиг Отто Фридрих Вильгельм Баварский, в ту пору наследный принц, а позднее король Баварии, подарил своей возлюбленной Софии Шарлотте Августе, принцессе Баварской, впоследствии герцогине Алансонской и Орлеанской.

— Вот сейчас непонятно, — признался я. — Он Баварский, и она Баварская. Нет, понятно, что это Европа, там нынче мужики на резиновых женщинах и фикусах женятся, да и раньше, я думаю, там нравы были еще те, но все равно как — то странно. Августейший персоны ведь?

— Звучит немного парадоксально, но ничего удивительного, между тем, в этом нет, — пояснил антиквар. — Они, разумеется, в каком — то колене были родней, как и большинство представителей венценосных европейских семей, но очень — очень дальней. Скажем так — их любви это помешать не могло, и возможному браку — тоже. На пути молодых людей встала куда более страшная сила, носящая имя «политика», вот она — то все и разрушила. И все, что осталось от того чувства — подвеска, которую ты ищешь. Наверняка были еще письма, но, полагаю, София Шарлотта их сожгла незадолго до своего брака с Фердинандом Алансонским, как, собственно, и Людвиг Второй уничтожил послания той, кого любил. Знаешь, благодаря Андерсену и прочим сказочникам европейские принцессы часто воспринимаются как не очень далекие существа, а между тем это были особы с безукоризненными манерами и невероятным понятием о чести и добродетели, к тому же отменно образованные. Впрочем, София Шарлотта все же допустила одну ошибку в юности, и кое — какие ее письма все же попали в печать, но публикация сия случилась относительно недавно, лет сорок назад. Впрочем, к нашему делу это не относится.

— А почему огонь? — наконец смог я вставить слово в его монолог.

— Потому что герцогиня погибла на пожаре, причем обгорела так, что ее только по зубам и опознали, — сообщил мне антиквар. — Случилось это в 1897 году, спустя несколько месяцев после того, как София Шарлотта отпраздновала свое пятидесятилетие. Знаменитый парижский пожар на благотворительном базаре, про него потом много писали в газетах и даже в бульварных романах. Во — первых, народу там заживо сгорело много, более ста человек, во — вторых, среди погибших имелись очень значимые персоны, иные даже не уступали в родовитости нашей персоналии. Еще в том огне погибла Камиль Моро — Нелатон, чья звезда в тот момент горела очень ярко, а после смерти засияла еще сильнее. Ты же знаешь, о ком я говорю?

— Знаю, — с гордостью заявил я, чем, похоже, изрядно удивил Шлюндта. — Это художница, я ее работы видел в музее. Меня мама в него водила.

— Мой поклон Марине Леонидовне передай при случае, — чинно попросил меня антиквар. — Она хорошо тебя воспитала, мой мальчик.

Стелла, как всегда держащая ушки на макушке, тут же насторожилась и, как мне показалось, сделала какие — то выводы из услышанного.

— Вот мне что непонятно, — решил я увести разговор в другую, более полезную мне сторону. — Если София Шарлотта так обгорела, то каким образом уцелела подвеска? Она должна была расплавиться. А если этой подвески при ней не было, почему она приняла в себя боль погибающей герцогини? Нелогично выходит.

— У меня нет ответа на этот вопрос, — помолчав, признался антиквар. — Могу только предположить, что этот дар любви вобрал в себя слишком много чувств юной принцессы, настолько много, что смог уловить последние мысли и боль погибающей женщины. Иные связи бывают неразрывными, даже если речь идет о предметах, а не о людях. И, между прочим, предметы, в отличие от людей, никогда своих хозяев не предают.

— Это да, — согласился я, хотя на этот счет у меня были свои мысли. — Но самое главное не это. Карл Августович, есть соображения насчет того, где может быть эта подвеска? Где ее искать?

— Увы, увы, — вздохнул Шлюндт. — Повторю то, что уже было сказано — если она и проходила через мои руки, то я ее не помню. И потом, Валерий, — я в этом городе не единственный антиквар, есть и другие. Опять же — теперешние владельцы могли приобрести эту вещицу где — нибудь в Вене, Париже, Амстердаме или Антверпене. Там достаточное количество магазинов, которые вполне легально торгуют антиквариатом, разрешенным к вывозу из страны. Да и потом — если не знать, кто был владельцем сей подвески, то ничего уникального в ней нет. Ее сработали не Бушерон и не Кастеллани, поверь мне. Добротное ювелирное изделие, но не более того. Скажу больше — скорее всего, так и случилось. Я внимательно слежу за аукционами, лотов, связанных с именем герцогини Алансонской, там не выставлялось. Я бы запомнил. Значит, подвеска не связана с ее именем и существует сама по себе.

Ну да, так и есть. Полоз же говорил, что все вещи, что мне следует отыскать, слишком рано увидели свет, значит, перед тем она успела побывать в земле, откуда ее и выкопали.

— И мы вернулись к началу, — расстроился я.

— Не совсем, — укоризненно произнес антиквар. — Теперь мы знаем больше, чем час назад, это ли не прогресс? Теперь есть с чем работать. Но у меня имеется одна просьба.

— Весь во внимании, — отозвался я. — Что требуется?

— Вернее — чего не требуется, — поправил меня Шлюндт. — Не следует передавать дальше ту информацию, что ты узнал от меня. Ты понял, что я имею в виду?

— Коллег — конкурентов, — предположил я.

— Именно, — подтвердил Карл Августович. — Согласись, никакого нарушения договора в этом нет.

— Само собой, — согласился я. — Даю слово, что от меня эти данные на сторону не уйдут.

Дешево отделался. Даже странно, что антиквар так невысоко оценил свою помощь. Впрочем, не так уж она и велика. А вообще — я рад, что он столь оптимистично настроен, только вот сам ничем таким похвастаться не могу. Есть у меня подозрение, что попал я в тупичок, причем серьезный. По сути, у меня нет ни одной ниточки, за которую можно потянуть. Вывод — как выкапыватель зарытых сокровищ по наводке я что — то из себя представляю, но вот как изыскатель того, что спрятано невесть где, я ноль. Печально, но факт. Может, со временем и научусь чем — то эдакому, но вот только где бы мне его взять? В смысле — время.

Впрочем, спасовал не я один. Шлюндт, похоже, тоже уперся в стену, поскольку ни на следующий день, ни позже он мне не позвонил. Мой телефон вообще молчал, я даже несколько раз проверил — звук часом не убран ли? Стелла — и та ни разу меня не набрала. Может, она с деньгами смылась? Хоть бы, хоть бы. Невысокая цена за сохраненное моральное здоровье.

И только в пятницу вечером, когда солнце скрылось за крышами домов, смартфон взревел, сообщая, что я кому — то да понадобился.

Радость была недолгой, номер не определился. Не иначе как опять будут юридические услуги предлагать или в театр приглашать. Почему — то распространители сомнительных условно — бесплатных благ любят звонить именно вечером. Видимо, полагают, что в этот момент люди добродушней и могут не сразу их послать, а перед этим немного поговорить.

— Валерий? — осведомился у меня глубокий голос, который показался смутно знакомым. — Это князь Ростогцев.

— Мое почтение, ваше… э — э—э — э—э… сиятельство? Так ведь правильно?

— Так, — благосклонно ответил мне вурдалак. — Но мы живем в новом времени, эта архаика ни к чему. Называй меня просто «князь Михаил», этого достаточно.

— Как скажете, — согласился я. — Чем обязан, князь Михаил?

— Странный вопрос, — хохотнул мой собеседник. — Желаю получить заслуженную награду. Отыскал я то, что тебе потребно, Хранитель.

— Однако! — восхитился я. — Прямо именно та самая подвеска?

— С вероятностью до девяноста процентов, — подумав, ответил вурдалак. — Тот, кто принес мне информацию, видел данное украшение своими собственными глазами, и утверждает, что оно один в один похоже на то, что ты изобразил на рисунке. Так что спускайся вниз, к подъезду, Хранитель. Я жду тебя в машине.

Неожиданно. Серьезно — неожиданно. Я, признаться, в то, что кто — то из кровососов сможет мне помочь, не особо верил, а они раз — и вот так меня обескуражили. Хотя, разумеется, приятно обескуражили.

Князь был учтив и доброжелателен, но определенные сомнения в том, что он не пожелает прокусить мне шею, все же имелись, поскольку очень уж вурдалаки стремная публика. Вон того же Данилу возьми — ему вообще законы не писаны. По — хорошему, надо было бы позвонить Михееву, подстраховаться, но дергать его каждый раз все же не хотелось. В конце концов, он же не бюро добрых услуг, верно? Шлюндт тоже не подходил, поскольку он немедленно задал бы десяток вопросов, а после затеял очередную сложносочиненную игру. А больше мне звонить некому. Нет, есть еще Стелла, но подобный вариант рассматривать просто смешно, ей только в радость будет, если меня сожрут. Впрочем, она непременно расскажет о том, что учудили вурдалаки, своей повелительнице, а та просто из вредности раньше или позже донесет информацию до нужных ушей, что довольно неплохо. Мне это не поможет, но само осознание того, что моим убийцам глаз на задницу натянут, душу в последний миг жизни согреет.

Короче говоря — единственным моим другом оказался парабеллум, который я определил в наплечную кобуру, купленную пару дней назад, за компанию с нормальным набором для чистки оружия. Днями в город пришли тучи и северный ветер, изрядно похолодало, и теперь можно было носить оружие более — менее комфортно, под курткой. Правда, очередное заявление о его сдаче в комплекте с кобурой смотрелось довольно странно, но закон хорош тем, что для него не существует понятия абсурдности. Бумажка есть? Дата сегодняшняя? Ну и все.

Хотя… Это Россия. Захотят посадить — посадят. Я же говорю — нет у нас в этой связи слова «абсурдно», потому что мы веками живем на грани здравого смысла. И нам это нравится! Потому что так жить не скучно, всегда есть кого поругать и за что выпить.

— Рад видеть, — сообщил мне князь, когда я залез в машину, с удобством расположившись на заднем сиденье, рядом с ним. — Данила, поехали.

Да — да, за рулем находился мой новый приятель.

— Как дела, Данила? — хмыкнув, спросил я, а после глянул на его затылок. Отверстия, которое пробила несколько дней назад пуля, видно не было. А говорил, что долго регенерирует. — Выходит каменный цветок?

— Очень оригинально, — не поворачиваясь отозвался вурдалак. — Фонтан остроумия!

— В смысле — заткнись? — уточнил я. — Ну и ладно. Князь, а мы куда едем — то?

— Увидишь, — многозначительно сообщил мне Ростогцев. — И вот о чем сразу предупрежу — не знаю, как Шлюндт, а я попрошу оплатить услугу, оказанную моей семьей тебе, в ближайшие дни. Ты смертный, Хранитель, а это, знаешь ли, создает определенные риски.

— Резонно, — признал я. — Но сначала давайте все же я получу подтверждение того, что вышеупомянутая услуга оказана. Пока это кот в мешке. Нет — нет, я не подвергаю сомнению вашу честность, но есть вероятность банальной ошибки. Мало ли подвесок склепали в девятнадцатом веке европейские ювелиры?

Все же надо почаще общаться с Карлом Августовичем. Старичок он страшненький, опасненький, но рядом с ним интеллектуально растешь, а при случае приобретенную благодаря ему мудрость в нужный момент в ход пускаешь.

Через какое — то время мы въехали в центр города, уже более — менее пустынный, ибо вечерние «пробки» рассосались. Попетляв немного по нему, а после покружив по переулкам, мы наконец — то остановились.

— Приехали, — сообщил нам Данила. — Можно выходить.

— Прошу. — Князь открыл дверь со своей стороны. — Мы на месте.

Я вылез из машины, поежился под порывом холодного, прямо — таки осеннего ветра, и огляделся. Безлюдное место, высокая ограда из черных толстых прутьев, за ней виден рассеянный свет фонарей, деревья. Мы куда приехали — то? В Ботанический сад МГУ или какой — то парк?

— Вон там находится то, что ты ищешь, Хранитель. — Ростогцев показал пальцем в сторону ограды. — Держи бумажку, на ней написаны участок, ряд и место.

— Участок? Ряд и место? — совсем уж удивился я. — Мы куда приехали вообще?

— А ты не понял? — рассмеялся вурдалак. — Нет, правда? Это кладбище, Валера. Кладбище. Твоя подвеска два года как в могиле лежит, вместе с ее бывшей владелицей.

— Скажите, что вы пошутили, — попросил его я, одновременно с этим доставая из кармана пачку сигарет. — Только кладбища мне и не хватало!

— А в чем проблема? — как мне показалось, даже немного обиделся князь. — Место, конечно, не сильно веселое, но вы все тут раньше или позже окажетесь. Ну не конкретно здесь, разумеется, сюда абы кто не попадает, связи надо иметь, чтобы в этой землице прикопали. Я в принципе. Вся жизнь, Валера, есть один большой прыжок из женского детородного органа в могилу. Ну там другое слово должно стоять, но мы с тобой воспитанные люди все же.

— Так — то оно так, да только мне что теперь делать? — Я щелкнул зажигалкой. — И так со всех сторон судьба жмет, а теперь придется в расхитители гробниц записываться.

— Сочувствую, — как мне показалось, искренне произнес вурдалак. — Но это уже не наши печали, а твои. Мы обещанное выполнили, так что расчет с тебя.

— Эй — эй — эй, — остановил я его. — Что значит — выполнили?

— То и значит, — сдвинул брови князь. — Все согласно первоначальному договору, тому, что был заключен в моем доме. Вон бумажка, там указано местоположение могилы. Вот кладбище, на котором эта могила находится. Вон там дырка, через которую ты на кладбище можешь пролезть. Чего еще?

Да, крепко я тогда оплошал, что уж. Надо было не только указание места в условия включить, но и помощь в добывании предмета.

— Побольше информации хотелось бы, — как минимум для приличия возмутился я. — Кто была покойная? С чего вы взяли, что подвеску с ней закопали? Что ее вообще закопали, а не кремировали?

— А ты въедливый, — снова одобрил мои слова князь. — Молодец. Ладно, слушай. Звали покойную Людмилой Анатольевной Гончаренко, что, между прочим, тоже указано в бумаге, которую ты даже не раскрыл. Ну а драгоценность искомую ей подарил муж, которого зовут…

— Эдуард Гончаренко, — перебил я его. — Да ладно, вы серьезно?

Мне были знакомы эти имена. Более того — я и их обладателей лично видел, причем в своем собственном доме. Ну точнее, в доме родителей. Эдуард Георгиевич работал в сфере трубопроката, близкой к бизнесу моего отца, потому время от времени они кое — какие дела вели вместе. И жену его я помню. Красивая высокая женщина с глубоким грудным голосом. Значит, умерла она? Жалко. Молодая ведь совсем была, даже по моим тогдашним юношеским меркам, когда разница в пять — семь лет кажется критичной.

— Именно, — подтвердил Ростогцев и достал смартфон. — Вот, гляди, это фото трехлетней давности. Сюда смотри, я увеличил картинку. Видишь?

И верно — подвеска. Причем — та самая. Правда, фото было так себе, конечно.

— Вижу, — сказал я. — И что с того? Почему вы думаете, что подвеска — там?

— Показания свидетельницы, — охотно ответил вурдалак. — Вот тебе материал номер два. Горничная, которая работала в доме Гончаренко.

И он снова сунул мне под нос телефон, правда теперь на экране была не фотография, а видеоролик. Я увидел средних лет женщину, находящуюся словно под гипнозом. Она, совершенно обнаженная, лежала на кровати, раскинув руки и закрыв глаза, по ее лицу было видно, что ей очень хорошо.

— И что, хозяйку прямо с подвеской той и похоронили? — спросил кто — то, находящийся за кадром.

— Ага, — пробормотала женщина. — Хозяин велел это сделать. Она же с ней не расставалась никогда, даже перед сном в шкатулку, что на прикроватном столике стояла, ее ложила.

— Клала, — поправил ее собеседник.

— Клала, — с готовностью согласилась женщина. — А ты меня еще поцелуешь, Антон? Ты такой ласковый!

— Конечно же, — по голосу Антона я понял, что речь идет о далеко не простом поцелуе, и эта несчастная, похоже, только что подписала себе смертный приговор. — Иду!

— Убедился? — Ростогцев выключил телефон. — Или нет?

— Или нет, — заявил я. — Мы пока говорим о предмете, который похож на тот, что я ищу, и не более. Вот когда он окажется в моих руках и я смогу определить его аутентичность, тогда сделку можно будет считать свершившейся. А пока извините!

— Хозяин, мне кажется, он собирается нас кинуть, — подал голос Данила из салона машины. — Причем нагло так!

— Тебе слова не давали, — осек его я. — И вообще — не суй нос в чужие разговоры, его ведь и отрезать могут.

— По сути — верно сказано, — задумчиво произнес князь. — Причем это относится к вам обоим.

— Согласен, выглядит некрасиво, — не стал спорить я. — Потому сделаем так. Клянусь Ночью, Луной и Поконом, что полностью рассчитаюсь за оказанные услуги с князем Ростогцевым, согласно ранее заключенному с ним договору, в том случае если предмет, информация о котором была им предоставлена, окажется тем самым, что мне нужен.

— Так себе вариант, — поморщился Ростогцев. — Размыт во времени. Но и тебя понять можно, разумеется.

— Вот ведь. — Я уцепился одной рукой за ограду. — Никогда не думал, что придется раскапывать чью — то могилу. А ведь это законом, если не ошибаюсь, запрещено, только уголовщины мне и не хватало. Да и Эдуард Георгиевич, если узнает, по голове меня не погладит. А он узнает обязательно, поскольку волкодавов из своей службы по следу пустит сразу после того, как все обнаружится. Я его помню, он дядька резкий. А тут вряд ли получится чисто сработать, мне так точно, особенно по темноте.

— Могилы раскапывать — это уметь надо, — согласился со мной вурдалак. — Дело тонкое, требует специальных навыков.

— Князь, может дадите мне пару ребятишек покрепче, а? — попросил я его. — Они у вас как кошки, отлично в темноте видят. А лучше всего, если они сами это все и провернут, без моего участия. За мной не заржавеет, не сомневайтесь.

— При любой другой ситуации скорее всего я не сказал бы «нет», — немного напыщенно произнес князь. — Но не в этой. Нам за эту ограду соваться нельзя, Хранитель. Там наша смерть живет.

— Опять загадками говорите, ваше сиятельство, — недовольно отозвался я. — Если вы забыли, то мне все эти внутренние подлунные расклады неизвестны.

— Там — кладбище. — Ростогцев присел на капот машины. — Могильная земля. Место последнего упокоения мертвых. А мы все именно что мертвы, хоть и выглядим как живые. Пара шагов по этой земле, особенно ночью, и нас учует тот, для кого мертвые — паства. Ну а мы, значит, те, кто от него сбежал, пусть кое — кто даже и не по своей воле. Да и вообще для нас земля кладбищ вредна, она из нас последние искры бытия высасывает, как пиявка кровь. Вроде как понемногу, но если вовремя не спохватиться, то дело может кончиться плохо. Да и тебе, приятель, я туда вот так просто соваться бы не рекомендовал, особенно ночью и с не слишком благовидными целями.

— А для кого мертвые — паства? — совсем уж запутался я. — О ком речь?

— В этом мире, Хранитель, всегда и везде есть хозяева, — пояснил князь. — В реке — водяник, в лесу — леший, на поле — луговой, в доме — домовой. Ну и тут тоже. Если есть место, то имеется и Хозяин. И скажу тебе так — лучше с лешим подраться или с домовым повздорить, чем дело с умруном иметь. Им сила дана немалая, и знают они ох как много, как о жизни, так и о смерти.

— И о том, как первое превратить во второе, — добавил Данила, тоже выбравшийся из машины.

— Вот — вот, — поддержал его Ростогцев. — В пределах своих владений они полноправные владыки. Там, за решеткой, червяк в земле не шелохнется без его разрешения, чего уж говорить о разорении могилы.

— Лихо, — проникся я. — Ну а как с посетителями? Сюда же толпы народу ходят. Хоронят умерших, памятники ставят, просто прогуливаются. Опять же — обслуживающего персонала небось полно.

— Над обычными людьми, теми, кто могилы родных посещает или здесь работает, у умруна власти нет, как минимум до той поры, пока те не помрут и на его кладбище в неживом виде не попадут. Ну или прямого ущерба ему не нанесут, тут он снова в свои права входит. Но ты — то тут при чем? Ты хоть и остался человеком, но теперь наш, под Луной живешь, Хранитель, не под Солнцем. И существуешь ты отныне по Покону, а не по закону. Так что если умрун тебя прихватит у раскопанной могилы, то… Я не знаю, что именно он сделает, но хорошего ждать не приходится.

— А он прихватит, — добавил Данила злорадно. — Любая кладбищенская тень, любой призрак — его глаза. Заприметит тебя, цап — и в свой склеп!

— Чего ты скалишься, ущербный? — разозлился я. — Это твоей семье прямой убыток. Если ты забыл, то пока я подвеску не получу, расчета не последует, так что радоваться нечему. Вот и выходит, что в заднице не только я, но и вы.

— Твои проблемы — это твои проблемы, — строго произнес Ростогцев.

— Даже не спорю, — согласился с ним я. — Но авансы сроду не раздавал, так что пока мои проблемы не будут разрешены, вашими я заниматься не стану. Пока у меня нет подвески, у вас нет денег. Клад — не девичья невинность.

— В смысле? — удивился Данила.

— Ее по нашим временам восстановить — как высморкаться. А если я вам клад отдам, то обратно в землю его уже не вернешь. Так что ждите, пока я как — нибудь решу вопрос с кладбищем и его смотрящим.

— Хозяином, — поправил меня князь. — И вообще, Валерий, взвешивай каждое слово в общении с обитателями Ночи. Я вот на твое хамство смотрю снисходительно, но могут найтись те, кто делать этого не станет. А умрун тебя за такую оговорку вообще сразу на куски разорвет. В буквальном смысле.

— У меня и в мыслях не было вам хамить, — возразил ему я. — До той поры, как этот товарищ в нашу беседу не влез. Он вообще постоянно меня провоцирует или на драку, или на ругань, потому сразу вас предупреждаю — в одну прекрасную ночь я его убью.

— Или я тебя, — вставил свои пять копеек в разговор Данила.

— Значит, судьба у вас такая, — подытожил князь. — Случается. А что до награды… По сути, твоя позиция верна, товара лицом нет. Но кое о чем я тебя все же попрошу.

— Если просьба выполнима — нет проблем, — согласился я.

— Письмо напиши остальным концессионерам. Ну как в прошлый раз, мол, тема закрыта, всем спасибо.

— Хочется Карлу Августовичу нос утереть? — уточнил я.

— Очень, — расплылся в улыбке князь. — Не стану кривить душой — не люблю его. Скользкая личность. Помнится, в девятнадцатом году…

Увы, я так и не узнал, что именно случилось в девятнадцатом году, тайной осталось и то, к какому именно веку относился тот год.

Почему? Потому что князя перебило некое замызганное и сгорбленное существо, появившееся с той стороны ограды.

— Люди! — радостно просипело оно, мотнуло немытыми патлами и почесало живот под драной майкой. — Вот радость! А я тут брожу, брожу, никак выхода не найду. Это, где тут ворота? Слышь, парень? Да, вот ты. Тебя как зовут — то?

Небось алкаш, что допивает на могилах водку, принесенную на помин. Заснул там, а теперь выбраться наружу не может.

— Молчи. — Ладонь Ростогцева закрыла мой рот, из которого было готово сорваться имя. — Не вздумай отвечать этой пакости. А ты, бесплотный, вон пошел отсюда. Здесь, по эту сторону ограды, место для живых, а не для мертвых.

— Ой, кто бы говорил! — Тот, кого я принял за загулявшего ханыгу, распрямился, и я понял, что вижу сквозь него. Да, фраза звучит диковато, но что есть, то и есть.

Потому что это не человек, а призрак. Самый настоящий. Вон и патлы пропали, и одежда изменилась, превратившись из драной майки в нечто, более напоминавшее старинный сюртук.

— И я нежить, — с достоинством сообщил ему Ростогцев. — Но у меня есть плоть, сиречь — тело. А еще хожу я куда сам захочу, не бегая, как собачка, туда, куда меня пошлет хозяин.

— Если не секрет — зачем вы мне рот зажали? — спросил я у него. — Понимаю, что от ошибки сберегли, но от какой?

— Ты чуть вот этому синюшному имя свое не назвал, — пояснил вурдалак. — А делать этого нельзя ни в коем случае. Узнав имя, сообщенное доброй волей, он сможет ненадолго занять твое тело, соображаешь? Правда, в твоем случае такое вряд ли могло произойти, ты очень крепок, не только физически, но и душевно, но тем не менее. К тому же он может передать эту информацию кому — то посильнее, и тогда возможны разные нюансы.

— А что у тебя за дела на нашем кладбище, упырь? — поинтересовался призрак, буквально прилепившись к ограде. — И кто этот паренек, которого ты так оберегаешь, вместо того чтобы осушить до донышка, как бутыль с вином?

— Нет, этот тебя бы не смог себе подчинить, — усмехнулся Ростогцев. — Слишком глуп.

— Благодарю, князь. — Я осознал, в какую неприятность чуть не вляпался. — Все — таки права народная мудрость — век живи, век учись.

— Главное, чтобы учение впрок пошло, — доброжелательно потрепал меня по плечу вурдалак.

— Мол


убрать рекламу






одой человек. — Призрак не мигая смотрел на меня. — Если тебе чего надо здесь, на нашей земле, ты говори, не стесняйся. Помогу, подскажу, с кем надо сведу. А о цене договоримся.

— Сгинь, — посоветовал ему Данила. — Не мелькай перед глазами.

— Никогда не имей дела с такими, как он, — сообщил мне князь, показав на призрака рукой. — Непременно обманут. В нашем с тобой мире, друг мой, вообще грани между добром и злом, правдой и ложью изрядно подстерты, тут уж ничего не поделаешь. Но все равно есть какие — то границы, которые никто не станет пересекать. А для него их нет, как и для всех остальных, кто обитает там, за оградой. Кроме Хозяина Кладбища, разумеется. Да и тот, если честно, свои границы для себя сам разметил, и где они лежат, остальным неведомо.

— А ты отважный, упырь, — оскалился призрак. — В двух шагах от кладбищенской земли ее повелителя упоминать всуе? Видать, совсем черви твой мозг съели. Ха!

Мне вдруг стало нестерпимо холодно, словно следом за северным ветром в столицу пожаловала зима. А еще внутри все сжалось, как в юности, в тот момент, когда драка вот — вот начнется, но первый удар пока никто не нанес.

— Валим, — чуть просевшим голосом предложил Данила. — Патрон, не надо нам тут оставаться!

— В машину, — толкнул меня князь, опасливо глянув в сторону ограды, где злорадно хохотал наш неживой собеседник. — Быстро, быстро!

Спорить я не стал, нырнул в теплый салон автомобиля, и уже через считанные секунды детище немецкого автопрома умчало нас куда подальше от места, куда мне хочешь не хочешь, а все равно придется вернуться.

Глава 17

 Сделать закладку на этом месте книги

— Следует понимать, что к ограде пожаловал тот самый Хозяин Кладбища? — уточнил я сразу же после того, как машина набрала скорость. — Да?

— Именно, — причмокнул так, будто у него болел зуб, Ростогцев. — Серьезно навредить нам он не смог бы, но хорошего от этой встречи все же ждать не стоит. Да и тебе лишний раз ему показываться на глаза тоже не след. Ты упорный парень, Хранитель, вряд ли отступишься от своих планов, а значит, раньше или позже нагрянешь на это кладбище. К чему ненужная популярность?

— Его все равно бродячий дух видел, — заметил Данила, обеими руками вцепившийся в руль. — Наверняка своему хозяину того, с кем общался, в деталях опишет.

— Есть такая вероятность, — признал князь. — Прямо скажем, Валерий, дела у тебя так себе, потому самым разумным вариантом будет плюнуть на зарытую в могилу цацку и жить дальше. В конце концов, на ней свет клином не сошелся.

— Но оплатить оказанные услуги мне все равно придется? — уточнил я, вложив в голос некоторое количество иронии.

— Само собой, — подтвердил вурдалак. — А как же.

— Подумаю над вашими словами, — пообещал я. — Как приму решение — позвоню. И насчет письма остальным концессионерам — пока все же повременю. Только без обид, хорошо?

— Будь по — твоему, — с холодком ответил князь. — И с решением не затягивай, нам деньги нужны. Кредиты сами себя не отдадут, друг мой.

— Кредиты? — удивился я.

— Они, проклятые, — вздохнул Ростогцев. — И самое обидное — даже если выпить действующее руководство банка, для нас ничего не изменится. Что за времена настали? Раньше все было проще, — нет банкира и его наследников — нет долговых обязательств. Опять же, кое — какое наше влияние не то что на аристократию распространялось, но и даже на королевские дворы. А эти господа всегда были в долгах как в шелках, уж поверь. Там слово сказал, тут кое — что шепнул, в результате его величество взял да и утопил всех кредиторов в реке. Или сожгло по обвинению в колдовстве. А теперь такой номер не пройдет, все равно платить придется. И даже непосредственного заемщика — человека, который мне служит, убивать смысла нет, — залогом имущество семьи выступает, на слово теперь никто не верит. Так что ты не тяни, Хранитель, не тяни. Мы сами кровососы, но банковские кредитники на пару с их же службой безопасности нам, пожалуй, фору могут дать.

Хотите смейтесь, хотите — нет, но в этот момент я испытал гордость за род человеческий.

Не знаю отчего, но в какой — то момент мне стало неуютно в их компании. Скорее всего потому, что общее дело было закончено, а просто так, забавы ради, бок о бок с нежитью нормальному человеку сидеть все же не стоит. Потому я попросил тормознуть машину рядом с метро, сразу после того, как в поле моего зрения попала ярко светящаяся в ночи буква «М».

— Не тяни! — еще раз предупредил меня князь Ростогцев. — Жду твоего звонка. Поехали, Данила. Я что — то проголодался, надо перекусить.

Перекусить ему надо. Знаю я ваши перекусы, нежить поганая, кровь из народа поехали сосать.

Кстати — и в самом деле есть хочется. То ли из — за нервного напряжения, которое более — менее спало, то ли еще отчего, но прямо вот пару лет жизни готов отдать за добротный кусок хорошо прожаренной свинины с картошечкой и овощным салатом.

Я покрутил головой, заметил неподалеку заманчиво посверкивающую огоньками вывеску с надписью «Кафе 24 часа», и направился туда. Однако — мечты сбываются.

Однако — еда едой, а мысли невеселые все равно никуда не делись. Когда в тарелке почти ничего не осталось, а третья по счету чашка чаю показала дно, я снова начал думать о том, что в этот раз задачка мне досталась почти неразрешимая. Вот ведь — несколько дней назад я имел только рисунок некоей вещи, и только. Сейчас я знаю о ней все — что это такое, кому она принадлежала сначала и после, где лежит, при определенном стечении обстоятельств даже могу постоять рядом, но добраться до нее я не в состоянии.

Патовая ситуация — то сложилась. Не безвыходная, разумеется, но глуховатая.

Смартфон задергался в кармане, заставив вздрогнуть официантку, которая принесла мне десерт. Ну не пустой же чай мне хлебать, верно?

Ладно, кому неймется в ночь глухую? Разумеется, Стелле. Как я мог сомневаться?

— Привет, — проворковала в трубку она. — Что, тоже не спится?

— Не поверишь — но да, — сознался я. — Как — то не идет сон.

— То есть сквернословить и орать на меня ты не станешь? — расстроилась ведьма. — Обидно. Я уж и ответы на твои реплики приготовила.

Кстати. А чего я один тут ум морщу, а? В конце концов, она хотела стать частью действа «Загадки Полоза»? Слезы лила по поводу того, что ее, бедненькую, никуда не пущают, кулачками мне по плечу стучала? Вот, пусть участвует.

— Реплики — это прекрасно, — ласково похвалил ее я. — Это великолепно! Приезжай, прямо тут мне их все выложишь.

— Швецов, тебя кто — то захватил и использует как приманку? — осведомилась Воронецкая, причем без тени насмешки. — Маякни как — нибудь, если да.

— Не переоценивай себя, звезда моя, — посоветовал ей я. — Не тянешь ты на объект, ради которого подобную многоходовку кто — то крутить станет. Так что бери ноги в руки и дуй сюда, координаты сейчас по вотсапу сброшу. Будем думу думать, как нам из задницы вылезти и дерьмом не перепачкаться по дороге.

— Не поняла?

— Плохо, что не поняла, — посетовал я. — Хотя… Кто ты, женщина, и как ты заняла тело умной и хитрой Стеллы, которую я знал и где — то в глубине души даже полюбил? Куда ты ее дела?

— Швецов, ночь на дворе! — возмутилась ведьма, а после осведомилась: — Правда? Вот прямо — таки и полюбил?

— Но ты — то все равно не спишь? — резонно возразил ей я, игнорируя вопрос. — Так что ничего не теряешь. Москва пустая, домчишься быстро. Лови координаты!

Стелла появилась минут через сорок, она была довольно агрессивно настроена, потому сразу отобрала у меня недоеденное пирожное. Правда, не сильно я и сопротивлялся, поскольку оно было пожалуй что лишним. Еще на четвертом следовало остановиться и пятое не заказывать.

— Вкусненько, — причмокнула Стелла и помахала рукой сонной официантке. — Можно вас?

— На ночь девушкам есть вредно, — заметил я.

— Вредно, — согласилась Воронецкая. — Если на ночь. А ночью нормально, ночью уже можно. Ночь — это почти утро, если ты не в курсе, а утро — это завтрак. Завтрак же — самая главная еда. Что говорили древние? «Завтрак съешь сам…».

— Ой, все, — отмахнулся я. — Твои бедра, твоя задница, тебе за них и переживать.

— Именно, — согласилась Стелла. — Давай, рассказывай, в какие ты опять неприятности влип.

— Неприятности — не совсем то слово. Неприятность — это те обстоятельства, при которых мы с тобой познакомились, а под нынешние дела больше подходит понятие «проблемы».

Надо отдать ведьме должное — слушала она меня внимательно и не перебивала.

— Обидно, — вот что первое она сказала, когда я закончил рассказ. — Очень обидно.

— Что именно? — немного удивился я. — То, что меня Ростогцев не сожрал, или то, что я с Хозяином Кладбища не пообщался? Или что — то третье?

— Что — то третье. — Стелла благожелательно улыбнулась официантке, которая поставила перед ней тарелку с салатом «Цезарь». — Спасибо. И запишите это на счет моего спутника.

— Присчитаем, — снова зевнула работница кафе. — Еще чего надо?

— Мне чайку принесите еще, — попросил я. — Каркадешного. Очень он у вас вкусный.

Девушка ушла, и я снова вопросительно уставился на ведьму.

— Случись вся эта суета месяца два назад, я бы, пожалуй, сумела разрулить эту проблему, — верно истолковала мой взгляд Воронецкая. — Был один… э — э—э… товарищ, он знал, как получить от мертвых то, что нужно живым. Скажем так — это была его профессия. Он Ходящий близ Смерти, для него кладбище — дом родной.

— «Был» — это в смысле, что теперь его нет? — уточнил я. — Помер, что ли?

— Надеюсь, — бодро ответила Стелла, разворачивая салфетку, в которой лежали вилка и нож. — Но это вряд ли, больно хитер и скользок. Внешне дурак дураком, это да, а на деле палец в рот ему не клади.

— Так в чем же дело, если он жив? — нахмурился я. — Вон телефон, позвони, договорись. Если трубку не возьмет — напиши. СМС, вотсап, почта — вариантов масса. Стелла, это та ситуация, когда прогиб таковым не является. В конце концов — давай ему заплатим. Хорошо заплатим.

— Да не в этом дело, — вздохнула девушка. — Принципы тут ни при чем. Да и договориться бы я с ним смогла. Не скажу, что мы были друзья, но и особой вражды не имелось. Так, «привет — пока». Просто этот паршивец из Москвы невесть куда еще в начале лета смылся. По весне одна неприятная история случилась, со стрельбой, трупами, беготней и всем таким прочим, а он оказался в самом ее центре. Замять ее замяли, кое — кому из представителей власти огласка произошедшего тоже не нужна была, но Смолин, как видно, решил, что безопасности много не бывает, а потому свалил из страны куда подальше. Куда именно — никому не известно. А если кто и в курсе, то молчит. Телефон недоступен, набирала я пару раз еще в июне, а почты его у меня и не было никогда.

— Ходящий близ Смерти, — повторил я. — Мрачно звучит.

— Так он ведьмак, — передернула плечиками Стелла, принимаясь за салат. — Какое уж там веселье? Они все на голову ушибленные, поверь. Названия у нас вроде как созвучные — мы ведьмы, они ведьмаки, а разница в мировоззрениях при этом гигантская. Мы озорные, милые, всегда открытые к общению, а этим только дай кого — нибудь прибить. Ты, Валера, если что держись от них подальше, они тебя плохому научат! Слушай, а неплохой «Цезарь». Даже не ожидала.

— Ушибленный твой Смолин на голову, не ушибленный, а помочь он нам мог бы здорово, — пробормотал я. — Слушай, а другого Ходящего ты не знаешь? Ну вряд ли это такой уникальный дар?

— Все живущие в Ночи уникальны, — промокнула губы салфеткой Стелла. — Даже если они просто ведьмы или вурдалаки. А иные — уникальны вдвойне. Например, другой такой, как я, красотки среди московских ведьм не сыщешь, правда ты, чурбан, этого осознавать не желаешь. Хранитель кладов в Москве и области тоже один, другого нет. И Ходящие встречаются нечасто.

— Много слов, мало смысла, — оборвал ее я. — Был задан простой вопрос, нужен такой же ответ.

— Нет. — Ведьма снова принялась за салат. — Другого нет. Мне, по крайней мере, о таковом ничего неизвестно.

— Тогда — засада. — Я налил себе чаю из чайничка, что минутой раньше мне принесла официантка. — Тогда мы с тобой пойдем на кладбище сами и будем раскапывать могилу. Можно собственноручно, можно нанять пару «синяков», чтобы они лопатами орудовали.

— Я не пойду, — отказалась Стелла. — Кладбища терпеть не могу.

— Пойдешь, — холодно парировал ее ответ я. — Тебе Полоз что велел, помнишь? Вот и давай, соответствуй. Как хочешь выкручивайся, но обеспечь нам безопасность в данной операции. Я, конечно же, раньше или позже окажусь там в качестве трупа, но до того мне бы хотелось еще лет сорок — пятьдесят небо покоптить.

— Если мы попробуем раскопать могилу, то нас там порвут, — очень тихо сообщила мне Стелла. — Даже хуже того, не просто порвут, а наизнанку вывернут, причем не только тела, но и души. Мне такая смерть нафиг не нужна. Лучше тогда уж поехали ко мне, трахнемся напоследок, а после устроим двойное ритуальное самоубийство. Это более разумный и доступный вариант.

— Оптимистично звучит, — мрачно заметил я. — Но созвучно тому, о чем я и сам думал. Кстати, помимо Хозяина Кладбища у нас еще одна головная боль есть. Если мы сработаем криво, что практически неизбежно, нас потом за горло муж покойной возьмет. Я его знаю немного, он жуткий перфекционист, потому наверняка заметит, что могилу вскрывали. Потом он непременно доберется до нас, и… Короче, вариант с сексом и самоубийством и в этом случае будет уместен.

— Ну, человек смертен, — задумчиво глянула на меня ведьма. — И потом — если он так переживает по поводу ухода жены, так, может, им имеет смысл воссоединиться? Я могу такое устроить. Дай мне его данные, и…

— Нет. Не хочу зряшной крови, — покачал головой я. — К тому же Эдуард Георгиевич мужик хоть и жесткий, но при этом достойный. Отец несколько раз говорил, что если бы все вели дела так, как он, то жизнь в стране повернулась бы к лучшему. Так что наши проблемы — это наши проблемы, его жизнь к ним отношения не имеет.

— Да плевать мне на его жизнь, — фыркнула Воронецкая. — Скажу честно — если бы это решило вопрос, я бы убила его не задумываясь. Другое дело, что толку от этого никакого. Даже если мы не ночью, а среди белого дня начнем потрошить могилу его женушки, Хозяин Кладбища до нас как — нибудь да доберется. Не знаю как, но это случится. И в том случае если мы сами на кладбище не сунемся, а пошлем каких — нибудь «синяков», то и тогда его гнева не избежать, раньше или позже он нам глаз на задницу натянет. Знаю я эту публику, поверь. Так что надо договариваться, Валера. Надо договариваться.

— Свежая и оригинальная мысль, — язвительно заметил я. — Хорошо. Как? Ты знаешь? Я вот нет.

— Есть одна мыслишка. — Ведьма поковырялась вилкой в тарелке. — Так, из разряда «редкая ахинея».

— Ну и? — сделал я приглашающий жест рукой. — Солнышко, у нас тут мозговой штурм, можно накидывать любые идеи.

— Никогда бы не подумала, что такое скажу, но тебе надо попросить помощи у отдельских. У того же Михеева, он из них самый внятный. Нифонтов, конечно, пополезней был бы, у него хорошие связи в кладбищенской сфере, недаром же он со Смолиным столько времени отирался, но тебе дел с этим человеком иметь нельзя, слишком он хитровыдуманный. У него характер, у тебя характер, как бы вы не подрались. А вот Михеев — самое то. Да и знакомы вы более — менее.

— Ну ради дела я характер могу на время и усмирить, но вот насчет знакомства — это верно подмечено. Одно дело договариваться с тем, кого знаешь, другое — что — то просить у незнакомого человека. Тем более если речь идет о не самой простой услуге.

— Только сразу будь готов к тому, что они на тебя попробуют ошейник надеть, — предупредила меня ведьма. — У нас всегда услугой за услугу расплачиваются, но, как правило, одно другого стоит, не берет никто больше, чем дал изначально. Покон не велит. А эти дадут рубль, а заберут после сто, особенно если чуют, что деваться потенциальному должнику больше некуда.

— Странно, — удивился я. — Вроде они на страже закона стоят.

— Закон — что дышло, — криво улыбнулась Воронецкая. — Как повернул — так и вышло. Помню, по весне мы с Нифонтовым, Смолиным и еще одной отдельской истеричкой в переделку попали, одного особо пакостного нежитя упокаивали, так меня там оглушило неслабо. Ты же знаешь, я всегда во все переделки первой лезу, и тут тоже сразу на эту пакость кинулась, пока остальные сопли на кулак наматывали. Ну он мою тушку о стену и шваркнул, да так, что сознание вон вылетело. Так вот кабы не Сашка, прирезали бы меня те двое за милую душу под шумок. А что, война все спишет, даже если это бой местного значения. Покон — то отдельским не писан, как ты понимаешь.

— Сашка — это тот, который Смолин? — уточнил я.

— Он, — кивнула Стелла. — До сих пор не понимаю, отчего он эту парочку остановил? У нас с ведьмаками, как я говорила, дружбы никогда не водилось. Так, вооруженный нейтралитет.

Интересная, видать, жизнь у этого Смолина. То нежить в весьма пестрой компании гоняет, то в переделку с перестрелками ввязывается, то, как допотопный большевик, в эмиграцию сбегает, так сказать — подальше от властей.

Вот еще что любопытно — не тот ли это Александр, о котором в свое время Вагнер упоминал? Имя, конечно, не слишком редкое, но тем не менее?

Впрочем, мое бренное существование теперь тоже особо скучным не назовешь. Причем складывается оно по сказочным канонам — чем дальше, тем страшнее.

Ну да. Я, если честно, кладбища вообще не люблю. Не то чтобы боюсь, просто не люблю. Неуютно мне на них. Помню, меня мама в Лондоне потащила с собой на экскурсию по Хайгейтскому кладбищу, мне там чуть дурно не стало. Столица Англии вообще не сильно веселый и красочный город, а там и вовсе все настолько мрачно выглядело, что моя тогда еще юная и впечатлительная натура не выдержала. Как в обморок не упал — до сих пор не понимаю.

А тут — вон чего от меня требуется. Отрадно, конечно, что в стране родных осин, а не в туманном Альбионе, только данное утешение все же довольно сомнительно.

— Позвони Михееву с утра, — посоветовала мне Стелла, отодвигая от себя тарелку с недоеденным салатом, лицо у нее было не очень довольное. — И если в процессе переговоров он даст свое согласие, то не забудь с ним поторговаться за цену на эту услугу. Ничего зазорного в этом нет, ясно? Пусть знает, что ты тоже не лаптем щи хлебаешь.

— Разберемся. — Я отпил чаю. — В любом случае, это лучше, чем ничего. Пока не получим подвеску, дальше не двинемся, а лето тем временем к концу начинает подходить. Вон на улицах начали развалы бахчевых ставить, значит, осень близко.

— Ценное наблюдение. — Стелла достала из сумочки влажную салфетку, развернула ее и начала протирать руки. — Так, с этим определились. Теперь два других вопроса. Первый — реализация того, что ты мне передал. Купца я нашла, верить ему можно, цену он дал неплохую. Думаю, скоро ты получишь свою долю.

Долю. Это ты, милая, получишь долю, а мне положена основная сумма. Впрочем, с самого начала было ясно, что она меня надует. Да и ладно. Легко пришло, легко ушло, велика ли печаль?

— Это, значит, было раз. А теперь два. — Стелла подперла подбородок ладонью и уставилась на меня. — Швецов, а я новый костюм купила, туфли под него и даже клатч.

— Мои поздравления, Воронецкая, — в тон девушке ответил я. — И что с того? Или ты счет распорядилась отправить на мой адрес? Так я прямо сейчас тебе могу кукиш показать. Здесь и сейчас за еду заплачу, но брать тебя на полное содержание отказываюсь. Ты крайне затратная статья бюджета.

— Не то, Валера, — забавно вздернула брови ведьма. — Не то.

Конечно, не то. Можно подумать, я не понял, куда она гнет.

— Не поеду, — твердо заявил я, и для пущей ясности припечатал ладонь к столу. — Даже не начинай снова этот разговор.

— Не будь скотиной, Швецов, — как — то даже резко заявила моя сотрапезница. — Маму надо любить и уважать, тем более такую славную, как твоя. Я с ней тут созванивалась, и знаешь, как она обрадовалась, когда подтвердилось, что мы приедем вдвоем? Чуть не заплакала, а потом меня «доченькой» назвала.

— Врешь, — заявил я сразу же. — Моя мама такое слово сроду не произнесет. И потом — она крайне разборчива в таких вопросах, как семейные ценности.

— Ну, может, и не «доченькой», но радовалась сильно, — и не подумала смущаться пойманная на вранье Воронецкая. — А ты хочешь ее расстроить!

— Не хочу, — помотал головой я. — Но все равно не поеду.

— Блин, ты как маленький, в самом деле! — начала сердиться ведьма. — Тебе лет сколько, малыш? «Не хочу, не буду, не поеду»! Пятый класс, вторая четверть. Швецов, у тебя скоро волосы седеть начнут, а ты все какие — то древние обиды поминаешь. Мало ли кто кому когда чего сказал? Если бы я на все, что слышу, обидки кидала, то сдохла бы давно под забором. Или как похуже.

Я молчал, сопел, пил чай.

— В конце концов — будь мужчиной. Джентльменом! — потребовала Стелла. — Кто — то должен мне показать дорогу к вашему загородному имению или нет?

— Яндекс — навигатор тебе в помощь, — отозвался я. — Петрово — Среднее, улица Цветочная, дом четырнадцать. Мы живем в продвинутое время, если ты не знала.

— Я не доверяю голосам из телефона, — упорствовала ведьма. — Кто знает, куда они заведут? Нет, мне нужен живой проводник, которого можно будет поблагодарить, когда я доберусь до места. Или отпеть, если не доберусь.

— У меня есть приятель по фамилии Сусанин. Он там же, в Петрове — Среднем, живет. Хочешь, я с ним договорюсь, он тебя встретит, проводит, все как тебе нравится.

— Смешно, — изобразила улыбку девушка. — Очень. Но меня отвезешь ты. Стой, не нужно произносить очередное «нет». Я знаю, что ты тверд в своих убеждениях, потому вот тебе последний аргумент — папеньки твоего дома не будет. Он еще вчера отбыл в сторону Канады с деловыми целями. То ли лес покупать, то ли кленовый сироп, уж не знаю, но это и не важно. Главное, что с ним ты не встретишься. А с мамой — надо бы. Кроме шуток — жизнь коротка и быстротечна, Валера, годы ухают один за другим в черную бездну. К тому же мы с тобой, по сути, в расстрельном списке и имеем все шансы не дожить даже до первого снега. Так что не теряй шанс лишний раз увидеть самого родного тебе человека.

Убедительно говорит. Одно слово — ведьма.

Вот только окончательной ясности нет — ей все это зачем? Какова конечная цель? А она есть, просто так Воронецкая ничего делать не станет.

— Вот и молодец, — истолковала мое молчание по — своему ведьма. — Вот и славно. Только я очень тебя прошу — поприличней оденься. Есть у тебя хороший костюм? Если нет — поедем и купим. Мой спутник…

— Девушка, счет, пожалуйста, — перебив ее, я махнул рукой официантке, скучавшей на стульчике рядом с барной стойкой. — Если можно.

— Можно, — отозвалась та. — И даже нужно. Вот делать хозяину нечего, придумал эту круглосуточную работу кафе на нашу голову. Ладно бы мы еще на трассе где стояли, там хоть дальнобойщики останавливаются, а тут…

Михееву я позвонил прямо с утра, почти сразу после того, как проснулся, решив не откладывать неприятный разговор на потом. А чего выжидать? Смысл в этом какой? Других вариантов все равно нет, и то еще не факт, что этот выстрелит.

— Привет, — бодро поприветствовал меня он. — Что случилось?

— Да особо ничего, — ответил я. — Вот решил позвонить, проведать друга.

— Валера, я слишком давно живу на этом свете, — рассмеялся оперативник. — Такие, как ты, звонят таким, как я, только тогда, когда им что — то нужно. Это не хорошо и не плохо, это жизнь, потому излагай.

— Хорошо бы не по телефону, — решил не развивать тему, характеризующую меня не с лучшей стороны, я. Правда всегда звучит не слишком привлекательно. — Может, встретимся, выпьем по чашке кофе…

— Я и перекусить не откажусь, — не стал церемониться Михеев. — Тем более что с завтраком сегодня не сложилось, ибо утро выдалось беспокойное. Слушай, я сейчас не так далеко от тебя нахожусь, могу подскочить на Таганку минут через сорок.

— Отлично, — порадовался я. — Не вопрос. Ты как к грузинской кухне относишься? Хачапури, хинкали, чашушули и все такое?

— Исключительно положительно.

— Вот и отлично. На Больших Каменщиках есть такой прелестный ресторанчик «Мегрелия», в нем и встретимся. Номер дома только надо глянуть.

— Не надо, — остановил меня Павел. — Я найду. В крайнем случае — по запаху сориентируюсь.

И справился он с этой задачей превосходно, поскольку когда я заявился в ресторанчик, оперативник уже бодро уплетал хачапури по — аджарски, именуемое в народе «лодочка».

— Правильное хачапури, — сообщил он мне. — Масло есть, и сыра достаточно. А то в иных местах, знаешь, экономить начали, что не радует. Слушай, я уже заказ сделал, причем на двоих, ты не в претензии? Для начала жареный сулугуни, после…

— Нет проблем, — отмахнулся я. — Заказал — и правильно сделал. Но для начала — вот, держи. Это тебе «спасибо» за тот случай. Ну помнишь, когда я не перезвонил, а после сказал, что с меня приходится?

И, закончив эту фразу, я положил перед оперативником на стол перстень, тот самый, который отложил в сторону при разборе добра, доставшегося мне от покойного родственника Ласло.

— Какая прелесть. — Михеев отправил в рот кусок хачапури, подцепил перстень со стола и поднес его к глазам. — Не новая цацка — то, Валер. В возрасте. Возможно, даже с историей.

— Возможно, — не стал спорить я. — Правда, мне про это ничего не известно.

— Стало быть, начала твоя новая профессия плодоносить? — уточнил Павел. — Верно?

— Не то чтобы… — прищурил левый глаза я. — Но случаются находки.

— А тебя, Валера, не смущает, что я, вообще — то, представитель власти? — Михеев подбросил перстень на ладони, подхватил его и поднес к глазу, глянув на меня сквозь дужку. — И, по — хорошему, должен тебя щемить за то, что ты найденные культурно — исторические ценности не сдал в положенном порядке куда следует?

— Не — а, не смущает, — даже не стал лукавить я. — Ты, Павел, хоть и представитель власти, но живешь больше по нашим законам, чем по писаным.

Я знал, что он так скажет, вернее — догадывался. Но точки над «i» все равно расставлять надо. Я — Хранитель Кладов, какие — то вещички непременно станут прилипать к моим рукам, потому подобный разговор с Михеевым или кем — то из его руководства раньше или позже должен был состояться. Как без него? И лучше решить все сейчас, пока отношения не испорчены и есть возможность договориться.

— Валера, закон — он один, — очень серьезно произнес Михеев. — И я ему служу.

— Тогда не оставляй этот перстень себе, сдай его куда следует, — предложил я. — Не уверен, правда, что он доберется до музейных стендов, поскольку далеко не все разделяют твою точку зрения, но зато на душе у тебя будет покой и гармония.

— Не надо только вот этих душеспасительных разговоров, — снова принялся за хачапури оперативник, отложив украшение в сторону. — Они отдают второсортными сериалами.

— Так теперь времена такие, — хмыкнул я. — Раньше сериалы про жизнь снимали, а теперь мы жизнь под них подгоняем. А что до перстня — я тебе его отдал, а ты дальше сам решай.

— Не проклятая вещичка часом? — уточнил у меня Павел. — А? Или еще не наловчился это распознавать?

— В смысле? — насторожился я.

— Я тут недавно с одним товарищем пообщался, он был неплохо знаком с твоим предшественником, — пояснил Михеев. — Не специально пообщался, просто так карта легла. Так вот он сказал, что Хранители кладов со временем начинают распознавать проклятия, наложенные на предметы, и даже их снимать. Ты как, еще не получил такую возможность?

— Нет, — покачал головой я. — Но против ничего не имею, полезная опция. Слушай, а мне с этим товарищем поболтать никак нельзя? У меня вопросов в запасе вагон и маленькая тележка.

— Нет, — коротко ответил Павел. — Ни к чему тебе это. Толку будет чуть, а проблем ты на свою голову сможешь нажить немало. Тип этот скользкий и скверный, уж поверь.

Вот интересно — я действительно заполучу талант, о котором сейчас упомянул оперативник? Или и дальше стану жить с той базовой комплектацией, которую мне подарил Полоз? И вообще — а как другие Хранители стали таковыми? Положим, покойный предшественник тоже мог получить сей сомнительный дар от Полоза, но вот те коллеги, что за границей обитают, вряд ли входят в зону его ответственности? Они — то как стали тем, кем стали? Их лепрекон укусил, или что — то в этом роде произошло?

Я же говорю — вопросов больше, чем ответов.

— Было вкусно. — Михеев отодвинул от себя опустевшую тарелку, вздохнул и отпил кизилового компота. — Но мало. Ладно, дружище, а теперь, пока не принесли остальную снедь, давай, выкладывай что тебе от меня надо. Что ты так смотришь? По вопросам изъятого из земли добра мы потом пощебечем, это факультативная тема, а пока выкладывай то, зачем ты меня сюда зазвал.

— Не вопрос. Слушай, у тебя среди Хозяев Кладбищ знакомые есть?

Глава 18

 Сделать закладку на этом месте книги

Михеев чуть не поперхнулся компотом.

— Совсем глупый? — вытирая рот салфеткой, осведомился он у меня. — Кому в голову придет со Смертью дружить?

— Ходящим близ нее, например, — передернул плечами я. — Ладно — ладно, не сверкай глазами, будем считать, что я неверно сформулировал вопрос. Давай так — у тебя есть те, кто мог бы убедить Хозяина одного конкретно взятого кладб


убрать рекламу






ища отдать мне кое — какую вещицу? Если конкретнее — подвеску девятнадцатого века, лежащую в могиле.

— Не в том направлении движешься, Валера, — покачал головой оперативник. — Ой не в том. Ладно ты хлам драгоценный откапываешь, причем даже не для себя, это худо — бедно понять можно. Но то, что ты собираешься сунуть нос в самый темный угол Ночи — дурь несусветная. И еще — ты откуда вообще про Ходящих близ Смерти узнал? Хотя… Согласен, вопрос дурацкий. Подружка твоя постаралась.

— Она, — не стал скрывать я. — Так и есть.

— Лично я на твоем месте задумался бы — с чего она тебя в такие гибельные мероприятия втравливает? Нет ли у нее какой — то цели, несовместимой с твоей жизнью и здоровьем? Как по мне — есть. Общение с Хозяином Кладбища ему подавай, а! Будто вурдалаков мало…

— Подавай, — вздохнул я. — Ой как подавай. Причем не с любым Хозяином желаю говорить, а со вполне себе конкретным. И за это общение я готов хорошо заплатить.

— Широко шагаешь, Хранитель, смотри штаны не порви. — Павел благосклонно кивнул официанту, который принес нам жареный сулугуни на широких деревянных тарелках. — Диди мадлоба!

— Араприс, — белозубо улыбнулся тот и добавил уже по — русски: — Хинкали нести?

— Ауцилеблад, — сообщил ему Павел, кивнув.

— Ты грузинский знаешь? — уточнил я, когда официант отошел.

— Немного, — подтвердил оперативник, снова берясь за столовые приборы. — С нашей жизнью хочешь не хочешь на всех языках хоть немного, да научишься общаться.

— Так что с моим вопросом? — решил не отступать я. — Поможешь?

— Скажи, а вот ты попки от хинкали ешь? — поинтересовался Михеев. — Я про хвостик, за который их держать надо. Просто тут кто как, понимаешь? Я вот их не употребляю, а Женька Мезенцева из нашего отдела трескает будь здоров как. Хотя она, ради правды, все ест, что ни дай. Гвозди подсунешь — и их сожрет. И ведь хоть бы грамм веса прибавила, зараза такая. Что — то у нее не то с метаболизмом, как мне думается.

— Можно только позавидовать Женьке Мезенцевой, — признал я. — Паш, со мной такие номера не проходят, так что не надо уводить разговор в сторону. И вообще — все же просто. Да — да, нет — нет. Если в приоритете последний вариант — ты скажи, никаких обид не будет. Мы не дети из ясельной группы.

Молчал оперативник, сопел, жевал сочный сулугуни, макая его при этом в соус, а после принялся за вышеупомянутые хинкали, которые нам подал улыбчивый горбоносый официант.

— Какое именно кладбище? — наконец спросил оперативник у меня, доев третий хинкал. Я ответил, он усмехнулся и произнес: — Ну — ну.

И принялся дальше уписывать ароматную снедь, словно ничего и не спрашивал.

Если совсем напрямую — было у меня огромное желание положить на стол денежку за еду, встать и уйти. Не по мне эти игры, потому что не понимаешь, чего именно хочет человек. То ли он нервы тебе мотает, то ли цену себе набивает, то ли еще что… Собственно, лет пять — семь назад я так бы и поступил, но сейчас я стал старше и, надеюсь, умнее, потому сидел напротив жующего оперативника и лениво ковырял вилкой в своей тарелке.

— Зря не ешь, — заметил это Павел. — Готовят тут подходяще, мне нравится.

— Не сомневаюсь, — отозвался я. — Просто аппетита нет.

— Значит, мало движешься, — назидательно произнес Михеев. — Вот я неустанно бегаю, что твоя блошка по песику, потому есть и спать хочу постоянно.

Он расправился с едой, запил ее остатками компота, ослабил ремень на джинсах и удовлетворенно выдохнул:

— Уффф! Вот теперь — хорошо.

— Ну хоть кому — то, — не удержался от шпильки я.

— Хорош язвить, — попросил меня сотрапезник. — Ни к чему это сейчас. Не в смысле — я обижусь и уйду, просто ситуация не располагает.

— Рефлексы, — пояснил я. — Не всегда могу их контролировать.

— Тренируйся, значит. В твоих нынешних реалиях за неверно сказанное слово или поступок запросто могут глотку перекусить или сердце вырвать. В самом прямом смысле. Некоторые фразы и интонации, которые обычные люди просто мимо ушей пропускают, относя их к словесному мусору, в твоем новом мире могут послужить поводом для смертной вражды или чего похуже.

— Куда уж хуже? — опешил я. — Смертная вражда!

— Есть куда хуже, — заверил меня оперативник. — Смерть тела неприятна, но смерть или рабство души куда хлеще. Ладно, это все отвлеченные разговоры. Валер, повторю вопрос — на кой тебе эта побрякушка? Я просто понять хочу, это для меня важно.

Я помолчал с минутку, а после взял да и рассказал ему все. И про коп в старой деревне, и про лес, и про Великого Полоза, и про то, какой урок тот мне задал. Собственно — а что тут такого? Невелик секрет, на самом деле.

— Теперь понятно, — кивнул оперативник. — Что — то подобное я предполагал с самого начала, а у Ростогцева в этом убедился окончательно. Ну а с чего бы молодому парню побрякушки старые под себя грести? Не тянешь ты никак на коллекционера или собирателя древностей. А теперь ясность появилась, обоснованность поступков. Великий Полоз, значит? Давно о нем не слышал.

— Очень умирать по осени не хочется, — произнес я. — Потому кровь из носу надо эту подвеску из могилы изъять, причем относительно законным путем.

— Молодец, кстати, что сам на могилу с лопатой не поперся, — похвалил меня оперативник. — Или местную бичеву для этой акции не нанял. Хозяева кладбищ славятся не только своим скверным характером, но и редкостной мстительностью. А тут еще и место старое, что совсем уж паршиво.

— Если не секрет?

— Чем старее погост, тем сильнее его Хозяин. Чем сильнее Хозяин, тем непомернее его эго. То есть они очень сильно любят себя и не любят всех остальных. Нет, в переговоры вступают, если правильно себя подать, но навстречу идут только тогда, когда видят в этом какую — то выгоду. Ну или если их к тому обязывают определенные обстоятельства. Н — да… Чуть бы раньше тебе этим делом озаботиться, приятель? Обитал тут у нас один молодой да ранний ведьмак, с ним можно было договориться. Он еще на сторону Ночи целиком не перешел, людское в нем перевешивало ведьмачье, может, и помог бы тебе по доброте душевной, подкрепленной хорошим гонораром.

— Смолин? — уточнил я. — Александр? Да, мне Стелла про него рассказывала. Но он, насколько я понял, уехал невесть куда, потому чего о нем говорить?

— Это да, — согласился Михеев.

— Значит — нет? — подытожил я. — Верно мной все понято?

— Не гони коней, — посоветовал мне Павел и встал из — за стола. — Закажи лучше кофе. И мне еще пару пирожных «шу» попроси принести. Я их очень люблю.

Звонить руководству пошел. Михеев, собственно, это и не скрывал, доставая на ходу смартфон. Разумно, я на его месте поступил бы так же.

Отсутствовал он недолго, буквально пару минут, я за это время заказать кофе и десерт только и успел.

— Знаешь, Хранитель, я вокруг да около ходить не люблю, — усевшись на свое место, сообщил мне Михеев. — Нифонтов — тот бы непременно закрутил вокруг тебя какую — нибудь интригу с далеко идущими и даже ему самому не до конца понятными целями.

— Нифонтов? — уточнил я.

— Коллега мой, — пояснил Павел. — Не знаю, откуда у него взялась эта страсть к ловле рыбы в мутной воде, изначально такого в нем не наблюдалось. Попомни мои слова, приятель — он еще мной покомандовать успеет, не иначе как со временем в руководители отдела выбьется. С подобными закидонами только в начальство идти.

— Не вижу на твоем лице печали, — отметил я.

— Так ее и нет, — хмыкнул оперативник. — Я нахожусь на своем месте, мне другого не надо. Вот от прибавки оклада я бы не отказался, это да, что же до мягкого кресла и таблички на двери…. Мне по душе свобода, а не совещания в главке и груды отчетов. Но не это главное. Я — не Колька, я сразу тебе все прямо скажу, а дальше будем решать, как и что. Идет?

— Только «за», — поднял, как в школе перед ответом, руку я. — Излагай.

— В начале нашей беседы было упомянуто то, что я служитель закона. — Павел снова взял со стола перстень и глянул на меня сквозь его дужку.

— Было, — подтвердил я. — И?

— И это на самом деле так. — Оперативник подбросил перстень на ладони, а после убрал его в карман джинсов. — Я служу вышеупомянутому закону, как и тысячи других сотрудников правоохранительной системы Российской Федерации. Людскому закону, отмечу особо. Но с одной разницей — наравне с этим я и мои коллеги из Отдела чтим и другой закон, тот, что носит условное название Покон. Такова уж специфика нашей службы, Валера. Да, мы защищаем и охраняем людей от существ, живущих в Ночи, но иногда вектор меняется. Иногда люди являются злом большим, чем те, кто к человеческой расе не относится. А закон при этом все равно остается законом, как бы он ни назывался. Главное — чтобы не пострадали безвинные и были наказаны виновные, остальное — частности.

— Принципиальность сотрудников Отдела вызывает у меня восхищение, — поторопил его я. — И все же — ближе к делу.

— Ты хороший парень, Валера, — произнес Михеев. — Нет в тебе изначального зла и жадности, что при твоем новом статусе достаточно серьезное достоинство. Мы, что таить, думали, что первым делом ты начнешь золото на пару с артефактами копать со страшной силой и ими торговать, ибо слаб человек и корыстолюбив. Но нет, ничего такого за тобой замечено не было. Похоже, ты берешь только то, что твое по праву или само идет в руки. Ну а что двух остолопов Шлюндта призраку скормил — это в чистом виде самозащита была.

— О как, — слегка ошарашенно произнес я. — Вы в курсе?

Интересно — откуда? Или он сейчас меня «на попа» взял, а я, дурак, и раскололся?

— Само собой, — фыркнул оперативник. — Все тот же Колька сразу сказал, что это твоих рук дело, вопрос был только в том, как и за что ты их убил. От этого зависело, что с тобой дальше делать. Мы проверили, всё в рамках правил, потому дальше крутить эту тему не стали. Самозащита же. Ну а что до суда и всего такого прочего… Я же говорю — для нас важнее торжество справедливости в ее чистом виде, чем никому не нужные формальности. Да и потом — сомневаюсь, что хоть один суд примет к рассмотрению дело об убийстве двух граждан путем умерщвления оных руками призрачной твари, сторожащей сокровища. Кстати, в твою пользу говорит и тот факт, что сами сокровища остались на месте.

Нет, не «на попа». Сдается мне, лесовик язык развязал и все как было выложил.

— Да и у князя ты тогда себя вел достойно. По — хамски, но достойно. Хотя, ради правды, я тоже с этими паршивцами особо никогда не церемонюсь, даже тогда, когда перевес сил не в мою пользу. Не люблю я их. Скользкая публика. Гули уж на что мразота, а и то получше этих расфуфыренных типов будут. Правда, я до сегодняшнего дня понять не мог, зачем ты все — таки с ними контракт заключил. Ты же молчишь, как партизан на допросе, все в тайны играешь. А скажи ты мне с самого начала, что к чему, может, и карта бы по — другому легла.

— Не люблю откровенничать без нужды с кем — либо вообще, — признался я. — Нет у меня такой привычки.

— Может, оно и правильно. — Павел одобрительно глянул на официанта, поставившего перед нами по большой чашке кофе и крутящуюся трехступенчатую вазочку с пирожными. — Ого! А мы не лопнем?

— Не должны. — Я ухватил одно из них. — Паш, к чему была вся эта преамбула? Ты вроде сказал, что не любишь наводить тень на плетень, а сам время тянешь. Давай уже, излагай условия, на которых Отдел мне поможет.

— Первое — слово «поможет» здесь не очень подходит, — поморщился оперативник. — Мы… Вернее — я, так будет правильней. Я сделаю все, чтобы ты вышел с этого кладбища живым. Это раз. Я постараюсь сделать так, чтобы ты смог получить ту побрякушку, что тебе так нужна. Это два. Но при этом никаких гарантий ни по первому, ни по второму пункту я тебе не дам. Не имею такой возможности. Владения мертвых — та область, где никогда не знаешь, что и как получится. Может, все пройдет гладко на удивление, а может, наши кости еще долго будут таскать между могилами кладбищенские собаки. Одно могу пообещать наверняка — в случае чего я умру раньше тебя, перед этим сделав все для того, чтобы ты остался в живых.

— Все это звучит очень и очень мрачно. — Я отложил в сторону только — только взятое пирожное, аппетита после слов оперативника у меня как не бывало.

— Мрачно? — Михеев же наоборот, с видимым удовольствием лакомился кондитерским изделием. — Что ты, дружище! Это я еще лакирую поверхность, поверь.

— Бодрит. — Я отпил кофе. — Ладно, это все прелюдия. Теперь я хочу услышать цену.

— Не вопрос. Она стандартная для мира Ночи. Ты ведь наверняка уже понял, что такие пустяки, как золото, интересуют только вурдалаков и им подобных, сущности посерьезней предпочитают другую валюту. Мы к этим сущностям не относимся, но раз этот мир и наш тоже, то плату берем наравне с ними. С волками жить — по — волчьи выть.

— Ты о душе, что ли? — опешил я.

— Кха! — поперхнулся Михеев. — Ты совсем сбрендил, Швецов? Какая душа? Ты за кого нас держишь? Нет, конечно. Услугу ты нам будешь должен. Одну услугу! Открытый вексель, так сказать, стандартная расценка. В какой — то день, в урочный час мы предъявим тебе этот счет, и ты обязан будешь его закрыть. Может, это случится завтра, может, через год, может, вообще никогда — кто знает? Но когда мы потребуем плату, «нет» прозвучать не может.

— Нечто подобное у меня пытался выторговать Шлюндт. — Чашка брякнула о блюдце. — И получил отказ.

— Правильно, — одобрил Михеев. — Поверь, кому — кому, а ему веры нет. Никогда не знаешь, в какой момент он нож в спину может воткнуть.

— И сейчас откажусь, — закончил я предложение, подумав о том, что в моем новом мире кроме себя верить нельзя вообще никому. Правда, подумать — подумал, но сказал совершенно другое: — Паш, ты пойми — вам я, в отличие от антиквара, доверяю. Не то чтобы во всем, но тем не менее. У вас имеются принципы, наличествует дело, которому вы служите, причем служите на совесть. И пусть даже эта ваша честность в чем — то специфична, но, тем не менее, она есть, что само по себе здорово. Но я все равно не хочу жить под прессом мыслей, что в один прекрасный день ты придешь ко мне и скажешь, что я кого — то должен убить, например, того же Шлюндта. Сыпануть ему, к примеру, в кофе, цикуты. Или бомбу под кремлевскую стену подложить. Оно мне надо?

— Резонный довод, — согласился Михеев. — Тогда сформулируем мысль так — ты будешь должен Отделу услугу, не связанную с нарушением действующего российского законодательства или же с нарушением уложений Покона.

— Все равно очень размыто, — покачал головой я. — Давай так — я буду должен услугу, связанную с моей нынешней профессиональной деятельностью. Разумеется, речь идет не о работе в архиве, а о той стезе, которую мне подсунули против воли. Если так — то мы договорились.

— Н — да, на собаку узко, на кошку широко. — Павел откинулся на спинку стула, задумчиво посмотрел на меня, подумал о чем — то, а после протянул руку. — Но — ладно. Идет.

— И еще, — прищурился я. — Долг мой будет не перед твоим Отделом, а лично перед тобой. На кладбище меня поведешь ты, умирать, если что, тоже будешь ты, потому и благодарность распространяется только на тебя. Не на Нифонтова, ни на упомянутую тобой прожорливую Мезенцеву, а именно на тебя.

— Не пойдет, — припечатал ладонь к столу оперативник. — У меня, дружище, работа такая, что сегодня я жив, а завтра уже нет. Так что…

— Убедил, — перебил его я. — Если случится такое, что тебя, не дай бог, ногами вперед вынесут, то мой долг перед тобой будет выплачен непосредственно начальнику Отдела. Как его зовут?

— Ровнин, — ответил Павел. — Олег Георгиевич.

— Вот он сможет прийти и предъявить мне счет. Он — и никто другой. Но лучше бы такого не случилось. Мне нравится с тобой общаться.

— И лучше, если про эту сделку вообще никто знать не будет, — добавил оперативник, снова протягивая мне руку. — Для нас обоих лучше.

Мы обменялись рукопожатием.

— Мне, наверное, надо еще что — то сказать, Луной поклясться? — предположил я. — Соблюсти формальности?

— Не — а, не надо, — взялся за новое пирожное Михеев. — Мы ударили по рукам, этого достаточно. Поверь, где надо — нас услышали.

— Лихо, — усмехнулся я. — Ладно, проехали. Когда думаешь меня на кладбище отвести? Хорошо бы поскорее, время поджимает.

— Да прямо сегодня и пойдем, — вытер салфеткой пальцы, испачканные в креме, оперативник. — У меня завтра — послезавтра заняты, мне не до тебя будет. Так что часиков в двенадцать ночи встретимся у главного входа на кладбище. Не опаздывай!

Я слегка опешил. Просто не ожидал столь скорого результата заключенной сделки, думал, что Михеев еще пару дней на приготовления возьмет или что — то в этом роде. А, оказывается, мы уже сегодня отправимся в гости к мертвым.

— Вот что важно, — хлюпнул кофе Павел. — Там, на кладбище, ты молчишь — я говорю, ясно? Рот открываешь только тогда, когда я разрешу это сделать. Ну или в той ситуации, когда не ответить нельзя. Никому о себе ни слова, особенно в тех случаях, когда кто — то захочет узнать твое имя. Никому никаких обещаний не даешь, никакие просьбы выполнять не берешься, как бы кто о том ни просил. Запомни накрепко — в мире мертвых понятия «жалость» и «справедливость» отсутствуют в принципе, зато выполнение правила «сказал — делай» доведено до абсолюта. Ты для неупокоенных душ возможность улизнуть из — под длани Хозяина хоть ненадолго. А если повезет — может, и вовсе навсегда. И им глубоко плевать на то, что именно ты станешь после ответчиком за этот побег. Усвоил?

— Предельно, — кивнул я. — Молчу, говорю тогда, когда надо, никого не жалею.

— И, может быть, нам повезет. — Оперативник допил кофе, перевернул чашку донышком вверх и поставил ее на блюдце. — Хотя — не факт. Тебе страшно?

— Есть немного, — признался я.

— А мне нет, — развел руки в стороны оперативник. — Раньше было, а теперь — нет. Атрофировалось со временем данное чувство за ненадобностью, что очень плохо.

— Почему плохо?

— Потому что когда уходит страх, притупляются инстинкты, — пояснил оперативник. — И в один недобрый миг из — за этого я допущу ошибку, которая меня погубит. Это наша профессиональная болезнь, Валера, добрая половина моих предшественников именно так головы и сложила. Теперь главное ухнуть в небытие в одиночку, не прихватив с собой кого — то из коллег, не хотелось бы по ту сторону жизни после испытывать бесконечные муки совести из — за этого.

Сначала я подумал, что он так шутит, но после, посмотрев ему в глаза, понял — не — а, не шутит. Все именно так и обстоит.

Черт бы тебя побрал, Великий Полоз, с твоими предметами старины и отсутствием права выбора! Если до того я не знал, как попасть на кладбище, но очень хотел туда сходить, то теперь ситуация изменилась. Теперь у меня есть проводник, но идти туда именно с ним у меня нет ни малейшего желания.

Но выбора, как было сказано выше, у меня не имелось, потому в районе полуночи я топтался у черных кованых ворот, которые были закрыты. Погода совсем уж испортилась, ветер дул сильный и пронизывающий, да еще время от времени с небес на землю летела какая — то мокрая труха. Похоже, осень на самом деле была не за горами. Пока, слава богу, не календарная, а климатическая, но тем не менее.

В какой — то момент труха сменилась нудным дождем из числа тех, что промочит хуже, чем любой ливень, и я забился под крышу здания, находившегося рядом с воротами. Оно носило доброе и уютное название «Сторожка», на мой взгляд совершенно тут, на кладбище, неуместное.

Я то и дело поглядывал на часы, ругая себя за то, что приперся сюда раньше положенного времени. Одно дело думать о сегодняшнем визите дома, где тепло и светло, другое здесь, рядом с мрачной кладбищенской оградой, из — за которой то и дело раздаются какие — то непонятные звуки. Вероятнее всего, они носят исключительно мирный, бытовой характер, но разыгравшееся воображение поневоле рисует открывающиеся двери склепов, зеленые сгнившие руки, выскакивающие из — под могильной земли, и бродящих по аллеям оборванных зомби. Масс — культура слишком сильно проникла в мое сознание, стереотипы есть стереотипы.

В общем, когда машина, в которой сидел Михеев, тормознула близ ворот, я очень здорово себя накрутил, настолько, что бдительный оперативник это сразу заметил.

— Очкуешь? — вместо приветствия поинтересовался он у меня, открывая багажник. — Не комплексуй, это нормально. Все же не на пьянку в баню идем, а туда, где прошлое победило настоящее, став частью вечности. Что ты на меня так уставился? Я все — таки философский факультет МГУ закончил в свое время.

— А чего тогда в полицию пошел работать? — удивился я еще сильнее.

— Судьба. — Оперативник достал из багажника увесистый пакет. — Она играет человеком, а человек играет на трубе. Был философ, стал мент, в России и не такое случается. Пошли, я выяснил, где тут лазейка в заборе, через нее на территорию попадем. Сторож небось дрыхнет, иначе он тебя с крыльца сторожки давно бы шуганул.

Место, где находилась лазейка, оказалось мне знакомо. Именно тут мы с князем общались прошлой ночью. И призрак, кстати, тогда что — то на данный счет говорил, просто я запамятовал.

Я протиснулся через чуть погнутые в одном месте прутья ограды, спрыгнул с постамента и огляделся. Кусты, деревья, все серое и мокрое. И — тишина вокруг, одновременно похожая и не похожая на ту, что стояла с той стороны забора.

Или я просто продолжаю себя накручивать.

— Так. — Павел стряхнул с плеча упавший на него с березы листок и покрутил головой. — Если я ничего не путаю, нам вон туда надо топать. Там дерево.

— Дерево? — совсем уже оторопел я. — Какое дерево? И чем тебе эти не подходят?

— Не бери в голову, — отмахнулся оперативник. — Делай, как я говорю, да и все. Пошли, пошли. Есть у меня большое желание побыстрее все закончить и успеть сегодня хотя бы часиков пять поспать. И так вымотался, а вечером нам надо одного засранца — экстрасенса за глотку взять. Он где — то умудрился действующий артефакт в виде хрустального шара раздобыть, и теперь им активно пользуется, не понимая, что творит.

— А чего вы раньше его не схомутали?

— Не знали, как артефакт обезвредить, — пояснил Павел. — Без этого — никак, он же своего владельца еще и защищает. Хотя если подумать, кто тут кого использует, — это спорный вопрос, полагаю, душу свою этот дурак уже просрал. Ладно, тебе оно ни к чему. Идем уже.

Он пробрался через кусты до того места, где начиналась одна из многочисленных плиточных дорожек, которых на любом кладбище не счесть, зачем — то поклонился ей, попутно прошептав фразу, в которой я ни слова не разобрал, а после направился по ней туда, где размахивали мокрыми ветвями деревья, охранявшие могилы от солнца и мирской суеты.

Уверенность оперативника отчасти передалась мне, выгнав из души поселившийся там было липкий страх. Я вообще труса никогда не праздновал, научившись еще в детстве загонять это чувство как можно глубже, но одно дело помахать кулаками или объяснить отцу, почему столько «гусей» нахватал в школе, и совсем другое — иметь дело с мертвыми. Тут привычка нужна.

Павел бодро топал по дорожкам, поглядывая по сторонам и что — то насвистывая. Он, похоже, на самом деле знал, куда следует идти, и это окончательно меня успокоило. Настолько, что я даже не вздрогнул, когда дорогу нам преградили несколько призраков, выглядящих, надо признать, довольно импозантно. Да — да, именно так. Не жутковато, а импозантно. Внешний вид одного навевал мысли о девятнадцатом веке, когда в моде были вицмундиры с позументами, второй о временах гражданской войны, где уместными являлись кожанка и кепка со звездой, а третий напоминал обычного чиновника из министерства.

— Стоять! — рявкнул обладатель кожаной куртки и шаровар с лампасами. — Кто такие? Как звать?

— Ага, сейчас возьму и разоткровенничаюсь, — сплюнул призраку под ноги Павел. — Свали с дороги, нежить, нет у тебя над нами власти, мы пришли в ваш дом без злого умысла. И сразу, для понимания — не к тебе пришли, а к вашему Хозяину, ясно? Потому мы оба пока под его защитой, ровно до той поры, пока не скажет обратного. Тронешь меня — жди беды, отправишься червей пасти под землю лет на двести.

— Слушай, а я читал, что призраки первыми с людьми не заговаривают, — сказал я Михееву.

— Те, что приходят в твой дом — нет, — объяснил мне он. — А этим на условности плевать, они тут в своем праве. И вообще — помалкивай, мы же договаривались. Ну а ты, комиссар, веди нас к кладбищенскому дереву, причем короткой дорогой. И нечего красным светиться, ясно? Меня этой иллюминацией не напугаешь.

Дерево, которое за сегодняшний вечер уже несколько раз упомянули, оказалось довольно неприглядным. Старое, без листьев, с облезшей корой, оно вызывало чувство жалости.

— Это, по сути своей, алтарь, — пояснил мне Михеев, доставая из пакета массивный сверток, от которого пахнуло сырым мясом. — Упрощенное понятие, разумеется, но лучше слова не подберешь. С пустыми руками в гости не ходят, хозяина дома надо чем — то порадовать. В данном случае лучшее подношение — свежий фарш.

— Фарш? — уже не знаю в какой раз за этот день удивился я.

— Ну да. — Павел развернул бумагу и плюхнул красновато — бурую массу на плоскую часть ствола дерева, которая внешне более всего напоминала эдакий импровизированный поднос. — Местный Хозяин не только умершими повелевает, у него и живые слуги есть. Вон, кстати, кое — кто из них и пожаловал.

Кот. Здоровенный серый котище! Усы в разные стороны, хвост трубой, только что сапог не хватает.

Он ловко взобрался по стволу дерева, попробовал фарш, глянул на нас с Михеевым, соскочил на дорожку и посеменил по ней, время от времени оглядываясь.

— Пошли, нас ждут, — отрывисто произнес оперативник. — Теперь или грудь в крестах, или голова в кустах, обратной дороги все равно нет.

— Звучит оптимистично, — внутри снова все заходило ходуном.

— Никогда не ври себе, — посоветовал Павел. — Другим можно, себе — нет. Потому что обмануть себя — это как белый флаг выкинуть, то есть сдаться. А если человек сдался, он, считай, умер, даже в том случае, если формально он пока жив. Все, цыц. Молчи, пока я сам тебя о чем — то не спрошу, ясно? И не вздумай бежать, даже если очень страшно станет. Побежал — умер, без вариантов.

Хорошо, что предупредил. Не скажу, что я бы сразу задал стрекача, увидев того, кого называют Хранителем Кладбища, но мыслишки такие появиться могли. Больно уж жутко он выглядел! Я вроде всякого уже повидал — и призраков, и непонятную тварь, жившую в перстне, и разную нечисть, но это… Нет, ничего подобного я даже представить себе не мог.

Черная огромная фигура, казалось, сплетенная из мрака ночи, с накинутым на голову глухим капюшоном, из — под которого время от времени посверкивают красные звезды — глаза. Но не это пугало.

Атмосфера смерти и безысходности, исходящая от него — вот что было на самом деле страшно. Казалось, Хозяин Кладбища забрал себе весь свет, что есть на земле и в небесах, и утро теперь никогда не наступит.

Антуража добавляли и десятки призраков, стоящих рядом с ним.

— Люди. — Голос у Хозяина был не менее жуткий, чем облик. Глухой, рокочущий, такой, будто он из — под земли вещает. — Я вас не ждал. Особенно тебя, судный дьяк. Ладно этот юноша, он может не знать, что живым нечего делать среди мертвых в ночной час. Но ты?

— Иногда живым приходится идти на поклон к мертвым, — не стал тянуть с ответом Павел. — Так случается. Мы пришли не к слугам твоим, Хозяин. Мы пришли к тебе, с поклоном и просьбой.

Слова Михеева не разошлись с делом, он поклонился умруну в пояс, я повторил его движение.

— Я люблю смирение, — пророкотал великан в черном. — Я люблю покорность. Говори.

Он опустился в массивное кресло, которое спешно поднесли ему несколько душ. За спиной Хозяина кладбища багрово светилась разрытая могила с огромной покосившейся гранитной плитой и шумели высоченные липы.

Не его ли это могила?

— Просьба наша, повелитель, проста… — бойко начал было Михеев, но Хозяин взмахом руки остановил его речи.

— Помолчи, дьяк, — велел он. — Пусть говорит твой спутник.

И палец умруна с длинным кривым когтем указал на меня.

Глава 19

 Сделать закладку на этом месте книги

Вообще — то я за словом в карман никогда не лез, но в данный момент замешкался с ответом. Не оттого, что нечего было сказать, а оттого, что непонятно, с чего начать. Сразу с правды? Как бы этот жуткий дядька не обиделся на такую прагматичность. С восхвалений образа загробной жизни — умрун может подумать, что я к нему подлизываюсь, или, того хуже, решит сделать мне подарок в виде скоропостижной гибели.

— Что ты молчишь, юнак? — прогудел повелитель мертвых. — Ты нем? От рождения, или же тебе язык за какую провинность отрезали?

«Юнак», слово — то какое. Как видно, это лояльная форма слова «мальчишка».

— Просто не знаю, как правильно поступить, — решил открыть карты я. — Переходить прямо к делу неудобно, а пустую болтовню вы, похоже, не жалуете.

Хозяин кладбища засмеялся, и у меня по спине потекли капельки пота, очень уж жуткими были эти звуки. Не имелось в них ничего человеческого.

— Переходи прямо к делу, — отсмеявшись, разрешил мне он. — Что тебе нужно в моих владениях?

— Украшение. Если точнее — подвеска работы девятнадцатого века.

— Так. — Когти умруна стукнули о подлокотник кресла. — То есть ты пришел ко мне за моим же добром? Однако это неразумно, юнак. Что мое — то мое, и ничьим больше оно быть не может.

— Да я на саму подвеску и не претендую, — стараясь, чтобы голос не выдал волнения, возразил ему я. — Лежит она


убрать рекламу






тут — и пусть дальше лежит. Мне нужно отпустить сущность, что в ней живет, такое уж у меня предназначение, такая судьба, против них не попрешь. Мне самому не в радость это все, но раз Великий Полоз мне отмерил эту долю — приходится крутиться.

— Полоз, значит, — проворчал умрун и снова выбил когтями дробь по подлокотнику кресла. — Ты сам его видел? Давно?

— Да нет, — отозвался я. — В начале лета. Там все случайно получилось, но раз уж так вышло — надо выполнять то, что на мои плечи взвалили. Не за страх выполнять, за совесть.

— Юлишь немного, но это ничего, такова человеческая природа, ее не изменишь, — задумчиво произнес Хозяин кладбища. — Значит, ты служишь Полозу. Хммм…

Он задумался, призраки за его спиной застыли как статуи, боясь даже пошевелиться, да и мы с Михеевым тоже не двигались, отдав себя на съедение жадным до крови кладбищенским комарам.

— Вот что, дьяк, — только минут через пять тяжело промолвил умрун. — Иди — ка ты отсюда подобру — поздорову. Не желаю я тебя далее лицезреть.

— Мы пришли вместе, и уйдем вместе, — насупился Михеев. — Я отвечаю за этого человека.

— Ничего с ним не случится, — хлопнул ладонью по подлокотнику повелитель мертвых. — Даю тебе свое слово. Или ты мне не веришь, дьяк?

— Верю, — произнес Павел. — Верю. Но я тоже дал слово…

— И ты его исполнишь. — В голосе умруна послышались раскаты близкой грозы. — Сказано — сегодня этот молодец уйдет из моих владений живым. А вот ты, если станешь упорствовать, вовсе можешь больше белого света не увидеть. Не зли меня понапрасну!

— Иди, — прошептал я, дернув оперативника за рукав. — Не спорь, не будь дураком. Сам же знаешь — он не человек, не солжет.

— Буду ждать тебя у входа на кладбище, — недовольно пробурчал Михеев. — Час. Потом пойду искать.

Умрун снова расхохотался. Надо же, какой весельчак. А говорили — мрачный и злой. Правда, от этого веселья у меня мороз по коже идет.

Павел ушел, умрун же встал с кресла и подошел ко мне, обдав запахом тления, сушеных трав, и еще чего — то неуловимо — знакомого.

— Старые боги. — Он беззвучно, огромной черной тенью обошел меня по кругу. — Давненько я не видел никого из их слуг, давненько. А вот скажи мне, Хранитель кладов, не упоминал ли твой хозяин о некоей богине, что спала тысячелетия, а тут вдруг проснулась?

— Упоминал, — не стал скрывать я. — И даже имя назвал. Как же ее… Морена… Нет. Морана! Точно — Морана.

— Морана, — повторил умрун. — Повелительница белых ветров и черных теней. Значит, знамения не соврали. Хммм…

Он повернулся и неторопливо отправился к разверстой мерцающей могиле, обошел ее по кругу пару раз, после по непонятной причине отвесил подзатыльник одному из призраков, отчего тот превратился в синеватые лохмотья, разлетевшиеся в стороны, а после вернулся обратно ко мне.

— Ты получишь то, зачем пришел. — Тон у повелителя мертвых приобрел деловые нотки. — Вещь останется здесь, я никогда и никому не отдам ничего, что принадлежит мне или моим подданным, но то, что в ней живет — твое. Забери сию душу себе или отпусти — мне безразлично. Но!

— Но? — на автомате повторил я, и умруну это не понравилось, красные точки глаз недобро сверкнули под капюшоном.

— Ты скажешь Полозу, что отныне за ним долг передо мной имеется, — закончил фразу Хозяин.

— Нет, — ощущая, как внутри все сжимается от неимоверного нервного напряжения, выдавил из себя я. — Это невозможно.

— Невозможно? — Капюшон приблизился к моему лицу, и я понял, что такое, когда в лицо тебе смотрит Смерть. Теперь без всяких шуток можно говорить, что я видел все. — Для меня не существует такого слова.

— Не сомневаюсь, — заверил его я, ощущая, как заветный рублевик раскаляется в кармане джинсов. — А для меня оно очень даже существует. Я не могу давать обещания за того, кто старше, сильнее и умнее меня. У меня просто нет на это права. Да и не будет оно иметь силы, понимаете? Полоз просто рассмеется, про это услышав, вот и все. Ну и меня убьет, ясное дело, чтобы зря языком не молол. Клыками кусанет, или попросту задушит.

Змейки на моей груди шевельнулись, и как будто ласково ее погладили. Им, как видно, понравилось то, что я сказал.

— Твоя правда, юнак. — Умрун сделал пару шагов назад. — Тогда порешим вот как. Ты просто расскажешь ему как было дело, от начала до конца. Ну а долг это или не долг, мы сами после решим, коли случай такой выпадет. Без тебя, недоросля.

— Это запросто, — весело протараторил я. — Исполню все, как вами сказано!

— Куда ты денешься, — проурчал Хозяин Кладбища. — Тот, кто меня обманет, горя хлебнет сильно много. И вот еще что, человек. Может случиться так, что мне понадобится твоя помощь. Ты откликнешься на мой зов?

— Смотря какая помощь, — покачал головой я. — Убивать для тебя не стану, не обессудь.

С чего я сошел с этим существом на «ты» — не знаю. Оно как — то само произошло.

— Убивать и без тебя есть кому, — хохотнул умрун. — Ты можешь слышать то, что говорят некоторые вещи, это дар, который мне неподвластен. А иногда такое умение бывает не лишним.

— Позовешь — приду, — твердо заявил я. — Слово!

А почему нет? Тем более что из всех существ Ночи, которых я до сегодняшнего дня встретил, этот, пожалуй, самый впечатляющий. Хороший союзник. Полезный.

Опять же — в его владения вурдалакам доступа нет, а это серьезный аргумент. Очень уж они нестабильные товарищи. Непредсказуемые. Сегодня у нас дружба, а завтра — кто знает?

— Я не назову тебя своим другом, это право надо заслужить. — Умрун сел в свое кресло, когтистые лапы снова умостились на подлокотниках. — Я не сделаю тебя гостем своего кладбища, ты этого тоже пока недостоин. Но я дарую тебе право приходить сюда тогда, когда ты этого пожелаешь. Но помни — я не люблю, когда мне докучают.

— Без нужды не появлюсь, — заверил я его. — Так что насчет подвески?

— Ах да, — мотнул капюшоном повелитель мертвых. — Кто из моих подданных тебе нужен? Кому она принадлежит?

— Это женщина, — тут же откликнулся я и полез в карман. — Людмила Анатольевна Гончаренко, похоронена два года назад. Тут вот у меня номер участка, ряд и место написаны.

К умруну подпорхнул один из призраков, начав что — то нашептывать ему в капюшон.

— Самоубийца? — недовольно прогудел тот мгновение спустя. — Ну у тебя и выбор, Хранитель. Ладно уж, раз обещано — увидишься с ней. Слуги, освободите ее и доставьте сюда.

— Освободите? — заинтересовался я. — Откуда?

— Ты правда хочешь это знать, человек? — уточнил умрун.

— Пожалуй, нет.

— Верное решение, — одобрил мой выбор Хозяин. — Но, чтобы ты понимал, самоубийц в моих владениях ничего хорошего не ждет. Это конечный пункт судьбы для тех, кто после своей смерти не отправился в небесные дали и остался здесь, на земле. И каждому из них воздастся то, что он заслужил, кто — то обретет покой, а кто — то заслуженное возмездие. Жизнь — великий дар, который человек получает лишь раз, и отказ от него есть самая большая ошибка, что можно совершить.

— Странно это слышать от того, кто служит Смерти, — не удержался от реплики я.

— Смерть и Жизнь — две стороны одной монеты, глупец, — назидательно произнес Хозяин кладбища. — Кстати, ваши предки это понимали куда лучше, потому самоубийцы никогда не попадали за кладбищенскую ограду, находя последний приют перед ней. Глупые люди считали, что так общество порицает того, кто наложил на себя руки, а умные понимали, что это последняя милость для того, кто покинул мир по своей слабости или скудоумию.

— Что — то такое слышал, — подтвердил я. — Или читал?

— Слышал, читал… — проворчал умрун. — Это азы бытия, их знать надо, Хранитель кладов. Знать! А особенно тебе. Чай, с кладами самоубийц еще не сталкивался? То — то и видно. Стерегись их, юнак, стерегись. Лучше на крови заложенное добро примучать, чем с самоубийцей, сидящим на злате, дело иметь.

У меня мигом возникли десятки вопросов, но задать я их не успел, поскольку увидел ту, к кому я сюда и пришел.

От той красивой женщины, которую я пару раз встречал в своей прошлой жизни, в этом призраке почти ничего не было. Призрачная плоть, не скрывающая того, что настоящая когда — то прогорела до кости, провалившийся нос, лохмотья когда — то красивых светлых волос. Однако, нелегко госпожа Гончаренко умирала, ох нелегко!

Это зачем же она так себя? Хотя — особо гадать не приходится. Вон виновница произошедшего, она ее в руке держит. Вот тоже интересно — рука призрачная, а подвеска настоящая, чего же она не падает?

— Она? — уточнил умрун. — Если да — делай что должен, и пусть она сызнова отправляется туда, откуда еще век носу не должна казать.

— Это такая мука, — прошелестела тень женщины. — Если бы я знала…

— Надо было там думать! — рявкнул Хозяин кладбища. — Прежде чем делать! А ты, юнак, мотай на ус, каково тем, кто себя жизни лишил, за дверями бытия приходится!

— Поневоле намотаешь, — пробормотал я, подходя к Гончаренко поближе. — Хочешь не хочешь.

Подвеска молчала, ничего не говорила. Странно, ее предшественники начинали гомонить задолго до того, как я брал их в руки, а эта ни звука не издает. Может, дело в том, что мы на кладбище? Может, могильная земля все экранирует?

Или вообще все было зря, и это не та вещь, что мне нужна? Такая вероятность имелась с самого начала.

Я накрыл подвеску ладонью, и облегченно вздохнул — та, наконец, проснулась.

«Хранитель, ты хочешь меня отпустить? Какое счастье! Я так устала, я больше не хочу терять своих хозяек одну за другой».

«Так это не ты их заставляешь гореть в огне?» — удивившись, спросил ее мысленно, зная, что меня услышат.

«Они уходят сами, это их выбор, но отчего — то всегда одинаково, как та, ради которой меня создали. Моей вины в том нет, видимо, так хочет великая насмешница Судьба. Так ты отпустишь меня?».

«Иди, — разрешил ей я. — Добрый путь!».

Светлое облако, чем — то похожее на сотни маленьких бабочек, окутало как меня, так и призрак, что так и стоял рядом. Подобно колокольчику прозвенел беспечный девичий смех, полыхнула яркая вспышка, — и вот снова на меня обрушилась кладбищенская темнота.

Но — только на меня. Гончаренко рядом не было. Подвеска на земле валялась, а призрака и след простыл.

Все — таки какой бардак с этими ювелирными гостями из прошлого! Совершенно невозможно предугадать, что от них ждать. С предыдущим перстнем вроде как все просто получилось в плане его поисков, а по факту я чуть в ящик не сыграл. А тут — пока до этой подвески добрался, все нервы сжег, а она только хвостиком вильнула и ушла в свое синее море. Ни тебе стресса, ни тебе битвы.

Вот только как бы мне новых проблем из — за этой беглянки от посмертного правосудия не заиметь.

— Сплошные убытки от тебя, Хранитель! — рыкнул умрун. — Я лишился подданной по твоей милости. Улизнула она под шумок! Хитра, хитра!

Надо, наверное, что — то сказать, но — нечего. Признавать вину нельзя, этот красавец сразу на меня долг повесит, извиняться по той же причине не стоит. Лучше отмолчаться, это наименее затратный вариант.

— Ну ушла и ушла, — внезапно успокоился повелитель мертвых. — Туда ей и дорога. Мне меньше хлопот, через сто лет не придется ей новое наказание назначать.

Я поднял с земли подвеску, сделал несколько шагов вперед, и протянул ее Хозяину кладбища.

— Вот, держи. Возвращаю, как договаривались.

Тот на мгновение замер, а после снова расхохотался.

— Ох, Хранитель кладов, чую, тяжко тебе жить будет, — сквозь смех прогудел он. — Ты дела пытаешься по чести вести, и от других того же ждешь. А она нынче товар неходовой, мало кому нужный.

— Зато кулак всегда в цене. — Я подбросил подвеску на ладони. — На сдачу тем, кому что — то не нравится, всегда могу тумаков отвесить.

— Ну если так, то конечно, — не без иронии произнес Хозяин кладбища. — Себе эту побрякушку оставь. На память. И — не забудь про обещания, что дал. Я, знаешь ли, тоже люблю дела вести по чести. Впрочем, и на тумаки, как ты понял, не скуплюсь. Эй вы, двое! Проводите Хранителя кладов до выхода.

Я, вспомнив начало разговора, отвесил умруну поясной поклон и направился за парочкой призраков, наряженных в костюмы комедии дель арте, если точнее — Панталоне и Труффальдино. Почему, отчего — поди знай. Может, они актерами были и прямо на сцене померли? Читал я про такой старый обычай, еще дореволюционный, хоронить актеров в тех костюмах, которые принесли им самую большую славу.

Мы уже почти вышли на аллею, когда меня остановил окрик Хозяина кладбища.

— Хранитель, еще один совет. — Его голос плыл над мокрой травой как река, окутывая туманом темные безвестные могилы. — Не рассказывай человеку, кто пришел сюда с тобой, о нашем договоре. Ему не стоит знать о том, что мне интересны судьбы старых богов. Думаю, он о чем — то таком догадался, но ты все одно помалкивай.

— Услышал, — кивнул я. — Он ничего не узнает.

— И вообще — не верь судным дьякам. Ни одному из них не верь. И держись от них подальше, подольше проживешь.

— Даже так? — склонил голову к плечу я.

— Для нас существует хорошо и плохо, какой бы из сил мы ни служили. У нас есть друзья и враги, те, ради кого мы умрем и ради кого мы убьем. А у них — только закон, служение ему есть суть жизни судных дьяков. Они не предают и не лгут в глаза, в этом никто их не упрекнет, но и всей правды никогда не говорят. Ты узнаешь от них ровно столько, сколько нужно им, а не тебе, потому что разменной монете лишние знания ни к чему. А если вдруг встанет вопрос, что выбрать — свершившееся правосудие или твою жизнь, они всегда выберут первое. Поверь, я сейчас дал тебе хороший совет.

— Не сомневаюсь, — снова поклонился я. — И очень за него признателен.

Я не соврал своему новому знакомому, поскольку и в самом деле не собирался откровенничать с Михеевым. Само собой, что слова умруна надо делить на три, тут без вариантов. Он не любит тех, кого называет судными дьяками, как, впрочем, и все остальные представители мира Ночи, по крайней мере, те, с которыми я свел знакомство. Да оно и понятно, кто любит надзорные органы, как бы они ни назывались? Опять же — у меня пока нет причин испытывать неприязнь к Отделу 15—К, поскольку никакого вреда тот мне не принес, напротив, кроме помощи я ничего от них не видел. Просто я вообще ни с кем никогда откровенничать не люблю, особенно на тему того, кому и что было мной обещано. Любая сделка хороша только тогда, когда ее полные и окончательные условия известны лишь двум сторонам. Следовательно, Михееву совершенно незачем знать, о чем мы с Хозяином кладбища договорились, это наше внутреннее дело, и он в нем лишний. Равно как кому — то другому ни к чему подробности моих договоренностей с Отделом.

Павел, который ждал меня у выхода, после пары вопросов, на которые я уклончиво ответил, само собой, понял, что я ему правду говорить не желаю, но обиженное лицо делать не стал и вообще не показал вида, что ему неприятно такое мое поведение.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — изрек он, когда мы забрались в его машину. — Надеюсь, эта ночная прогулка тебе со временем не аукнется.

— Хотелось бы верить, — зевнув, согласился с ним я. — Слушай, подбрось хотя бы до центра, а? Туда такси быстрее подадут. Или «частника» поймаю.

— Я тебя хотел до дома подбросить вообще — то, — с ехидцей произнес оперативник. — Но если ты настаиваешь…

— Вези, — сразу согласился я. — Сил, если честно, не осталось вообще.

— А у нас так каждый день, — назидательно произнес Павел. — Горим на работе, Валера, горим! И все для того, чтобы любимый город мог спать спокойно.

— Спать! — мечтательно промычал я. — Спать! Какое сладкое слово!

Все — таки насыщенность жизни определяется тем, как быстро ты засыпаешь, добравшись до кровати. Если бытие никчемушно и пусто — человек ворочается, толкает подушку локтями, ходит на кухню пить воду. Если же ты наворачиваешь жизнь полной ложкой, то засыпаешь еще до того, как голова на эту самую подушку опустится. И фиг тебя разбудишь после этого.

Впрочем, если только будящий не будет чрезмерно настойчив, и не зажмет клавишу дверного звонка пальцем. Как, например, Стелла, которая за каким — то лешим снова ко мне приперлась. Причем не с пустыми руками, при ней обнаружились ростовой одежный чехол на молнии и маленький бумажный пакет, из которого приятно пахло едой.

— Чего надо? — спросил я у нее, зевая. — Утро на дворе, женщина. Имей совесть!

— Какое утро, Швецов? — повертела она пальцем у виска. — Пять часов, скоро вечер! Тебе меньше надо общаться с вурдалачьим племенем, ты уже совсем как они стал. Днем спишь, ночью где — то шляешься.

— Чего сразу «где — то»? — возмутился я и прошлепал на кухню, где припал к носику чайника, вливая в себя воду. — Уффф, хорошо. Я, мон анж, делами занимался. Нашими делами, отдельно замечу. А это у тебя что? Это мне? Завтрак?

— Это? — она показала мне бумажный пакет. — Нет, не тебе.

Ведьма стукнула носком черной лакированной туфельки в дверцу, которая закрывала пространство под раковиной.

— Эй, борода, открывай, я тебе подарок принесла. Давай мириться.

Дверца скрипнула, оттуда показалось лицо Анисия Фомича.

— Мы и не ссорились, ведьма. И ничего мне от тебя не надо!

— Даже вот этого дивного печева не желаешь? — присев на корточки, показала она подъездному пакет. — Свежего, ароматного, только — только приготовленного!

— Спасибо, конечно, но за хозяйку в дому сем я тебя все одно не приму, так и знай. — Анисий Фомич цапнул тару со снедью лапой, свирепо зыркнул на Воронецкую и захлопнул дверь.

— Да не очень — то и хотелось, — серебристо рассмеялась Стелла. — Главное — не мешай.

«Бу! Бу — бу — бубу — бу!» — раздалось из — под раковины. То ли он чего ей пообещал, то ли, наоборот, отказал в просьбе — не поймешь.

— А вот это — тебе, — показала мне ведьма одежный чехол. — Ну — ка…

Я зевнул, потрепал ее по щеке, вытянул из пачки, лежащей на столе, сигарету и отправился на балкон. Натощак курить вредно, но есть совершенно не хотелось.

Само собой, уже через минуту Стелла там нарисовалась, причем на ладони у нее лежала подвеска, которую я нынче ночью с таким трудом добыл и по приходе домой бросил на кухонный стол.

— Ты сделал это! — ткнула она мне под нос ее. — Сделал! И опять, скотина такая, мне ничего не сказал!

— А зачем? — меланхолично осведомился у нее я. — Ты что, со мной на кладбище пошла бы, в гости к тамошнему Хозяину?

— Нет! — сразу же ответила ведьма. — Ни за какие коврижки! Для такой, как я, это почти наверняка билет в один конец.

— Ну вот, — выпустил колечко дыма я. — И чего мне тогда тебя дергать?

— Отдел помог? — жадно спросила Стелла. — Да? Да! Ну и куда ты без меня, Швецов? Это моя идея была, моя! Сделать любой может, а вот придумать — далеко не каждый.

— Вот ведь, — протянул я. — Как мне вообще удалось до таких лет без твоих советов дотянуть?

— Понятия не имею, — без тени иронии произнесла Воронецкая. — Слушай, а Хозяин кладбища реально страшный донельзя? Мне кое — что про них подруга рассказывала, она раз умруна издалека видела. Не поверишь — чуть не писалась со страху только от одних воспоминаний.

Я будто снова увидел черную высоченную фигуру, красные огоньки глаз под капюшоном, сияющую багровым светом разверстую могилу за его спиной. Подругу Стеллы можно понять, это и в самом деле не самая светлая страница в книге моей жизни.

— Страшный, — коротко ответил я ведьме. — Но умный. И на этом все, больше ничего не расскажу, не проси.

— Ну и не надо. — Та подбросила подвеску на ладони. — Так себе поделка, с перстнем не сравнить. Вот там есть мощь, чувствуется скрытое в нем время, а это ширпотреб какой — то.

— Руки фу. — Я забрал у нее украшение. — Не нравится — не трогай. И вообще — вещь хозяина любит.

Я вернулся в комнату, положил подвеску на столик и снова бухнулся в кровать.

— Ты чего разлегся? — Ведьма, разумеется, на балконе не осталась. — Валера, я тебе русским языком говорю — уже пять дня! Нам назначено на семь вечера, так что времени в обрез! Пока ты побреешься, пока соберешься, пока мы во всех пробках отстоим! Вставай уже!

Ведьма была чудо как хороша сейчас, со своими упертыми в бока руками, со сверкающими почти неподдельным гневом глазами и с железной уверенностью в том, что на этом свете все случится так, как захочет она.

— Отвали, моя черешня, — пробурчал я, поворачиваясь к стене. — Сказано же — никуда я не поеду.

— Поедешь. — Меня затрясли за плечо, пару раз ущипнули, а после поцеловали в щеку, прильнув всем телом к моей спине. — Валера, нельзя не ехать! Маму обидишь, а она у тебя чудо что за женщина! Она тебя очень — очень любит, уж ты мне поверь. Она, между прочим, какие — то хот — доги тебе аж из Америки заказала, из Нью — Йорка. Вообще это секретная тайна, и я дала слово ее не раскрывать, но если надо пойти на этот грех, чтобы достучаться до твоей совести, то, наверное, можно это сделать.

Хот — доги из Нью — Йорка. Надо же, мама помнит, как я тогда, на Манхеттене, шесть штук в один присест умял, так они мне понравились. И потом я еще несколько раз ее туда таскал, хоть она и не одобряла мое увлечение подобной едой. Но хот — доги там были и вправду чумовые, надо признать. Это у нас они просто булка с сосиской, а в Штатах хот — дог — это нечто большее, с чем их только ни делают.

Я как — то раз туда с Юлькой чуть не махнул только для того, чтобы еще раз их поесть, было такое. Но не получилось, моя приятельница сломала ногу, а без нее лететь было не то.

— Слушай, а тебе это все зачем? — Я повернулся к Стелле, осознавая, что она таки добилась своего. Та, в свою очередь, похоже, все немедленно поняла, и тут же трогательно пристроила мне голову на плечо. — Серьезно? Вот — зачем?

— Не знаю. — Воронецкая провела ноготком по моей щеке. — Я хоть и ведьма, но женщина, не всегда могу сказать, зачем что делаю. Валер, давай уже, померь костюм. По всему, должен быть в самый раз, но мало ли? Я его все — таки почти час выбирала!

— Костюм? — я кинул взгляд на одежный чехол. — Да ты шутишь!

— Извини, но мы идем к твоей маме вместе. — В голосе ведьмы брякнула сталь. — И выглядеть должны так, чтобы она радовалась, глядя на нас. А те тряпки, что висят в твоем шкафу — это, прости, такое… Ну ты понял.

Что примечательно — в чехле, на дне, еще и деньги обнаружились, несколько плотных массивных блоков крупных купюр, стянутых резинками.

— Совсем забыла, — щелкнула пальцами Воронецкая. — Сделка прошла, и, на мой взгляд, расторговались мы довольно успешно. Свою долю я уже изъяла, это все твое.

Ого. Это сколько же здесь? На глазок — приличная сумма. Настолько, что страшновато ее в квартире оставлять.

А костюм и вправду хорош. Я такой в последний раз на себя надевал лет семь назад, когда праздновали юбилей отца. Нам с ним их тогда на заказ шили в Англии, в Лондоне. Как же это ателье на Олд Бирлингтон называлось? Нет, не помню уже. Мама данным вопросом занималась, потому и не помню.

— Ну вот. — Стелла поправила булавку на галстуке, взяла меня под руку и подвела к зеркалу, встроенному в шкаф. — Теперь мы рядом смотримся. И хорошо смотримся. Я довольна. И вот еще что, милый — где тот перстень? Ну что принадлежал Валуа? Думаю, он прекрасно дополнит общую картину. Марина Леонидовна женщина утонченная и, как мне думается, отлично разбирающаяся в подобных вещичках. Полагаю, ей будет приятно увидеть, что у сына дела идут…

— Молодец. — Я хлопнул взвизгнувшую от неожиданности ведьму по заднице. — Чуть не забыл!

— Дурак! — потерла мягкое место Стелла. — Что за манеры!

Я взял смартфон, нашел номер Ростогцева и нажал вызов.

— Князь, — сразу же после того, как тот снял трубку, произнес я. — Мое почтение. Приз ваш, вы можете истребовать его с меня в любое время.

— Отлично, — одобрил мои слова вурдалак. — Думаю, тянуть мы не станем. Позвоню.

После я, не глядя на недовольное лицо Стеллы, которая то и дело косилась на часы, еще и письма разослал, с уведомлением о том, что тендер по подвеске закрыт.

— Время. — Воронецкая топнула ножкой. — Валера! Мы уже опаздываем!

— Не шуми, — попросил ее я. — И вообще — в туалет сходи, чтобы потом по дороге не проситься. Знаю я вас!

Ведьма на секунду задумалась, а потом ее каблучки бойко процокали в указанном направлении. Вот тоже, кстати — почему она обувь никогда не снимает, входя в дом? Будто у меня тапок нет в прихожей!

Я посмотрел ей вслед, подумал немного, скинул пиджак и достал из шкафа наплечную кобуру, в которую уже был вложен парабеллум. Я его вчера так и не вынул оттуда, когда с кладбища вернулся.

Зачем я его взял? Не знаю. Вроде бы и в отчий дом еду, где бояться нечего в принципе, но… Пусть будет.

Правда, пиджак там теперь не снимешь. Если мама эту красоту увидит, то просто вопросами я не отделаюсь.

Но мои испытания на этом не закончились. Рядом с подъездом я увидел машину, на которой приехала Стелла. Новенькую спортивную машину с открытым верхом.

— Не моя, — сразу сообщила ведьма. — Взяла у приятельницы покататься, такая машинка сегодня для меня самое то. День прекрасный, я неимоверно красива, ты, благодаря выбранному мной костюму, критериям более — менее соответствуешь, хочу ловить завистливые взгляды со всех сторон. Садись за руль.

— И не подумаю, — твердо заявил я.

— Садись, — велела Воронецкая, обматывая голову пестрой косынкой, как видно для того, чтобы волосы не растрепались, а после надевая противосолнечные очки. — Валера, где твое самоуважение? Ты осознаешь, как смешно будешь смотреться в обратном случае? Вернее — кем будешь смотреться? За кого тебя примут?

— А тебя?

— Я девочка, причем очень красивая, — невозмутимо заявила Стелла. — И мужчины обязаны положить к моим ногам весь мир. Это их долг. Твой долг!

— Нет. — Я достал смартфон. — Ничего, на такси доедем.

— Валера, если ты не победишь свои страхи, они съедят тебя, — очень тихо и очень серьезно сообщила мне ведьма. — Я знаю, что тогда случилось, и понимаю тебя. Но мир вокруг тебя снова ожил и меняется. Если ты не станешь двигаться, то отстанешь, причем навсегда.

— У меня прав нет.

— Зато деньги есть, — бодро отозвалась ведьма. — И потом — кто станет тормозить подобную тачку, да еще с такими номерами? Особенно если ты ничего не станешь нарушать?

Она оказалась права. Мы относительно благополучно добрались до дома мамы, хотя пару раз я, что скрывать, почти запаниковал. Особенно когда нам пришлось двигаться по набережной. Пусть другой, не той, но… Этот парапет, вода, плещущая волной, мосты — все очень сильно резануло память, так, что в глазах потемнело, как тогда.

— Ну вот. — Стелла дождалась, когда я открою ей дверь, и, взявшись за мою руку, покинула автомобиль. — А ты говоришь — «нет». Вон как быстро доехали. О, знакомые все лица. Привет, подружка!

Я сначала не понял, кому это помахала Стелла. Тут — то у нее откуда знакомые взялись? А потом увидел, о ком идет речь.

Юлька. Это была Юлька, одетая в незамысловатый спортивный костюм. Уж не знаю, какой черт занес ее к дому моих родителей, но так случилось. Может, она бегать начала?

— А ты тоже приглашена сегодня вечером к Марине Леонидовне? — прощебетала Воронецкая. — Если да — то странный выбор наряда. Хоть это и загородный дом, а не ресторан, но все же званый ужин. Надо было как — то…

Такой злости во взгляде я у своей подруги детства никогда не видел. Вообще. И еще — впервые в жизни последнее слово осталось не за Юлькой. Она просто повернулась к нам спиной и пошла прочь.

— Юль, — крикнул я ей, но та только прибавила шаг. — Юль, да погоди ты!

Даже не обернулась. В принципе можно на это плюнуть, но на душе отчего — то стало пакостно.

— Что опять не так? — глянула на меня Стелла. — На этот раз я вроде себе ничего такого не позволила. Неадекватная у тебя приятельница, Швецов. Неадекватная и невоспитанная. Так, куда ты намылился? А кто вино будет из багажника доставать? Тоже, между прочим, на заказ привезенное! Бери — и пошли. И так почти опоздали.

Глава 20

 Сделать закладку на этом месте книги

Странное все же чувства вызывает возвращение в родной дом после стольких лет отсутствия. Пусть добровольного — но отсутствия. Нет, формально это дача, дом — он там, в Москве, но времени в свое время я тут провел немало. Летом, когда мама наконец — то оставляла меня в покое со своими иностранными музеями и всем таким, вовсе отсюда не вылезал. Так что — дом, дом, как ни крути…

Вот только отчего — то своим я его больше не ощущал. То ли отвык, то ли еще что, не знаю уж, но чувства воссоединения, некоей душевной близости, которое, наверное, должно было возникнуть, не ощутил.

Вида, правда, не подал, не хотел расстраивать маму. Она так обрадовалась нашему приезду, что подобное было бы редкостным свинством с моей стороны. Я и так не сильно красиво выгляжу, с учетом того, что почти с ней не вижусь. Ну да, звоню, разумеется, время от времени, но что мамам эти редкие звонки их детей? Им их видеть надо, и желательно почаще.

Потому я улыбался, поддерживал разговор, изображал восторг, когда на и без того заставленном едой столе появились пресловутые хот — доги с Манхеттена, а после притворное недовольство, когда в ход пошли альбомы с детскими фотографиями.

— Швецов, ты и тогда был слишком серьезный, — заявила Стелла, ткнув пальцем в фото, где шестилетний я стоял с игрушечным автоматом. — Так нельзя!

— Почему? — возразила ей мама. — Вот он улыбается, и вот! Это последний звонок в школе. Смотри, какой он тут веселый!

— Не обижайтесь, Марина Леонидовна, но м


убрать рекламу






не кажется, что он тут не веселый, а пьяненький, — хихикнула ведьма, а после показала на Юльку, которую я обнимал на этом фото за плечи. — О, а вот эту девушку я знаю! Мы ее на улице встретили. Нелюдимая какая — то.

— Это Юля, — пояснила мама, бросив на меня быстрый взгляд. — Они с Валерой дружат с детства. Она часто ко мне в гости заходит, почти каждую неделю.

— Молодец. — Стелла склонила голову к плечу, глядя на фото. — Прямо умница.

Надо же. Не знал. Хотя — что я вообще знаю о том, как живут мои родители последние годы?

— Раньше наши семьи дружили, но потом это все как — то сошло на нет, — пояснила мама. — Так случается. Но Юля все равно меня не забывает.

— Еще раз — молодец, — повторила ведьма и демонстративно ткнула меня локтем в бок. — Не то что некоторые. Но ничего, Марина Леонидовна, мы теперь за этого бирюка возьмемся, верно? Две женщины — это сила, не устоять ему перед нами!

— Не думаю, что моего сына получится переделать, — возразила ей мама. — Он такой, какой есть, и другим не станет. Меня это устраивает, пусть даже я в данном случае оказалась в определенном проигрыше. Но зато он живет своим умом и своим трудом.

Стелла, которая по тону немедленно поняла, что направление в беседе двинулось не в ту сторону, тут же перелистнула страницу альбома и умилилась очередной фотографии, на которой мы с мамой были сфотографированы на фоне Лувра, а после начала обстоятельно излагать, чем хороши неоимпрессионисты, и как ей нравятся работы Поля Синьяка.

Вот откуда она узнала, что это конек моей мамы? Я ей про это точно не говорил. И ведь явно же готовилась, ишь как французскими фамилиями сыплет.

И вот что еще интересно — кое — каких фотографий в альбоме не хватает. И в этом, и в других. Нет в них ни одного снимка, где я вместе с отцом. То ли их мама от греха на время изъяла, то ли папаша еще тогда в распыл пустил. Но последнее — вряд ли, подобное даже звучит как чушь. Он не экзальтированная барышня, такой ерундой заниматься точно не станет. Точно мамина работа, убрала она все раздражители, не хочет вечер портить.

Тем временем разговор вновь сменил вектор, и мама осторожно начала «прокачивать» мою спутницу, задавая внешне нейтральные вопросы и внимательно слушая ее ответы. И все бы ничего, но вот только они, несомненно, сравнивались с той информацией, которую ей предоставил начальник службы безопасности отцовской компании. Уверен, что запрос на Стеллу мама ему отправила еще в тот вечер, когда я из клиники Вагнера сбежал. Ну а насколько быстро работает Константин Константинович и его служба, я знаю отлично.

— Люблю все красивое! — щебетала Стелла. — Потому вопросов о том, какой бизнес открывать, у меня не возникало.

— Вот так просто взяла и открыла? — удивлялась мама. — А деньги? Это же дорогое удовольствие, с учетом площади твоего салона и его местоположения! Не всякий банк даст такой кредит!

Выкручивайся, милая. И запомни — если моя мама выглядит как божья птаха, это не значит, что она такова на самом деле. У иных художниц встречается воистину бульдожья хватка, особенно если у них родители в прошлом были связаны с военной разведкой и муж в бизнесе с девяностых. В российском бизнесе, что немаловажно.

— Деньги, — горько усмехнулась Стелла. — Деньги — они такие деньги. Все тогда продала — и фамильные ценности, и машину, и квартиру заложила. Пан или пропал, как говорится.

Если в досье про это написано — хорошо. Если ничего про это нет — уже завтра безопасники отца будут землю носом рыть. И коли данная информация не подтвердится — ты побывала в этом доме в последний раз, госпожа Воронецкая. Чего мама не терпит, так это лжи.

А еще она и наказать врушку может, особенно если та пытается наложить лапу на ее сына. Моя мама — она, на самом деле, очень добрая. Но в ряде моментов — совершенно беспощадная. Помню я давнюю историю с якобы сгоревшим домом двоюродной сестры отца. Та его осаждала, выпрашивая деньги на новое жилье, правда, отчего — то в столице, а не в родном для нее Нечерноземье. Как результат — на самом деле непонятно по какой причине сгоревший дом, и родня, которая в Москву даже нос не сует по сей день.

— Но получилось же? — мягко произнесла мама. — Ты молодец. Ты сильная.

— Только иногда так хочется стать слабой. — Стелла взялась за мой локоть, а после прильнула к плечу щекой. — Просто женщиной.

Мне очень захотелось прижать ладони к груди и выдохнуть: «Wooow». Да и вообще — все это здорово, разумеется, но мне данное шоу порядком надоело. Это игры девочек, мальчикам в них делать нечего.

Домой хочу. Чайку с подъездным попить, может, даже телевизор посмотреть. Отпуск почти закончился, а я никаких радостей отдыха не вкусил. Беготня, драки, змеи, мертвецы, вурдалаки, ночные кошмары — все было. А отдыха так и не увидел.

Потому я даже обрадовался, когда в кармане пиджака завибрировал смартфон. Не знаю, кто звонит, но это мой билет на волю, и, прости уж меня, мама, я его использую.

— Хранитель, мое почтение, — деловито сообщил мне князь. — Пришло время исполнять договор.

Я глянул на маму и Стеллу, изобразил виноватую улыбку, и вышел из комнаты.

— Скоренько. Но долг есть долг, так что извольте, ваше сиятельство, — ответил Ростогцеву я. — Где, когда?

— Сегодня, — коротко ответил вурдалак. — Сейчас. Машину за тобой уже отправил.

— Зря прокатятся ребята, — не знаю отчего, но мне вдруг стало хорошо. Может, оттого что замаячила новая авантюра? Если так, то дело неладно, это признаки того, что я подсел на адреналиновую иглу, а подобное всегда заканчивается скверно, мне ли не знать. — Я в гостях, кушаю разносолы и веду застольные беседы. Сейчас сброшу координаты, откуда меня забрать.

На секунду я засомневался, насколько верно я поступаю, давая этому кровососу адрес родителей, а после вспомнил, что он все одно им навредить не сможет. Покон есть Покон. Да и потом — уверен, что у них этот адрес и так есть. Пронырливые ребята эти вурдалаки, любят знать больше, чем следует.

— Прими мои извинения, Хранитель, но, как ты сам сказал, долг есть долг, — произнес Ростогцев. — В качестве компенсации могу пообещать тебе хороший поздний ужин после того, как дело будет закончено.

— А не откажусь, — ответил я. — При условии, разумеется, что мне не придется выступать на нем в качестве основного блюда.

— Недурная шутка, — рассмеялся князь. — Клянусь своей тростью — недурная. Нет, Хранитель, мы с тобой отведаем хорошо зажаренных молочных поросят. Как ты насчет свининки? Уважаешь?

— Если с горчицей или хреном — то более чем, — в тон ему ответил я, рассудив, что пора, пожалуй, и с ним переходить на «ты». — Лови координаты, ваше сиятельство. И позвони, когда твои люди подъедут. Да, сразу вопрос — я так понимаю, что искомое где — то недалеко от Москвы закопано? На дворе совсем уже вечер, а у нас в планах вроде как еще и ужин значится?

— Недалеко, недалеко, — успокоил меня князь. — Собственно, прямо в ней. В Останкино.

— Да ладно, — не поверил я. — Там же все перерыто — перекопано! «Гознак», телебашня, все такое. Откуда там чему взяться?

— Парк, — коротко ответил вурдалак. — Ты про него забыл.

— Закрытая территория, — с сомнением протянул я. — Кто нас туда пустит вечерней порой, с лопатами, да еще и рыть разрешит?

Сказал, и понял, что глупость сморозил. У семьи Ростогцева там резиденция, кто им что скажет? Наверняка все схвачено на всех уровнях.

— То не твоя печаль, — осек меня князь. — Формальности беру на себя. Главное, сделай то, что должен.

— То, что в моих силах, — поправил его я. — Таков договор.

— Думаю, данный клад тебе окажется по плечу. До встречи!

Перед тем как вернуться в комнату я, как обещал, скинул координаты князю, а после изобразил перед зеркалом смущенную улыбку, сочтя ее вполне естественной. Не уверен, что Стелла мне поверит, но, ради правды, ее эмоции меня не волновали совершенно. Да и с чего бы? Ну а брать ее с собой я не собирался. Нечего ей там делать.

— Увы, увы, но я должен вас покинуть, любезные дамы, — вздохнув, развел руки в стороны я. — Дела призывают.

— Какие это дела? — насторожилась Стелла. — В субботу вечером?

— Неотложные и важные. — Я подошел к опечалившейся маме, встал на одно колено рядом с ее креслом и взял ее руку в свою. — Ну извини, вот такой у тебя сын непоседа. Но я еще приеду. Правда. Вон со Стеллой и приеду, если ты не против.

— Еще через год, — печально произнесла мама. — Или через два. И только тогда, когда отца не будет дома.

— Да, — подтвердил я. — Когда его не будет дома. Это не обсуждается.

— Упрямство, возведенное в принцип — беда, — иезуитски заметила Стелла. — Бьюсь над ним, бьюсь — все без толку.

— Если ты не можешь переделать мужчину, меняйся сама, — не поворачивая головы, бросила мама. — Или оставь его для другой женщины, той, что окажется мудрее и сильнее.

Извини, Воронецкая, но ты в пролете. Этот тон мне прекрасно известен.

— Пойдем, перед отъездом ты кое — что должен увидеть, — попросила меня мама, вставая с кресла. — Давай, давай.

Что именно она имела в виду, я понял не сразу, но когда мы спустились по внутренней лестнице в гараж, удивлению моему не было предела.

— Он же был в хлам? — произнес я, глядя на серебристый «Волант», стоящий у левой стены, на моем обычном месте. Ну когда — то моем. — Восстановлению не подлежал.

Может, это не мой? Может, отец забавы ради новый купил?

Я перегнулся через дверцу машины и открыл перчаточный ящик. Как бы тогда нас с ним не размотало, с ящиком ничего случиться не могло. И с надписью «В+Ю», которую в хлам пьяная Юлька там нацарапала пилкой для ногтей после одной из вечеринок в «Лондоне», соответственно, тоже. Я тогда, помнится, ее чуть не прибил, а она только хихикала, и мне язык показывала.

Проведя ладонью по левой стенке, я нащупал кривые буквы.

Это мой «Астон Мартин». Мой!

— Славная машинка, — заметила Стелла. — Не новая, но славная. И цвет салона симпатичный. Сколько лошадок?

— Пятьсот семнадцать, только мне еще… — на автомате ответил я, после оборвал фразу на полуслове, и глянул на маму. — Но как? Зачем?

— А ты подумай, сын, — посоветовала она мне. — Подумай, и, может, поймешь, зачем отец в ремонт именно этой машины столько времени и денег вбухал, хотя ему было проще новую купить. Или вовсе никакую не покупать, потому что не для кого.

— Он же тогда ее в переплавку отправил? Я сам видел, как увозили то, что от «малыша» осталось после… После случившегося. А он еще орал, что и меня в ту же печку засунуть надо, дескать, мир тогда получит шанс на то, чтобы уцелеть.

— Глаза есть? — уточнила у меня мама. — Ты все видишь. А если есть мозги, то, может, что — то и поймешь.

Пискнул смартфон, уведомив меня о том, что люди князя уже стоят у ворот дома. Как они шустро, а? Однако надо идти, пока охрана не начала выяснять, кто это тут запарковался. Не дай бог клыки увидят или красные глаза.

И хорошо, что надо идти, потому что очень много сумбура в голове возникло. И разбираться в нем сейчас я не желаю.

— Мозги есть, — буркнул я. — И на память, мам, я тоже не жалуюсь. Ладно, еще раз мои извинения, но я побежал. Нет — нет, Стелла, ты оставайся, с мамой поболтай, торта покушай. Всё. Люблю, целую, Валера!

Само собой, в машине обнаружился Данила, который презрительно сморщился, глянув на мой внешний вид, но благоразумно ничего не сказал. И правильно, ибо я сейчас сильно не в духе. Не люблю себя в моменты душевного раздрая.

Вот зачем сюда поехал? Для чего ковырнул то, что давным — давно затянулось? Еще и Юльку расстроил тем, что она меня со Стеллой снова увидела. И разозлил. Вон она даже ни одной СМСки не написала, никаких тебе «ненавижу» и «видеть не желаю» нет. Значит, плохо дело.

Тьфу! Скорей бы на работу выйти, на самом деле, к моим кумушкам с их маленькими радостями и горестями. Опять же — август на носу, скоро в архиве запахнет яблоками, которые сотрудницы станут привозить корзинами с дач. Тишина, покой, благолепие.

На территорию парка нас на самом деле пустили, причем без каких — либо вопросов и взмахов руки. Мы проскочили через главные аллеи, миновали усадьбу, оставили справа блестящую под луной Каменку и остановились где — то в районе новой оранжереи. Ну по моим прикидкам, разумеется. Я тут бывал, и не раз, но сказать, что свободно ориентируюсь в местных маршрутных хитросплетениях, все же нельзя.

— Рад видеть, — поприветствовал меня князь, выходя из тени раскидистого дерева, его сопровождали несколько крепких вурдалаков. Мало того — он дружелюбно помахал мне черной тростью с серебряным набалдашником. — Экий ты сегодня франт, Валера!

Данила, вылезавший с водительского места, тут же что — то очень негромко сказал тому нашему спутнику, что сидел рядом с ним, после чего оба засмеялись.

— Люблю остряков, — задушевно сообщил я Ростогцеву. — Этих ребят и слушать весело, и убивать приятно.

— Вижу, не нравится тебе Данила, — хлопнул меня по плечу тот. — Сильно не нравится. Но что поделаешь — он служит мне, и если ты попробуешь его упокоить, то я сочту это актом агрессии против моей семьи. Последствия осознаешь?

— А если я за него виру заплачу? До или после умерщвления — неважно. Хорошая такая вира, в виде чугунка, доверху набитого серебряными монетами семнадцатого века. Думаю, если их выставить на аукционы, то неплохой куш сорвать можно. Слугу вы себе нового сотворите, велика ли проблема при налаженной технологии воспроизводства, а вот чугунка в случае отказа уже не будет, поскольку предложение разовое.

Князь задумался, причем без малейшего притворства, Данила же, который, похоже, неплохо знал своего покровителя, резко перестал улыбаться и очень нехорошо глянул на меня.

— Ладно, не ссы, солдат. — Я подошел к нему и дружески приобнял. — Живи пока, если можно так выразиться. Без тебя мне будет скучно, на кого я зуб точить стану? Опять же — пока у тебя есть враг, жизнь не лишена смысла.

— Дорого ты мне обходишься, Данила. — Князь цыкнул зубом. — То от полиции тебя отмазывай, то выпьешь не того, кого следует, а теперь и вовсе большой барыш из рук уплыл.

— Хорошая шутка, мастер, — криво улыбнулся вурдалак.

— Какие там шутки? — отмахнулся Ростогцев. — Не до шуток уже. Чую, скоро стану делать организационные выводы в отношении тебя.

— Меня позовите на резюмирующую часть, — попросил я его. — С удовольствием ее послушаю. А если повезет — то и посмотрю.

— А ты злопамятен, Хранитель, — благожелательно сообщил мне князь. — Это по — нашему. Из тебя хороший вурдалак получился бы.

— Мне и на своем месте неплохо. — Мне не понравилось направление, на которое сошла беседа, и я решил ее прекратить. — Ладно, это все лирика. Что за клад, где лежит? Будем по всей территории бегать, или есть какие — то метки для его обнаружения?

— С точностью до метра, — показал мне клыки Ростогцев. — Пошли, покажу.

— Даже так. — У меня шевельнулись в душе нехорошие подозрения. — Если вам известно, где он, чего же до сих его не взяли?

— Грустно признавать, но руки коротки, — отозвался князь, довольно быстро зашагавший по узенькой брусчатой дорожке, его трость размеренно постукивала по камням. — Знать — знаем, а добраться не можем, вот такая беда. Но теперь у нас есть ты, так что все должно замечательно получиться.

— Я не у вас, я сам по себе.

— Ершистый ты, Валерий. Прямо порох, а не человек, — заметил князь. — Но это ничего, это со временем пройдет. При условии, что это время у тебя будет. Нет — нет, не вскидывайся, никаких намеков, просто жизнь человеческая хрупка и непредсказуема, а если человек этот живет в тенях, как ты теперь, то вдвойне. Ты еще очень мало знаешь о том мире, который теперь стал твоим, Хранитель. Ты только — только приоткрыл завесу, не более того. Не все здесь, в Ночи, живут разумом, среди местных обитателей есть и те, кем правят инстинкты. Они даже не поймут, кому именно свернули шею, вот какая штука. И за что их потом убили, тоже не осознают.

— Приободрили, — поежился я. — Умеете.

— Сказал правду, — усмехнулся вурдалак. — А она редко бывает радостной или приятной. Но наш мир лучше, чем тот, в котором ты обитал раньше. Он честнее. Если на тебя напали — ты можешь защищаться, причем любыми способами. Ну а дальше, как судьба и опыт управят, — либо ты, либо тебя. И закон тут един для всех, нет у нас неприкосновенных.

А в этом что — то есть. Нет, правда. Прав вурдалак — так ведь честно выходит. Справедливо. Вот только если какая — то дикая тварь из дикого города мне шею свернет, много ли радости от той справедливости будет?

— Пришли, — буднично сообщил мне Ростогцев, остановившись на краю аллеи, а после тростью указал на раскидистый вяз, одиноко стоящий неподалеку от нас. — Клад лежит между корней вон того дерева. Иди и возьми его для меня. Лопату!

Мускулистый парень протянул мне «фискарзовский» инструмент.

— Э, нет. — Я огладил себя ладонями. — Нынче влажно, а костюм у меня дорогой. Имейте совесть! Пусть этот крепыш лопатой помашет, а все остальное — за мной. И все — таки — что это за клад? Кем положен, почему вам не дается?

— Тебе какая разница? — не выдержал один из спутников Ростогцева. — Вон вяз, там лежит сокровище, что еще — то? Иди, делай свою работу.

Я даже отвечать ничего не стал, просто стоял и смотрел на князя.

— Старое золото, — наконец ответил он. — Старое. Века четыре ему, не меньше. Положили его с заговором от лихого, жадного да случайного человека, а после в список еще и нежить с нечистью добавили, потому и не забрал его никто до сих пор. А как? Хоть всю землю вокруг этого вяза перерой, все равно шиш что выкопаешь. Он в руки дастся либо наследникам того, кто его положил в сыру землю, либо тому, кто талант особый имеет. То есть — тебе.

— Тонко придумано, — признал я, раздумывая, сколько в сказанном вурдалаком правды содержится. — Ладно, пошли поглядим на ваше старое золото. Ну, что ты встал, родной? Лопату в клыки — и за мной.

Что приятно — клад оказался не из молчунов. Более того — он так рявкнул басом фразу «Пришел наконец — то!», что я даже подпрыгнул, чем немало удивил топающего за мной кровососа.

— Правду говорят — ты на всю голову ушибленный, — проворчал тот.

— Есть такое, — не стал спорить я. — А теперь — помолчи.

Вурдалак выполнил мою команду, а я тихонько произнес про себя:

— Пришел!

— Заждались уж! — возмущенно сообщил мне клад. — Кой годок тут сидим!

— Это Степанида виновата, — влез в беседу сварливый старушечий голос. — Жадна была да торовата, вот мы по ее милости здеся бедуем!

— А Степанида — она кто? — уточнил я.

— Хозяйка наша, — как бы поражаясь моей тупости произнес бас. — Кто ж еще? Ведунья она была, ага. Вы с ней, конешно, не родня, то я чую, но оно не беда, все одно ты в своем праве. Давай, отпушшай нас и владей ее добром. Только сразу совет дам — остерегись, парень, остерегись. Тут вот обручье есть, и перстень, и венец головной, так они…

— Нишкни, — велела старуха. — То не наша печаль, а его. Раз берет — значит, так и надо. А там как Мокошь управит!

Спасибо, что предупредили, я теперь свою долю монетами возьму. И камнями, если такие есть. А с проклятыми вещичками пусть Ростогцев разбирается, тем более что его и не жалко.

Где именно лежит клад, я понял сразу. Там, где почти над землей переплелись два могучих корня вяза, стояло такое сияние, что при нем читать можно было.

— Копай, — показал я на это место вурдалаку. — Только поаккуратнее, землю не разбрасывай особо. И не уродуй ты так верхний слой! Подруби корни травы аккуратно, и прямо куском снимай. После обратно сверху уложим.

— Раз такой умный — сам рой! — не выдержал парень. — Вот, держи лопату!

— Поговори еще, — пригрозил ему я. — Тебя мне в помощь придали — вот и помогай. Копай, говорю!

Ну а чего с ним церемониться? Пехота — она и есть пехота.

В какой — то момент штык лопаты скрежетнул по металлу, а чуть позже изрядно перемазанный землей вурдалак выволок из ямы довольно вместительный сундучок.

— Тяжелый, — сообщил он мне. — Уф!

— Вот и хорошо, — бодро ответил я. — Вам же лучше, надолго хватит. Передохнул? Закапывай яму обратно. Не так же ее оставлять?

— Убить бы тебя, — мечтательно произнес парень. — Жалко, нельзя. Князь запретил.

— Потому что умный челов… — Я запнулся. Так Ростогцева ну никак нельзя было назвать. — Умный он. Потому и князь! Закапывай, закапывай. Этику кладоискателя не просто так придумали, она для нас, как для вас Покон.

Странно, но замка на сундучке не имелось. Как видно, Степанида верила в силу своего заговора, и, ради правды, не зря. Вон четыре сотни лет пролежало добро, и никто его не взял, хоть и лежало на самом виду.

И еще — я никого не увидел. В смысле — не было хроники событий, сопутствующих судьбе клада.

Странно это. Может, дело в том, что его спрятал не разбойник и не купец, а ведунья? Вернее — ведьма, чего лакировать действительность.

— Давай ужо! — потребовал бас. — Чего медлишь?

— Истомились, — подтвердила старушка. — Охти мне!

Я откинул крышку, с удовлетворением убедился в том, что помимо украшений, тускло посверкивающих негранеными камнями, внутри имеется изрядное количество разнокалиберных золотых и серебряных монет, и произнес вслух:

— Вы свободны. Идите туда, куда пожелаете, я вас отпускаю.

Старушка радостно взвизгнула, вокруг моей головы крутанулась ярко вспыхнувшая искра, которая секундой позже исчезла в густой листве.

— Остерегись, парень, — напоследок крикнул мне ее сосед по сундуку. — Остерегись…

Он закладывать петли не стал, рядом с ухом что — то свистнуло, шевельнулись ветви вяза, и наступила тишина, только знай чмокала сырая земля, отправляясь обратно в яму.

— Ну и славно. — Я захлопнул крышку сундука. — Так, приятель, мне пора, а ты, как зароешь яму — приходи. Я тебе на память пару монет из своей доли подарю.

— Да пошел ты, — проворчал грязный как свинья вурдалак. — Тьфу!

Сказано — сделано, я подхватил сундучок и неторопливо пошел к так и стоящему в тени деревьев князю. Неторопливо не по причине позерства, а исключительно потому, что груз действительно оказался довольно увесистым. Да еще и грязным, а запачкать пиджак или брюки мне не хотелось. Мне на самом деле понравился этот костюм.

— Сделано. — Я бухнул сундук к ногам Ростогцева. — Вот ваш клад. Я выполнил то, о чем мы договаривались?

— Выполнил, — согласился вурдалак.

— Если несложно, то давай соблюдем правила, — попросил я его. — Ну со всеми этими вашими деепричастными оборотами. Дескать — уговор выполнен полностью, Луна тому свидетель, и так далее. Хорошо?

— Справедливо, — признал князь. — Я, Михаил Ростогцев, подтверждаю при свидетелях, что…

— Не стоит торопиться, — остановил его женский голос, причем мне лично знакомый.

Марфа. А она тут откуда? Да еще и не одна, а с доброй дюжиной спутниц.

— Хранитель, скажи, тебе в детстве говорили, что брать чужое — плохо? — мягко полюбопытствовала у меня она. — Или нет?

— Послушай, ты… — возмутился было вурдалак, но верховная ведьма тут же его перебила:

— С тобой потом, Михаил. Потом. Сначала я хочу поговорить с тем, кто отдал тебе наше добро.

«Наше»? Как любопытно.

— Да, Хранитель, наше. Этот клад много веков назад зарыла одна из сильнейших ведьм своего времени, и по праву он должен принадлежать тем, кто ей родня если не по крови, то по духу. А ты сначала его выкапываешь, а после отдаешь в чужие руки. Нехорошо. Право слово — нехорошо. Более того — лично мне это кажется оскорбительным. Святыни ведьм — в руках вурдалаков. Это насмешка над нашим укладом жизни, не сказать хуже. И терпеть подобное отношение и к себе, и к моими сестрам я не стану.

— У вас всё? — полюбопытствовал я. — Отлично. Вы только не обижайтесь, но скажу честно — мне все эти ваши внутренние межвидовые разборки глубоко безразличны. От слова «совершенно». И не надо меня к ним цеплять, хорошо? У меня был…

— Хранитель, не забывайся, — произнес кто — то из ведьм угрожающим тоном.

— Я вашего лидера не перебивал, так что попрошу соответствовать. Так вот — у меня был контракт с господином Ростогцевым. Князь мне помог в одном деле, я пообещал в качестве ответного жеста пособить ему, в разрезе своих специфических способностей. По договору я либо выкапываю клад, на который он мне укажет, либо предлагаю свой. Князь показал на этот. Я его ему доставил. Вот почти и всё. Но!

В этот момент я заметил, что нас под деревьями стало чуть больше. Совсем чуть — чуть, на одну, скажем так, единицу. Но зато какую! Нас почтила своим появлением госпожа Воронецкая. Она тяжело дышала и вытирала пот со лба, как видно, очень сюда спешила. Не поела, как видно, она с мамой тортика. Зря. Наша домработница «наполеон» делает совершенно великолепно, и его запах я учуял сразу же после того, как вошел в дом. До сих пор немного жалко, что я его нынче не отведал.

— Но, — повторил я. — Перед тем, как взяться за работу, я задал князю вопрос — что за клад, чей он? Ответ был — ничей. Дескать — как зарыли золото четыреста лет назад, так оно и лежит. Было такое, ваше сиятельство?

— Было, — неохотно подтвердил вурдалак.

— Вот, — поднял я вверх указательный палец правой руки. — И какие ко мне вопросы могут быть? Никаких. Впрочем, даже если бы прозвучало имя той ведьмы, о которой вы, Марфа, ведете речь, для меня ничего не изменилось бы. Я ее знать не знаю, понимаете? Мое дело — добыть клад, я с ним справился, а что да как — разбирайтесь сами. Князь, попрошу закрыть сделку, причем прямо сейчас.

Молчала Марфа, молчала и ее свита. Нехорошо так, угрожающе.

Ростогцев выполнил мою просьбу, после чего одним долгом у меня стало меньше.

— И что дальше? — Марфа сделала шаг вперед. — Михаил, ты же понимаешь, что содержимое этого сундука не может принадлежать тебе.

— Оно уже мое, — сузил глаза вурдалак. — Я его хозяин!

Ведьмы, в том числе и Стелла, подобрались, и я заметил, что у некоторых из них невероятно удлинились ногти. К ним теперь больше подходило название «когти». Да и вурдалаки тоже время не теряли, изготовившись к драке.

— Мне лично интересно, как это Марфа узнала, что мы тут будем? — вдруг подал голос Данила. — Кто нас сдал, а?

— На меня намекаешь, плесень? — хмыкнул я. — Так мимо выстрел. Я знать не знал, куда мы едем. А Останкино — оно большое.

— Не такое уж и большое, — возразил кто — то из вурдалаков.

— Да блин. — Я поднял руку вверх. — Клянусь Поконом, Луной, всеми богами новыми и старыми, что я никому ничего не говорил, потому как мне это нафиг не надо. Еще вопросы или претензии есть?

— Ты — нет. А вот шлюшка твоя — запросто, — снова подал голос Данила. — Ты же ей все небось рассказываешь.

— За языком следи, — одновременно сказали две ведьмы и я. Забавно получилось.

Скажем прямо — атмосфера сгустилась, было ясно, что если прозвучит еще хоть одно неразумное слово, то драки не миновать.

А мне вдруг стало смешно. Настолько, что я рассмеялся.

— Шапито, — поймав пару удивленных взглядов, объяснил я. — Прямо фильм Тарантино, только пистолетов не хватает. Ладно, как и было сказано это ваши дела, уважаемые, если желаете друг друга уничтожать — валяйте. А лично я дурью маяться с детства не любил, потому пойду, пожалуй, отсюда. Стелла, косынку свою мне дай.

— Что? — вытаращила глаза ведьма.

— Косынку дай, — повторил я. — Ту, что ты на голову вечером повязывала.

Опешившая ведьма достала из сумочки требуемое и подошла ко мне

— По договору я имею право на долю от этого клада, — громко заявил я, забирая из рук Воронецкой пестрый кусок ткани. — Не знаю, чем у вас все сегодня закончится, но из уважения к обеим сторонам не стану брать предметы, которые, похоже, и стали камнем преткновения. Возьму только монеты, которые, как известно, являются вещью в себе. Возражения есть? Возражений нет.

Я откинул крышку сундука, расстелил на траве косынку, и стал пересыпать на нее увесистые кругляши.

— Выкупи нужное тебе содержимое, — вдруг предложил князь негромко. — Это нормальный вариант, Марфа. Драка сейчас ни тебе, ни мне ни к чему, тем более неизвестно еще, кто в ней победит. Ты сильна, спора нет, но и я не несмышленыш, верно? Трость мою видишь? Ну вот.

Марфа подала какой — то знак своим спутницам, внимательно слушая Ростогцева, те вынули из — под курток было засунутые туда руки.

— Клад мой по праву, и ты это понимаешь отлично, — продолжал князь. — И по Покону, и по чести. Но мне твои артефакты вообще ни к чему, меня интересуют деньги. Давай все спокойно обсудим, после, как водится, поторгуемся, и каждый останется при своем интересе. Хранитель прав — балаган мы тут с тобой устроили.

— Балаган — не балаган, а если бы не трость, то я бы не отступилась, — проворчала ведьма. — Торг, значит? Будь по — твоему. Я с Абрагимом договорюсь, он выступит гарантом сделки и с оценкой вещей поможет.

— Да, это лучший вариант, — согласился с ней Ростогцев. — Хранитель, не наглей!

— Все уже. — Я показал ему туго набитый узелок. — А вообще я в убытке остался, и ты это понимаешь. Основная ценность не монеты, а предметы, ты с них столько сострижешь дохода — ой — ой — ой. Но я готов забыть о недополученной прибыли, если узнаю, кто же все — таки крыса? Стелла моя, конечно, стерва редкая, но она точно не могла нас сдать, просто в силу того, что ничего не знала. Значит, это был кто — то другой. Кто? Марфа, не желаешь ничего рассказать?

— Знаешь, Хранитель, в другой ситуации я бы послала тебя куда подальше с легким сердцем. И еще наказала за наглость. Не за сегодняшнюю, тем более что ее и не было. За другую, недавнюю. — Уголки губ старой ведьмы приподнялись в полуулыбке, а я понял, что знаю ответ на свой вопрос. — Да и в целом — какое тебе дело до того, что я знаю, что не знаю? Ты — ник


убрать рекламу






то, решивший, что он имеет право на что — то. Но этот случай особый, потому что с дураками работать хуже, чем с подлецами. Подлец умеет делать выводы и искать выгоду, он хоть сколько —