Название книги в оригинале: Клайн Т. Э. Д.. Церемонии

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Клайн Т. Э. Д. » Церемонии .





Читать онлайн Церемонии [litres]. Клайн Т. Э. Д..

Т. Э. Д. Клайн

Церемонии

 Сделать закладку на этом месте книги

Заметка от автора

 Сделать закладку на этом месте книги

Часто говорят… 

Но с чего я в первой же строке прибегаю к такой неопределенной и безвольной манере? Все потому, что дальнейшее наблюдение, кажется, приписывалось (если верить всемирной паутине) почти дюжине выдающихся личностей, от да Винчи до Уистена Одена.

Итак, повторюсь: часто говорят, что произведение искусства нельзя завершить – можно лишь прекратить работу над ним. И пусть у меня не достанет смелости отнести эту книгу к произведениям искусства, работа над ней определенно прекратилась, и даже раньше, чем мне бы того хотелось. Я задержался – кто-то может добавить: «как обычно» – с рукописью, и на протяжении следующих недель и месяцев не укладывался в установленные издателем сроки для сдачи исправлений. Помню, как буквально в последний момент менял что-то в тексте, уже поднимаясь на лифте в офис издательства «Викинг» (впрочем, если вспомнить, что в то же время я редактировал журнал «Сумеречная зона», вовсе поразительно, что я сумел закончить книгу).

Вдобавок ко всему, – скорее всего, из-за моих задержек, – издание в твердом переплете так и не было как следует вычитано. Так что, отправляя книгу в свет во второй раз, больше тридцати лет спустя, я постарался исправить кое-какие обороты, которые казались мне неуклюжими, а заодно избавился от нескольких ошибок и несоответствий. И хотя эти изменения вряд ли заметит кто-то, кроме меня, новая версия мне нравится куда больше.

Впрочем, я даже не пытался подновить текст. Впервые роман «Церемонии» был издан в 1984 году, но повесть «События на ферме Поротов», из которой он вырос, я написал в начале семидесятых. Поэтому события в книге разворачиваются в мире без сотовых телефонов и интернета, а упомянутые в ней места выглядят теперь совсем иначе, хотя определенно не лучше. С тех пор изменились представления об опасности (сигареты, загар), а также зарплаты, цены на продукты и арендная плата. Можно даже сказать, что прошлое – чужая страна… Хотя, кажется, и это тоже уже говорилось прежде.

Представьте себе, никаких ноутбуков! Никаких электронных книг! Предлагаю вам вернуться в этот странный исчезнувший мир.

Пролог: Рождество

 Сделать закладку на этом месте книги

Лес полыхал.

Стена огня и дыма воздвиглась от края до края, заслонила звезды и окрасила багровым ночное небо. Растительность съеживалась, и ее тут же поглощало пламя. Громадные деревья с воплями рушились на землю, как умирающие боги под напором жестокого урагана, и рокот их гибели разносился вокруг, как вой тысячи ветров.

Семь дней неугасимо и свободно ярилось пламя. Остановить его было некому. Никто, кроме рассыпанных по округе племен менго и унами, в ужасе бежавших из своих жилищ, не видел, как оно родилось. Некоторые среди них поговаривали, что в тот вечер с неба упала звезда и рухнула в гуще лесов. Другие утверждали, что всему виной молния или непонятная красная жидкость, что сочилась из земли.

Возможно, все они ошибались.

Сойдемся на том, что описанные здесь события начались так же, как однажды закончатся.

Загадочно.

Всю ночь шел дождь и наконец загасил пламя. Утреннее солнце взошло над царством пепла, над серой пустыней без единого дерева, без единого следа жизни. Лишь в самом ее сердце высился обгоревший остов древнего тополя – самый высокий объект на много миль вокруг.

Дерево погибло. Но среди его ветвей, за пеленой все еще поднимающегося от земли дыма, таилось нечто живое; существо, гораздо более древнее, чем человеческий род, и мрачнее огромных, не видевших солнца пещер на какой-нибудь планете в самом отдаленном уголке Вселенной. Оно дышало, строило планы и ощущало неминуемую смерть – и все же продолжало жить.

Оно не было частью природы. Одинокое. Безымянное. Затаившись черной головешкой среди обугленных ветвей высоко над дымящейся землей, существо выжидало. Огонь искалечил его тело. Одну из конечностей пожрало пламя. Там, где прежде были голова и некое подобие лица, осталась лишь осыпавшаяся масса, похожая по виду и фактуре на уголь. И все равно существо цеплялось за жизнь с таким же упорством, с каким его когти обхватывали ветвь. Оно расчетливо выживало. Ему надо было кое-что сделать перед смертью. Время еще не пришло. Но существо было терпеливым. Оно закрыло единственный оставшийся глаз и приготовилось ждать. Время придет.


Вращалась Земля. Росла и уменьшалась Луна. Возвращались, жадно нащупывая путь среди пепла, растения. Шрам на поверхности планеты затерялся под зеленым пологом, к солнцу вновь потянулись прямые стволы высоких деревьев.

Только небольшая роща неподалеку от сердца пожарища выглядела иначе. Листва здесь была не такой густой, сами деревья росли ниже, их кора выглядела грубее, а стволы казались странно искореженными, как будто перенеслись сюда с вершины горы. Другие принимали необычные формы: расщеплялись на сотню ветвящихся лап, искривлялись или неприятно вздувались, как трупы утонувших животных. Когда с моря налетал восточный ветер и превращал лес в океан волнующихся листьев, затененная роща оставалась неподвижной.

Изменилась даже земля. По ночам она светилась, как будто под ней до сих пор полыхал огонь. Временами от земли поднимались тонкие струйки пара и вились вокруг корней и безжизненных стволов, скрывая верхушки деревьев и небо.

Индейцы редко заглядывали в этот закоулок леса, а после того, как собиравшая хворост женщина описала существо, которое заметила в ветвях мертвого дерева посреди рощи, даже перестали упоминать о нем в разговорах.

Для существа названия не нашлось, а вот роща, в которой оно поджидало, имя все-таки получила…

Ее назвали Макинеакток. Горелое место.

Прошел год. И еще один. И еще пять тысяч. Звезды постепенно сдвигались на своих орбитах. Небо теперь выглядело иначе.

Изменилась и сама планета. Индейцев больше не было, а лес уменьшился втрое. Поселенцы строили среди деревьев дома. Инженеры рассекали глушь дорогами. Фермеры расчищали пестрые квадраты под поля и пастбища. Повсюду возникали деревни, разрастались поселки, а где-то уже возводился город, который нес погибель еще одному миллиону деревьев.

Тут и там еще жили остатки прежних веков, потайные уголки дикой природы, куда не ступала нога человека, а громадные деревья росли как прежде, незримые и нетронутые. Впрочем, таких мест было немного, и они быстро пропадали. За какое-то столетие все тайны леса достанутся человеку.

Даже в краю, который индейцы называли Макинеакток, где лес рос гуще всего, царившая пять тысяч лет тишина нарушилась. Много месяцев назад по роще гуляло эхо далеких ударов молотка. Теперь ее сумеречное молчание в любой момент мог потревожить шум человеческих шагов.

Существо выжидало.


Мальчик еще не заблудился, но уже заплутал. Пробуя новенькие снегоступы, которые ему подарили этим утром, он по ошибке забрел в эту часть леса и внезапно обнаружил, что не может сдвинуться с места, потому что его левый ботинок утонул в двухдюймовом слое грязи. Повсюду в лесу землю покрывало белое одеяло, но здесь зияли огромные проталины, и в лужах отражалось серое декабрьское небо.

Мальчик сделал шаг назад, вернулся на более надежную почву, отбросил с глаз прядь светлых волос и заткнул ее под вязаную шерстяную шапку. Всю дорогу ему в спину постоянно дул ветер, но теперь он стих; до сих пор ребенок этого даже не чувствовал. Облизнув обветренные губы, он огляделся и напряг слух в надежде уловить хоть какой-то звук. В зимней тишине собственное дыхание казалось ему неестественно громким.

Лес вокруг него выглядел необычно. Теперь мальчик ясно это видел. Не только из-за того, что здесь не лежал снег. Деревья были ниже и принимали странные формы. К лицу ребенка жадно тянулось кольцо безжизненных, острых как когти сучьев, а некоторые стволы и ветви сворачивались в уродливые фигуры, порождения полузабытых снов.

Мальчик зубами стянул с руки меховую рукавицу, наклонился и расстегнул сыромятные ремешки на снегоступах. Близился вечер, и его понемногу начинал одолевать голод. Дома ждал горячий гоголь-моголь, кукурузные лепешки и рождественский пудинг, спрятанный в недрах громадной чугунной печи. Старшие сестры, должно быть, помогают матери по кухне. Остальные поют гимны, и младшие дети подпевают, как умеют. Две его младшие сестры играют на половике в уголке возле печки…

Казалось, лес плотнее обступил мальчика, как будто пытался отрезать ему путь к бегству.

Ребенок остановился, чтобы стряхнуть грязь со штанов и подтянуть шнурки. Потом выпрямился, вытащил ноги из снегоступов, сделал шаг назад и запнулся о голый корень старого тополя. Не глядя, мальчик протянул руку, чтобы удержать равновесие…

И с криком ее отдернул. Дерево казалось теплым на ощупь, как живое существо. Но одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: перед ним всего лишь мертвый ствол, судя по всему, обожженный молнией или недавним пожаром.

Мальчик торопливо подобрал снегоступы, закинул их на плечо, повернулся к тополю спиной и пошел прямо на восток, куда указывали удлиняющиеся тени. Он практически вышел из рощи, хотя еще не знал верного пути домой, но, повинуясь какому-то неясному побуждению, остановился, оглянулся и увидел нечто – чудовищную черную тварь, что следила за ним с дерева.

Мальчик уронил снегоступы и бросился бежать.


Он добежал почти до самого дома.

Но не достигнув его, остановился. Потом развернулся и пошел обратно.

Он считал, что возвращается за снегоступами. Что только подберет их и тут же вернется в безопасность, к семье.

Он ошибался. Через мили снега, льда и промороженного декабрем леса его настиг зов.

Его избрали.


Мальчик никому не рассказал об увиденном. По воле зова он вернулся в потайную рощу и на следующий день, чтобы в ужасе и восхищении глядеть на прячущееся там существо. И снова тварь распахнула единственный холодный глаз и уставилась на него. Не раздалось ни звука, ничто не шевельнулось, не нарушило тишину леса.

Следующий день прошел так же.

И еще один. И еще. И один после этого.

На седьмой день тварь убила мальчика.

А потом вернула его к жизни, но к жизни исковерканной. Извращенной. Безвозвратно измененной. Мальчик ничком упал в грязь и стал поклоняться твари.

Всю весну и лето он возвращался по ночам, глядел, пел молитвы и приносил жертвы.

В последнюю ночь тварь с ним заговорила.

Она распахнула обожженные челюсти и перед самой смертью рассказала в малейших подробностях, что ему нужно сделать.

Книга первая. Предзнаменования

 Сделать закладку на этом месте книги

Я с давних пор придерживаюсь убеждения, что, обрети абсолютное и неукротимое Зло человеческую форму, оно явилось бы не в виде какого-то уродливого чудища или призрака в черном плаще и с горящими глазами, но обычным смертным самой безобидной и даже добродушной наружности; возможно, в облике престарелой вдовы, школяра… или старичка.

Николас Кайзе, «Под покровом мха».

Первое мая

 Сделать закладку на этом месте книги

Город пульсирует в солнечном свете. Из его сердца лениво поднимается к небесам тонкая дымная спираль. Апрель скончался почти тринадцать часов назад, и мир уже изменился.

В парке над Гудзоном поджидает Старик, помаргивая на солнце кроткими глазами. Насекомые снуют над мусором у края воды, жужжат в траве рядом со скамейкой. Если не считать их гудения, плеска маслянистой воды и шороха пролетающих мимо машин, в парке стоит тишина, воздух замер в ожидании.

Тишину разрывает крик сверху: три долгие, дрожащие ноты – и птица исчезает. Листья едва заметно покачиваются то на одной ветке, то на другой. Старик задерживает дыхание и подается вперед. Скоро начнется.

С реки налетает внезапный порыв ветра. У ног Старика рассыпаются кроваво-алые лепестки. Взвиваются страницы помятой газеты, из-под них показываются смазанные следы ботинок, голая нога, неровная рана.

Над головой Старика тревожно шипит ветер. Единой зеленой вспышкой листья поднимаются и указывают на город. Вся трава склоняется в одном направлении.

Вдалеке дымная спираль качается из стороны в сторону, а потом скручивается в петлю. Ее вершина беззвучно колышется на фоне неба и раздваивается, как змеиный язык.

Старик облизывает губы. Начинается.


* * *

Автобус несся в потоке едущих по каким-то воскресным делам автомобилей, прорезал зловонную дымку в туннеле Линкольна и мчался мимо многоквартирных домов, придорожных кафе и стоянок вдоль трассы, а Джереми Фрайерс размышлял о ферме.

Объявление было соблазнительно неопределенным: всего лишь листок для рецептов три на пять дюймов с полоской зеленых овощей вдоль одного края. Он был прикреплен к доске в библиотеке фонда Джейкоба У. Линдауэра на Западной Двадцать третьей улице как раз над столом, где обычно сидел Фрайерс, будто предназначалось лично ему. Почерк аккуратный и на вид как будто девчоночий:

СДАЕТСЯ НА ЛЕТО

Частный гостевой дом на местной ферме.

Полностью электрифицирован. Тихие окрестности.

90 долл. в неделю, вкл. питание.

1-я служба загородной доставки, 63-й ящик,

Гилеад, штат Нью-Джерси.

При такой цене, да если к тому же удастся сдать на эти месяцы свою квартиру (четвертый этаж, здание без лифта на Банковой улице), за лето Джереми сможет даже кое-что подзаработать. У него было чувство, что «тихие окрестности» – как раз то, что сейчас нужно. Разумеется, это вдобавок может означать пару месяцев полового воздержания, но такое положение вещей не особенно отличалось от всей нынешней весны. Кроме того, Фрайерс на время забудет, что ему исполняется тридцать. Не придется терпеть празднование, которое так хотят устроить ему друзья: шикарный ужин в каком-нибудь слишком дорогом ресторане, за которым последуют выпивка и похлопывания по спине. Ничего не поделаешь, придется праздновать на ферме, вдали от цивилизации, как живший в лесу Торо. Вероятно, это только пойдет на пользу, позволит сосредоточиться на более важных предметах. Помимо прочего, следовало подумать о диссертации, «Что-то там в готическом романе»; рано или поздно он придумает какую-нибудь более определенную тему. Может быть, «Внимание к включенному наблюдателю». Или «Взаимодействие художественного пространства и действующего лица». Или еще более многообещающее «Художественное пространство в роли  действующего лица»… Фрайерс был уверен, что, как обычно, скоро что-нибудь придет в голову. Между тем он будет читать книги по теме, первоисточники – Ле Фаню, Льюиса и других – и делать заметки для курса, который ему предстоит вести следующей осенью. И, как знать, возможно, на протяжении еще многих лет. Провести лето среди книг – звучит заманчиво.

Как и возможность сбежать в этом году из города. От трех пролетов лестницы, по которым гуляет эхо, – доверху он неизменно добирался потным и запыхавшимся, хотя проделывал это уже шесть лет. От тесной спальни с полумертвым кондиционером, бесконечно гудящим в окне и закрывающим вид на улицу. И, что, возможно, важнее всего, – от воспоминаний о некой Лоре Рубинштейн, которая делила с ним эту спальню большую часть прошлого лета. Именно то, что осенью она покинула квартиру, заставило Фрайерса, среди прочего, отказаться от запланированной поездки в Англию и упустить выгодное место в колледже Куинсборо (из-за нерегулярного посещения и, по словам главы отделения, «недостаточной подготовки к занятиям»). Из-за нее Фрайерс завел привычку наедаться в одиночестве, засиживаясь до поздней ночи за книгой. К концу зимы он набрал двадцать фунтов и был вынужден серьезно обновить гардероб.

Он все еще скучал по Лоре. Какое-то время даже верил, что она станет его второй женой, человеком, который мог бы доказать: какие бы ошибки Джереми ни совершил прежде, на этот раз он все сделает правильно. После нее была пара других женщин, но ни одна его по-настоящему не заинтересовала. Три недели назад, в тот день, когда Лора вышла замуж за своего прежнего любовника с домом в престижном историческом районе и постоянным преподавательским местом в Нью-йоркском университете, Фрайерс написал в Гилеад, попросил сообщить кое-какие подробности и предложил сегодняшний день, первое мая, для возможного посещения. Он уже обнаружил, что городок слишком мал для большинства карт штата (за исключением одной крайне подробной обзорной геологической карты, которую он отыскал в библиотеке Линдауэра), но с центрального вокзала на Манхэттене дважды в день ходили автобусы транспортной службы округа Хантердон, которые по требованию туда сворачивали.

Ответ на письмо пришел всего через несколько дней. Он был написан тем же девчоночьим почерком на желтой линованной бумаге, явно вырванной из тетради. К письму прилагались три фотографии.


Уважаемый мистер Фрайерс. 

Мы с мужем были счастливы получить ваше письмо и с радостью примем вас первого мая и покажем дом. Воскресный автобус прибывает в Гилеад в два с чем-то, водитель высадит вас на улице напротив кооперативного магазина. Магазин будет еще закрыт, но на крыльце есть скамейка, где вы сможете подождать, и мой муж подъедет за вами на машине, как только закончится служба. Ждать долго наверняка не придется, и мы обязательно довезем вас до поселка, чтобы вы успели на обратный автобус. 

Гостевой дом организован в одном из подсобных строений. Он недавно отремонтирован, туда проведено электричество, и мы собираемся поставить новые сетки от насекомых на все окна – этого на фотографии не видно. Левую часть здания мы используем под склад, но правой для ваших нужд будет вполне достаточно. Внутри установлена новенькая кровать, шкаф, стеллаж и запасной стол, который вы сможете использовать как письменный. (У вас, судя по всему, очень интересная работа! Когда-то мы с мужем думали заняться преподаванием.) 

Мы живем неприхотливо, но я могу обещать вам добротную еду три раза в день, какую едим мы сами. Наша ферма еще не работает в полную силу, но этим летом мы уже надеемся получить кое-какие собственные продукты. Мы с детства состоим в Братстве Искупителя, религиозном движении, известном по всему миру, хотя большинство его членов живет здесь, в Гилеаде, и нескольких поселениях в Пенсильвании и Нью-Йорке. Мы с мужем учились в колледже за пределами общины. Мы рады интересу, который проявляют те, кто не разделяет нашей веры, и не стремимся навязать кому-либо собственные представления. 

У нас нет телефона, поэтому, если вы не сможете навестить нас первого мая, пожалуйста, как можно скорее напишите об этом. Не получив от вас известий, мы будем ждать вашего прибытия, и Сарр за вами подъедет. Но я повторяюсь. В заключение, я буду рада встрече и с удовольствием послушаю ваши рассказы о жизни в Нью-Йорке. 

С уважением, 

(миссис) Дебора Порот. 

P.S.: Иеремия – наш пророк, так что ваше имя кажется мне очень добрым знаком! 


Фрайерс прочитал письмо в метро по дороге в Колумбийский университет вместе с остальной корреспонденцией. В тоне женщины было что-то очаровательное. Как будто он получил письмо и три необычайные фотографии от приятельницы из другой страны. Но когда Фрайерс начал изучать снимки, поворачивая их так и эдак под яркими лампами в вагоне, он почувствовал смутное беспокойство.

Фотографии были цветными, но, несмотря на это, смотрелись бы к месту в каком-нибудь позабытом альбоме из прошлого. На первой была грунтовая дорога в лесу; бледный зимний свет просачивался сквозь сосновые стволы и голые ветви дубов. На поляне слева стоял небольшой обитый белой вагонкой домик с открытым передним крыльцом почти вровень с дорогой. С одной стороны к нему прижимались бесформенные заросли колючего кустарника. На крыльце было только два узких деревянных стула, один из них пустовал, на втором сидела женщина в длинном черном платье. Ее темные волосы были собраны в узел на затылке, лицо скрывалось в тени. У нее на коленях лежало что-то маленькое и желтое, второй такой же предмет находился у ее ног. Приглядевшись к фотографии, Фрайерс догадался, что это котята. Женщина сидела выпрямившись и смотрела перед собой. От сцены веяло тишиной и неподвижностью, как от картин Эдварда Хоппера [1].

За домом виднелся крошечный огороженный сад, хотя ни цветов, ни овощей не было заметно. Кажется, фотографию сделали зимним днем. Фрайерс надеялся, что теперь ферма выглядит позеленее. За деревьями он сумел разглядеть ровное поле, гладкую поверхность которого нарушали только кочки сорняков и разбросанные тут и там кусты ежевики. По краям рос густой лес из все тех же сосен и дубов.

На второй фотографии был виден другой край поля – сухой клочок красноватой земли и жнивья. На дальнем конце неясно поблескивал ручей. В центре изображения стоял худой бородатый мужчина, немного похожий на Линкольна. Он застыл с граблями в руках, в напряженной позе, как селянин на древней гравюре. У его ног свернулся толстый серый кот и недобро смотрел в камеру. Лицо мужчины над каймой темной бороды было чисто выбритым. Смотрелось это несовременно, но ему вполне подходило. Он был одет в черный жилет, штаны из домотканого полотна и несколько помятую белую рубашку без воротника. На глаз мужчине можно было дать около сорока. Его лицо было бледным и серьезным, но Фрайерсу показалось, что в уголках губ проглядывает улыбка – она, без сомнения, предназначалась тому, кто держал фотоаппарат.

Третья фотография была немного темнее остальных, как будто ее сняли в вечерних сумерках. На краю изображения виднелась задняя стена фермерского дома, а в центре – приземистое серое здание из шлакоблоков, чем-то напоминающее казарму. У него, судя по всему, было два входа: в стене с двух сторон виднелись двери со стеклянными вставками. У Фрайерса возникло подозрение, что когда-то это был курятник.

Из-за крыши выглядывала линия леса. Здание было повернуто задней стеной к деревьям, перед окнами раскинулась лужайка. Трава росла у самого порога, без всякого намека на тропинку, как будто до сих пор ни у кого не было нужды приближаться к дверям. Кладка на передней стене практически скрылась под густой порослью плюща, который уже захватил и оконные рамы. Окна были очень широкими и без занавесок, так что сквозь них можно было заглянуть в окна напротив, свет в которых заслоняли стволы громадных деревьев.

Даже находясь в переполненном вагоне метро, Фрайерс ощутил смутное беспокойство. Он все еще не мог определить, что именно его так тревожит. Но фотографии навевали чувство одиночества и казались напоминанием о более простой и здоровой жизни, удаленной от нынешней во времени и пространстве. Возможно, именно так выглядел быт первых поселенцев – и до сих выглядит глушь где-нибудь в штате Мэн. Трудно поверить, что фотографии были сделаны совсем недавно в Нью-Джерси, в каких-то пятидесяти милях от Нью-Йорка.

Месяц назад знания Фрайерса о Нью-Джерси ограничивались давней поездкой на рок-концерт в Медоулендс, куда его затащила жена, злополучным собеседованием в Ньюарке в голодные годы сразу после выпуска (на место учителя, ни много ни мало, «черного» английского для молодежи в бедном районе) и несколькими поездками в Вашингтон на скоростной электричке, в гости к знакомым Лоры. Весь штат представлялся ему одной огромной посеревшей от болотных испарений и грязного воздуха трущобой, населенной гангстерами и всяким отребьем. И где-то за ней оплотами света маячили монашеское уединение Принстона и тротуары Атлантик-Сити, в котором не было ровным счетом ничего, кроме лотков со сладостями, конференц-залов и казино. На восточной окраине штата, сразу через реку от Нью-Йорка, начиналась поросшая сосной болотистая пустошь с редкими нефтехранилищами и озерами, где до глубокой ночи тут и там горели неверные красноватые огоньки.

На деле все оказалось иначе. Вдохновившись фотографиями, Фрайерс за последние несколько недель многое прочитал о штате. Судя по всему, были там и по-настоящему дикие места, с оленями, лисами, гремучими змеями и даже медведями. Была там местность под названием Пайн-барренс, тысяча квадратных миль болот и заросших соснами песков, где можно проблуждать весь день и не встретить следов цивилизации. Книги рассказывали про закоулки, о которых посторонние люди никогда и не слышали, про крошечные деревеньки, совершенно отрезанные от остального штата; церковь да универсальный магазин с парой бензоколонок перед крыльцом – вот и все поселение. Заброшенные города и поселки с названиями вроде Свиная Лужа или Долгожданье, и города, где люди говорят на собственных диалектах. Некоторых даже не было на карте.

На западе простиралась долина реки Делавэр – Фрайерс как-то видел передачу о ней по телевизору. Там, в низине чуть выше по течению от Филадельфии, до сих пор можно было отыскать останки идолов, которым когда-то поклонялись индейцы. К северу от реки вздымалась гряда холмов Такисо, пронизанная сетью неисследованных пещер. Туристы находили там странные слова и символы на камнях, но никто не сумел разгадать их значение или определить, на каком языке они написаны.

Некоторые города по-прежнему оставались для Фрайерса только названиями: Вест-Портал, Уинтерман или Вайнлэнд, объявивший себя «ведьмовской столицей Америки». Другие обзаводились странными историями: в Монсоне произошла серия нераскрытых убийств, в Редклиффе находился «музей дьявола», а в Бадд-лэйке в сороковые годы по ночам иногда слышалось странное пение над озером. Десять лет спустя сообщения о пении неподалеку от доков появились в Джерси-Сити, а в Медоулендсе строители, копавшие котлован под стадион, по слухам, нашли какие-то каменные предметы, которые местные газеты тут же окрестили «древними церемониальными артефактами».

Кроме того, в штате имелись религиозные сообщества, настоящие заповедники невежества, если верить описаниям: бородатые мужчины, женщины в черных платьях, сдержанная неприязнь к посторонним… Трудно было поверить, что подобные места все еще существуют прямо под боком у одного из крупнейших городов мира.

Впрочем, Фрайерс начинал осознавать, что уединение отчасти определяется отношением к жизни. Мало кто заинтересуется случайным крошечным городком – разве что какой-нибудь журналист сочтет его достаточно экстравагантным для фотографии и небольшой заметки. Фрайерс вычитал, что в мае 1962 года «Таймс» отыскала одну такую религиозную общину рядом с Нью-Провиденсом. Она не была секретной, на нее просто не обращали внимания до тех пор, пока однажды утром жители Нью-Йорка не развернули очередной выпуск и не открыли для себя городишко, который выглядел примерно так же, как в 1800-е годы, во времена основания. Старые вероучения и традиции, особые школы – все это осталось неизменным. Все работы на ферме производились вручную, каждый вечер жители собирались на общее богослужение, женщины до сих пор носили длинные платья с высокими воротниками – и это едва ли в тридцати милях от Таймс-сквер.

Подобные поселения существовали на самом деле. Некоторые – местечки вроде Гармонии или Маунт Джордан, Сиона или Царфата, где по радио круглые сутки рассуждали о Библии, – когда-то даже окружали каменные стены. Как Гилеад, куда Фрайерс как раз направлялся.


Кенилворт, Уэстфилд, Данеллен, Мидлсекс – названия казались такими далекими от Нью-Джерси. Они как будто вышли прямиком из исторических романов Вальтера Скотта и вызывали в уме виды замков, высокогорных водопадов и равнин со стадами овец. Но и дорожные знаки, и книги, и газеты лгали. Все вокруг походило на бесконечный и безрадостный пригород, и пока автобус несся на запад, Фрайерс видел за окном только серое однообразие шоссе, на котором время от времени попадались заправки, закусочные и торговые центры, простирающиеся вдаль, как пустыни.

В автобусе было жарко, и от поездки начала болеть голова. Фрайерс чувствовал, как под саржевыми брюками у него потеют ноги. Устроившись поглубже на сидении, он сдвинул очки на лоб и потер глаза. Вид из окна его разочаровал, но округа выглядела куда лучше по сравнению с тем, что они уже проехали. Казалось, что на самой окраине города каждый клочок земли отдан автомобилям, и вдоль дороги тянулась нескончаемая вереница салонов и мастерских, где чинили глушители и карбюраторы, правили крылья и меняли шины, свечи зажигания и тормозные диски. Теперь вдалеке наконец стали появляться холмы и обширные участки зелени, хотя из-за близости загородных районов длинные отрезки шоссе оказывались в окружении строек и щитов с рекламой банков и парков развлечений. Автокинотеатры – столь же фантастические пережитки прошлого, как религиозные городки, – которые сами выглядели как громадные пустые щиты, зазывали плакатами ужастиков


убрать рекламу






, «семейного» и эротического кино. Объявление возле гоночного трека гласило, что в следующую среду вход для дам бесплатный. В ларьках продавались гамбургеры, курица гриль, жареная рыба и картофель фри. Жаль, что автобус нигде не останавливался. Два часа назад, стоя на кухне в своей квартире, Фрайерс наскоро перекусил омлетом, но теперь снова почувствовал голод.

Со вздохом он вернулся к чтению. Он взял с собой картонную папку с копиями статей из журналов «Зрение и звук» и «Кинематографические тетради»; этого было вполне достаточно, чтобы протянуть еще одну неделю курса по кинематографии, который он читал в Новой школе[2]. К счастью, ему не приходилось особенно стараться: нынешняя группа состояла по большей части из студентов по обмену из школы Парсонса, и им достаточно было дюжины старых фильмов, чтобы получить нужный объем английского.

В автобусе почти не было пассажиров, так что пара сидений рядом с Фрайерсом пустовала. Не нужно поддерживать сбивчивый разговор с каким-нибудь идиотом, который не сообразил взять с собой журнал. Вокруг него сидели обычные обитатели Джерси: неряшливо одетые мужчины и женщины с бессмысленными взглядами направлялись куда-то по своим загадочным воскресным делам. Впереди сидели двое подростков с рюкзаками и кепками на коленях; толстая женщина с такой же толстой дочерью, сжимающие в руках сумки с покупками; старик, который безостановочно болтал с водителем, и одинокая молодая женщина с бесстрастным лицом. Фрайерс решил, что она, скорее всего, едет на встречу с любовником или, может быть, возвращается домой после бурной ночи в городе. Сидящая сзади чернокожая женщина, которая безразлично глядела прямо перед собой, уже смотрелась неуместно. Здесь начиналась страна белых. На сидении перед Фрайерсом бледный рыжеволосый парень с военным вещмешком возился с радиоприемником – не чудовищем размером с чемодан, вроде тех, что таскают с собой черные подростки, или крошечным транзистором, какой был у самого Джереми, а с серой коробкой в надежном пластиковом корпусе, наверняка купленной в каком-нибудь гарнизонном магазине. Песня группы «Дэво» закончилась помехами, потом диктор объявил время: в мире поп-музыки двенадцать двадцать семь. Автобус проезжал очередную промзону с пустующими по выходным парковочными площадками: завод по сборке электроники, консервная фабрика и устрашающего вида предприятие под вывеской «Хемтекс». Небо на востоке было практически безоблачным, и автобус заливали солнечные лучи. Жарковато для мая. Возможно, дальше станет только хуже. В объявлении Поротов упоминалось электричество, но есть ли в доме кондиционер? Маловероятно. Фрайерс подумал, что ему наверняка полезно будет немного пропотеть. Расплавить лишние фунты.

Он почувствовал, что автобус слегка замедлился, и заметил вдалеке дорожный знак с названием «Сомервилль». Фрайерс припомнил карту. Они проехали уже половину штата.

Пейзаж постепенно менялся. Сначала это было заметно только по вывескам вдоль дороги: фермерские магазины с грудами брезентовых мешков с кормом и зерном возле крыльца; тракторный салон; спортивный магазин с рекламой оружия и патронов в витрине. Потом тут и там вдоль трассы начали появляться ухоженные хозяйства. Когда автобус проезжал мимо, фермерские дома в отдалении как будто медленно поворачивались, в то время как заборы и деревья у дороги неслись так быстро, что сливались в единое пятно. Земля здесь стала зеленее, асфальтовые поля и негостеприимная ржаво-красная почва остались на востоке. Фрайерс почувствовал неопределенное волнение. Электронная пастораль «Джетро Талла» в радиоприемнике на сидении впереди утонула в пронзительном скрежете и жужжании, и парень повернул ручку, чтобы найти другую станцию.

– Тогда Иеремия пошел из Иерусалима, – проговорил ведущий, – чтобы уйти в землю Вениаминову, скрываясь оттуда среди народа.

Они уезжали все дальше вглубь сельской местности.


Фрайерс никогда прежде не бывал за городом. Он вырос в Астории, в южном Куинсе, среди игровых площадок, пустырей и крошечных лужаек, где не было ни единого намека на природу, ничего, что пробудило бы в мальчишке исследователя. В этом районе юные скауты учились читать карты метрополитена, а из диких животных водились только голуби и серые белки.

Единственным свободным пространством кроме аэропорта Ла-Гуардия на севере был парк Флашинг-Медоус да россыпь громадных голых кладбищ, где покоилась бесчисленная родня Фрайерсов, Фрайрайхеров и Боденхаймов. В парке прошли две Всемирные выставки. Теперь он был одним сплошным газоном, но там осталось несколько павильонов, а северную часть занимал стадион имени Уильяма Ши. Мальчишкой Фрайерс много часов просиживал на любимом дереве возле одного из прудов и наблюдал, как в Ла-Гуардии садятся и взлетают самолеты. Они летали и ночью, каждые несколько минут, до раннего утра.

Летними ночами, стоя на крыше своей многоэтажки, Джереми мог посмотреть направо и разглядеть сияющий вдалеке мост Бронкс – Уайтстоун. Слева был мост Трайборо, за ним – огни Манхэттена. Всего в полутора милях возвышалась центральная электростанция, – чудовищное строение с пятью трубами, похожее на выброшенный на берег океанский лайнер, – и Джереми думал, что именно она производит электричество для всех этих огней. Самолеты были прекрасными, мигающими в темноте светлячками. Их шум мальчика не особенно беспокоил; он был фоном его детства. Манхэттен, куда Фрайерс переехал после колледжа, показался ему почти тихим.

Как ни странно, подобно многим детям Нью-Йорка, он вырос с мыслью, что больше всего любит природу. Сочетания вроде «темный лес», «девственный лес» или «необозримые просторы» заставляли его вздрагивать от восторга. Изображения ферм и гор в учебнике вызывали необъяснимую грусть. Его трогал даже плакат с буроватым медведем, призывающим беречь лес от огня. В шесть лет Джереми блуждал по парковке за домом и затаптывал окурки в полной уверенности, что помогает предотвращать лесные пожары. Потом, в средней школе – вместе с половиной класса – мечтал стать лесничим, когда вырастет. Воображал, что будет, как этакий безбородый молодой святой Франциск, целыми днями сидеть в некой уединенной башне, читать книги и время от времени поглядывать в бинокль, потом соскользнет по лестнице вниз, чтобы проведать медведей и покормить оленей.

Теперь, вполне вероятно, Фрайерсу предстояло познакомиться с этим самым диким миром, точнее, с его одомашненным родственником, и он уже не был так уверен в его достоинствах. Автобус свернул с шоссе еще в Сомервилле и уже несколько раз останавливался в небольших городках и возле автобусных станций. Проехали Кловер-Холл, Монтгомери или Раритен-Фоллз – оплоты тишины и скуки, где воскресным майским утром не встретить ни души. Лишь изредка кого-то из пассажиров дожидались высокие хмурые мужчины или женщины с суровыми глазами в грузовиках или пикапах. Здесь не было аптек и банков, жители как один спали по ночам и рано гасили свет в домах. Фрайерс предположил, что дети в таких городках строят дома на деревьях на заднем дворе и крепости в лесу, вступают в трудовые молодежные организации, копят деньги на первую винтовку и проводят вечера, катаясь туда-сюда по разбитым проселочным дорогам, куда фары светят.

Он попытался вообразить себе Гилеад, спрятанный где-то среди таких дорог, в еще менее обжитом закоулке в сердце лесов и болот. Но, в отличие от мест, которые автобус только что проехал, этот городок, должно быть, по-настоящему самодостаточный, замкнутый в самом себе, его обитатели с недоверием относятся к торговым центрам и не интересуются жизнью соседних поселений. Впервые Фрайерс сумел вообразить, как подобные места смогли сохраниться даже в таких быстро развивающихся регионах, как Хантердон. Они мало нуждаются во внешнем мире и практически ничего не могут предложить от себя. Посторонним людям там нечего делать, если только они, как Фрайерс, не отправляются туда с какой-то целью. Родившиеся в общине люди никогда ее не покидают, все их друзья и родственники всегда находятся рядом. И городок остается наглухо запечатанным, закрытым для пришельцев и – учитывая религиозные предпочтения его жителей – для новых веяний. Телевидение считается там орудием дьявола. Телефон тоже вполне может оказаться под запретом. Пороты, судя по всему, обходятся без него. Но даже будь у них телефон, какой от него прок, если звонить вне поселения некому? Какой толк в линиях связи, если ими никто не пользуется? Жители городка в них не нуждаются. Так что Гилеад и дальше продолжит жить отрезанным от мира и следовать собственной необычной дорогой; его и дальше просто будут упускать из виду, не обращать внимания до тех пор, пока с ходом времени – Фрайерс задумался, а возможно ли это вообще, – он не забудется вовсе.


– И ввел Я вас в землю плодоносную, – певучим голосом произнес диктор слова, заученные за многие годы повторения, – чтобы вы питались плодами ее и добром ее; а вы вошли и осквернили землю Мою, и достояние Мое сделали мерзостью.

Фрайерс в который раз подумал, не стоит ли ему пересесть. Юноша на сидении перед ним остекленевшим взглядом уставился на приемник. По просьбе Фрайерса он убавил звук, но голос проповедника все равно звучал как будто в полную силу. Ведущий библейской программы на радиостанции в Царфате явно был неравнодушен к Иеремии. Город находился многими милями восточнее, но назойливый голос казался неприятно близким, как будто чтец придвинул физиономию к самому лицу Фрайерса. Тот почти ощущал несвежее дыхание и капли слюны на коже. Фрайерс досыта наелся иеремиад, и от всех этих рыданий и «яростей гнева» у него начинала болеть голова. Тем не менее, он отчего-то не торопился просить юношу снова убавить звук. Возможно, это было чистым предубеждением, но Фрайерс считал, что в землях верующих лучше не высовываться. А в ритмичной речи было некое очарование, даже если смысл слов оставался загадкой; как в записи какой-нибудь речи Гитлера. Кроме того, Фрайерсу импонировал факт, что местные жители относятся к Иеремии с таким почтением. Прежде он не особенно размышлял о собственном имени.

Но миссис Порот тут же заметила совпадение имен. Фрайерс задумался, какими окажутся супруги и как они отнесутся к нему. Женщина, кажется, была рада компании.

Фрайерс сунул руку в карман пиджака, лежащего на соседнем сидении, и вытащил конверт с письмом и фотографиями. Поднял первое изображение к солнечному свету и вгляделся в лицо женщины. Трудно было сказать наверняка, – возможно, дело в его распаленном одиночеством воображении, – но она показалась Фрайерсу довольно симпатичной. Выглядит как будто моложе, чем на первый взгляд. Возможно, следовало называть ее просто Деборой.

А муж? Довольно мрачный на вид. С таким не слишком-то повеселишься. Но он, разумеется, по-прежнему оставался загадкой.

Фрайерс посмотрел на третью фотографию. Вполне вероятно, что в этом подновленном курятнике ему предстоит провести лето. Здание выглядело вполне жилым, но было в нем что-то, что с самого начала его обеспокоило.

Возможно, вездесущий плющ, или низкая крыша, или то, как невысоко нависает над дверьми край кровли. Или… Разумеется, все из-за окон. Те, что находились в задней части дома, были слишком большими, деревья стояли слишком близко, как будто угрожающе наступали на стены. Окна в передней части выходили на просторную лужайку, освещенную заходящим солнцем, но задние открывались в сумеречный мир перепутанных ветвей и неясных темных фигур. Фрайерсу подумалось, что под ними не стоит искать защиты.

Потом он гадал, откуда взялась эта мысль, с чего вдруг она пришла ему в голову. Но пока он сидел с фотографией в руках в автобусе, что вез его к этому самому месту, все вопросы отступили перед непоколебимой уверенностью: нельзя строить дом так близко к лесу. 


Окрестности Флемингтона стали прибежищем охотников за скидками, беспокойным миром торговых центров и магазинов-салонов, но сам город наслаждался воскресной тишиной; впрочем, на парковках возле церквей на границе с деловым районом выстроились ряды автомобилей. Автобус остановился чуть дальше по улице, возле кондитерского и сувенирного магазина. В витрине здания из красного кирпича виднелись лотерейные билеты, ветер трепал объявления на доске возле двери. Несколько пассажиров, включая парня с радиоприемником, покинули автобус. Одинокая симпатичная девушка уже давно пропала где-то среди небольших городков вдоль дороги. Зашипели пневматические тормоза, и автобус продолжил путь мимо почтенных белых колонн «Юнион-отеля», мимо пекарни со странными звездчатыми хлебами в витрине, мимо бюро недвижимости со свернутыми козырьками над окнами и старого здания суда, где когда-то проходил процесс над убийцей Линдберга-младшего. В конце улицы находился офис местной ежедневной газеты, «Домашние известия округа Хантердон». Рядом тротуар затенял козырек над входом в похоронное бюро.

Автобус свернул с центральной улицы города на запад, где магазины и городские здания сменились симпатичными жилыми домами с покатыми крышами, резными ставнями и широкими ухоженными газонами; те в свою очередь уступили место свежевспаханным полям, пастбищам со стадами и редким клочкам леса. Потом автобус резко свернул на север, с главной дороги на более узкую, что вилась между высоких изгородей, как тропинка, которой, наверное, когда-то и была. Из тени деревьев вдоль нее выглядывали небольшие домики, в стороны сворачивали потайные переулочки, полностью скрытые листвой. Автобус свернул в один из них, и тут же с двух сторон его бока принялись царапать ветви. Переулок миновал строй тополей и потянулся вверх по пологому склону, где среди редких деревьев обильно росли ежевика и собачья мята. Затем показалось нечто вроде остатков древней стены: линия камней разбегалась в обе стороны от дороги и терялась среди деревьев. Когда автобус ее проехал, у Фрайерса возникло ощущение, будто он вторгся на чужую землю.

Дальше путь лежал сквозь аллею тополей и кленов, которые выглядели так, будто росли здесь многие века. За ними стоял ряд домов под темными крышами, три с одной стороны, четыре – с другой. Лишенные всяких декоративных элементов строения явно были старыми. Перед ними простирались опрятные лужайки, сзади выглядывали сады. Сразу за домами дорога внезапно расширилась и уперлась в другую, перпендикулярную, как верхняя черта буквы Т. На перекресток смотрело обширное белое здание с просторным передним крыльцом и почтовой вывеской перед дверью. Сразу за ним возвышалась ржаво-красная колонна силосной башни, судя по всему, пристроенной к задней стене, и черная двускатная крыша амбара со скрученным от старости гонтом.

Автобус замедлился перед перекрестком, затем шумно подкатил к зданию. Фрайерс увидел три старомодные бензоколонки, а сбоку, перед гаражом по соседству с амбаром – небольшую погрузочную зону с широкой рампой. Возле одной из дверей стоял пыльный маленький трактор и телега, доверху нагруженная мешками с зерном; впереди, возле бензоколонок – пустой пикап. Другой притулился в тени амбара. Судя по виду, обоим автомобилям – и еще одному, который Фрайерс заметил на улице чуть раньше, – исполнился не один десяток лет. Все они были темными, без всяких украшений или хромированных деталей.

Улица пустовала. На крыльце стояла одинокая деревянная скамья с прямой спинкой. Дверь в здание была заперта, окна закрыты ставнями. Все вокруг казалось заброшенной киношной декорацией. На здании не было вывески, на улице – дорожных знаков, а перед поселением – щита с названием города. Но даже до того, как водитель автобуса обернулся и выкрикнул его имя, Фрайерс знал, что добрался до Гилеада.


Автобус оставил его в одиночестве перед магазином, с пиджаком и конвертом вырезок в руках. Как и предупреждала в письме Дебора Порот, его никто не встретил, и, оглядевшись, Фрайерс почувствовал себя покинутым. Напротив, за колоннадой громадных дубов стояло здание, которое он посчитал школой: прямоугольное строение из красного кирпича с безрадостно-коричневой игровой площадкой и парой печальных качелей перед входом. На противоположном углу на небольшом возвышении находилось маленькое кладбище, старое, но явно ухоженное, хотя тут и там памятники стояли немного косо, как деревья после грозы.

Шум автобусного двигателя затих за поворотом дороги, и воцарилась тишина, которую нарушали только жужжание насекомых да редкие крики птиц.

Фрайерс не ожидал, что городок окажется таким маленьким. Он надеялся, что здесь будет хоть какое-то центральное пространство, где встречаются жители. Но кроме школы за деревьями, поблизости не оказалось никаких других общественных строений. Не было даже здания фермерского собрания или объединения ветеранов.

Больше всего его поразило отсутствие церкви. Со своего места Фрайерс видел только чистенькие дома по обеим сторонам дороги, дубы и клены. Свежая листва деревьев казалась прохладной по сравнению с раскаленным голубым небом, верхушки деревьев уходили вдаль, к череде невысоких зеленых холмов. Нигде не было заметно ни золотого креста, ни тонкого белого шпиля. Возможно, службы проводились в какой-нибудь неприметной молельне, скрытой за поворотом дороги.

Фрайерс со вздохом повернулся к обитому вагонкой белому зданию; видимо, это тот самый кооперативный магазин, упомянутый в письме, хотя казалось странным, что в его окнах нет ни одного рекламного плаката или объявления. Фрайерс поднялся на крыльцо, жалея, что поблизости не видно уборной. Скамейка оказалась неудобной на вид и на поверку. Устроившись на сидении, Фрайерс обнаружил над собой ряд зловещего вида крюков, торчащих из балки навеса. Должно быть, здесь жители города вешали грешников. Фрайерс рассеянно подумал, какие грехи лежат у него на душе.

Несколько минут он сидел, наслаждаясь покоем. Если на ферме будет так же тихо, как в городке, ему там понравится. Как знать, даже от скуки может быть польза. «Однообразие как средство терапии: Польза безделья. Время как способ…» Его уже начала одолевать сонливость. Многочасовая поездка на автобусе, а теперь еще жара и одиночество – все это выматывало.

Мочевой пузырь Фрайерса был переполнен, но вряд ли где-то поблизости найдется туалет. Разумеется, он не сообразил сходить в треклятом автобусе. Ряд дубов перед школьной площадкой напротив отбрасывал причудливую тень на дорогу. Но там он будет слишком заметен. У дальнего поворота улицы белели на ярком солнце каменные надгробия на кладбище; за ними виднелась уединенная рощица. Самое подходящее место. Кроме того, на кладбище могут быть интересные памятники; надо бы как-нибудь собраться снять с них копии. По крайней мере, это поможет как-то убить время.

Фрайерс спустился с крыльца и перешел улицу. Взбираясь на холм, он почувствовал беспокойство. Что, если местным жителям не нравится, когда приезжие топчутся над головами их прапрадедов? Хотя, куда там. Наоборот, здешние обитатели наверняка гордятся тем, как далеко в прошлое уходят их корни.

Вот, например. Фрайерс сверху вниз поглядел на небольшой белый камень, почти стертый от старости. Эфраим Лундт, скончался в 1887 году, на 63-м году жизни.  Не так давно, как он ожидал. Видимо, не стоило судить о возрасте надгробия по его состоянию; светлые камни снашиваются быстрее.

Рядом Фрайерс заметил памятник постарше, который выглядел лучше. Иоганн Стуртевант, призван Творцом в 1833-м, на пятьдесят первом году. Его преданная жена Кора присоединилась к нему в Раю в 1870-м, на семьдесят восьмом году.  Прожить сорок лет вдовой, да еще в таком месте!

Чуть дальше виднелась небольшая ивовая роща, а за ней – неряшливая живая изгородь. Подойдя к ним, Фрайерс расстегнул ширинку и выпустил на корни дерева желтую брызгучую струю. Вокруг закружились потревоженные насекомые. Справа Джереми заметил надгробия – Бакхолтер, Стадемайр, ван Миер… – которые собрались рядом, как зрители; но здесь никто не мог его увидеть, разве что призраки умерших, а они наверняка смотрели на него с сочувствием. Возможно, даже с завистью. Как давно его избалованного городской жизнью члена не касался солнечный свет? Да, это местечко должно благотворно действовать на здоровье! Фрайерс застегнулся и, не имея нужды сливать за собой воду, вернулся к могилам.

Он медленно побрел между рядами памятников, время от времени останавливаясь и читая надписи на камнях постарше. От тишины и ощущения физического и душевного покоя снова потянуло в сон. На многих надгробиях были изображены лица – ангельские головки или черепа. На некоторых камнях поновее, вроде того, что он только что прошел, красовались плакучие ивы. Были на кладбище и надгробия поменьше, для детей. Представляя себе крошечные деревянные гробики, Фрайерс попытался вообразить, что чувствовали родители во времена, когда половина населения умирала в детстве. Может быть, они не особенно-то и горевали.

Часто у семейных пар было общее надгробие, но нередко камней было два, один – для мужа, другой – для жены. Как будто они при жизни спали в разных постелях и не видели смысла что-то менять после смерти. Вот могилы ван Миеров, Рахили и Яна, два камня рядом, как изголовья кроватей. У нее:

1845–1912.

Где я теперь,

Там будете и вы.

Этакое жизнерадостное напоминание. У муженька:

1826–1906.

Напомню: краток путь земной,

Скоро пойдете вслед за мной.

Не то, о чем сейчас хотелось размышлять. Может, попозже. Фрайерс пошел дальше, стирая пот с шеи. Может, он так устал от солнца. Между надгробий порхали бабочки, в высокой траве у подножия холма возились пчелы. Он снова посмотрел на магазин напротив. Дверь по-прежнему оставалась закрытой. Никто так и не появился.

Почти в самом конце ряда Фрайерс нагнулся и попытался разобрать очередную надпись. Сланцевая плита осы́палась и стала почти нечитаемой. Выпрямляться было слишком утомительно. Фрайерс бросил пиджак и конверт, тяжело уселся на землю и вытянул ноги; ботинки оказались в тени соседнего надгробия. Оно было самым крупным в ряду: темная квадратная колонна с неровной покатой вершиной, явно высеченной так нарочно, как будто памятник изображал обломленный шпиль. Фрайерс вытянул шею, чтобы прочитать надпись. Под этим надгробием покоилась целая семья. Возможно, из соображений экономии: можно оставлять немного свободного места после имен и добавлять даты смерти одну за другой по мере того, как люди умирали.

Супруги умерли в один год. Что поделать, иногда такое случается от тоски. Был ли подобный исход счастливее или только еще печальнее?

Исайя Троэт, 1839 –1877

Ханна Троэт, 1845 –1877

У Фрайерса отяжелели веки. Он откинулся на спину, лег головой на траву и, прищурившись, стал разбирать остальные имена.

Их дети:

Руфь, 1863 –1877

Тавита, 1865 –1877

Амос, 1866 –1877

Авессалом, 1868 –

Фамарь, 1871–1877

Лия, 1873 –1877

Товия, 1876 –1877

Странно. Они все  умерли в тот год. Видимо, случилось какое-то несчастье. Чума, наводнение или голод.

Фрайерс закрыл глаза. Солнце грело веки, травинки касались щек. Несколько секунд ему виделись давно умершие люди со странно написанными именами.

Почти погрузившись в сон, он припомнил еще одну странность: рядом с именем одного из детей, Авессалома, не было даты смерти. Фрайерс принялся бесцельно гадать, что бы это значило. Может, Авессалом просто умер в тот же год, что родился?

«Бедный малыш», – подумал Фрайерс и уснул.


* * *

Порывы ветра несут над Гудзоном вонь нефти с берега Джерси. Нефть, что-то горелое – и неожиданный аромат далеких роз.

Никто ничего не замечает – никто, кроме полноватого человечка, который пристроился на краю скамейки и положил рядом старенький зонтик. Никто больше не смотрит. Никто не понимает. Никто не видит узоров на воде, не чувствует запаха гниения в аромате цветов, не слышит скрытных звуков, которые разносятся среди травы, когда стихает ветер.

Воздух вновь замирает. Крошечные зеленые мотыльки порхают среди травинок. Над мусором жадно жужжат шершни. Никто не догадывается, что происходит. Невидимая река катится мимо парка. Планета вращается, ни о чем не подозревая. Черная тень Старика протягивается все дальше от скамейки.

Спрятанный в ней от вечернего солнца младенец мирно спит. Его крошечное оливковое личико едва высовывается из плотного свертка одеял. Рядом, безвольно обмякнув, сидит женщина, вероятно, мать: голова свисает на грудь, запавшие глаза закрыты, тощие руки лежат по бокам, как у покойницы. На земле рядом с ней валяется смятый бумажный пакет, из которого торчит горлышко бутылки. Крышка давно укатилась в траву.

Кроме троих людей на скамейке, в парке никого нет. Двигаются только шершни возле мусорного бака – пара блестящих черно-желтых тел поднимается и ныряет в неустанном поиске пищи. Старик бесстрастно наблюдает, как одно из насекомых исчезает из виду за краем бака и жадно набрасывается на какую-то гниль внутри. Второй шершень принимается летать вокруг по все расширяющейся дуге и в конце концов долетает до скамьи и зависает над бумажным пакетом. За размытым пятном крыльев яростно содрогается полосатое тело. Приземлившись на бутылку, насекомое исчезает внутри.

Внезапно воздух меняется. Старик это чувствует. Прошептав второе из Семи имен, он обращает взгляд на реку, на далекий берег и темные холмы за ним. На горизонте появились странные облака. Вторая часть действа почти завершена. Старик замирает наготове, цепенеет в предвкушении. Еще секунда… еще одна секунда…

Крошечный зеленый мотылек пролетает мимо его лица и садится на тыльную сторону его ладони. Медленно раскрывает и закрывает крылья, раскрывает и закрывает… и наконец распахивает их и застывает. Все замирает.

Женщина на другом конце скамейки во сне запрокидывает голову, как будто подставляет горло под нож. На ее губах вздувается и лопается мельчайший пузырек слюны. Рот женщины раскрывается как роза.

Высоко в небе носится из стороны в сторону белая птица, потом с воплем ныряет в сторону Гудзона.

Теперь знаки повсюду вокруг Старика. Время пришло. Старик напевает под нос смертную песнь, Девять нот, и содрогается от восторга. Он ждал этого момента больше ста лет; предвкушал, планировал, готовился к тому, что предстоит совершить. Теперь время грядет, и он знает, что долгое приготовление не было напрасным.

Небо над парком все еще ослепительно голубое. Беспощадное солнце заливает землю. Металлически поблескивающий шершень отрывается от пиршества в мусорном баке, по спирали приближается к женщине и повисает в нескольких дюймах от ее распахнутого рта. Насекомое из бутылки подлетает к лицу младенца. Мать и дитя продолжают спать.

Старик молча их разглядывает, следит, как медленно вздымается и опускается грудь женщины, смотрит на ее впалые щеки и истерзанную плоть, на погруженного в сон младенца. Вот оно, человечество, во всей красе.

У Старика есть на него планы.

Наконец, после векового созерцания, он волен действовать. Наконец будущее прояснилось. Он слышал странные пронзительные крики кружащих в небе птиц. Читал древние слова, вырезанные на почерневших кирпичах города. Видел гниль на краешке нежного лепестка и темные очертания, скрытые в облаках. Прошлой ночью, отмечая рождение мая торжественным ритуалом на крыше своего дома, он видел серп луны со звездой между рогами. Больше предзнаменований не будет.

Смахнув мотылька с руки, Старик берет зонтик, поднимается со скамейки и вдавливает крошечное насекомое в землю. Младенец, больше не защищенный от солнечного света, ворочается, морщится и открывает глаза. Полосатое насекомое садится ему на щеку; второе заинтересованно жужжит возле отчаянно дергающегося века.

Спеленатый младенец напрасно пытается высвободить руки. Его ротик распахивается в вопле. Женщина ничего не слышит и продолжает спать.

Какие-то время Старик стоит и наблюдает. Затем с ледяной улыбкой направляется к городу.


* * *

Мир потемнел. Глубокий голос выкликал его имя. Фрайерс вздрогнул, проснулся, чувствуя недовольство и страх, и обнаружил, что на его лицо падает тень. В первую секунду он не мог понять, где находится. Над ним, заслоняя солнце, кто-то стоял.

– Джереми Фрайерс?

Фрайерс промямлил что-то в ответ.

– Меня зовут Сарр Порот. Моя машина тут, на дороге.

Мужчина казался таким же высоким, как соседнее надгробие. Из-за светящего сзади солнца его трудно было рассмотреть. Все еще чувствуя себя осовелым, Фрайерс поднялся на ноги и отряхнулся, подобрал пиджак и папку. Потом потер глаза под очками.

– Извините, кажется, поездка на автобусе меня вымотала.

Фрайерс почувствовал себя глупо и попытался собраться с мыслями. Следом за Поротом прошел вдоль рядов надгробий и спустился по склону к старому темно-зеленому пикапу у обочины дороги. Кооперативный магазин на другой стороне улицы теперь был открыт, на соседней парковке стояло несколько грузовиков и легковых автомобилей. Большая их часть выглядела старыми и темными, как и те, что он видел раньше. Как автомобили на старых фотографиях. Теперь на окнах кооперативного магазина не было ставней, возле распахнутой двери лежали груды товаров, и лысеющий мужчина в очках и с характерной окладистой бородой, но без усов выволакивал на крыльцо корзины с губками, топорищами, резиновыми сапогами и рабочими комбинезонами. Казалось, он собрался съезжать. Навес над крыльцом уже заполнился, с крюков, которые прежде показались Фрайерсу такими зловещими, свисали гирлянды бельевых веревок, блестящих садовых инструментов и керосиновых ламп. Коренастый механик возился под капотом автомобиля, припаркованного возле бензоколонок. До Фрайерса доносился ритмичный скрежет какого-то металлического инструмента; вдалеке рычал трактор. Звуки цивилизации. Следуя за Поротом к автомобилю, Фрайерс моргал на свету. После сна ноги еще не совсем слушались.

Сетчатый экран в дверном проеме магазина распахнулся настежь, и на крыльцо вышли дв


убрать рекламу






а молодых человека – по виду братья, едва вышедшие из подросткового возраста, – с авоськами покупок. Парням явно было не больше девятнадцати, но оба, как и Порот, носили бороды без усов и были одеты в черные комбинезоны и белые рубашки без воротников, отчего казались почти стариками. Они оживленно о чем-то болтали, но умолкли, заметив спускающихся с кладбищенского холма мужчин. Шедший впереди Порот приветственно поднял руку, они помахали в ответ. Парень пониже изумленно посмотрел на Фрайерса, но тут же отвел взгляд и следом за братом спустился с крыльца и пошел к одному из автомобилей на стоянке. Странной, почти чужеземной казалась не столько даже их одежда, сколько манера двигаться: парни держались ближе друг к другу, а в их походке отсутствовала вызывающая развязность, характерная для многих городских мальчишек. Они забрались в кабину и в последний раз исподтишка оглянулись на Фрайерса. У того возникло подозрение, что ребята с удовольствием попялились бы еще, но это было бы проявлением неприличного любопытства. Такая сдержанность отчего-то вызывала тревогу. Фрайерс чувствовал то же, что, наверное, ощущали первые европейцы в Японии: местные жители принимали их вежливо и обходительно, но явно считали себя выше гостей.

Он пожалел, что надел саржевые брюки и «рабочую» синюю рубашку: здесь эта одежда выглядела по-идиотски, ребячески. Да еще это отвислое пузо… Настоящие  сельские жители, судя по всему, носили такие вот однообразные и неудобные на вид черно-белые наряды, какие были на Пороте и двух парнях. Фрайерс подозревал, что под рубашкой широкая спина Порота такая же мускулистая, как у всех его знакомых, тратящих по шестьсот баксов в год на абонемент в фитнес-клубах или проводящих свободное время с гантелями в университетском тренажерном зале. Правда, приглядевшись, Фрайерс заметил, что сама рубашка вся в пятнах пота и в целом выглядит не слишком чистой. Неужели он в таком виде ходит в церковь?

Порот похлопал крыло старого зеленого пикапа, как будто тот был скотиной, и с сожалением произнес:

– Машинка, может, уже не такая бодрая, какой была. – Фрайерс ожидал, что он добавит что-нибудь еще, какое-нибудь заверение в безыскусных достоинствах автомобиля, но Порот забрался на водительское сиденье и дождался, когда Фрайерс сядет рядом.

Парни только что уехали со стоянки и скрылись за поворотом дороги, так что теперь самым громким звуком в окружающей тишине был размеренный металлический скрежет с противоположной стороны дороги, где механик возился с машиной. Мужчина уставился на какую-то невидимую им деталь под капотом, но, когда Порот завел двигатель своего пикапа, посмотрел в их сторону, без дружелюбия или интереса. Его борода выглядела неуместно рядом с засаленным комбинезоном: как будто библейский персонаж пытался сойти за современного человека.

То ли желая произвести впечатление, то ли просто торопясь вернуться домой, Порот вел быстро. Благодаря высоте автомобиля перед Фрайерсом открывался отличный обзор дороги. На каждой неровности оба подскакивали на пружинистых черных сиденьях, как ковбои на лошадях. Фрайерс несколько раз невольно клал руку на поцарапанный металл приборной панели. Он исподтишка поглядел на Порота. Кожа его спутника была удивительно светлой для человека, который проводил большую часть дня под открытым небом. По сравнению с темной бородой его лицо казалось еще бледнее. Из-за бороды и невероятных размеров Порота трудно было определить его возраст. Глядя на фотографию, Фрайерс решил, что хозяину фермы около сорока, но теперь начинал подозревать, что он по меньшей мере на десять лет моложе, может быть, даже его ровесник. Попробовал мысленно убрать бороду с подбородка спутника и укоротить длинные, явно остриженные дома волосы. Как выглядел бы Порот, живи он в городе? Фрайерс попытался вообразить своего спутника в костюме-тройке или в вагоне метро, с чемоданом под мышкой; или потягивающим пиво в ресторанчике возле Абингдонского парка… Нет, все не то. Порот никуда не вписывался. Он был слишком высоким, слишком широким в плечах, как будто специально созданным для работы на свежем воздухе. Черты его лица были слишком суровыми, лоб слишком выдавался вперед. Казалось, что в городе не может быть подобного человека.

Порот до сих пор не спросил у Фрайерса ничего о нем самом, о его интересах, впечатлениях – никакой болтовни, которую можно было бы завязать с воскресным гостем. Может, Фрайерс сделал что-то не так? Возможно, Пороту не понравилось, что он задремал на кладбище.

– Я умудрился уснуть на кладбище, в месте упокоения, так сказать, – сказал Фрайерс, перекрикивая шум двигателя. – Надеюсь, я не нарушил покой каких-нибудь ваших родственников.

Как ни странно, Порот ответил не сразу, а сначала как бы исподтишка глянул на Фрайерса.

– По правде говоря, – произнес он наконец, – тут практически все друг другу родственники. Мы все как одно племя. Сами понимаете, ограниченная территория, где живет несколько крупных семейств. Социологам здесь понравилось бы.

Порот говорил с ним как равный: один образованный человек обращался к другому. Фрайерсу тут же вспомнились слова в письме Деборы: Мы с мужем учились в колледже за пределами общины.  Сарр определенно хотел об этом напомнить.

– Звучит несколько… кровосмесительно. – Фрайерс тут же пожалел о своих словах. – Я не хочу сказать, что вы здесь практикуете кровосмешение.

Порот пожал плечами.

– Не больше, чем в любом другом племени. В нашей общине довольно строгие порядки. Члены Братства живут не только в Гилеаде, так что мы не заключаем браки только между собой. Моя жена родом из Сидона, деревеньки в Пенсильвании, еще меньше нашей.

– Вы познакомились в колледже?

– Нет, мы впервые встретились за много лет до этого, на Кваринале – это что-то вроде фермерского фестиваля. Но после этого не виделись до самого колледжа. Я учился в Трентоне, Дебора провела два года в Пейдже. В библейском колледже. – Он помедлил. – Мы вернулись в Гилеад всего шесть-семь месяцев назад. Дебора все еще пытается вписаться в общину.

– А это так важно?

– Очень.

Фрайерс почувствовал возрастающий интерес.

– В таком случае, подозреваю, у нас с ней будет много общего.

Порот быстро глянул на него.

– В каком смысле?

– Мы оба приезжие.

Его собеседник какое-то время размышлял, нахмурившись.

– Пожалуй, да. В Гилеаде есть несколько влиятельных личностей, и некоторые до сих пор не вполне ее признали. Все это Деборе немного в новинку. Она пока даже не разобралась во всех семейных делах. Нужно запомнить много новых лиц. Имен. Связей.

– Да, многие из этих имен есть на надгробиях. Стуртеванты, ван Миеры…

– Вот именно. А еще Райды, Троэты, Бакхолтеры, несколько Вердоков…

– То надгробие, под которым я уснул, – припомнил Фрайерс. – Троэты.

– А, да, – Порот не отводил взгляд от дороги. – Дальняя ветвь семьи моей матери. Она тоже из Троэтов. Но этой ветви больше нет.

– Кажется, они все погибли одновременно.

Порот кивнул.

– Говорят, случился какой-то пожар. Пути Господни неисповедимы. – Он умолк, потом, как будто сообразив, что этого может быть недостаточно, добавил: – Пожары в деревнях всегда были серьезной опасностью. Правда, нынче и у нас люди живут примерно так же, как все остальные, и умирают от тех же болезней: сердечные приступы, рак; время от времени случается несчастный случай… Все как обычно. Разумеется, когда работаешь в полную силу, дышишь свежим воздухом и питаешься тем, что сам вырастил, можно прожить на несколько лет дольше.

– Ну что же, этим летом я тоже намерен хорошенько поработать, – заявил Фрайерс, откидываясь на спинку сидения. – Хотя моя работа по большей части умственная. Но даже ею заниматься тут как будто полезнее. – Он похлопал себя по животу. – Может, сумею сбросить несколько фунтов.

Впервые за время их разговора Порот улыбнулся.

– Должен предупредить: Дебора отлично готовит. Надеюсь, вы умеете противостоять плотским искушениям.

Фрайерс рассмеялся.

– Подозреваю, не лучше других. Знаете ведь, как лучше всего избавиться от искушений. – Он вновь рассмеялся и глянул на Порота, но тот больше не улыбался.


Они уже миновали ряд кирпичных домов. Все строения были замечательны только отсутствием на лужайках детских игрушек, полуразобранных автомобилей и дурацких украшений, какие Фрайерс видел рядом с другими загородными домами. Многие здания окружали грядки, на которых тут и там пробивались зеленые ростки. Дети работали в садах наравне со старшими. Когда машина проезжала мимо, они махали Пороту и с любопытством поглядывали на Фрайерса.

Один из домов только строился, и по лесам вокруг него сновали бородатые мужчины, как моряки на корабельных снастях. Они тоже махали с безразличными лицами.

– Смотрю, у вас нет запрета на работу по воскресеньям, – заметил Фрайерс.

– Даже наоборот. Мы верим, что труд благословен, и должно освящать им каждый день. «Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе».

– Аминь, – по привычке откликнулся Фрайерс, хотя цитаты из Библии обычно вызывали у него скуку; как иноязычный текст, ставший бессмысленным из-за перевода. Но теперь он, по крайней мере, знал, отчего одежда Порота находится в таком состоянии: по всей видимости, каждое пятно пота было знаком отличия.

Они поднялись на небольшую возвышенность, и Пороту пришлось прибавить оборотов двигателя, чтобы не потерять скорость. На другой стороне дорога проходила мимо обширного красного фермерского дома с громадным амбаром, который казался пришпиленным к земле большой силосной башней. На склоне паслись коровы.

– Это хозяйство, судя по всему, процветает, – заметил Фрайерс.

– Молочная ферма Вердоков, – сказал Порот. – Тоже родня. Лиза Вердок – сестра моего отца.

Все коровы стояли головами в одну сторону, как будто молились. Несколько животных в стаде двигались как в замедленной съемке, но остальные оставались неподвижными, будто нарисованными на рекламном щите. Фрайерс уловил запах травы и навоза и глубоко вздохнул. Вроде как все это очень полезно.

– Они встают задом к ветру, – говорил между тем Порот, – так что, если все стадо смотрит на восток, как сейчас, – это к хорошей погоде. – Он кивнул на более внушительный дом в конце длинной аллеи, показавшийся следом за фермой: – Стуртеванты. Брат Иорам – достаточно влиятельный человек в нашей общине.

– У вашего отца тоже есть ферма поблизости?

– Нет, этой осенью будет десять лет, как он умер. И он никогда не был фермером. Он управлял кооперативным магазином. Как и его отец, и отец его  отца. Теперь магазином управляют Стуртеванты, брат Берт и сестра Амелия. Мать Берта из Стадемайров, так что он, получается… двоюродный или троюродный брат, – Сарр ухмыльнулся. – Как видите, семейные связи становятся все сложнее.

– Думаю, я стану считать всех здесь одной большой счастливой семьей.

Порот как будто на какое-то время задумался.

– Да, – наконец откликнулся он. – Да. Счастливой, – и кивнул, скорее собственным мыслям, чем собеседнику.

Фрайерс смотрел на проплывающие мимо виды, темные поля, простеганные рядами ранней кукурузы. Значит, Порот вернулся к земле после того, как несколько поколений его семьи прожили в городе. В каком-то смысле он был таким же профаном в фермерстве, как сам Фрайерс. Отчего-то эта мысль утешала.

Они свернули вправо и стали спускаться по чуть более крутому склону. У основания холма Порот резко свернул влево, на тенистую дорогу, вдоль которой бежал наполовину скрытый за деревьями быстрый поток. Через открытое окно Фрайерс слышал постоянный шум: вода катилась по камням, как будто напевая себе под нос.

– Ручей Уасакиг, – сказал Порот, повышая голос. – Его протока проходит возле границы нашего участка.

Они ехали вдоль ручья, мимо взъерошенных фруктовых садов, полей и редких, древних на вид фермерских домов – в такие зимними ночами стучатся продрогшие путники, а внутри в очаге горит огонь. Все это выглядело сценой прямиком из какой-то из его детских книг.

– Надо же, – сказал Фрайерс, – как будто мы в тысяче миль от Нью-Йорка.

Порот посмотрел на него с любопытством.

– Это приятное ощущение, или нет?

– Думаю… приятное, – Фрайерс улыбнулся. – Ближе к вечеру станет понятнее.

Дальше дорога шла сквозь рощу буков и тополей. По крыше автомобиля застучали ветки, по лобовому стеклу зашлепали листья. Фрайерс отодвинулся от окна и мелькающей рядом растительности.

– Как по мне, – неожиданно заявил Порот, – так тысяча миль – это как раз сколько нужно, – судя по всему, он хотел высказаться. – Было бы две тысячи – я бы только обрадовался.

– Вот как? – Фрайерс все еще смотрел на мелькающие ветви. – Как я понимаю, вы не собираетесь на Манхэттен.

– Не собираюсь. Впервые я там побывал лет десять назад, и с тех пор ноги моей там не было.

О-хо-хо. Джереми на мгновение позабыл, где находится: среди деревенщины, пусть и более ухоженной ее разновидности. На выборах эти люди голосовали против городов и, вероятно, проповедовали против них.

– Кажется, та поездка вышла не слишком приятной.

– Запоминающейся – это уж точно. Может быть, я как-нибудь о ней расскажу.

Фрайерс задумался, подразумевал ли он: если вы останетесь на лето. 

– И сколько вам тогда было?

– Дайте подумать. Мне тогда было… всего семнадцать.

Получается, Порот моложе него. В это трудно было поверить. Как и в то, что молодой человек со здоровым любопытством мог вырасти так близко от Нью-Йорка и ни разу не запрыгнуть в автобус и не скататься в город, чтобы поглядеть, каково оно там.

– Мир огромен, Сарр. Вам не кажется, что стоит присмотреться к нему еще раз?

Порот покачал головой.

– Я уже насмотрелся на мир, с меня достаточно. Прожил там семь лет. Сколько лет вы провели здесь?

– Ни одного, разумеется, – сказал Фрайерс. – Но это же совсем другое дело.

– Я бы поспорил, – ответил Порот. – Вы видели только одну сторону мира. Я видел обе. А теперь, как и положено, вернулся домой.

– Чтобы больше никогда не уезжать?

– Да, сэр! Я и помереть намерен тут, в Хантердоне.

– И Дебора, – осторожно уточнил Фрайерс, – с вами согласна? – Он уже подозревал, что с ней все не так просто.

– Нет, Дебора немного… беспокойнее. И определенно не спешит с выводами. Она несколько раз бывала в городе, и я не стану врать, что она разделяет мое мнение.

– Значит, это Дебора повесила объявление в библиотеке?

На лице Порота отобразилось недоумение.

– В какой библиотеке?

– Линдауэра, где я занимаюсь исследованием. Именно там я увидел ваше объявление, на доске.

Порот отвел глаза от дороги и с подозрением посмотрел на Фрайерса.

– Вы имеете в виду написанную Деборой заметку?

– Ее самую. Кажется, на каком-то листке для рецептов.

Фермер покачал головой.

– Не может быть. Я сам ее вывесил на автобусном вокзале во Флемингтоне. Поначалу я не был уверен, что нам нужны постояльцы откуда-то издалека.

– В смысле, из Нью-Йорка?

– Да, поначалу. Видите ли, мы никогда прежде этим не занимались. И нам казалось, что будет безопаснее по первости сдать помещение кому-то, знакомому с районом. Объявление было вроде эксперимента. Я подумал, что кто-нибудь проездом во Флемингтоне заметит его на автобусной остановке, – он помедлил. – Я думал, вы его именно там и видели.

– Не-а. До сегодняшнего дня я ни разу не бывал во Флемингтоне. – Фрайерс пребывал в таком же недоумении, как Порот, но вместе с тем наслаждался замешательством спутника. – Я определенно увидел ваше объявление в Нью-Йорке. Видимо, кто-то решил его перевесить.

– Да, но кто? 

Фрайерс пожал плечами.

– Наверное, какой-то доброхот. Или, может быть, судьба. Или у вас есть кто-то еще на примете?

Порот задумчиво уставился на дорогу, постукивая пальцами по рулю, и ничего не сказал.

Через несколько минут, когда деревья поредели, он все еще молчал. Впереди дорога разделялась, и правое ответвление вело к переправе. На противоположном берегу ручья, на середине склона стоял под охраной ряда престарелых кедров небольшой приземистый каменный дом с шиферной крышей. Его стены заросли плетьми какого-то вьющегося растения. Целая армия цветов отделяла дом от раскинувшегося вокруг луга. Впереди были высажены дополнительные ряды, которые ступенями спускались к воде.

Над ручьем изгибалась каменная арка моста, построенного из того же камня, что и дом, и такого узкого, что по нему мог бы проехать только один автомобиль. Перила были низкими и явно непрочными. Водитель успел бы услышать, как они гнутся и ломаются под весом машины, но простые деревянные планки не смогли бы предотвратить падение. Когда автомобиль въехал на мост, Фрайерс невольно задержал дыхание, но Порот вел уверенно, возможно, даже с некоторой лихостью.

На другой стороне, на дороге у основания холма он неожиданно замедлил ход. Отсюда дом казался сторожевой крепостью, оберегающей жителей от наступления цивилизации. Окружающие его цветы были спящими стражами, готовыми пробудиться в любую секунду.

– Симпатичный домик, – заметил Фрайерс, когда они проехали мимо.

Порот кивнул.

– Дом моей матери. Я думал, что она будет в саду. Эту часть дня она обычно проводит там. – Он оглядел двор, пытаясь угадать, дома ли она, и как будто несколько встревожился, не найдя никаких определенных знаков. Хотя, может, его до сих пор донимала мысль об объявлении.

– А это что такое? – спросил Фрайерс, кивая на троицу ящиков на ножках, что-то вроде карликовых шкафов, установленных во дворе в самом дальнем от ручья углу.

– Ульи, – ответил Порот. – Она держала пчел, даже когда мы жили в городе. Они вечно жалили нас с отцом. – При этом воспоминании он покачал головой.

Когда они проехали чуть дальше по дороге, Фрайерс оглянулся. Ему показалось, что за секунду до того, как дом скрылся за стеной самшита, в одном из окон на втором этаже показалось лицо, хмуро глянувшее на них из темноты.


* * *

Миссис Порот овдовела больше девяти лет назад. Этим вечером она стояла на верхней площадке лестницы и смотрела вслед автомобилю до тех пор, пока он не скрылся из виду. Солнечный свет падал под углом сквозь мелкие стеклянные квадраты и резко оттенял черты лица женщины: сильный, почти ястребиный нос, мужественный подбородок и жесткие короткие линии в уголках опущенных как будто в печали губ. А ей было о чем печалиться. Видение подтвердилось. Пророчество оказалось верным. Иная женщина расплакалась бы.

Весной миссис Порот обычно проводила воскресные дни в саду, безмолвно ухаживая за розовыми кустами. Но сегодня она, бледная и обеспокоенная, вернулась к себе после длительной утренней службы в доме Амоса Райда – долгих песнопений и воззваний к Господу – и заняла пост перед окном с твердым намерением не пропустить автомобиль сына и увидеть привезенного им гостя до того, как тот увидит ее.

Теперь она его видела.

Погрузившись в размышления, женщина спустилась по старой лестнице и как во сне прошла среди протянувшихся поперек гостиной теней к входной двери. Снаружи она без улыбки посмотрела на сад. Солнце скрылось в легкой дымке, и все вокруг заливал янтарный свет. Среди цветочных рядов на южном склоне холма сонно возились пчелы. Миссис Порот застыла в дверном проеме; ее волосы все еще оставались черными – седина лишь недавно прочертила их угольно-серыми полосами, ее черное платье доставало почти до полу. Женщина казалась единственным по-настоящему темным пятном в округе.

Ей нужно было поразмыслить о столь многом, о событиях столь мрачных, что разум поначалу отказался их касаться и по привычке обратился к повседневным заботам о земле, растениях и погоде. Наметанным глазом женщина окинула ряды цветов. Клумбы тянулись вниз по склону холма, мимо раскиданных тут и там розовых кустов и сиреней, до самого берега ручья. До сих пор, как и предвидела миссис Порот, стояла необычайно теплая погода, но теперь все указывало на то, что лето будет особенно суровым. Тюльпаны и гиацинты начинали увядать, и женщина знала, что уже скоро – слишком рано, может быть, уже на этой неделе – расцветет лаванда; в ближайшее время ее нужно будет собирать.

Кусты сирени тоже расцвели раньше времени, еще месяц назад, хотя должны были полностью распуститься только к сегодняшнему дню, первому мая, Бельтайну, священной, как считали некоторые, даты для тинне  Белена – жертвенного огня древнего бога. Легенда обещала красоту на весь следующий год всякому, кто искупается в этот день в росе с сирени.

Обещание это было для миссис Порот пустым звуком. Годы ее красоты давно миновали, и она уже перестала по ним тосковать. Никто на свете больше ее не заботил, даже собственный сын, Сарр. Сирени тоже отцветали; скоро они завянут и побуреют.

Женщина вышла из дома и с мрачным видом зашагала между ровными рядами цветов под аккомпанемент жужжания цикад и пчел. Жизни растений, пусть и короткие, всегда интересовали ее куда больше, чем людские. Крокусы и подснежники давно отошли, нарциссы почти увяли, но пионы и качим только распускались. Другие цветы как раз достигли пика цветения: голубые и фиолетовые водосборы, листья которых могут придать смелости боязливому; нежные розовые левкои, проросшие из слез Девы Марии, – их лепестки можно использовать для прорицания; ландыши, которые, как говорили, родились из крови святого, бившегося с драконами в лесной чаще, – приготовленные должным образом, чашечки их цветков помогают при потере памяти.

Не то чтобы у миссис Порот были проблемы с памятью, или ей недоставало храбрости или сил прорицания. Она ничего не забывала, мало чего боялась и предвидела больше, чем хотела бы. Господь в своей жестокой мудрости выделил ее из прочих. Он показал ей тени будущего, измучил видениями грядущего мира. И проследил, чтобы ее счастье никогда не было долгим, какое бы добро ни выпало ей на долю.

Так было не всегда. Она родилась, как говорили в Братстве, «одаренной»: время от времени ей случалось сделать некое смутное предсказание, случайную счастливую догадку или прочесть потаенную мысль при взгляде на лицо человека; но это умели многие женщины в ее семье. До нее были и другие.

Троэты были людьми некрупными и больше интересовались учением, чем фермерством, что обособляло их от остальной общины. Но в каком-то смысле им досталась иная сила, чем фермерам. Как ни странно, этой силой, как правило, обладали женщины, и выражалась она не в противопоставлении себя природе, не в бесплодных попытках ею управлять, но в своеобразном повседневном союзе с ее законами. И в ответ природа вознаграждала их, женщины в семье Троэт – по меньшей мере, одна или две в каждом поколении – имели особенное чутье, как будто куда лучше фермеров понимали особенности важнейших процессов: дождей, грядущих ветров, циклов жизни растительности, сменяющихся времен года и фаз луны. Миссис Порот помнила, что ее бабушка по материнской линии, похороненная под фамилией Бакхолтер, но урожденная Троэт, умела читать погоду по петушиному крику или по углу солнечных лучей и между делом говорила о «неприметных знаках», на которые другие не обращали внимания. Она не могла объяснить свой дар. Когда ее спрашивали о нем, – как делала, будучи еще ребенком, внучка, – пожилая женщина лишь пожимала плечами и отвечала, что у нее просто «другой способ смотреть на мир».

Сама миссис Порот, как считалось, унаследовала некоторые способности от своей бабки; ребенком она смутно начала понимать, как заставить мир говорить с ней запахами и оттенками цветов, формой листьев или облаков. В ее талантах не было ничего особенного – до тринадцатого лета ее жизни, когда, подчиняясь необъяснимому порыву, она в день похорон бабки забралась по лестнице на чердак дома старой женщины и нашла Картинки.

Неумелые рисунки были выведены яркими карандашами и мелками на дешевой, пожелтевшей и хрупкой от старости бумаге – такие мог нацарапать девятилетний ребенок. Судя по всему, с тех пор прошло по меньшей мере полвека.

Распахнув глаза от изумления, девочка разглядывала одну картинку за другой и чувствовала, как внезапно сильнее забилось ее сердце. И хотя они были неумелыми, изображения выделялись на фоне растрескавшейся, пожелтевшей бумаги с ужасающей ясностью. Двадцать одна Картинка, каждая на отдельном листе – и все они внушили девочке невыразимый ужас, каждая по-своему. Было там белое, похожее на птицу создание с окровавленной грудкой, оно явно умирало. Был омут с черной водой, под поверхностью которой что-то таилось. Бледно-желтая книга, толстая и отчего-то отвратительная. Невысокий земляной холм странной формы, сатанински-красное солнце, холодная, гнетущая луна и круглый белый предмет на черном фоне, который девочка поначалу приняла за еще одно небесное тело, какую-то планету или луну, но в конце концов с содроганием осознала, что это громадный, круглый, лишенный век глаз.

Некоторые изображения были столь странными, что она не могла понять их смысла. Например, тонкая и черная вроде бы палка. Или существа, похожие на собак, но так дурно нарисованных, что нельзя было сказать наверняка. Или нечто одутловатое – то ли свернувшийся червь, то ли улыбающиеся губы. Еще на одном рисунке было что-то темное и бесформенное в окружении неопределенной мертвечины и гниющих листьев. Как будто ребенок пытался нарисовать существо, о котором слышал, но никогда не видел собственными глазами.

И каждая Картинка вызывала невероятные воспоминания. Еще более странным было изображение трех кругов, один в другом, с красной чертой поперек. Оно отчего-то казалось почти болезненно знакомым. Другие были еще хуже: ужасающая сцена, целиком нарисованная белым, другая – черным; уродливая форма, должно быть, роза, но отчего-то с зубами; и дерево, на котором сидит существо, глядит и манит к себе.

Девочка знала, что манит оно ее. Комната начала опрокидываться. Девочка начала соскальзывать, падать, мир завертелся вокруг нее, подтягивая все ближе к ужасной твари на дереве…

Несмотря на головокружение, у нее хватило сил спрятать чудовищные Картинки, сунуть их под стопку старых бумаг. Только потом, едва разбирая дорогу, почти в бреду она спустилась по лестнице.

Когда через несколько минут родственники отыскали лежащего без чувств ребенка на площадке второго этажа, все решили, что она упала. Девочку перенесли в бабушкину спальню и уложили на кровать покойницы. Кое-кто чувствовал себя неуютно, используя комнату столь недавно умершей женщины, и один из младших братьев вслух предположил, что его сестра могла упасть после того, как увидела на чердаке призрак бабки. Но члены Братства были в первую очередь людьми практичными и не придавали значения подобным опасениям. Они знали, что могут не бояться привидений.

Девочка пролежала весь день как заколдованная, от ее слабого дыхания едва колыхалось поднесенное к ноздрям гусиное перо. Лицо превратилось в неподвижную маску. Когда кто-то поднял ей веко, оказалось, что глаз закатился так далеко наверх, что виднеется только белок, как будто ребенок пытался заглянуть внутрь собственного черепа. Семья только что похоронила одну родственницу и теперь боялась за жизнь девочки. Ее родные много часов провели в молитвах, упрашивая Господа удовлетвориться старой благочестивой женщиной, которую Он только что призвал к себе, и пощадить никчемное дитя. Но если небеса услышали их мольбы, они не подали виду.

Беспамятство продлилось всю ночь до утра; в жаркий и безветренный день дом превратился в печку. Члены Братства собрались на первом этаже, вытирали пот со лбов и молились за душу девочки. Многие уже мысленно готовились к новым похоронам. Кое-кто гадал, не наказание ли это всего клана Троэтов за их своеволие.

И так продолжалось до вечера, когда девочка внезапно села в постели с широко распахнутыми глазами и напугала собравшихся вокруг постели людей криком: «Жжется, жжется!» Ее тут же объявили выздоровевшей, а внезапное пробуждение посчитали лишь завершением кошмара. Семья с облегчением обнаружила, что, несмотря на ее слова, жара у девочки нет.

Но она была уверена, что кошмар не был сном. Пока она лежала в бабкиной постели, ее преследовали видения, сцены убийства. Девушка, девочка вроде нее самой вот-вот погибнет где-то совсем рядом с Гилеадом. В видениях были свет, дерево и странный рисунок с кругами…

Путаные рассказы ребенка не отмели немедленно: зная, что Господь время от времени позволяет человеку заглянуть в будущее, Братство очень серьезно относилось к подобным предостережениям. Но в бессвязном лепете трудно было отыскать что-то определенное. Дерево? Всего в полумиле от дома растут тысячи деревьев. Девушка? Это может быть чья угодно сестра или дочь. Что же до рисунка, как вообще разобрать, о чем речь? Едва ли можно было что-то предпринять на основании столь неясного пророчества.

И в конце концов она сдалась. Может, правы ее семья и остальные. Может, все это действительно всего лишь кошмар, навеянный найденными Картинками – а их существование девочка старательно скрывала.


Через два дня группа охотников нашла в части леса под названием Закуток Маккини подвешенное на дереве полуобгоревшее тело девушки из соседней деревни.

Девочка чувствовала себя отчасти виноватой в ее гибели. Даже чужак не заслуживал столь чудовищной смерти. Ей было даровано видение, но она ему не вняла. Подобное никогда больше не случится.

Все это произошло в 1939 году. С тех пор миссис Порот много раз перебирала Картинки, изучала их перед сном, сидя в постели, пусть и без особой охоты. Ей уже не нужно было разглядывать все. Достаточно было пристально всмотреться в несколько выбранных наугад. И сны всегда приходили.

Она никогда никому не рассказывала о том, откуда проистекает ее знание. Община ни о чем не подозревала. Братство считало миссис Порот примером благочестия. После того, как первое ее предсказание оказалось истинным,


убрать рекламу






члены общины стали относиться к ней с суеверным почтением – и не без легкого страха – и часто обращались за советом. Миссис Порот сомневалась, что они с пониманием отнеслись бы к Картинкам.

Она сама терпеть не могла отвратительные изображения, потому что знала, какие ужасные видения вдохновляли их создателя. Знала, что это за темное, бесформенное существо и на какие чудовищные деяния оно способно. Поняла смысл символа из трех кругов и его назначение. И узнала – и знала всегда, – кто создал все изображения. Уже в первых снах в доме бабки она видела Картинки в руках своего пропавшего предка, Авессалома Троэта.

Через много лет она смутно начала подозревать, какие наставления мог получить мальчик. И содрогалась при мысли о них. Потому что во всех снах, которые навевали Картинки, присутствовала мрачная уверенность, отравляющая каждую минуту ее жизни; видение будущего, которое, как она знала, будучи девочкой, женщиной и теперь – одинокой вдовой, невозможно изменить или предотвратить.

В то же время она знала, что должна попытаться. Разумеется, именно этого ожидал от нее Господь.

В последние годы миссис Порот реже обращалась к Картинкам – так человек откладывает, не прочитав, письма с дурными известиями. Она даже избегала их и предпочитала засунуть поглубже в большую Библию в кожаном переплете, что лежала на столике рядом с постелью, как будто надеялась их освятить. Ей не нужно было открывать Библию, она помнила каждое слово в книге так же хорошо, как нарисованные Авессаломом изображения.

И ныне чего ожидать мне, Господи? Надежда моя – на Тебя. 

Спускаясь к ручью, миссис Порот нахмурилась; что-то в представшей перед ней картине ее тревожило. Тут и там по склону были разбросаны розовые кусты: поздние чайные, ранние дамасские, моховые. Они о чем-то ей напоминали.

Прошлой ночью, зная, что первого мая в их общине появится гость, чужак, – и с ужасом осознавая, что, точно в соответствии с пророчеством, вскоре наступит месяц двух полнолуний, – женщина поддалась любопытству и требованиям совести. Перед сном она раскрыла Библию, вытащила Картинки и наугад вытянула изображения луны, розы и змеи.

Во сне, как припомнила теперь миссис Порот, она оказалась прямо здесь, в саду, рядом с тем кустом моховых роз на полпути к ручью.

К ней начали смутно возвращаться образы из видения.

Она шла по склону, точно как теперь, только во сне стояла жаркая ночь, в небе светила луна. В призрачном свете один лист на кусте моховой розы, один-единственный листок, скрытый в непроглядной тени дамасской розы, выглядел иначе, чем остальные, но зоркие глаза женщины заметили его за несколько ярдов. Самый его кончик казался как будто белесым…

Нет, не только кончик. Приблизившись, она увидела, что весь лист обрамлен белым, и знакомый темно-зеленый окрас отступал, как от инея или невидимого ледяного пламени.

Миссис Порот провела пальцами по поверхности. Она тонко чувствовала растения, они говорили с ней сотней неприметных знаков, и у листка наверняка была какая-то тайна.

Но на этот раз прикосновение ничего ей не сообщило. Воздух вокруг пульсировал от жужжания невидимых пчел. Ухватившись за ветку розы, миссис Порот слегка потянула листок, но тут же почувствовала пронзительную боль, вскрикнула и отдернула руку. Из ладони прямо под большим пальцем торчал бледно-зеленый шип, неровно обломанный у основания. Женщина выдернула его. Шип выглядел зловеще: изогнутый, почти дюйм длиной. Как она могла его не заметить?

Жужжание становилось все громче и настойчивее. Когда миссис Порот поднесла пораненную руку к губам и почувствовала вкус соленой, теплой крови, на ветке что-то появилось.

В нескольких дюймах от ее лица шевельнулся бутон.

Женщина распахнула глаза. Почему она не заметила его прежде? Бутон был крупнее остальных, его поверхность казалась влажной и как бы пористой. Он висел на тонкой ветке, как кусок гнилого мяса.

Миссис Порот осторожно протянула к нему руку. От ее прикосновения бутон как будто сместился. Гневное жужжание насекомых гудело в ушах тревожным набатом, и тут в сердце жаркой, залитой лунным светом и пронизанной ароматом роз ночи ее охватил холод.

Она сорвала бутон с ветки, и он тяжело лег ей на ладонь. Женщина ощупала пронизанную темными жилками чашечку цветка. Лепестки разошлись один за другим, потом отпали, как шкурка пустого фрукта. Внутри лежало бледное, липкое существо, похожее на свернутый кусок кишки. Когда его коснулся свет луны, существо шевельнулось.

Теперь миссис Порот разглядела его как следует: жирный белый червь, толстый, как детский палец. Жирный белый червь, который у нее на глазах развернулся, поднял гладкую голову и посмотрел на нее. Жирный белый червь с человеческим лицом.

Скорчившись от отвращения, женщина бросила существо на землю. Она была уверена, что слышала вопль, когда раздавила его ботинком. Что человеческие легкие, человеческое горло, человеческий рот выплюнули в ее сторону слова какого-то темного, древнего языка, который она никогда прежде не слышала, – но пробудилась с уверенностью, что поняла их значение.

Сегодня днем она видела приехавшего с ее сыном гостя, полнотелого, розового и невинного. И она узнала черты его гладкого лица. Сон не лгал. Картинки были правдой. Впервые в жизни она ощутила такую усталость, что не смогла молиться.

Старик – Авессалом – все еще жил; это знание преследовало миссис Порот на протяжении всего ее безрадостного существования. Она знала, что однажды он начнет действовать, соберет актеров – мужчину, женщину, Дхола – и запустит процесс. Знала, что все начнется первого мая и завершится первого августа, в месяц двух полнолуний.

Но она всегда думала, что у нее есть еще по крайней мере десять лет. Что времени на подготовку будет больше. Она не подозревала, что все начнется так скоро. В этом году. В этом мае.

Этим летом.


* * *

Его путешествие завершается на юге, где небоскребы отражают закатное солнце и отбрасывают громадные тени поперек проспекта. Беспечная воскресная толпа заполняет тротуары, течет мимо уличных торговцев и выплескивается из магазинов, чтобы присоединиться к общей массе, которая сливается, распадается и вновь сливается, как живой поток.

Среди него незамеченным идет Старик.

Навстречу ему бредет хромой полуголый мальчишка с бледной головой, раздутой, как перезрелый фрукт; в руках у него засаленный конверт. Слепой трубач в дверном проеме заброшенного здания пытается передудеть шум автомобилей. Кто-то ссутулился над таксофоном – яростно двигаются губы. На углу изможденная женщина размахивает грифельной доской со множеством имен и призывает планету спасаться. Человечество было осуждено, кричит она, и сочтено недостойным.

Старик знает, что она права. Он сам – один из судей. Он поворачивается спиной к женщине и оказывается нос к носу с собственным отражением в витрине: низенький полный человечек с зонтом в руках; синий саржевый костюм, брючки с мешковатыми коленями; широкое ангельское личико в нимбе тонких белых волос.

Отражение неприметного старичка.

Когда-то у него было что-то общее с толпой, что течет теперь мимо него по тротуару. Когда-то, больше века назад, он был одним из них – частью заполонившего планету мерзкого стада. Теперь осталась лишь видимость: органы, кости, плоть. Он был начисто отмыт от человечности; он не ощущает и тени родства с этими отвратительными, обреченными созданиями – лишь ледяную, неусыпную ненависть. Старик идет по проспекту, и люди расступаются перед ним, как кукурузные стебли.

Сигнал светофора меняется с красного на зеленый, и толпа подается вперед. Автобус с ворчанием отъезжает от обочины. Скрежещут тормоза, сигналит такси. Темные кошачьи тени прячутся под припаркованной машиной, потом бросаются в проулок. Из соседнего квартала несутся детские крики, в другой части города воют сирены. Солнце клонится к далеким холмам Джерси, к фабрикам, свалкам и нефтеочистительным заводам. Старик вновь поворачивает на запад. Внезапно земля озаряется красным, заводы вспыхивают, как раскаленные, холмы охватывает пламя. Река сияет огнем.

Добрые глаза Старика моргают, он улыбается. Грядут великие события; все, что он видит теперь, никогда уже не будет прежним. Толпа, автомобили, ненавистные мордочки детей – скоро, после Вул, они уже не будут его донимать.

Но сначала требуется еще кое-какая подготовка. Осталось не так много времени, и у него не будет другой возможности. Пройдет еще пятьсот лет, прежде чем все знаки вновь сложатся как надо. Нужно действовать быстро.

Он уже отыскал мужчину, какого-то малозначительного преподавателя без семьи и будущего. В городе живут сотни таких же, как он: молодых, полных надежд и как один обреченных. Но именно этот родился в нужный день и (хотя глупый мальчишка этого не осознает) интересуется как раз нужными предметами. Сейчас он болтается по ферме и наверняка пытается убедить себя в том, что ему там нравится. Он кажется крайне внушаемым. Вполне сойдет.

Но теперь Старику предстоит куда более важное дело, с которым нужно покончить до летнего солнцестояния.

Нужно отыскать женщину.

Не какую угодно. Она должна быть верного возраста. И происхождения. И иметь правильный цвет волос.

И, разумеется, она должна обладать этим древним, высмеянным нынче качеством…


* * *

– Как тут у вас замечательно, – сказал Фрайерс, пробираясь следом за Поротом через подлесок; его восхищение было лишь отчасти неискренним.

Ферма выглядела лучше, чем на фотографии, определенно зеленее, но требовалось еще много работы, чтобы привести ее в порядок. Это было очевидно даже для Фрайерса, в последний раз видевшего ферму в фильме «Дни жатвы», в котором Ричард Гир втыкает отвертку в Сэма Шепарда. Пороты уже расчистили поле неправильной формы, почти в два раза больше футбольного – оно простиралось на запад от лужайки позади дома, мимо амбара и до извилистого ручейка у южного края их земель, – но им еще предстояло разобраться с территорией во много раз большей, включая неухоженный участок на другом берегу ручья, который, по словам Сарра, они «оставили на следующий год».

Земли были куда обширнее, чем казалось с дороги, в общей сложности почти пятьдесят акров, хотя большую часть покрывал лес или заросли сорняков, такие высокие и плотные, что сквозь них невозможно было пробиться. Но Пороты переехали сюда только прошлой осенью, напомнил себе Фрайерс, а до этого земля семь или восемь лет лежала заброшенной. Наверное, поэтому молодая пара смогла позволить себе покупку.

Теперь, когда они перекусили и оказались вдвоем на зеленом, залитом солнцем просторе, ему хотелось расспросить Порота, во сколько им обошелся участок. Но до этого Сарр почти весь день – по крайней мере, с тех пор, как они проехали дом его матери, – находился в странном расположении духа и отвечал на вежливые расспросы Фрайерса с мрачной рассеянностью. Вот там – дом брата Лукаса Флиндерса, говорил он, слегка кивая в сторону опрятного фермерского двора, когда они проезжали мимо. А этот принадлежит Райдам. А вон там живет брат Мэтт Гейзель… К другим разговорам он, судя по всему, не был расположен. Потом, пока они на головокружительной скорости преодолевали последние три мили неровной грунтовки, что вилась среди деревьев и кустарника, Порот вообще почти перестал разговаривать, стараясь не дать старому автомобилю улететь в канаву. Фрайерсу начало казаться, что дорога брыкается и извивается под колесами машины, как дикое животное, и временами едва не складывается пополам. Он покрепче вцепился в ручку двери и в надежде, что водитель сбавит скорость, вслух заметил, что она будто пытается их скинуть. Ради чего он так гонит?  Порот ответил только, что такая дорога не предназначена для езды, и даже не оглянулся на Фрайерса.

Джереми узнал дом с фотографии, как только он показался впереди: приземистое, крытое шифером строение, почти одинаковое в ширину и в высоту. Довольно старое на вид здание стояло у самой дороги, как будто ему не терпелось приветствовать странников, которые сумели забраться в такую глушь. Розовые кусты у стены теперь зазеленели, на них тут и там показались темно-красные бутоны.

Когда автомобиль подъехал поближе, на крыльцо вышла Дебора, жена Порота. У ее ног, как пара детишек, устроились две кошки. Даже с такого расстояния Фрайерс заметил, что и женщина выглядит практически так же, как на фотографии, в черном домотканом платье, которое закрывает ее тело от шеи до лодыжек. Дебора весело махнула им рукой, когда Порот вывернул руль, подогнал машину к боковой стене дома и резко остановился на пустом участке лужайки.

В первую очередь Фрайерса поразила тишина; он заметил ее, как только Порот заглушил двигатель. Когда Джереми с облегчением выбрался на твердую землю, ему показалось, что весь мир вдруг замер. Оказавшись в одиночестве в центре Гилеада, он испытал подобное ощущение неподвижности, но там она не казалась такой необъятной. В городке тишина была хрупкой, ее в любой момент должен был нарушить какой-то неизбежный шум: автомобиль, трактор или ворвавшиеся извне человеческие голоса. Здесь же, несмотря на тихое жужжание насекомых, пение птиц и шорох ветра в кронах деревьев, она была важнейшей и неизменной частью жизни.

Дебора немедленно спустилась с крыльца и пошла им навстречу. Она была симпатичной женщиной – куда симпатичнее, чем показалось сначала Фрайерсу, – с выдающимися скулами и большими темными глазами под тяжелым, неженственным лбом. Чувственные, полные губы широкого рта не очень подходили пуританскому образу. Немного косметики, подходящая одежда – и на нее можно было бы засмотреться. Черные волосы наверняка оказались бы густыми и длинными, но Дебора зачесывала их назад и стягивала на затылке в столь сложный и плотный узел, что процесс казался почти болезненным. Фрайерс попытался представить, как бы она выглядела с распущенными волосами.

– Надеюсь, вам не пришлось ждать слишком долго, – сказала женщина после того, как Сарр ее представил. – Служба у Райдов всегда выходит длинной, чтобы брат Амос успел выговориться. Я боялась, что вы не утерпите и пешком отправитесь обратно в Нью-Йорк.

Фрайерс изо всех сил постарался выглядеть дружелюбно, отчасти потому, что видел, с каким хмурым видом смотрит на жену Порот. Вероятно, ему не понравилось, как непочтительно она говорит о соседях.

– Я вовсе не собирался идти домой. По правде сказать, я немного вздремнул.

– Я нашел его на кладбище, – сказал Порот. – Под тем большим камнем Троэтов.

Дебора рассмеялась.

– Отличный выбор! Это дальние родственники Сарра.

– Да, – откликнулся Фрайерс. – Как я понимаю, тут практически все друг другу родня.

– Угадай, где оказалось твое объявление? – сказал Порот. – То, что я повесил во Флемингтоне?

– Где? – Дебора посмотрела на Фрайерса.

– Я нашел его на доске объявлений в Нью-Йорке.

Это, судя по всему, ее удивило. Женщина перевела взгляд с гостя на мужа, как будто подозревала, что мужчины что-то от нее скрывают.

– Как оно туда попало?

– Этого мы не знаем, – мрачно ответил Порот. – Наверное, какой-то шутник.

– Или какой-то добрый самаритянин, – сказала Дебора. Она задумалась, потом кивнула. – Ну, разумеется,  так и есть. Видите, как здорово все сложилось. Должно быть, это знак свыше. – Распахнув глаза, она повернулась к Фрайерсу: – Как и ваше имя – от Иеремии. Я уверена, что это тоже знак, – она широко улыбнулась. – Может, вы тоже окажетесь пророком.

Фрайерс нервно рассмеялся.

– Уверен, что он мне не родня. С другой стороны, откуда мне знать?

– Я уверена, – откликнулась женщина, – вам суждено было к нам приехать. Вы наверняка придетесь здесь как раз ко двору. – Взяв на руки одну из кошек, она пошла к дому. – А теперь пойдемте уже. У меня готов обед, а потом Сарр покажет вам округу. Вы оба наверняка проголодались. У нас есть ветчина и сыр, свежая зелень одуванчиков… – Дебора оглянулась на Фрайерса и добавила: – Не из нашего сада, мы пока ничего не собирали, но Гейзели прислали ревеневый пирог. Они живут дальше по дороге. – Повернувшись к Сарру, она сказала: – Брат Мэтт хотел зайти попозже. Думаю, ему любопытно поглядеть на нашего гостя.

– Прямо то, что доктор прописал, – сказал Фрайерс, следуя за ней. По дороге он мельком заметил за домом флигель, в котором собирался поселиться. Тот выглядел куда менее привлекательным, чем основное здание. Может, Пороты не хотели показывать ему помещение, пока он немного не разомлеет? Ну и ладно. Обед не помешает. Фрайерс поднялся по ступеням крыльца следом за Деборой, тайком поглядывая на ее бедра, упрятанные под черное платье. Подол покачивался в каком-то дюйме от пола – удивительно, что он не собирал на себя всю пыль.

Оставшийся на лужайке Порот вздохнул. Судя по всему, тема объявления была закрыта.

– Я оставлю машину снаружи, – крикнул он им вслед. – Нам надо будет выехать в пять, чтобы успеть к автобусу.

Дебора придержала сетчатую дверь, чтобы Фрайерс мог пройти, и мимо ее ног внутрь прошмыгнули две кошки, и сразу за ними – еще одна, которой он раньше не видел. Фрайерс забеспокоился; он не думал, что животных окажется так много.

Внутри дома было темно и тесно, в воздухе витал явный кошачий запах. В носу у Фрайерса подозрительно защипало. Он услышал шаги Порота на крыльце за дверью. Скрипнули старые доски.

– В задней части дома светлее, – сказала Дебора, показывая дорогу. Они миновали небольшую прихожую и комнату, которая явно служила гостиной: внутри, лицом к небольшому камину стояли кресло-качалка и низкий, довольно потертый диван. Дальше была кухня; солнечный свет лился в окна и сквозь сетчатую дверь в задней части дома.

Фрайерс не сразу понял, чего не хватает. Он напрасно оглядывался в поисках ламп, выключателей или телевизора. На каминной полке в гостиной стояла небольшая керосиновая лампа. Войдя в кухню, Фрайерс увидел еще одну на полке рядом с дверью. Он откашлялся.

– Мне казалось, что в объявлении упоминалось электричество.

– Во флигеле есть электричество, – сказал Порот, пригибаясь, чтобы войти в кухню. – Я сам сделал проводку всего пару месяцев назад. Но в нашем доме… – Он пожал плечами. – Мы предпочитаем держаться на некотором расстоянии от современного мира. Здесь, как видите, мы не зависим от города и тамошнего образа жизни.

Фрайерс не в первый раз уловил в тоне фермера намек на неодобрение. На другом конце кухни он заметил огромную чугунную дровяную печь, а рядом с ней – небольшую чистенькую плиту. Он повернулся к Деборе, которая возилась у раковины; у ее ног крутились кошки.

– Плита, как я понимаю, работает на газе?

– Все верно, – ответил Сарр. – Мы купили подержанную у человека в Трентоне.

– Дорогой, – бросила Дебора через плечо, – покажи Джереми баллоны за домом.

Посмотрев на тарелку с ветчиной, которую она поставила на кухонный стол, Фрайерс понял, насколько проголодался.

– Вот, поглядите. – Порот толкнул сетчатую дверь и провел Фрайерса на заднее крыльцо. На пыльных ступенях разлеглись еще два кота. – Каждого хватает примерно на месяц, – сказал Порот, указывая не на них, а на два похожих на миниатюрные космические кораблики серебристых баллона, установленных у задней стены дома в окружении розовых кустов и сорной травы. – Обычный пропан. Он греет нам воду и готовит еду. – Перекинув одну длинную ногу через перила, он оперся спиной о потемневший столб крыльца и сложил руки на груди.

– Я не понимаю, – сказал Фрайерс. – Вы говорили, что хотите отделиться от современного мира, но газ ничуть не древнее электричества. И, кажется, почти такой же дорогой.

Он подумал было, что обидел Порота, но эти слова фермера скорее позабавили.

– Знаю, звучит не слишком логично, – сказал он. – Я и не притворяюсь, что тут есть какая-то логика. Наши решения были по большей части… символическими. Это знаки нашей веры. – Он иронично скривил губы. – Вы понимаете, о чем я?

Фрайерс пожал плечами.

– Наверное.

– Поймите правильно, – продолжил Порот, – мы с Деборой – не какие-то фанатики. В доме есть водопровод. Я вожу автомобиль. Когда кто-то заболевает, мы обращаемся к врачу. Кое-кто в Братстве ограничивает себя еще строже. Кое-кто считает слишком строгими нас.  В нашей общине не все живут на один манер. Вы не поверите, насколько непредвзятым может быть Братство.

Фрайерсу действительно трудновато было в это поверить: он еще не забыл, как смотрели на него люди в городке. Но все же вежливо ответил:

– Полагаю, вы куда терпимее, чем я думал. Я-то решил, что у вас тут что-то вроде поселения амишей, только в стиле Нью-Джерси.

Порот скривился.

– Мы зовем их «черношляпниками». По мне они – всего лишь развлечение для туристов.

– Полагаю, я судил по внешнему виду. В смысле, вы одеваетесь практически одинаково – не считая шляп.

– У нас действительно есть кое-что общее. Кое-какие традиции, привычки – все в таком роде. – Порот показал на свои брюки: – Поглядите, например. В них нет карманов. Карманы приводят к корысти. Как только у человека появляются карманы, ему хочется в них что-нибудь положить. «Корыстолюбивый расстроит дом свой», – фермер улыбнулся. – Все это – символы, понимаете?

– И правда! То-то  мне показалось, что эти брюки выглядят странно. – Фрайерсу не терпелось рассказать об этом знакомым в Нью-Йорке.

– С бородой то же самое. Понимаете? Братья сбривают усы, потому что усы носили военные, – по крайней мере, в Европе, – а мы отказались уходить с ферм. – Порот внезапно перекинул ногу обратно и встал прямо. Он был почти на голову выше Фрайерса. – Электричество – тоже символ. В моем автомобиле есть аккумулятор; радио работает на батарейках. Нам нравится слушать библейские чтения. Но мы с Деборой не стремимся экономить силы и жить в роскоши. У нас нет никакого желания затягивать весь дом проводами. По мне, электрический провод – это золотая цепь, что приковывает человека к городу, который есть оплот греха. Мигни город – мигнули бы и мы.  Погасни город – погасли бы и мы.  Нам неплохо живется и без этой связи.

Он пошел обратно внутрь. Фрайерс на секунду задержался на крыльце, разглядывая земли позади дома, подсобные строения, фруктовый сад и поля, но вспоминая при этом чудовищную электростанцию в Астории и как она освещала ночное небо, будто океанский лайнер.

Наконец пейзаж привлек его внимание. Поля спускались от дома пологим склоном, и там, где они заканчивались, виднелся отдаленный отблеск воды. Участок был куда обширнее, чем думал Фрайерс, хотя точные границы определить было трудно: они постепенно растворялись среди леса, который служил задником для всей картины. Таящиеся под деревьями черные тени не казались привлекательными даже в разгар жаркого дня. Фрайерс внезапно осознал, как далеко оказался от города, и ощутил легкую дрожь волнения. Вот она, настоящая жизнь.


Они втроем поели на кухне, рассевшись на тяжелых стульях с высокими спинками вокруг старинного деревянного стола, который сделал какой-то давно умерший родственник Порота. Как оказалось, в доме не было столовой. Здание было слишком маленьким: три комнаты на первом этаже, две – на втором. Местами между грубыми досками пола было такое расстояние, что можно было разглядеть пространство под домом. Дебора с улыбкой заметила, что, когда она подметает пол, крошки падают через трещины в погреб, где их едят мыши.

– А их в свою очередь едят кошки, – добавил Сарр, как будто напоминая. – Все по воле Божьей.

Пока Порот читал молитву, под столом беспокойно сновали кошки, а Фрайерс изучал обоих супругов. Если не считать разницы в росте – даже сидя Сарр возвышался над гостем и женой – и того, что Дебора была пышногрудой и широкобедрой, а ее супруг – высоким и довольно сухощавым, оба они казались во многом похожими, как будто сошли с выцветшего фотоснимка какого-то предыдущего поколения. Несмотря на темные волосы, супруги могли похвастаться удивительно светлой и гладкой кожей, хотя им наверняка приходилось проводить много времени на открытом воздухе. Фрайерс уже понял, что Дебора дружелюбнее мужа, но сидя вот так, с опущенными глазами, и прислушиваясь к молитве, в которой Сарр благодарил Господа за щедрость и посланного им гостя, она исполнялась таким же сдержанным достоинством, как и муж. Они казались практически братом и сестрой: двое выращенных в глуши детей с серьезными лицами; оба – накоротке с Богом.

К концу молитвы внимание Фрайерса было полностью поглощено неодолимым желанием чихнуть.

– Ничего страшного, – пояснил он с некоторым смущением, когда хозяева дома наконец подняли головы. – Просто у меня аллергия на некоторые вещи; в основном – на кошек.

Он стиснул зубы и криво улыбнулся, когда два явно молодых зверька, один полосатый как тигр, другой – угольно-серый, подобрались ближе и стали тереться о его ноги. Фрайерс в равной мере злился и на животных, и на себя. Он бы с радостью наклонился и погладил их, почесал бы мягкую шерсть за ушами, но при каждом вздохе его нос закладывало все сильнее, как будто где-то в его теле заработал неподвластный ему механизм. У Фрайерса уже защипало уголки глаз.

Сарр молча наблюдал за ним. Вероятно, подобная неприятность казалась ему слабостью или знаком божественного неодобрения. Дебора проявила больше сочувствия.

– Мне кажется, это добрый знак, – объявила она, заглядывая под стол, где две кошки все еще деловито терлись о штанины Фрайерса в надежде оставить на незнакомце свой знак. – В смысле, то, как они к вам отнеслись. Значит, вам здесь рады. Думаю, нам всем  недоставало компании.

Сарр нахмурился. Его, судя по всему, раздражала подобная болтовня.

– Я могу выгнать их за дверь.

Этого Фрайерсу хотелось больше всего, но он не собирался устраивать представление. Животные были для Поротов почти как дети. За лето он наверняка что-нибудь придумает.

– Нет-нет, все в порядке, – легкомысленно ответил он и выдумал некое дикое объяснение (хотя как знать, может, в нем и была доля правды) о том, как аллергию можно одолеть, только если почаще общаться с животными, которые ее вызывают.

– Моему организму всего лишь нужно выработать правильные антитела, – сказал он и мысленно поклялся, что запишется к приличному аллергологу, как только вернется в город.

Дебора явно успокоилась.

– Главное, не забывайте, – сказала она, – если летом у вас начнутся подобные неприятности, в аптечке всегда есть антигистамин.

Она говорила так, будто Фрайерс уже решил остаться у них на лето. Возможно, так оно и было. Ему начинало казаться, что он с ними давно знаком. Фрайерс послушно отправился в ванную комнату за таблетками, радуясь, что Дебора не предложила ему какое-нибудь одобренное Братством средство вроде трав, грязи или еще какого безумного народного лекарства.

Ванная оказалась небольшой тесной комнаткой рядом с кухней. Крошечное занавешенное окошко смотрело на розовые кусты у боковой стены. В углу стоял большой металлический бойлер, соединенный, судя по всему, с баллонами за домом. Рядом находилась простая раковина с отдельными кранами для горячей и холодной воды. Фрайерс удивился, что никто не догадался сделать один кран, ведь для этого требовался простейший соединитель. Главное место в помещении занимала громадная старинная ванна на четырех когтистых лапах. В ней могли поместиться два человека, но потребовалось бы много часов, чтобы наполнить ее водой. Если он решит провести здесь лето, душ ему явно не светит. Фрайерс заверил себя, что в ванне легче расслабиться: какое-нибудь классическое произведение, негромкая музыка по радио – можно неплохо провести время.

Содержимое аптечки было показательным: пыльные полиэтиленовые пакетики с корешками, цветные порошки, плавающее в коричневых баночках без этикеток неопределимое нечто и тут же – нужное ему брендированное антигистаминное средство, несколько рецептурных успокоительных, препаратов от головной боли и тошноты, а на верхней полке, в самом углу – полупустая пачка средства для вагинального спринцевания с ароматом клубники. Брак Поротов, судя по всему, был несколько необычным.

К тому времени, когда Фрайерс вернулся на кухню, Дебора уже поставила рядом с ветчиной тарелку с сыром и деловито нарезала краюху плотного ржаного хлеба, какой в городе продавался в немецких пекарнях; Джереми он всегда казался слишком дорогим. Женщина орудовала ножом размером с половину меча, а Сарр бесстрастно наблюдал за ней, как король на троне.

– Все это выглядит очень  аппетитно, – сказал Фрайерс, садясь напротив Порота. Налил себе молока из большого керамического кувшина и запил таблетку.

– Это молоко, между прочим, только из-под коровы, – сказала Дебора. – Прямиком с молочной фермы дяди Сарра.

– А, я помню. Мы проехали ее по дороге. – Фрайерс проглотил большой кусок хлеба с сыром. – Готов поспорить, хлеб вы печете сами.

Дебора кивнула с довольным видом.

– Мы не покупаем хлеб с тех пор, как уехали из Трентона. Теперь я пеку его сама.

– В этой печи? – Фрайерс кивнул на громадную черную печь рядом с газовой плиткой, уже представляя себе сценки с какой-нибудь сентиментальной картины или открытки, изображающей сельскую жизнь. – На вид ей под сотню лет.

– Так и есть, – ответила Дебора. – Она такая же старая, как дом. Но с ней трудновато управляться. Мы топим ее только зимой, для отопления и… в ритуальных целях.

– Здесь сильно холодает зимой?

– Чердак надо отремонтировать, – сказал Сарр, явно наслаждаясь перспективой. – Я собираюсь положить новую теплоизоляцию этой осенью.

– Зимой здесь еще как холодает! – воскликнула Дебора. – Слышали когда-нибудь выражение «ночь трех собак», когда нужно засунуть в постель трех собак, чтобы согреться? Так вот, в этом январе нам с Сарром довелось пережить пару ночей шести кошек!

Фрайерс содрогнулся, но не при мысли о холоде. Глаза у него по-прежнему был


убрать рекламу






и красными, и он все еще хлюпал носом.

– Жуть, – заметил он. – Я бы, наверное, вовсе не выжил! Хотя на такой ферме от шести кошек должна быть какая-то польза.

– Семи, – сказала Дебора. – Вы, наверное, еще не видели Бваду. Это его  питомец, – она кивнула на Сарра.

– И где он? – спросил Фрайерс.

– Она, – поправил Сарр. – Бвада предпочитает проводить день на улице. Иногда и ночь тоже. Она куда смелее остальных. Я ее завел еще котенком.

– Толстая и ужасно злобная кошка, – добавила Дебора. – Поэтому она всегда спит одна. Остальные куда приятнее… – И до самого десерта она подробно рассказывала ему об остальных шести кошках и даже об их происхождении. Их звали Хаббакук, Товия, Азарий… Имена происходили прямиком из каких-то полузабытых частей Библии и немедленно вылетели у Фрайерса из головы. Он полностью погрузился в мысли о Деборе. Воображал, как приятно было бы зимней ночью завалиться вместе с ней в громадную перьевую постель, какая наверняка стоит у них на втором этаже, задрать ее фланелевую ночную рубашку выше талии и грудей и почувствовать, как тепло ее тела разгоняет холод и мрак снаружи.

На десерт Дебора выставила на стол красный ревеневый пирог и кружевное печенье из патоки вроде того, что продается на городских ярмарках. Выпив вторую чашку кофе, Фрайерс начал опасаться, что, если и остальные обеды будут такими же плотными, ему вряд ли удастся сбросить вес. Впрочем, он все равно останется доволен.

Как только с кофе было покончено, Порот вытер губы, оттолкнулся от стола и предложил Фрайерсу прогуляться по округе.

– Надо вам посмотреть то, ради чего вы приехали, – сказал он, вставая и потягиваясь так, что пальцы его рук согнулись под самым потолком.

– Мой сад видно отсюда, – заметила Дебора, показывая через окно на небольшой огороженный участок бурой земли рядом с домом, – он пока выглядит невзрачно, но летом там вырастут тыквы, помидоры, горох, огурцы, морковь… Могу точно сказать, что питаться мы будем отлично.

Пороты явно старались представить ферму в наилучшем свете. Должно быть, эти девяносто долларов в неделю были им очень нужны.

– В этом году мы очень уж поздно начали, – сказал Сарр, когда они с Фрайерсом спустились по ступеням заднего крыльца. Дебора решила остаться на кухне. Следом за мужчинами, как раз перед тем, как захлопнулась сетчатая дверь, наружу прошмыгнула пара кошек. – Еды, наверное, едва хватит на нас троих. Но к следующему году мы надеемся вырастить и кое-что на продажу.

Это предсказание показалось Фрайерсу слишком оптимистичным. Огород не выглядел таким уж пышным, пусть в одном месте и показались небольшие ростки моркови, а над молодыми помидорами стояли полные надежд ряды свежевыструганных колышков. В то же время почва на лужайке по соседству казалась поразительно плотной, как будто эти земли на самом деле предназначались для жилой застройки, что уже захватила значительную часть округа.

Сбоку, на другой стороне открытого пространства виднелись заросшие сорняками останки деревянного сортира; двери заслоняла трава. Фрайерс сморщил нос, когда они подошли ближе, но вокруг пахло только сырой землей и соснами.

– Можете им пользоваться, если захотите, – выдал Порот редкую шутку. – Насколько я знаю, он в полном порядке.

– Замечательно! – Фрайерс заглянул внутрь через щель между досками. В скамье зияло два отверстия, для высшей деревенской сплоченности. Все в духе настоящих первопоселенцев! Фрайерс порадовался, что на ферме есть современная канализация.

Ниже по склону стояла задней стеной к лесу похожая на казарму постройка, которую он собирался снять на лето. Именно ее он заметил с переднего крыльца. Фрайерс немедленно узнал здание с фотографии.

– Мне чудится, – спросил он, – или раньше это был курятник?

– Так и есть, – ответил Порот. – Но мы его никогда не использовали. Мы держим куриц в амбаре.

В лучах весеннего солнца здание выглядело несколько более жизнерадостно, чем в ту пору, когда была сделана фотография, хотя теперь плющ покрывал стены еще плотнее и заползал по краям окон, сужая обзор со всех сторон.

– Я еще не закончил ремонт, – сказал Порот, окидывая постройку критическим взглядом. – Нужно будет еще установить сетки. Но нам все равно стоит заглянуть внутрь.

Внутри оказалось неожиданно темно – плющ заслонял почти весь свет.

– Я подрежу его перед тем, как вы приедете. – Порот щелкнул новеньким выключателем на стене, и под потолком зажегся свет. – Если срезать ветки сейчас, к лету они отрастут снова.

Комната выглядела совершенно непривлекательной. В воображении Фрайерса она в лучшем случае могла стать монашеской кельей; помещение было лишено всякой романтики, но вполне подходило для умственных трудов, которым он надеялся себя посвятить. В комнате стояли только крепкая кровать (он прикинул, что уместиться на ней сможет только один человек), комод и устрашающего вида старый деревянный шкаф, установленный, как надзиратель, в углу. Пол покрывал голубой линолеум со слегка неровным швом посередине. Чулан, судя по всему, был только один.

– Чуть позже этой весной я установлю тут несколько книжных полок, – пообещал Порот, оглядывая голые, покрытые гипсокартоном стены, – и мы можем перенести сюда стол, чтобы вы могли за ним работать. – Казалось, он был рад уйти.

Другая половина здания, с отдельным входом, служила кладовкой. На бетонном полу в беспорядке валялись дрова, потрепанного вида мебель и пыльные чемоданы. В воздухе витал запах плесени. Ряд пустых банок на подоконнике переднего окна собирал пыль и дохлых мух.

– Дебора хочет отремонтировать и эту половину, – сказал Порот, – раз уж мы провели электричество. Хочет и тут тоже сделать гостевую комнату.

Фрайерс разглядывал стопку старых книг с поблекшими и покоробленными обложками. «Законы приношений». «След Господа». «Божий промысел и Евангелие». Религиозные тексты.

– И что вы об этом думаете?

Его собеседник заколебался.

– Хочу сначала посмотреть, как пройдет это лето.

Он развернулся и собрался было уйти, но Фрайерс протолкался мимо мебели к двери в дальней стене.

– Куда она ведет? В чулан?

– Откройте и посмотрите.

Фрайерс распахнул дверь и улыбнулся. Перед ним была соседняя – его  – комната. Тут же он с удивлением понял, что мысленно уже в ней поселился. Знакомый линолеум и узкая кровать казались почти родными.

Когда они оказались снаружи, Порот неуверенно взглянул на него.

– Ну так что, – спросил он наконец, – решитесь снять у нас комнату?

– Да, определенно, – ответил Фрайерс, хотя до этого мгновения не был так уж уверен. – Кажется, это как раз то, что мне нужно.

Порот кивнул.

– Прекрасно, – фермер казался искренним, но не улыбнулся, и на его лице читалась как будто неуверенность. Фрайерс был немного разочарован. – И когда же вы планируете приехать?

– Вероятно, как только закончится последнее занятие. Я веду вечерний курс по пятницам, и он не закончится до двадцать четвертого июня. Надеюсь приехать сюда в те же выходные.

– Хорошо. Постараемся все подготовить к вашему приезду. – Вместо того, чтобы вернуться к дому, Порот зашагал к полю, явно ожидая, что Фрайерс пойдет за ним. – К тому времени, как вы приедете, я расчищу это поле до самого ручья. – Он махнул рукой в сторону далеких деревьев. – Здесь все будет выглядеть как положено.

Ряд пней на западе показывал место, где Порот начал вырубать ряд наступающих сосен. Земля прямо перед ними была голой, но тут и там лежали груды пепла от сожженного кустарника и травы. На поле как будто недавно прогремела битва.

– Разумеется, тут еще работать и работать, – сказал Порот, оглядываясь с явным удовлетворением. – Так случается, когда земля долго остается без присмотра. Мы с Деборой уже отстаем в своих трудах. Почти все братья закончили сев неделю назад. Под последней полной луной.

Фрайерс сообразил, что последнее замечание сделано специально для него.

– Очень колоритно. И что вы обычно выращиваете?

– Хлеб. Земля для того и создана. «Даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли, и множество хлеба и вина». Разумеется, старый Исаак имел в виду вовсе не индейскую кукурузу, которую собираюсь сажать я.

– А. Ну что же… – к чему вообще он все это рассказывает? – Вам разрешается пить вино?

– В меру. А вы любите выпить?

Фрайерс похлопал себя по животу.

– Как я уже сказал, еда – это моя слабость.

Порот улыбнулся, пусть и коротко, затем его лицо вновь приобрело обычное озабоченное выражение, и он пошел дальше.

Прямо перед ними высился громадный обветшалый амбар, рядом с ним, почти касаясь нависшей кровли, стояла почерневшая от старости ветла с корой, похожей на чешую динозавра. Казалось, будто дерево и здание выросли вместе. За ним простиралась все еще не очищенная земля, заросшая теми же худосочными сорняками и невзрачными деревцами, какие Фрайерс видел на заброшенных участках в Нью-Йорке.

В дождливую погоду Порот загонял автомобиль в амбар. Над разбросанным по полу старым сеном кружили мухи, хотя здесь явно уже много лет не держали скотину. У стены лежала коллекция ржавых сельскохозяйственных орудий, а в тени в задней части помещения стояла допотопная сенокосилка, которую Порот собирался починить. Все они показались Фрайерсу музейными экспонатами. Трудно было представить, что кто-то в действительности может ими пользоваться.

В левой части амбара, на чердачной платформе на высоте примерно в рост Фрайерса, Порот соорудил курятник. Внутрь можно было попасть по простой лестнице, через откидную дверь в полу настила. Внутри сидели только четыре недавно купленные упитанные несушки и воинственного вида черный петух, который поглядел на Фрайерса осуждающе, как будто знал, что при иных обстоятельствах жил бы в помещении, которое собирался занять гость.

– Они все с фермы Вернера Клаппа в Гилеаде, – пояснил Порот. Он прогнал кошку, которая принялась было точить когти о лестницу. – Пока курицы не несутся как следует, но к лету у нас должно появиться достаточно яиц.

К лету. К лету. Постоянная присказка Поротов. В их оптимизме было что-то трогательное, как будто они, как самоотверженные дети, могли превратить эту землю в свой личный рай. И Фрайерс почти поверил, что им это удастся. Разумеется, он  не умел ни ремонтировать дома, ни боронить землю и не знал того колдовства, что заставляет почву производить на свет скрытые в ее недрах плоды. Но Пороты, пусть им и недоставало опыта, были земледельцами, они родились в деревне. И они определенно не были ленивыми. Как знать, на что они способны?

Рядом с амбаром стояла небольшая коптильня с серой крышей; кустарник и ползучие растения скрывали стены, дверь повисла в полуоткрытом положении.

– Не советую туда соваться, – предостерег Порот, обходя ее стороной.

– Почему?

– Осы. – Фермер кивнул на нескольких черных насекомых, кружащих как стражи возле дверей. – У них там улей, под самой крышей. Я сниму его, как только дойдут руки.

Фрайерс заглянул внутрь, когда они проходили мимо. Под потолком, как и на крыльце кооперативного магазина, висел ряд устрашающих на вид железных крюков, на которых много лет назад, должно быть, висели куски ветчины и сала.

За коптильней земля спускалась к неглубокому ручью, который Фрайерс заметил с заднего крыльца дома. Вода бежала по камням и стволам упавших деревьев, потом русло сворачивало из леса и проходило, причудливо извиваясь, вдоль акров старого жнивья, которое однажды могло превратиться в ниву, и в конце концов исчезало в заболоченных лесах на западе. Официально участок Поротов продолжался и на другом берегу, но там теперь рос лес. Тесным рядам сосен, дубов и кленов никогда не угрожал топор дровосека, по крайней мере, в этом веке, так что ручей фактически отмечал южную границу собственности.

А также окончание их сегодняшней прогулки. Порот остановился у воды, сложил руки на груди и проследил за извилинами ручья так, будто думал направить его в новое русло.

– У нас здесь водится кое-какая мелкая рыба, лягушки и несколько черепах, – сказал он. – Никакой форели в ручье, разумеется, не найдется.

– В таком случае оставлю удочку дома. – Фрайерс бездумно уставился в прозрачную глубину ручья. До возвращения в город хотелось еще посидеть в доме и, если получится, провести еще какое-то время с Деборой. Он посмотрел на часы: почти четверть пятого. Скоро надо будет ехать обратно. Солнце уже склонялось к соснам на западе. Фрайерс подумал о работе, которую собирался сделать до понедельника; она дожидалась его в городе, в душной квартире.

Порот заметил, как он взглянул на часы.

– Собственно, показывать больше нечего, – угрюмо сказал он. – Можно уже и… а, вот  ты где! – Он смотрел на крупную, внушительного вида серую кошку у своих ног. – А вот и Бвада.

Он наклонился и принялся чесать кошку за ухом – с этим она, судя по всему, едва мирилась, потому что лишь ненадолго прикрыла глаза, как будто от удовольствия, но тут же отодвинулась подальше.

Фрайерс наблюдал за ней с сомнением. Упитанное и гладкое животное с блестящим мехом, цвет которого был чем-то средним между угольно-серым и серебристым, казалось достаточно миролюбивым, но с кошками никогда не поймешь наверняка. Он неуверенно протянул руку, чтобы ее погладить, и Бвада отпрянула как бы в страхе, но когда ладонь оказалась слишком близко, угрожающе зарычала. Фрайерс решил, что лучше держаться подальше.

– Она самая старая из наших кошек, – сказал Порот. – Ей нужно время, чтобы привыкнуть к людям. Она и в Деборе-то пока не уверена. – Он вздохнул и прищурился, глядя на солнце. – Ладно, нам, наверное, стоит идти обратно. Хочу пораньше довезти вас до города.

Фрайерс поднялся следом за ним по травянистому склону, сквозь удлиняющиеся тени. Оглянувшись, он увидел, что Бвада пристроилась на берегу ручья и широко распахнутыми глазами следит за ныряющим полетом стрекозы. Она подалась вперед, вытянула лапу и коснулась движущейся воды, как будто пробовала, достаточно ли прочна ее поверхность, чтобы по ней ходить. Потом кошка снова уселась и стала наблюдать и ждать.

– Она научилась перебираться через ручей по упавшим деревьям в лесу. – Порот оглянулся, чтобы посмотреть, почему остановился Фрайерс. – И боится переходить в других местах. Терпеть не может воду.

Он снова пошел к дому. Его походка была пружинистой, как у спортсмена: на каждом шаге он поднимался на носки, руки свободно двигались по бокам, как будто Порот черпал энергию из какого-то личного запаса. Лодыжки у него тоже явно были крепкими. Фрайерс уже чувствовал себя измотанным. Дело было не только в ходьбе, в городе он каждый день ходил куда больше. Может быть, все из-за антигистамина. Или чего-то в деревенском воздухе? Воздух здесь казался  свежим, но, может быть, это ощущение обманчиво? Хотя сосны у ручья пахли несомненно лучше и приятнее, чем синтетические ароматизаторы в аэрозолях или лосьонах, к которым он привык. В городе настоящий хвойный запах можно было уловить только зимой, возле палаток с рождественскими елками.

Обойдя амбар, они увидели, что перед домом припаркован еще один автомобиль. Фрайерса охватила внезапная волна разочарования.

– Это брат Мэтт Гейзель, – донесся до него голос Порота. – Они с сестрой Корой – наши ближайшие соседи. Живут дальше по дороге, сразу за поворотом.

Войдя в дом, они обнаружили гостя на кухне вместе с Деборой. Мужчина стоял, неловко прислонившись к кухонному столу, будто его ноги были слишком длинными и не гнулись как следует, и из-за этого он не мог сесть на стул.

– Здрасти вам! – поприветствовал он вошедших, с широкой ухмылкой переводя взгляд с Порота на Фрайерса. – У нас тут с зимы завалялось несколько кустов пастернака, я и подумал, вдруг они вам пригодятся. – На вид ему было около шестидесяти или семидесяти. Изрезанное морщинами лицо с темным загаром походило на сшитые вместе лоскутки выделанной кожи.

– Брат Матфей принес столько, что хватит для большой семьи, – сказала Дебора, кивая на груду зелени и бледных, похожих на морковь кореньев, сваленных на кухонном столе возле раковины. Потом женщина шутливо нахмурилась.

– Хотела угостить его печеньем, но брат Мэтт говорит, что слишком растолстел.

Гейзель широко ухмыльнулся, демонстрируя полный рот мелких пожелтевших зубов.

– Это не только я так говорю. Кора тоже так думает! – он моргнул. – Так уж вышло, что у нас с зимы остался полный погреб пастернака, а по такой погоде он очень скоро станет совсем ни на что не годным. Что толку хорошему продукту портиться?

– Брат Матфей, – сказал Порот, – познакомьтесь, это Джереми Фрайерс.

Старик торжественно пожал протянутую руку Фрайерса. Хватка оказалась стальной, как и ожидал Джереми.

– Вы – тот самый парень из Нью-Йорка? – спросил Гейзель, потом склонил голову на бок и посмотрел на него с шутливой – как догадался наконец Фрайерс – грубоватостью, обычной для таких вот стариканов.

Фрайерс кивнул, подыгрывая.

– Номер четыреста пятьдесят два по Банковой улице. Самое сердце Манхэттена.

– Джереми снимает наш гостевой дом на лето, – добавил Порот. Дебора просияла. Торопливо взглянув на мужа, который кивнул, подтверждая новость, она с улыбкой повернулась к Фрайерсу.

– Джереми, как хорошо! Я так рада. – Фрайерс почувствовал, как теплеют у него щеки. Ему показалось, что не будь обстановка такой формальной, она бы его обняла.

Но выражение на ее лице уже изменилось.

– О нет, нам же надо вовремя довезти вас до города!

– Я как раз собирался, – сказал Порот.

Гейзель подался вперед и объявил:

– А я-то как раз собрался в кооператив. Могу подвезти вашего приятеля.

– Спасибо, – сказал Фрайерс и, заметив, что Порота предложение как будто обрадовало, добавил: – Да, это было бы очень кстати. – Он посмотрел на часы. Почти пять. – Но, как мне кажется, нам стоит выехать прямо сейчас.

Когда они все вышли на крыльцо и пошли к припаркованным машинам, Фрайерс невольно коснулся бумажника, гадая, не потребует ли Порот какой-нибудь задаток.

– Ну, значит, мы обо всем договорились, так? – спросил он, остановившись возле автомобилей. – Я рассчитываю на выходные, о которых говорил: после двадцать четвертого июня. Я, разумеется, свяжусь с вами перед этим. Сможете снова встретить меня на автобусной остановке?

– Я подъеду, – ответил Порот. – Только дайте знать, к какому времени.

Старый черный «Форд» Гейзеля выглядел даже более потрепанным, чем автомобиль Порота. Старик хлопнул машину по ржавому крылу и спросил с ухмылкой:

– Красавица, а? – Он открыл водительскую дверь и осторожно забрался на сиденье. – Дай-ка только мне тут пристроиться… – В то время, как речь Поротов отшлифовалась за годы, проведенные в колледже, Гейзель говорил с неопределенно-деревенским акцентом. Фрайерс заподозрил даже, что старик может притворяться, чтобы произвести на него впечатление.

Он уселся рядом с водителем и ждал, пока тот возился с зажиганием и заслонкой карбюратора. Теперь Гейзель был совершенно серьезен: ему нужно было управляться с машиной, в которую он не до конца верил. Мотор загрохотал, провернулся и заработал. Фрайерс помахал Поротам, улыбнулся Деборе. Стоя вот так перед старым серым домом, который уютно пристроился за их спинами, Пороты казались частью какой-то старомодной картинки. Когда автомобиль развернулся, выезжая на неровную дорогу, Фрайерс оглянулся. Сарр, уже занятый мыслями о каком-то деле, повернулся к полям, а Дебора отошла к крыльцу, но все еще махала рукой. Закатное солнце оказалось практически у нее за спиной и очертило ее полную фигуру: бедро выставлено в сторону, одна нога на ступеньке крыльца. Помахав в последний раз, Фрайерс невольно отметил про себя, что под длинным черным платьем на ней как будто ничего не надето.


* * *

Хрясь! 

Топор вонзился глубоко в древесину, во все стороны полетели куски коры. Сосна содрогалась, ее ветви тряслись. Дерево было частью Бога, и он ощущал, как оно его испытывает. Но сейчас его занимали другие мысли. Сарр замахнулся для нового удара.

Хрясь! 

Он думал о приближающемся лете – и сегодняшнем госте, который вскоре поселится среди них со своими книгами, одеждой и городскими привычками. Правильно ли они с Деборой поступили?

Хрясь! 

Оставив топор в стволе дерева, Порот выпрямился, пригладил волосы и вытер пот. Потом задумчиво провел большим пальцем по бороде. Он находился в замешательстве. Видит Бог, они нуждались в деньгах, которые мог заплатить постоялец, с этим не поспоришь. И, как ни отвратительно было брать плату за то, что честный христианин должен бы предлагать гостям бесплатно, они с Деборой сильно задолжали кооперативу, – которым когда-то управлял его отец (это вызывало особенную горечь), – и он не сможет смотреть другим членам Братства в глаза до тех пор, пока все не вернет. Да, деньги определенно пришлись бы кстати. И все же…

Он выдернул топор из ствола, примерился и замахнулся вновь.

Хрясь! 

И все же с самого начала затеянное предприятие вызывало недобрые чувства. Он с готовностью – с радостью даже – возвратился к занятию, которое его семья когда-то отринула, и был счастлив отныне называться фермером, землепашцем, работником в Господнем винограднике. Он не мог вообразить другого более честного занятия перед лицом Господа и в собственных глазах: добродетельная и независимая жизнь в союзе с природой. Сувенирная табличка над камином отлично это описывала: Плуг на поле суть самое благородное из древних орудий.  Но теперь – хрясь!  – придется изменить мечте. Хотя Сарр не хотел признаваться в этом даже самому себе, одна – недостойная, себялюбивая, даже высокомерная – мысль не давала ему покоя: он не хотел становиться владельцем гостиницы. Это было неправильно, унизительно. Им с Деборой придется стать почти что прислугой, деревенщиной, нанятой безбожным хозяином…

Хрясь! 

Зря он позволил Деборе его уговорить. Это она придумала найти жильца и уже настаивала, чтобы он подготовил вторую комнату. Именно она убедила его переделать старый курятник в гостевой дом и провести туда электричество («покажи гостям керосиновую лампу, и они развернутся и уедут домой»). Она написала объявление и велела повесить его на доске во Флемингтоне, несмотря на неодобрение других членов Братства, которым подобное занятие казалось происками дьявола.

И вот – хрясь!  – плоды ее трудов. Скоро среди них появится чужак, незнакомец, которому непонятна их вера и безразличен избранный ими жизненный уклад. Да, он кажется достаточно вежливым, но в каждом его слове сквозит безбожие, он принес с собой вонь развращенного города, из которого так хочет сбежать. Он уже задал слишком много вопросов. Говорил слишком легкомысленно. Разумеется, он кажется образованным, – в том, что считается за образованность среди мирян, – хвалится даже, что преподает; и Деборе, несомненно, приятно будет иметь еще одного собеседника. Но – хрясь!  – как знать, к чему это приведет? Дебора – добрая, богобоязненная жена, но иногда ее женская природа восстает против страха Господня. В одну секунду она ведет себя скромно, в следующую в ней вскипает кровь… Никогда заранее нельзя знать, что она вытворит. Как предупреждал пророк? Лукаво сердце человеческое более всего… 

Хрясь! 

Порот знал, что Дебора склонна сходить порой с пути истинного, и этот сладкоголосый учитель мог оказаться самым опасным влиянием. Утверждает, что проведет лето за книгами… От этой мысли Пороту стало не по себе. Он сам когда-то изучал книги, интересовался ими куда больше, чем хотелось бы Братству. У него до сих пор осталось несколько. Он ощущал их колдовское влияние, соблазн мирских знаний, новых идей, приятных уху фраз. Но с Божьей помощью он сумел оставить все это в прошлом. Как много раз говорили ему старшие – до тех пор, пока повторение не стало откровенно утомительным: Библия есть единственная истинная книга. Все прочие ведут лишь к праздности, а та влечет за собой остальные грехи.

Да, за чужаком надо будет приглядывать. Кто знает, что у него на уме? В машине он практически признался, что в его привычке поддаваться любому искушению, какое возникает в его жизни. Как будто пузо не выдавало его с головой! А уж как он смотрел на Дебору…

Хрясь! 

Дерево застонало, расщепилось и с грохотом рухнуло на землю.


* * *

Старый автомобиль с ревом катился к городу. Гейзель управлял им как кораблем в бурю. Он ехал медленно, вытянув голову на длинной шее далеко вперед, и щурился на дорогу впереди.

– Ну так что, – наконец произнес он, поворачиваясь к Фрайерсу, – что вы думаете о нашем мелком городишке?

Мысли Фрайерса были заняты Деборой. Ему показалось, или она в самом деле…? Со вздохом он повернулся к Гейзелю. Он намеренно избегал разговоров, опасаясь, что старик, прямо как теперь, отвлечется от дороги и случайно съедет в канаву. Фрайерсу вовсе не улыбалось погибнуть в этой глухомани вместе с фермером, которого он даже не знал.

– Город и правда  маленький, – наконец сказал он, глядя прямо перед собой. Может, Гейзель уловит намек? – Я даже удивился, какой он крошечный. Один большой универмаг – вот и весь город.

Гейзель, кажется, посчитал это комплиментом.

– Так точно, все, что нужно человеку, всегда под рукой. Но вы не думайте, там через дорогу есть еще библейская школа, в ней хранятся городские записи. И не забывайте про кладбище.

– Я его видел, – сказал Фрайерс. – Заметил несколько очень старых надгробий.

Старик улыбнулся.

– Ходили поглядеть на наших предков, ага?

– Прочитал пару имен. Было интересно, как зовут местных жителей.

Его собеседник добродушно закивал.

– Точно, точно. Там-то мы все в конце концов и окажемся. Поживете у нас подольше – и тоже там окажетесь.

Фрайерс нервно рассмеялся.

– Надеюсь, я не задержусь здесь так  долго. Я приезжаю только на лето.

– Знаю, – согласился Гейзель. – Наш молодой брат Сарр уж прямо так здорово в этом доме все сделал. Вам там точно уютно будет жить. Я видел даже, что они с сестрой Деборой провели туда электричество!

– Подозреваю, это не слишком обычно для ваших мест?

Старик на секунду задумался.

– Ну, ни у кого из нас  его нет. По правде сказать, кое-кто постарше… – Он едва различимо улыбнулся, – не одобряет то, как живут Пороты. Говорят, что эти двое уж больно вольны в некоторых вопросах.

Дебора без нижнего белья, клубничное средство для спринцевания… Может быть, в Братстве был свой конфликт поколений.

– И вы тоже так думаете?

– Вот уж нет. Брат Сарр и сестра Дебора – наши соседи, мы их поддерживаем. Они – люди богобоязненные, вы это быстро поймете. В этом-то сила нашей веры. Вам, со стороны, может, так и не покажется, но мы верим, что существуют разные взгляды на мир. Господь хочет, чтобы мы жили по его законам, но он знает, что все мы – дети, и… он нас никогда не обижает.

Гейзель умолк. Они оставили грунтовую дорогу позади и теперь подъезжали к ручью. Фрайерс с удовольствием отметил, что уже составил некоторое представление о расстояниях, пусть и не помнил каждый поворот. Обрамленные живыми изгородями тропинки и уютные фермерские дома проплывали мимо теперь в обратном порядке и казались почти знакомыми. Вся местность будто уменьшилась, как комната из детских воспоминаний, куда возвращаешься после долгих лет отсутствия.

Дорога постепенно спускалась вниз. Они выехали из-за стены самшита, и внезапно Фрайерс увидел на склоне слева небольшой каменный дом матери Порота.

– Это местечко, – сказал он, – выглядит просто замечательно. – Когда автомобиль проехал мимо дома, он заглянул в окна, но на этот раз не заметил никакого лица. – Как будто прямиком из книги сказок.

– Дому уже… – Гейзель что-то прикинул в уме, – больше ста шестидесяти лет. Он всегда принадлежал Троэтам.

– Я думал, что теперь там живет миссис Порот.

– Да, ну так и она из той же семьи.

– Да, точно. Сарр упоминал об этом.

Гейзель кивнул.

– За долгие годы эта линия практически вымерла. Считай, один брат Сарр и остался.

Вцепившись узловатыми пальцами в руль, старик провел машину вокруг основания холма и въехал на узкий каменный мост, по которому проехал куда медленнее, чем Порот. Фрайерс дождался, когда они оказались в безопасности на другой стороне.

– Я видел их надгробие на кладбище, большой гранитный памятник. Сарр сказал, что они погибли во время пожара.

– Так точно. Годах в 1870-х, еще до моего  рождения. – На этот раз он не улыбнулся. – Целой ветви семьи как не бывало.

Фрайерс тщетно пытался представить, как все эти люди могли погибнуть в одном пожаре. Должно быть, стояла ночь… Но могла ли целая семья спать настолько крепко? Мать, отец, дети? Почерневшие трупы среди пепла…

– Вот что странно, – сказал он, – в списке имен у одного не было даты смерти.

Старик поджал губы.

– Да вот так вышло, что маленький Авессалом Троэт не погиб во время пожара. По правде сказать, кое-кто считал, что он же его и запалил. 

– Что? Вы хотите сказать, он убил собственную семью?

Гейзель пожал плечами.

– Этот Авессалом – люди говорили, что он был странным. Конечно, все это случилось еще до моего рождения, так что я-то не знаю всех подробностей. Но бабка моя, упокой Господь ее душу, она его помнила. Она вместе с ним выросла. И рассказывала, что он был миловидным из себя, лицо у него было прямо как у младенца. И обходительным, и богобоязненным, как любой другой парень… А потом, как-то зимой, вроде бы ушел куда-то, а когда вернулся домой, то был словно сам не свой. После этого он вечно всем пакостил. В него как будто бес вселился!


* * *

Теперь


убрать рекламу






ветер дует постоянно, воздух становится холоднее. Солнце превратилось в коричневый мазок над берегом Джерси. Верхние половины самых высоких зданий все еще освещены и полыхают как пламенные столпы. Нижние этажи скрываются в тени.

Старик устал, но его путь наконец завершен. Он достиг района жилых домов, древних складов и магазинов с иностранными именами. Маслянистые воды реки остались позади. Он достиг своей цели.

Над ним возвышается серый от сажи собор. Святые и демоны вокруг громадных бронзовых дверей над лестницей ожидают его прибытия. Кресты на башнях по обеим сторонам уловляют последние солнечные лучи.

Над головой пронзительно кричат белые птицы, Гило. Свет меркнет, и их тени исчезают. Кресты скрываются во мгле. Небо становится пепельно-темным.

Тротуар у Старика под ногами содрогается от грохота подземки. Камни храма дрожат. Сунув зонт под мышку и пробормотав Третье Имя, он начинает подниматься по ступеням.

Впереди слепые глаза святых вокруг дверей как будто распахиваются шире, словно от внезапного осознания. Демоны в своих цементных тюрьмах ухмыляются все гаже. Гаргулья хохочет в голос.

За дверями начинается место поклонения; за ним – монастырь. Здесь Старик и начнет поиски.

Он знает, что придется нелегко. Нужно будет вести себя деликатно. И убедительно. Сестры отнесутся к вопросам чужака с подозрением и не станут с ним откровенничать.

Сначала нужно будет заслужить их доверие. Понадобится время.

В конце концов, не может же он просто войти в монастырь и объявить: «Мне нужна девственница».

Двадцать четвертое июня

 Сделать закладку на этом месте книги

Кэрол смотрела в окно в детском отделе, когда к ней подошел невысокий старичок. Девушка удивленно подняла голову. Взрослые, как правило, оставались на нижнем этаже, в общем читальном зале библиотеки, и редко заходили на второй этаж без сопровождения какого-нибудь мальчишки или девчонки. Исключениями были молодые мамаши, у которых дома остался больной ребенок, или те, кто забрел сюда случайно.

Но гость был немолод – на вид по меньшей мере лет шестидесяти, а то и семидесяти – и вовсе не выглядел заблудившимся. Он направился прямиком к ней. Из-под клапана старенького кожаного портфельчика у него под мышкой выглядывал кончик коротенького зонтика, хотя за весь день не было даже намека на дождь. Мешковатый костюм и тонкие, блестящие на солнце белые волосики придавали ему комический вид.

Кэрол поправила занавеску и повернулась к посетителю. Наверное, чей-нибудь заботливый дедушка. Судя по тому, как он поглядел на девочку, которая шаловливо перебежала ему дорогу, он обожал детей.

Подойдя к окну, старичок подался вперед, как будто собирался рассказать ей какую-то тайну, потом хитровато улыбнулся, и его глаза заблестели.

– Кажется, – сказал он, – вас-то мне и надо.


Эта пятница завершала однообразную неделю и обещала еще одни скучные выходные. Кэрол провела утро в постели; она лежала голой на простынях, лениво глядела в окно и чувствовала себя слишком уставшей, чтобы подняться с кровати. За запертой на навесной замок оконной решеткой и чугунными перилами пожарной лестницы виднелись темные кирпичи соседнего здания, верхние ветви дерева и узкая полоска неба.

Кэрол лежала в тишине, придавленная разогретым воздухом, и вспоминала балет, который видела прошлым вечером: танцоры в ярко-красных трико на фоне снежного поля. Они были такими сверхъестественно прекрасными! Как кружащие розы. Кэрол начала было описывать балет в письме к живущей в Сиэтле замужней сестре, но забросила его, не закончив страницу. Сам процесс переноса мыслей на бумагу вызвал в ее памяти совершенно иные воспоминания – как будто взбаламутил воду у самого дна пруда – не о балете, но о сне, что приснился девушке этой ночью. И сон этот был не самым приятным. Что-то про розы; что-то такое, что лучше забыть… И Кэрол забыла. Но все утро ее преследовало неопределенное предчувствие; где-то в тенях на грани сознания танцевало неясное беспокойство.

Наконец Кэрол усилием воли заставила себя встать с постели, стряхнула сонливость и обратила мысли к работе, одежде и еде. Ее соседка по квартире, Рошель, ушла, съев последний апельсин и кусок сыра. Холодильник был практически пуст, если не считать полудюжины яиц, но с некоторых пор Кэрол сомневалась, правильно ли их есть. От мяса она отказалась еще во время учебы в колледже Святой Марии. Лучше не поддаваться искушению. Девушка надеялась, что Господь наградит ее за проявленную твердость. В конце концов она ограничилась чашкой растворимого кофе и толстым куском итальянского хлеба, который подогрела над горелкой плиты, нацепив на вилку. Судя по пустоте в холодильнике, Рошель сидела на очередной диете. Недавно она с неприкрытой завистью стала звать Кэрол «анорексичкой». Под влиянием момента Рошель могла быть щедрой и добросердечной, но порой ее эгоизм и, возможно, даже растущая неприязнь становились очевидными. Они жили вместе меньше месяца, но Кэрол начинала подозревать: ей не стоило подселяться к Рошель. Можно было только гадать, как их отношения будут развиваться дальше.

Сама Кэрол всегда была худой. Она старалась не набирать больше ста фунтов, и в последний раз (до прошлого месяца она жила в квартире пожилой женщины, миссис Славински, у которой были весы) с удовольствием убедилась, что по-прежнему неплохо держится: она весила девяносто семь фунтов. Еда, как и многие другие явления в жизни, была испытанием воли, искушением, которому следовало противостоять.

Стоя в душе, Кэрол пробежала пальцами по волосам, которые теперь были острижены почти по-мальчишески коротко, и почувствовала волну облегчения. Она носила длинные волосы и закалывала их на манер, который казался ей старомодным, пока не осознала, что такая прическа просто уродлива. Не хотелось оставлять четверть зарплаты в одном из дорогущих салонов, где под грохот рок-музыки юноши и девушки с мертвыми глазами болтали друг с другом поверх неподвижных голов клиентов. Рошель предложила ее постричь – скорее из страсти к приключениям, чем из дружеских чувств, – но Кэрол представила себе, как неряшливая соседка стоит над ней с ножницами, и отказалась от эксперимента. В конце концов, как-то на прошлой неделе она вернулась, потная и уставшая, с занятий танцами и срезала волосы сама. Это тоже было испытанием воли, ведь волосы были самой привлекательной ее чертой. Кэрол знала, что в остальном далеко не красавица. Она выглядела так, будто у нее есть очень симпатичная сестра (что было правдой). Но даже в толпе люди иногда оборачивались, чтобы взглянуть на ее шелковистые, густые и поразительно рыжие волосы. По словам ее отца, они были рыжими как закатные лучи, пробивающиеся сквозь витражное стекло.

Кэрол скучала по отцу. Иногда в случайные моменты ее посещала мысль: «Бедный старик!» Он был старым, сколько она себя помнила: сухощавый и седоволосый мужчина с бледной кожей, безвольно свисавшей с костей. Слишком старый, чтобы стать отцом пяти детей. Отец Кэрол был почти на двадцать лет старше ее матери, которая сама вышла замуж, когда ей было за тридцать. В том, что она произвела на свет одного за другим пятерых младенцев, было одновременно нечто удивительное и омерзительное. Каким-то образом супруги нашли в себе силы наделать четырех дочерей – Кэрол была третьей – пока наконец, на пятый раз, не получили сына. После чего остановились, по всей видимости, удовлетворившись результатом. Впрочем, к этому времени мать Кэрол превратилась в изможденную женщину с бесформенным телом, кругами вокруг глаз и седеющими на глазах ее детей волосами, а отец, перенесший первую из множества подрывающих волю к жизни операций, внезапно полностью погрузился в мысли о собственной смертности. Пока слабое здоровье не заставило его уйти на пенсию, он кое-как перебивался продажей рекламного места на щитах. Иногда в приступе злости и разочарования Кэрол думала о том, что его единственное наследие – это бесконечная череда уродливых плакатов вдоль шоссе. Совершенно лишившись сил, он умер в прошлом декабре, перед самым Рождеством. Кэрол вспоминала, как он провел последние дни своей жизни: сначала неподвижно сидел перед телевизором, потом – без сил лежал в больничной палате и ожидал смерти, как казалось поначалу, со стоицизмом, но на самом деле – всего лишь с безразличием, почти со скукой. У него не осталось сил на страх или размышления о жизни вечной.

Кэрол отчасти понимала его чувства; она встречалась с подобной безысходностью прежде. Двадцать лет из своих двадцати двух она провела в неприглядном фабричном городке чуть выше Питтсбурга по течению реки Огайо и отлично знала, что такое скука. Она помнила, как ее брат подолгу в одиночестве бросал баскетбольный мяч в кольцо; как соседский мальчишка каждый вечер бесцельно катался туда-сюда по шоссе; как ее бабка по материнской линии, проводившая дни в полумраке и одиночестве в комнатке в конце коридора, как-то объяснила, почему всегда поднимается после десяти: «Потому что если проснуться раньше, день выйдет слишком длинным».

Иногда в детстве случались дни, когда Кэрол чувствовала себя так же. Но не часто. Жизнь переполняли возможности. Кэрол была сказочной принцессой, рожденной под покровительством луны, и привыкла получать все, что пожелает. Она знала, что рано или поздно появится принц, который женится на ней, и вместе они станут вершить великие дела. Нужно только немного подождать.

Кэрол и теперь не могла сказать, насколько бедной была ее семья. Ее детские годы в шатком доме на две семьи, стоявшем возле железнодорожных путей, прошли в уюте и безопасности. На ее памяти, пока был жив отец, она получала все, что хотела, – за исключением разве что молочно-белого жеребца, драконьего яйца и (в один короткий период) монашеского облачения.

Как и две старшие сестры, Кэрол поступила в школу Святой Марии, большую и богатую приходскую школу для девочек в соседнем Эмбридже, хотя к тому времени семье пришлось не без стыда принять кое-какую помощь в оплате ее обучения. Двое младших детей оказались в государственной школе. И вновь Кэрол увидела в этом свою удачливость, почти избранность.

Она закончила школу Святой Марии, не растеряв уверенности, которую к концу курса стала называть «верой». Бог – или кто-то еще – непременно о ней позаботится. Бог – или кто-то еще – всегда  заботился о ней. Ей ни разу не пришло в голову задуматься, что на самом деле ждет ее в будущем. Она была слишком занята, заигрывая с куда более приятными образами (занятия балетом; карьера в кино; современная Жанна д’Арк) и время от времени – с молодым школьным священником, который с удивлением обнаружил, что его приняли за принца. С мальчиками своего возраста Кэрол сталкивалась только на праздниках, организованных совместно с другими школами, или по соседству с домом, и все они без исключения казались ей невежественными и незрелыми. С ними и поговорить-то было не о чем, кроме достижений в баскетболе да автомобилей, которые они однажды купят. Кроме того, ее внешность не могла привлечь много поклонников. Кэрол напоминала себе, что на девушек, которые становятся утонченными красавицами, профессиональными моделями или актрисами, в школьные годы часто не обращают внимания из-за стеснительности или худобы. Так что ее увлечения ограничивались старшеклассницами, хотя она с любопытством посматривала на парней, которые приходили к ним домой с ее старшими сестрами. Младшая и более развязная из двух приводила домой много кого. Через год, во время вечеринки на Хэллоуин один ее ухажер – тихий молодой человек с густыми ресницами и длинными, как у поэта, каштановыми волосами – стал первым человеком, кроме врача, которому Кэрол позволила коснуться своих грудей. Опыт настолько ей понравился, что она раскраснелась и почувствовала головокружение, но нескоро решилась его повторить – и никому не позволяла трогать себя ниже пояса. В небольшом католическом городке в штате Пенсильвания даже в семидесятые годы легко было заработать определенную репутацию. Кэрол слышала, как люди судачат о ее сестре, которая, несмотря на обучение в приходской школе, лишилась девственности в шестнадцать и, по слухам, садилась в машины к тридцатилетним мужчинам. Кэрол стыдилась сестры; ей хотелось считаться добродетельной.

Желание танцевать, сниматься в кино, стать звездой ее не покинуло, но за сонные годы, проведенные под покровительством другой святой Марии, – на этот раз в колледже на очень скромную стипендию, которую весьма кстати предоставила церковь, – ее мир стал более замкнутым и нематериальным. Теперь Кэрол посвящала свое время Фоме Кемпийскому и Толкину, ее мысли заполняли сахарные картинки: Вифлеемская звезда, воскрешение Гэндальфа, Христос, проповедующий хоббитам… Она мало что знала о копящихся долгах и счетах за лечение, хотя до сих пор жила дома. Даже когда ее отцу пришлось бросить работу, девушка едва ли осознавала, насколько изменилось положение их семьи. Разумеется, отцу станет лучше. Возможно, это было испытанием, вроде тех, что выпадали на долю многих верующих. После окончания второго курса мистицизма Кэрол начинала думать, что и сама могла бы быть мистиком. Куда бы она ни взглянула, она видела знаки божьего провидения. Вокруг нее раскинулся Град Господень, и его сияющие башни затмевали солнце. Порой казалось, что она видит населяющих его ангелов, бесплотных и мерцающих, как снег. Кэрол ощущала, что избрана для чего-то, хотя и не смогла бы объяснить, для чего именно. Но она знала, что, если потерпеть, Господь обязательно все расскажет.

Как ни странно, он не спешил с объяснениями. Учеба в колледже подошла к концу, началось будущее, но ничего не изменилось. Ее принц так до сих пор и не появился. Более того, дела дома шли все хуже. Отец умирал, мать поддерживали родственники. Две старшие сестры вышли замуж, и никакая дурная слава им не помешала. Зашел разговор о продаже дома. Кэрол наконец осознала, что вела себя как идиотка. Семье не было от нее никакой пользы, только громадные траты. Какой она оказалась слепой и самовлюбленной!

Одно стало ясно наверняка: здесь ей не место. Но, возможно, она еще может как-то помочь… Потрясенная, но не растерявшая прежней уверенности сказочная принцесса отправилась в Нью-Йорк.

Впрочем, никаких серьезный изменений не произошло. Кэрол всего лишь сменила одну святую на другую, другие четыре стены, другой мир ревностных церемоний и чистеньких, доброжелательных женских лиц. Святая Мария, святая Мария, святая Агнесса – школа, колледж, монастырь.

Переезд, разумеется, был затеян не абы как. Девушка не знала никого в городе, школа подсказала лишь несколько имен монахинь, секретарей и администраторов – список безликих католических имен, – и Нью-Йорк выглядел пугающим местом. Но, как оказалось позднее, монастырь святой Агнессы на самом деле не был частью Нью-Йорка, и у Кэрол не возникало особой нужды выходить за ворота. Она быстро влилась в безопасный ход нового повседневного существования, как будто была знакома с ним всю свою жизнь.

А теперь даже монастырь остался в прошлом. Наконец-то, в двадцать два года, не растеряв прежней своей удачливости, Кэрол начала самостоятельную жизнь и получила новую работу без необходимости ее искать. Она явно все еще была избранной.

Но в одном отношении жизнь ее стала тяжелее, чем когда-либо прежде, потому что Кэрол осталась практически без денег. Ее заработок после выплаты налогов составлял сто девять долларов четырнадцать центов в неделю. И хотя нищенская жизнь несомненно гарантировала, что однажды Кэрол попадет на улицы Града Господня, было неприятно думать обо всех уголках земного города, куда ей прохода не было: театры, клубы, рестораны, где одно блюдо стоило двадцать долларов, и магазины одежды, в которых она не смогла бы купить даже шарф или пояс. Кэрол до смерти надоело избегать все эти заведения, отказываться от такси, первых показов фильмов и книг в твердом переплете. Хотелось хоть раз позволить себе хорошее место на балете. Она больше не казалась себе такой уж добродетельной, сидя на самых дальних рядах самых верхних ярусов. Жизнь коротка, и Кэрол становилась старовата для подобных игр.

Хотя до работы нужно было идти меньше пятнадцати минут, при мысли о раскаленных тротуарах девушка почувствовала бессилие. И все же она была благодарна и понимала, как ей повезло получить это место, как удачно сложилось, что сестра Сесилия, благослови ее Господь, ей вот так позвонила. Особенно учитывая, что Кэрол уже давно покинула монастырь…

Девушка получила должность «младшего помощника абонементного отдела (неполный день)» в библиотеке фонда Линдауэра. Кэрол получила должность в середине мая и каждый день приходила к полудню. Библиотека Линдауэра была одной из не слишком престижных частных библиотек и, как большая их часть, возникла до созданной Карнеги бесплатной общедоступной системы. И хотя фонд переживал нелегкие времена, в здании до сих пор были обширная коллекция европейских и британских книг девятнадцатого века, достойный общий фонд и детский отдел на втором этаже. Взнос составлял шестьдесят долларов в год, но благодаря скидкам для студентов, пенсионеров и прочих, очень немногие платили полную сумму.

Сама библиотека занимала солидное старое здание на южной стороне улицы, в каком-то квартале от знаменитого отеля Челси: шиферно-серые стены и большие арочные окна на первом этаже, потолок, с которого неровными полосами отслаивалась белая краска, косые тени на полу от двух толстых квадратных колонн.

Первую половину рабочего дня Кэрол провела, толкая перегруженную тележку с книгами по лабиринту шкафов, столов и выставочных стеллажей на первом этаже. Работа была неторопливой, нетребовательной и скучной, так что девушка могла погрузиться в собственные мысли. Никто на нее даже не взглянул бы. Как обычно, к середине дня многие места в читальном зале заняли разные исследователи, которые интересовались специальными коллекциями: серьезные молодые люди с немытыми волосами, в очках и неряшливых костюмах, и молодые женщины с безрадостными лицами, такими же блеклыми, как штукатурка на стенах. По большей части – стареющие выпускники Колумбийского или Фордемского университетов, Городского колледжа или университета Нью-Йорка. Когда они собирались уходить, их портфели следовало тщательно обыскивать; в прошлом в библиотеке часто случались кражи. Остальные места занимали престарелые жители района: вдовцы, старые профсоюзные рабочие и пенсионеры на соцобеспечении – люди, у которых мало денег и много времени.

Кэрол слышала, что по утрам у дверей всегда собирается несколько человек; они нетерпеливо расхаживали из стороны в сторону по тротуару или сидели, покашливая, в дверном проеме в ожидании открытия библиотеки. Оказавшись внутри, они брали со стойки газету или захватанный журнал в прозрачной пластиковой обложке и до конца дня сидели, сгорбившись над ним как бы в невероятной сосредоточенности, двигаясь, только чтобы перевернуть страницу. Другие наугад выбирали книгу с ближайшей полки, клали перед собой на стол и спали до закрытия, положив голову на руки. День изо дня – те же старческие лица; они появлялись и исчезали, не говоря никому ни слова, даже не здороваясь и не прощаясь.

Кэрол не имела ничего против этих одиноких душ, они ей даже нравились. Ей было уютно с пожилыми людьми. В стенах библиотеки Линдауэра, среди танцующих в солнечных лучах пылинок и сонных старичков, город казался чем-то далеким. Однообразие превращало библиотеку почти что в крепость.

Некоторые звуки и образы, наполняющие ее дни, особенно успокаивали Кэрол. Жужжание флуоресцентных ламп; склоненные над книгами неподвижные бледные лица; надежный вес тележки, которую она катила между полок, и самих книг; простые упорядоченные символы на обложках: вся литература для юношества сведена к двум буквам «ЮЛ», детективный роман обозначен крошечным красным черепом.

Когда девушка забывала о мизерной плате и выкидывала из головы все мечты о будущем, библиотека Линдауэра наполняла ее почти ностальгическими чувствами. Как будто спустя столько лет она так и не покинула школу. Высокие потолки и поблекшие зеленые стены, тяжесть темно-коричневых деревянных стеллажей, пылящиеся на подоконниках растения в горшках, желтеющие на солнце занавески, которые выгибаются как паруса от малейшего ветерка, – все это было как бы священно. Все заверяло, что ничего не изменилось. Казалось, Кэрол всю жизнь завороженно смотрела на одни и те же громадные металлические часы, отсчитывающие минуты на другом конце комнаты. Когда она забивалась в крохотный застекленный кабинет, придвигала стул к старому деревянному столу и пробегала пальцами по карандашным царапинам, по стертому лаку, по истрепанной зеленой накладке в кругах от кружек, у нее появлялось ощущение непрерывности, оживляющее в памяти школьные годы. Недоставало только монахинь и распятия на стене.

Иногда Кэрол приходило в голову, что, начав самостоятельную жизнь, она всего лишь оставила школу и монастырь ради других четырех стен. Не этого она ожидала, когда покинула приют святой Агнессы.

Кэрол провела в монастыре больше полугода, но съехала в январе, решив, что ее призвание, ее предназначение состоит в чем-то другом. Она по-прежнему верила, – хотя некоторые посмеялись бы над подобными притязаниями, – что у нее есть предназначение. Однажды она взглянет на свое прошлое и все поймет, увидит сияющую золотую нить, что в конце концов приведет ее к какой-то поразительной и прекрасной цели.

Но первые ее шаги в этом направлении были неуверенными, и в итоге привели из монастыря святой Агнессы прямиком в съемную квартиру с двумя спальнями на углу проспекта Вест-Энд и Девяносто третьей улицы. Кэрол стала кем-то вроде экономки и компаньонки при крохотной старушке восьмидесяти двух лет, полячке по имени миссис Славински. Все расходы плюс сто двадцать долларов в неделю оплачивались разведенной дочерью женщины, живущей в Ист-Сайде. Та, судя по всему, была рада отыскать в современном мире воспитанную молодую белую женщину, которая присмотрела бы за ее матерью. Тогда это устраивало и Кэрол, так как избавляло ее от необходимости искать собственное жилье. Куда неприятнее было то, что, хотя в объявлении разыскивалась «компаньонка», пожилая женщина едва понимала английский язык и не могла по достоинству оценить компанию. Хуже того, она постепенно глохла и, судя по всему, выживала из ума.

Так начались четыре месяца готовки кошерных блюд, мытья двух наборов посуды (традиция, которая по-прежнему казалась Кэрол загадочной), чистки потертых персидских ковров и смахивания копоти с жалюзи. Девушка ходила вместе со старухой в магазин и в парк, провожала ее в туалет и сидела рядом в зимние и весенние вечера, пока миссис Славински бормотала что-то себе под нос, похрапывала или слепо глядела в телевизор. Дни проходили однообразно. Кэрол утешала себя тем, что у нее, по крайней мере, есть собственная спальня и телевизор – роскошь, недоступная в монастыре. Два вечера в неделю девушка посвящала занятиям современными танцами в школе в двенадцати кварталах от Бродвея. Она возвращалась возбужденная и уставшая в ярко освещенную квартиру, где обычно заставала миссис Славински и ее дочь – та по случаю приходила, чтобы посидеть с матерью, – за каким-то жарким и невразумительным спором на идише. Дочь заходила также по субботам и воскресеньям, позволяя Кэрол взять выходные, но так как у девушки почти не было знакомых вне танцевальных занятий и никакого другого места, куда она могла бы пойти, она часто оставалась неподалеку от квартиры. Кэрол искала среди объявлений о найме какие-нибудь интересные возможности, гадала, в чем состоят ее таланты, и в итоге решила, что летом послушает пару курсов по танцевальной терапии.

Но на второй неделе мая ей неожиданно позвонила сестра Сесилия, одна из монастырских администраторов. В библиотеке какого-то фонда Линдауэра открылась вакансия младшего библиотекаря, и монашка вспомнила, как Кэрол нравилась литература, как она все время с головой зарывалась в книги, – вот она и подумала, что девушке, возможно, захочется к ним зайти…

Кэрол поблагодарила женщину, хотя и немного удивилась: в монастыре сестра Сесилия никогда не проявляла к ней особого интереса. На следующий день, ненадолго оставив квартиру под предлогом похода в магазин – ей позволялось время от времени оставлять пожилую женщину на час или два, – Кэрол на метро добралась до библиотеки Линдауэра.

Низенький лысеющий дежурный клерк удивленно поднял брови. Да, в абонементном отделе действительно появилась вакансия, но довольно странно, что кто-то уже о ней спрашивает: руководство библиотеки еще даже не составило объявление для газеты.

– Я узнала об этом от знакомой, – сказала Кэрол.

– Хм-м-м… – Клерк поджал губы и посмотрел на нее с подозрением. Но в конце концов едва заметно пожал плечами и признал, что, раз уж девушка потрудилась доехать до библиотеки, возможно, ей следует с кем-нибудь поговорить. Потом добавил, что появление Кэрол – удивительнейшее совпадение, потому что молодой человек, который работал здесь раньше, на прошлой неделе просто не пришел на работу и, судя по всему, пропал из своей квартиры. Очень загадочно.

– И ужасно обидно, – с сожалением добавил клерк. – Такой славный был юноша. – Он вздохнул. – Но, кажется, на этот раз миссис Тэйт решила нанять девушку… – И, надув губы, он отправил Кэрол на второй этаж.

Миссис Тэйт, заведующая абонементом, побеседовала с Кэрол первой, но младший библиотекарь был обязан помогать и в любом другом отделе. Кроме нее, Кэрол поговорила с миссис Шуман, детским библиотекарем, с мистером Брауном в отделе комплектования и сонным мужчиной, который отвечал за обслуживание. Они не проявили особого интереса к ее квалификации и задали лишь несколько поверхностных вопросов о навыках, так что через некоторое время Кэрол осознала, что при желании может занять вакантное место. Тридцать часов в неделю с оплатой даже меньшей, чем она получала сейчас, – должность была настолько малозначительной, что сотрудники библиотеки явно не хотели тратить время на оценку кандидатов. Кроме того, если они наймут Кэрол, им не придется платить за объявление в газете.

Несмотря на все недостатки новой работы, Кэрол была настроена согласиться (разумеется, это лишь первый шаг к чему-то получше), и, как и ожидалось, после всех собеседований прозвучало соответствующее предложение. По небрежности, с которой оно было сделано, девушка догадалась, что в библиотеке наняли бы любого, кто пришел бы к ним в тот день. Ей просто повезло оказаться первой. Кэрол вновь порадовалась своей зачарованной судьбе. Но как только миссис Тэйт предложила ей выйти на работу в следующий понедельник, ее охватили сомнения: маленькая оплата, внезапная необходимость искать собственное жилье… Кроме того, девушка почувствовала себя виноватой из-за готовности – теперь, когда выбор полностью зависел от нее, – бросить старую миссис Славински. По ее просьбе ей дали «пару дней, чтобы все обдумать».

Прошло куда больше времени, чем она полагала; домой Кэрол вернулась только около пяти. Она заметила перед домом скорую и пустую полицейскую машину, но ее мысли были заняты другим. Когда двери лифта открылись на ее этаже, Кэрол услышала мужские голоса – они доносились из квартиры старой женщины. Внезапно испугавшись, девушка открыла дверь. В гостиной один полицейский беседовал с дочерью миссис Славински, второй тихо разговаривал по телефону. Два чернокожих санитара расстилали что-то у двери в спальню старухи. Все повернулись и посмотрели на Кэрол, когда та вошла, но заговорила с ней только дочь хозяйки. Спокойно, без особой грусти и без обвиняющих ноток в голосе она объяснила, что позвонила матери после ухода Кэрол, не получила ответа, безуспешно попыталась вновь и в конце концов поспешила сюда и обнаружила, что старуха, судя по всему, вернулась в постель для полуденного сна и каким-то образом умудрилась запутаться головой в одеяле…

Женщина, судя по всему, ни в чем не винила Кэрол. Позднее, когда мужчины ушли и унесли с собой бесформенный предмет в мешке, она даже предложила девушке пожить в квартире, по крайней мере, до тех пор, пока она не найдет себе подходящее место. Но у Кэрол не было никакого желания оставаться, ее слишком пугали голоса в голове: один, виноватый, настаивал, что она тут ни при чем, она не сделала ничего плохого; другой напоминал, что старая хозяйка померла очень уж кстати. Ведь теперь ничто не мешает Кэрол получить должность в библиотеке Линдауэра. Более того, теперь она вынуждена  устроиться на работу. Удивительнейшее совпадение.

В следующий понедельник Кэрол явилась в библиотеку и провела часть первой недели в отеле Челси в соседнем квартале. Но хотя отель и обладал неповторимым ореолом славы, из-за которого Кэрол исподволь с любопытством приглядывалась ко всем обитателям и гостям, ходившим по его гулким желтым залам, он был слишком дорогим. Служба подбора соседей в неприглядном кабинете в здании на Сороковой улице связала ее с Рошель, от которой съехала предыдущая соседка. Кэрол с радостью заняла крошечную спальню; она предоставляла по крайней мере какое-то уединение. Рошель спала на диване в гостиной и заправляла квартирой. По собственной воле Кэрол не согласилась бы жить с кем-то вроде нее, и за несколько месяцев знакомства девушки так по-настоящему и не подружились. Но Кэрол напоминала себе, что иногда соседка становится вполне добросердечной, и, кроме того, в ее положении не приходилось привередничать. Она была рада, что нашла крышу над головой и может остаться в городе. Какое-то время Кэрол преследовала мысль о том, что придется вернуться в Пенсильванию неудачницей и снова, как ребенку, оказаться на попечении семьи. По крайней мере, теперь у нее была работа. Она все-таки могла здесь выжить.


Сегодня в четверть третьего ее вызвала к себе в кабинет на первом этаже заместите


убрать рекламу






ль заведующего, мисс Элмс; седеющая, задерганная женщина сидела напротив Кэрол за столом, заваленным стопками писем.

– Кажется, тебе не помешала бы смена обстановки, – сказала она, строго взглянув на Кэрол поверх очков. – После обеденного перерыва отправляйся на второй этаж. В пять миссис Шуман будет читать для детей, но так как сегодня последний учебный день, они могут оказаться слишком неугомонными.

Кэрол предпочла бы поработать на первом этаже. Впрочем, в последние дни на улице так тепло, что большая часть детей наверняка останется на свежем воздухе.

– Не забывай, – добавила заведующая, – ты там не для того, чтобы читать или витать в облаках. Тебе нужно помогать миссис Шуман.

Поднимаясь по лестнице, Кэрол задумалась, не пожаловалась ли миссис Шуман на нее заведующей? Это было бы несправедливо. Девушка работала так же усердно, как остальные. Просто на втором этаже было не так много дел: помогать начинающим читателям преодолеть сложные слова да следить, чтобы никто не затеял драку. И все же Кэрол знала, что в словах миссис Элмс есть доля правды: недавно девушка обнаружила, что предпочитает детские книги самим детям.

На втором этаже все столы, кроме центрального, были в два раза меньше нормального размера. Здесь все было миниатюрным: парты низкими деревянными платформами поднимались всего на несколько дюймов от пола, а некоторые стулья доставали Кэрол только до колена. Она была худощавой, хрупкого сложения, но в такой обстановке трудно было не почувствовать себя громадной, как Алиса в кроличьей норе или какой-нибудь злобный сказочный великан из книжек в углу.

Миссис Шуман, библиотекарь детского отдела, спокойно сидела за своим столом. Она была плотной медлительной женщиной, которая легко потела и крайне неохотно покидала свое место. Кроме нее, двух смешливых девчонок и дошкольника, который с унылым видом таскался следом за матерью между стеллажей, на втором этаже никого не было; душный воздух оставался неподвижным. За жужжанием качающих головами электрических вентиляторов Кэрол слышала гудение копировальной машины на первом этаже, свист беспрестанно распахивающихся и закрывающихся входных дверей и звуки шагов на лестнице. Школьные занятия закончились, скоро этаж начнет заполняться.

В тишине зала разнеслось эхо шагов; из-за перил показалось крошечное личико. Как первый гость на вечеринке, ребенок неуверенно оглядел пустой этаж, потом прокрался к центральному столу и принялся взволнованным шепотом переговариваться о чем-то с миссис Шуман.

От нечего делать Кэрол отошла к окну и уставилась наружу. Здания через улицу выглядели неприглядно и скучно: большой, старый, но теперь поизносившийся апарт-отель, магазин-салон мебели, склад, перед которым целый день выстраивались вереницы грузовиков…

Из окон в задней части здания открывался вид получше. Здесь солнечные лучи проникали в спрятанный между домами крошечный дворик. Весь он зарос травой, ползучими и вьющимися растениями и, по словам коллег, зимой выглядел черным и безжизненным, но в последние месяцы зазеленел и превратился в небольшой кусочек леса. В свободные минуты – или когда ее отправляли на второй этаж до появления школьников – Кэрол любила стоять у окна; ее утешал вид этого клочка природы среди кирпичей.

Тут и там на темном фоне земли и подлеска виднелись бесформенные зеленые кляксы колючих кустов. Тонкие как тросточки стволы айланта – райского дерева – и двух молоденьких кленов тянулись к свету. По стене дома напротив какое-то похожее на изящный вьющийся папоротник растение забралось выше второго этажа, где она стояла. Кэрол смотрела, как трепещут и качаются длинные листья. Через открытую под самым потолком верхнюю створку окна движение воздуха проникало внутрь. У девушки над головой едва заметно шевелились тени. Кэрол приподняла нижнюю створку окна, и ее лица коснулся прохладный воздух. Ветерок принес с собой запах земли и листвы, а откуда-то издалека – слабый, почти неразличимый аромат роз.

Внизу со свистом распахнулась и захлопнулась входная дверь.

С высоты второго этажа вид из заднего окна напоминал Кэрол запущенный сад, и эта мысль всегда навевала ей странную неопределенную тоску. Клочок земли, где безраздельно властвовали растения, намекал на загадку более непостижимую, чем все книги на полках библиотеки. В нем была странность, но не ужас, который внушала девушке дикая природа в целом. Во дворике никто не бывал; по крайней мере, Кэрол там никогда никого не видела. Она не знала даже, можно ли туда попасть, потому что двор со всех сторон окружали высокие металлические заборы. Он оказался навечно заключенным за оконными стеклами, как запечатанный в бутылку хрупкий зеленый мирок.

Внезапно Кэрол заметила среди зелени какой-то небольшой темный предмет. Он лежал среди ползучих растений и травы, наполовину скрытый тенью кустарника, почти точно под окном библиотеки. Девушка подалась вперед, прижалась лбом к стеклу, но с такого расстояния невозможно было разглядеть, что это такое, можно было только строить предположения. Кажется, из неглубокой ямки в земле торчали какие-то короткие черные веточки, образуя что-то вроде узора: круг, рассеченный линией, которая продолжалась в обе стороны за его пределами.

Кэрол вздохнула. Значит, во дворе все-таки кто-то бывал. Не важно, выбросил ли кто-то эти предметы или закопал, они были явным знаком человеческого вторжения. Сломанные куски растений, обломки какого-то механизма или просто мусор – все сводилось к одному: ее сад был осквернен.

Кэрол все еще уныло стояла перед окном, дивясь силе собственной реакции, когда позади, на лестнице раздалось эхо размеренных шагов.


– Я уже не молод, – говорил старичок. – Врачи не велят мне строить каких-то далеко идущих планов. – Он грустно улыбнулся и моргнул кроткими глазами. – Но перед смертью мне хотелось бы закончить мой небольшой проект. Книгу о детях.

Они стояли у окна и тихо разговаривали, едва нарушая тишину помещения. Голос старичка разносился недалеко. Он слегка шепелявил, и это отчего-то показалось Кэрол умиротворяющим. Его голос был высоким и дрожащим, как у флейты.

Хотя поначалу Кэрол была раздосадована тем, что посетитель прервал ее размышления, – отчего бы ему не пойти донимать миссис Шуман, раз у него возникла какая-то надобность? Зачем идти прямиком к ней? – она не могла не признать, что в нем есть что-то трогательное. Несмотря на животик и второй подбородок, вблизи он выглядел удивительно хрупким и куда более старым, чем показалось вначале. Возможно, ему было далеко за семьдесят. Ростом посетитель был не выше нее, с пухлыми ладошками, полными губами и нежной, розовой, почти безволосой кожей. Он напомнил Кэрол свежевымытого младенчика.

– Вы пишете книгу о собственных детях? – спросила она, готовясь противостоять волне воспоминаний.

Старик покачал головой.

– Нет, вовсе нет. Я так и не сподобился завести детей, – еще одна печальная улыбка, даже более волнующая на столь потешном личике. – Но мне нравится наблюдать за ними. Взять хотя бы этих двоих. – Он махнул в сторону стеллажей в дальней части помещения. – Вы видите, чем они заняты? Мое зрение уже не такое острое, как раньше.

Кэрол оглянулась через плечо. За центральным столом две девочки беззвучно сновали между книжными шкафами.

– Ах, эти! – Девушка подумала, не сказать ли о них миссис Шуман, но библиотекарь перебирала стопку каталогов. – Боюсь, они немного безобразничают. Кажется, играют в догонялки.

Старичок кивнул.

– Игра, возникшая до начала истории! Когда-то проигравший платил собственной жизнью.

Из-за полок донесся смех.

– Об этом я и хочу написать, – продолжил старик. – О происхождении игр. Детских стишков, сказок и всего остального. Некоторые из них старше… да даже меня! – Он склонил голову на сторону и улыбнулся. – То есть, даже в самых невинных созданиях есть что-то дикарское. Понимаете?

– Не совсем, – Кэрол почувствовала легкое раздражение. Посетитель до сих пор не сказал, что ему нужно.

Старичок поджал губы.

– Ну, возьмем, например, сегодняшний день, двадцать четвертое июня. Издавна он считался особенным. Сегодня колдовские заклинания становятся в два раза сильнее. Люди влюбляются. Исполняются сны. Вот вам что-нибудь снилось прошлой ночью?

Кэрол помедлила.

– Не помню.

– Скорее всего, снилось. Девушкам обязательно что-нибудь снится накануне летнего солнцестояния. Эта ночь просто создана для снов.

– Но как летнее солнцестояние может быть так скоро? – спросила Кэрол. – Ведь лето только началось.

Старик покачал головой.

– В прежние времена люди видели мир иначе. Год казался им чем-то вроде колеса: половина – зима, половина – лето, в середине каждой половины по празднику. Зимой проводили Йольский пир, летом – то, что мы празднуем сегодня, день летнего солнцестояния. Разумеется, теперь наш год расплющен в календарь, и Йоль стал синонимом Рождества, но изначально этот день, разумеется, не имел никакого отношения к Христу. Он отмечал совсем другое рождение.

– В смысле, какого-то… другого бога?

Старичок рассмеялся немного громче, чем следовало бы.

– Нет, нет. Ох, вовсе нет! Я имел в виду вот эту большую желтую штуку, – он кивнул в сторону окна. – Видите ли, Йольтайд отмечал зимнее солнцестояние. После него дни становятся длиннее. Прошлой ночью мы достигли другой стороны колеса. Теперь дни становятся короче. Солнце умирает.

Кэрол невольно посмотрела на солнечные лучи, которые как ни в чем не бывало лились в окно. Как странно, самые жаркие дни еще впереди – а между тем, солнце умирает, остывает, отступает во тьму…

– Когда-то давно, – продолжил посетитель, – летнее солнцестояние считалось временем предзнаменований. Реки выходили из берегов или внезапно пересыхали. Люди считали, что определенные растения становятся ядовитыми. Безумцев нужно было запирать, ведьмы устраивали шабаши. В Китае драконы выбирались из пещер и огненными метеорами летали по небу. В Британии их называли змиями или «червями», и в ночь летнего солнцестояния они размножались. Земля тряслась от рева, и фермеры зажигали костры в надежде их отогнать. Представьте себе, громадные костры – а тогда это слово и значило «огонь, в который бросают кости»! Люди зажигали и другие огни, устраивали танцы и полуночные песнопения в честь уходящего солнца. Даже теперь в некоторых уголках Европы дети отмечают день летнего солнцестояния танцами вокруг костра. А потом один за другим прыгают сквозь пламя. Разумеется, все достаточно невинно – пара опаленных задов, ничего серьезного – но если взглянуть на то, как все начиналось, то… легко догадаться, что обнаружится.

– Подозреваю, больше, чем опаленные зады.

Он рассмеялся.

– Куда больше! Ритуальные жертвоприношения! Или взять более знакомый пример, считалочку «Ини, мини, майни, мо».

– «Надень на буйвола ярмо»?

– Она самая. Вот только еще недавно, до того, как язык подчистили, вы бы говорили: «на ниггера». А пару веков назад повторяли бы тарабарщину вроде «баскалора хора до». Вариантов сотни. Вы в детстве, скорее всего, слышали… если выросли, дайте подумать… – Он почесал затылок. – Хм, я бы сказал, где-то рядом с Огайо. Верно?

– Ух ты, поразительно! Я из Пенсильвании, как раз через границу.

Старичок кивнул без всякого удивления.

– Очень приятный регион. Я с ним хорошо знаком. – Обернувшись, он мечтательно уставился в окно. Солнечные лучи играли на его розовом младенческом черепе, прядки седых волос сияли белым с легкой желтизной.

Кэрол молча наблюдала за посетителем, который стоял рядом с ней и моргал на свету. В дрожащем старческом голосе было что-то необычайное, но она до сих пор не могла заставить себя воспринимать его всерьез. Может быть, из-за роста или забавной шепелявости. В таком крохотном человечке трудно было видеть угрозу. Про Огайо-то он, скорее всего, случайно догадался, и все равно Кэрол невольно изумилась.

Наконец, посетитель обернулся и сказал:

– Я вам скажу кое-что еще более поразительное. Эта детская считалочка происходит из времен друидов, – он улыбнулся, видя сомнение на лице Кэрол. – Уверяю вас, это совершенная правда. Давным-давно, когда Британия находилась под властью Рима, этими словами сопровождали жертвоприношения. У друидов была довольно скверная привычка, знаете ли: им нравилось сжигать людей в плетеных корзинах! И они использовали эту самую «баскалору», чтобы выбрать жертву. «Баска» означает «корзина», а «лора»…

– Кажется, это «ремни» на латыни?

Старичок улыбнулся еще шире.

– Видит господь, вы и впрямь умны! Да, ремни. Чтобы связать руки.

Кэрол с удовольствием отметила восхищение во взгляде посетителя.

– Единственный мой сильный предмет, – сказала она и позволила себе скромную улыбку. Ее посетило краткое видение: ночное небо, освещенный кострами холм и очень похожая на нее обнаженная девушка, привязанная к чему-то вроде алтаря. Вот из тени появляется что-то длинное и белое… Кэрол оттолкнула картину прочь. – Я много им занималась. В смысле, латинским языком. А вы занимаетесь… такой темой? Детство и первобытные ритуалы?

Он кивнул.

– Более или менее.

За его спиной прошли еще три ребенка; скоро им потребуется ее помощь. Кэрол придется прервать разговор.

– Это очень интересно, – сказала девушка, – но вы зашли не в тот отдел. Все книги на втором этаже очень простые, исключительно для детей. Вам нужно вернуться на первый этаж, в раздел «Антропология». Или вы можете посмотреть, что найдется в «Детском развитии»…

Старичок добродушно кивнул.

– Знаю, знаю. Там я уже побывал. В библиотеке Линдауэра отличная коллекция. – Он похлопал по портфелю под мышкой. – Только сегодня я сумел отыскать одну книжечку, исследование агон-ди-гатуана, так называемого «старого языка». Я обыскал весь город сверху донизу и нашел ее только здесь.

Кэрол позабавило, что он так доволен собой.

– Надо же, – сказала она. – Сверху донизу? Вам, наверное, пришлось нелегко! Город ужасно большой.

– Вовсе нет. Все просто, когда знаешь, что ищешь. – Улыбаясь, он подошел поближе. – И, разумеется, в процессе появляется приятная возможность встретить таких интересных людей. Если бы я не поднялся на второй этаж, никогда бы не познакомился со столь очаровательной девушкой.

– Ой, ну теперь вы точно дразнитесь, – сказала Кэрол, чувствуя себя одновременно польщенной и обеспокоенной. Она и прежде сталкивалась с чем-то подобным, особенно здесь, в библиотеке. Всегда находилась пара стариков, которые пытались заигрывать с ней в шуточной – хотя, возможно, и не такой уж шуточной – и отеческой манере. – Наверное, нам стоит распрощаться. Мама всегда меня предупреждала, что следует опасаться, когда мужчина начинает говорить комплименты.

– Что? Опасаться такого никчемного старика, как я? – Старичок рассмеялся и покачал головой. – Уверяю вас, моя дорогая, я абсолютно безобиден! – Его улыбка была такой ослепительной, что Кэрол даже не задумалась, настоящие ли у него зубы. – Я же всего лишь…

Внезапно он посмотрел мимо нее. На глазах Кэрол его улыбка померкла, и в тот же момент она почувствовала, как кто-то дергает ее за рукав. Девушка удивленно отпрянула; снизу на нее смотрело упрямое детское личико.

– Мне нужно что-нибудь по энтомологии, – сообщил мальчишка, не отпуская ее рукав. – С картинками. – Замешательство Кэрол его как будто обозлило. – Насекомые! – прошипел он и тут же был отправлен в ряд возле «Природы и приключений».

Повернувшись обратно к посетителю, Кэрол обнаружила, что он снова смотрит в окно. Девушка сообразила, что старик до сих пор не объяснил, зачем поднялся на второй этаж. Может, он и в самом деле просто одинокий пенсионер, который слишком много всего начитался за свою долгую жизнь и теперь хочет рассказать об этом хоть кому-нибудь.

Как будто почувствовав ее взгляд, посетитель обернулся.

– Чудесный сад, – негромко произнес он. Верхушки вьющихся растений за его спиной выгибались к свету. – Мне хотелось бы чаще бывать на природе, но все не хватает времени. У меня каждая минута на счету.

«Почему, в таком случае, вы тратите свое драгоценное время здесь?» – подумала Кэрол.

– По правде сказать, – заметил старик, – моих дел хватило бы на двоих. Я попробовал найти помощника в Колумбийском университете, какого-нибудь смышленого молодого человека, но мне не понравились люди, которых они присылали. – Он покачал головой. – Нет, совсем не понравились.

Он рассеянно посмотрел на сад, потом обернулся к Кэрол.

– Знаете, пока я был на первом этаже я не мог не обратить внимание на всех этих грамотеев: они с таким важным видом смотрят в свои книги и притворяются, что так много знают, хотя на самом деле и вполовину не так умны, как им хотелось бы. И внезапно я спросил себя: «Зачем мне возиться с подобными персонажами? Почему бы не подыскать профессионала? Готов поспорить, что здесь, в детском отделе, вероятно, найдется библиотекарь, который был бы рад подработке, а мне от этого будет больше толку». Поэтому и пришел сюда. Просто по наитию.

Кэрол почувствовала новый интерес и одновременно подозрение. Этот смешной старичок собирается предложить ей работу? Или он просто искал добровольца, который согласился бы помогать ему даром? Его исследование казалось интересным, но девушка не могла позволить себе работать бесплатно. Она надеялась, что он не попросит.

– За последние несколько месяцев я собрал огромное количество данных, – говорил между тем старичок, – и за это лето, скорее всего, получу еще больше. Сами представляете: журнальные статьи, вырезки из газет, диссертации и все в таком роде. Больше, чем я могу прочитать в одиночку. – Он снова похлопал по портфелю. – Я старый человек, – по крайней мере, так говорят мне другие! – и, честно говоря, помощь мне не помешала бы. – Положив портфель на подоконник, посетитель подался вперед, как будто ему необходимо было что-то ей поведать. Кэрол с одобрением отметила, что от него пахнет тальком и мылом. – Видите ли, мне нужен кто-нибудь, кто мог бы прочитать все материалы, отыскать основные идеи и по возможности их для меня законспектировать. Работа, разумеется, не на полный день. Десять-пятнадцать часов в неделю. – Он выпрямился и упер руки в бока. – Вот так все обстоит.

– Понимаю. – Кэрол припомнила работу, которую делала четыре года назад в колледже: темные вечера в библиотеке и бесконечные страницы заметок. – Вам нужен ассистент.

– Именно, – ответил старик. – Помощник, на которого я мог бы положиться. Умный человек, который хорошо пишет и интересуется предметом. – Он на секунду умолк и посмотрел на нее с любопытством; его широко распахнутые добрые глаза на одном уровне с ее собственными как будто плавали из стороны в сторону, впитывая все вокруг: черты ее лица, волосы… – Я уверен, что вы бы подошли по всем параметрам.

– Ну, я… интересуюсь темой, – сказала Кэрол, все еще не совсем понимая, как именно звучит эта тема. Она задумалась, не решил ли он, что она – настоящий библиотекарь детского отдела, а не просто один из помощников с нижнего этажа. Решится ли она его поправить? Или спросить об оплате?

– Эти статьи, – сказала она наконец. – Где я смогу их найти?

– Ну, – негромко произнес посетитель, снова подаваясь вперед, – я предпочитаю подбирать материалы самостоятельно. – Он бездумно почесал уголок глаза, и Кэрол почувствовала, как ее щеки коснулся легкий ветерок. Занавески над ее головой вздулись и опали. – Иногда возможно, буду просить вас отыскать для меня определенный предмет, но такое будет случаться нечасто. Мы станем встречаться раз в неделю, но…Что случилось?

– Нет, нет, все в порядке. Пожалуйста, продолжайте. – Кэрол почувствовала легкий укол чуть выше левого виска, но ощущение тут же пропало. Она пригладила волосы и постаралась выглядеть заинтересованной.

– Так вот, как я уже сказал… Погодите, дайте-ка я вас отряхну. – Старичок осторожно провел ладонью по ее плечу; убрав руку, прихватил несколько прядей недавно остриженных рыжих волос. – Как я уже сказал, мы можем встречаться там, где будет удобнее: в библиотеке или дома у кого-то из нас. – Он отступил, сунув руку в карман. – Кстати, я живу у окраины, рядом с Гудзоном. Неподалеку от метро.

Он замолчал, как будто ожидая ответа. Кэрол решила, что пока не станет говорить ему свой адрес. Она промолчала.

Посетитель облизал губы.

– Все это не важно, – наконец сказал он. – Обо всем можно договориться и потом. На каждой встрече вы будете передавать мне заметки, а я вам – новые материалы… вместе с оплатой.

Значит, оплата все-таки предполагалась.

– И оплата составит?..

Он рассмеялся.

– Я думал, что уже сказал об этом! Я рассчитывал на двенадцать долларов в час, не считая расходов. Устроит вас такая сумма?

– Двенадцать долларов в час? – Девушка торопливо попыталась подсчитать. Он сказал, десять-пятнадцать часов в неделю; выходит от ста двадцати до… Кэрол сдалась. Сердце билось слишком сильно. Она точно знала, что столько не стоит.

На лице посетителя появилось сомнение.

– Если вы…

– Нет, все просто прекрасно, – выдавила Кэрол. Девушка надеялась, что выглядит собранной, но в воображении она уже покупала платье, которое видела в магазине на Гринвичском проспекте, и абонемент на следующий балетный сезон. Может быть, еще кондиционер. Господь любит ее.

– Я рад, что вас все устраивает, – сказал старичок с едва заметной улыбкой. – Оплата, разумеется, с рук на руки.

– С рук на руки? – Она не вполне понимала значение выражения, но подозревала, что оно означает что-то противозаконное. Ряды танцоров рассеялись, воображаемый кондиционер перестал работать. В комнате снова потеплело.

Посетитель кивнул. На его лице как будто проявилось нетерпение.

– Я предположил, что так вам будет удобнее. Не придется ничего отдавать «дядюшке Сэму».

– Да, да, разумеется. – Все это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Вы хотите сказать, что… я все смогу оставить себе.

– Вот именно. Как я понимаю, работа вас интересует?

– Да, конечно. Я всегда интересовалась чем-то таким – сказками, мифами. Первобытными религиями… – неуверенно закончила Кэрол; она не могла припомнить, что именно за тема у ее собеседника. Он, вроде бы, ничего не говорил про религию.

– Великолепно, – сказал старичок. – Судя по всему, вы – именно та, кто мне нужен. Я ищу пытливого ассистента, который не боится поработать как следует. – Посетитель расстегнул ремень на портфеле и принялся рыться внутри. – Это может показаться старомодным, но… Надо же! – Он вертел в руках пухлую бледно-желтую книгу. Кэрол заметила каталожные номера на корешке. – Ох, боже мой, вы только поглядите. В последнее время я стал таким рассеянным! Случайно прихватил с собой чужую книгу. – Он виновато улыбнулся. – Кажется, она принадлежит приятному молодому человеку с первого этажа, такому, в очках. Вы его знаете? За столом возле доски объявлений?

– Что-то не припоминаю.

– Надо не забыть ее вернуть. – Старичок вздохнул и рассеянно положил книгу на подоконник, потом обернулся к Кэрол с ослепительной улыбкой. – Так, о чем я говорил?


* * *

На первом этаже читатели сутулились над текстами, что-то записывали или тихо дремали. Джереми Фрайерс протянул руку за желтой книгой и выругался, осознав, что она пропала. Старый потрепанный экземпляр «Дома душ» Артура Мэкена в шафраново-желтом тканевом переплете должен был лежать поверх остальных книг на его столе. Фрайерс еще раз перебрал стопку, но не нашел его. Черт! Должно быть, ее забрал тот гнусный надоедливый старикашка.

Собственно, из-за этой самой книги они и встретились меньше часа назад. Пробираясь через лабиринт открытого книгохранилища Линдауэра, Фрайерс забрел в дальний угол помещения, где высокие, как живые изгороди, стеллажи заглушали все звуки с улицы, и наткнулся на старичка – тот сидел, ссутулившись над томом и водил пальцем по строчкам. При появлении постороннего старичок вскинул голову, как мальчишка, которого застукали за чтением порнографии, – он и сам был ростом не выше ребенка – и захлопнул книгу. Фрайерс заметил, как он торопливо что-то сунул в карман. Карандаш! Понятно, почему старик выглядит виноватым. Наверняка что-то писал на полях.

В незнакомце было что-то настораживающее. Он не выглядел таким же потрепанным и опустошенным, как прочее наведывающееся в библиотеку старичье, но казался слишком старым, чтобы быть профессором. Он мог бы играть доброго дядюшку в каком-нибудь слащавом фильме сороковых годов – Фрайерс их не выносил. Поначалу Джереми не обратил на него внимания и продолжил разглядывать полки, но не нашел нужную книгу.

– Может быть, вы ее ищете? – негромко спросил у него за спиной старик.

Он поднял книгу так, чтобы Фрайерс мог взглянуть на корешок.

– Да, так и есть. Она вам еще нужна?

– Нет-нет, я уже закончил. – Он с улыбкой передал книгу Фрайерсу. – Вот, возьмите.

Фрайерс взвесил том на ладони и с неудовольствием отметил, что книга толстая и тяжелая; у него было не так много времени, чтобы ее изучить. Он развернулся, чтобы уйти, но старик схватил его за руку. Он посмотрел на Фрайерса снизу вверх и спросил почти шепотом:

– Вы знакомы с Мэкеном? С его убеждениями?

– Нет, – сказал Фрайерс громче необходимого. – Я его никогда не читал. Я лишь хотел узнать, стоит ли им заниматься. – Он снова повернулся, чтобы уйти. Если его слишком долго не будет на месте, кто-нибудь может украсть его сумку с книгами.

– Стоит, очень даже стоит! – Старикашке, судя по всему, было плевать, что он задерживает Фрайерса. – Наш Артур кое-что понимал в жизни. Вы не останетесь внакладе, если его почитаете, это я вам точно скажу.

Фрайерс кивнул.

– Отлично. Рад слышать. – Он развернулся и вернулся через лабиринт стеллажей к своему месту.

Небольшой квадратный столик в дальнем конце помещения был в полном его распоряжении. Заметки и вырезки покрывали висящую над ним доску объявлений, как листья разросшегося плюща – кирпичную стену. Весной Фрайерс почти всегда занимал это место. Дальше в ряду находились столы получше, откуда открывался вид на небольшой садик позади библиотеки, но Джереми редко приходил в библиотеку достаточно рано, чтобы занять один из них. Что было даже к лучшему: оказавшись у окна, он, вероятно, провел бы целый день, пялясь на треклятые сорняки, вместо того чтобы работать.

Даже без отвлекающего вида из окна за последнюю пару месяцев Фрайерс продвинулся не так далеко, как рассчитывал. Он все еще составлял список чтения для будущей диссертации, рабочее название которой на данный момент звучало как «Ужасные пределы Ада: динамика места в готической вселенной», – хотя теперь оно казалось ему немного вычурным даже для Колумбийского университета. Фрайерс положил томик Мэкена поверх образовавшейся на его столе стопки книг, переписав сначала дату и место издания (Лондон, 1906 год) и содержание – примерно полдюжины рассказов. Он все еще исследовал материал и не знал, насколько обширным будет охват его диссертации. Даже из самых невероятных текстов можно было выжать пару сносок – хотя бы ради еще одного пункта в списке литературы. Чем сильнее удастся раздуть библиографию, тем больше вероятность, что диссертационный совет не сумеет проверить все источники.

Фрайерс листал предпоследнюю главу одной из готических библиографий, то восхищаясь, то ужасаясь заголовкам: «Милосердный монах, или Замок Олаллы», 1807 год; «Темные деяния, или Чудовищный дядюшка», 1805 год; «Полуночный стон, или Призрак часовни и другие ужасающие тайны Ночного Собрания», 1808 год – но вдруг кто-то рядом откашлялся. Джереми поднял голову и обнаружил, что рядом с его столом стоит прежний старик и приятельски улыбается.

– Нельзя ли мне на секундочку одолжить у вас мистера Мэкена? – спросил старик. – Вы не против? Мне очень надо проверить один абзац.

Фрайерс пожал плечами и постучал пальцем по желтой книге на вершине стопки.

– Прошу. Только верните его, пожалуйста, когда закончите, хорошо?

Но старик взял книгу и явно не собирался никуда уходить. Он стоял рядом, листая страницы и проглядывая каждую с почти комическим рвением, голова моталась из стороны в сторону следом за движением глаз.

– А, вот оно! – наконец возвестил он, кивая самому себе. – Ну конечно, конечно…

Фрайерс вздохнул и вернулся к собственному чтению. «Монах Гондез»… «Монастырские призраки»… «Ужасы уединенного замка» – но через несколько секунд старик заговорил снова.

– «Мы недооцениваем зло», – произнес он зловещим шепотом.

Фрайерс поднял голову.

– Что, простите?

– «Мы недооцениваем зло», – повторил старик, читая абзац из книги. – «Мы совершенно позабыли ужас истинного греха. Что бы вы почувствовали, заговори ваша кошка или собака человеческим языком? Вас охватил бы ужас. Я в этом уверен. И если бы розы в вашем саду вдруг запели странную песнь, вы сошли бы с ума. А если бы камни на дороге начали расти и распухать у вас на глазах, а замеченный вечером булыжник к утру пустил бы корни и зацвел? Подобные примеры могут дать вам некоторое представление, каков истинный грех». – Наконец, со странно преобразившимся, почти иступленным лицом старик оторвал взгляд от книги. – Восхитительно! – воскликнул он, чуть ли не причмокивая губами. – Как думаете, к чему он ведет?

Фрайерс покачал головой, не желая ввязываться в спор и в то же время невольно втягиваясь в игру. Несколько читателей поблизости подняли головы с любопытством или раздражением.

– Вполне очевидно, что это поучительное сравнение, – сказал Фрайерс, одновременно проясняя вопрос в уме. – Зло – это нарушение природных законов, отклонение, что-то вроде болезни. Но выдуманные им символы по меньшей мере необычны.

Старик кивнул.

– Да. Уверен, что вы правы. Я вижу, вы смышленый молодой человек. – Он лукаво улыбнулся. – С другой стороны, это могут быть не символы. Может быть, Мэкен подразумевал все вполне буквально.

Фрайерс обра


убрать рекламу






довался, когда нежеланный собеседник наконец убрел прочь; несомненно, отправился донимать другого доверчивого читателя. Но теперь пропала и треклятая книга. Старик, должно быть, прихватил ее с собой. Фрайерс оглядел помещение, но не нашел его. И, даже несмотря на пропажу книги, он не был уверен, что хочет отыскать старика.

В конце концов, день почти подошел к концу. В восемь Фрайерсу нужно было вести последнее занятие, и он хотел вернуться перед ним домой и подготовиться: проверить работы студентов, полистать «Тетради» и «Заметки о кино». Целлулоид, панорамирование, мизансцена… Совершенно иной мир, далекий от мрачных монахов и готических замков, и уж тем более от цветущих камней и поющих цветов. За окном через несколько столов от него в саду удлинялись тени, упрямо взбираясь по кирпичным стенам. Фрайерс посмотрел на часы: почти пять. Он закончит главу, а потом уйдет отсюда.


* * *

В окно второго этажа все еще лился солнечный свет, но старичок внезапно прищурился, как будто заметил в небе тень. Нахмурившись, он быстро глянул на часы.

После того, как миссис Шуман (которая теперь снова счастливо погрузилась в изучение каталога) подозвала ее нетерпеливым жестом, Кэрол оказалась на другом конце помещения и теперь просматривала стопку книг о динозаврах вместе с маленьким мальчиком и его матерью, пока дочь ждала своей очереди.

– Он от них просто без ума, – гордо пояснила женщина, пока ее сын изучал картинки исходящих паром доисторических болот, где чудовищные рептилии охотились на своих более слабых собратьев, а громадные змеи бились с похожими на летучих мышей созданиями с острыми когтями на крыльях и невероятно длинными клювами. Кэрол повторяла про себя, что все это выдумки, они никогда не существовали на самом деле. Потом, разыскивая среди книг Перро и Андерсена нужную дочери сказку, она исподтишка глянула на старичка у окна. Он стоял, облокотившись о подоконник, и разглядывал книгу, которую принес снизу. Льющийся сзади солнечный свет превратил его волосы в нимб. Внезапно, как будто почувствовав взгляд девушки, он поднял голову и подмигнул ей. Его улыбка была такой лучезарной, что Кэрол сразу почувствовала себя лучше.

Так значит, вот он, ее будущий работодатель. Она все еще не могла поверить, что это правда. И что этим летом ее заработок увеличится больше, чем вдвое. Как он может столько заплатить? Старик точно не выглядел богатым. Кэрол умела безошибочно распознать дешевый костюм. Может, он обманщик или сумасшедший, а его предложение – просто надувательство? Но Кэрол отчего-то ему доверяла. Старик казался каким-то бесполым или, по крайней мере, не выглядел особенно мужественным, так что это опасение можно было отбросить. Возможно, он всю жизнь копил деньги и на старости лет обнаружил, что их некому передать. Кэрол гадала, как старик зарабатывал на жизнь.

Она сама была с ним не вполне откровенна. Слава Богу, он не догадался, что она – всего лишь помощник. Вслух читая страницу книги – скорее ради матери, чем девочки, – Кэрол надеялась, что выглядит профессионально.

– «Всякий раз, когда умирает добрый ребенок, с небес спускается божий ангел, берет мертвого ребенка на руки, распахивает громадные белые крылья и облетает вместе с ним все места, которые он любил при жизни. Потом собирает большой букет цветов…» – ох, нет! Такая тоска. Кэрол выдала женщине книжку с диснеевской Золушкой и убедилась, что девочка одобрила выбор.

Старичок у окна наблюдал за ней и ободряюще кивал.

– Вижу, у вас полно работы, – сказал он, когда девушка снова вернулась к нему.

Кэрол рассмеялась.

– Сегодня у нас довольно тихо. Зашли бы вы сюда в дождливый день. Библиотека превращается в детскую площадку! – Она пригладила волосы. – Но мне это не в новинку. Я выросла с тремя сестрами и братом.

– Вот как. – Его улыбка была немного рассеянной. – Все они наверняка очень гордятся тем, что вы решились поехать в большой город.

– Ну, я… надеюсь чего-то добиться в жизни. – Возможно, стоит попытаться произвести на него впечатление, чтобы он вдруг не передумал насчет работы. – По правде сказать, этой осенью я планирую пойти на курсы психологии. Танцевальная терапия. – «Если мне удастся найти деньги»,  – добавила она про себя. – Вечерний курс, одно-два занятия в неделю в колледже Хантера.

Посетитель коротко кивнул.

– Прекрасное заведение. Я с ним хорошо знаком. Эта работа поможет вам покрыть кое-какие расходы, – он начал отворачиваться.

– Кстати, о расходах, – начала было Кэрол и тут же пожалела об этом.

– Да? – Он посмотрел настороженно.

– Вы… вы сказали: «двадцать долларов в час, не считая расходов», – и я просто хотела узнать… – Девушка надеялась, что не покажется жадной. – Не то, чтобы это имело какое-то значение, но… какого рода расходы вы имеете в виду?

Он пожал плечами.

– Обычные. Бумага, ксерокопирование, лента для пишущей машинки… У вас же есть пишущая машинка, так?

– Да, разумеется. То есть, я могу ею пользоваться. Она принадлежит моей соседке по квартире. Но ее почти никогда нет дома, – затаенная с утра горечь заставила добавить: – Да даже когда она дома, она вряд ли в состоянии ею пользоваться.

– Соседка по квартире? – старичок поджал губы. – Хм-м-м-м… Этакий вольный дух, как я понимаю?

Кэрол кивнула.

– По крайней мере, она так думает. Но… – Кэрол умолкла. Она не хотела оговаривать Рошель понапрасну. – Не то, чтобы она занималась чем-то дурным. Просто мы воспитаны совершенно по-разному. Она училась в большом государственном университете, я – в католическом колледже. Только для девочек.

– И где он находится? – Старичку, судя по всему, это было не особенно интересно. Облако на секунду заслонило солнце, и по помещению скользнула тень.

– Колледж Святой Марии в Эмбридже. – Старичок задумчиво моргнул. – Вы наверняка никогда о нем не слышали, – добавила Кэрол. – По всей стране найдется еще штук двадцать заведений с таким же названием, – она посмотрела мимо него в окно. Снаружи ветер трепал длинные листья.

Старик немного подвинулся, заслоняя вид.

– Вовсе нет, я его знаю. Сразу за шоссе, верно? На вершине холма?

– Вы путаете его со школой, – сказала Кэрол. – Там я тоже училась. – Девушку немного пугало то, как много он о ней знает. – Надеюсь, вы не имеете ничего против приходских школ.

– Нет-нет, совсем наоборот. В наши времена только там учат правильному английскому. – Он отошел от окна. – Значит, вы остались среди своих. От одной Святой Марии к другой.

Она кивнула.

– А потом Святая Агнесса здесь, в Нью-Йорке.

– Еще один колледж?

– Монастырь. На западной Сорок восьмой улице. – Она подождала реакции, пытаясь понять, сочтет ли это собеседник достоинством или недостатком. – Я провела там примерно полгода и покинула его только в январе.

– Вы – монашка? Никогда бы не подумал! – В его глазах появилась веселая искорка.

– Нет, не монашка. Я была только послушницей. Никогда даже не надевала монашеского облачения. – Кэрол заметила, что, вопреки собственным словам, ее собеседник не выглядит особенно удивленным. – Просто я посчитала, что обязана исследовать этот путь, – добавила она. – Сейчас я понимаю, что вступить в монастырь меня толкнули неправильные, эгоистичные мотивы, но тогда казалось, что идти больше некуда. Дела дома шли очень плохо. Заболел мой отец, и я с чего-то решила, что, если приму постриг… все вернется на свои места. Может быть, отец выздоровеет.

Старик кивнул, как будто вполне ее понимал.

– Как бы жертвоприношение. Вам пришлось сделать непростой выбор.

– Да, наверное. Но тогда казалось, что это вовсе не выбор. Что я вроде как избрана. – Она пожала плечами. – Наверное, каждый порой ощущает что-то подобное, что он избран для чего-то особенного. По крайней мере, я была в этом уверена. У меня появилась возможность направить собственную жизнь в определенное русло; тогда это казалось необходимым.

– Русло, да. – Казалось, что он обдумывает ее слова. – Но вы недолго в нем оставались.

– Так вышло. Мой отец умер.

– Ах, как ужасно!

– И вообще, монашество не для меня. Я начала размышлять обо всем, от чего мне придется отказаться: я не встречу свою вторую половинку, не влюблюсь, не выйду замуж… А раз появляются подобные сомнения, значит, в монастыре делать нечего. – К ней вернулись воспоминания. – И все же, тогда мне точно казалось, что я…

– Избрана!

Она кивнула.

– Ну, – сказал старик, – как знать? Может, вы были избраны, только для чего-то другого. Для чего-то, о чем даже представления не имеете.

Он и впрямь понимал! Кэрол была уверена, что ей понравится с ним работать.

– Как бы там ни было, – добавил старичок, как будто прочитав ее мысли, – я вас избрал… И мне кажется, что наша совместная работа пойдет на пользу нам обоим. – Он помедлил. – Меня заботит только одна мелочь. Эта ваша соседка. Она точно не станет слишком сильно вас отвлекать?

– Нет, вовсе нет! Мы с Рошель отлично уживаемся. Она занимается своими делами, я – своими. Если мне нужно что-нибудь читать, когда она приводит гостей, я ухожу к себе в комнату и закрываю дверь. Мы просто очень разные люди, только и всего. Рошель считает, что мне нужно научиться получать удовольствие от жизни.

Старичок презрительно усмехнулся.

– Ей-то легко говорить. Она наверняка давно лишилась самого ценного, что есть у девушки.

Впервые за весь вечер Кэрол показалось, что старичок сердится, хотя, возможно, это было всего лишь игрой света; в комнате стало значительно темнее.

– Послушайтесь моего совета и не дайте ей сбить себя с пути! – сказал посетитель куда тише и строже. – Не следует вам водиться с мужчинами, которые ходят к девушкам домой. Они вам не компания.

Кэрол послушно кивнула, не воспринимая его наставления вполне серьезно.

– Вы прямо как мой отец, – сказала она. – Он очень обо мне беспокоился.

– Ну разумеется, разумеется. Для этого и нужны отцы, чтобы дочери знали свое место. – Он покачал головой. – Простите, я не собирался читать вам нотации. Уверен, что вы очень скучаете по отцу.

– О, да. Жаль, у меня не было возможности узнать его получше. Но он был таким старым, даже когда я была ребенком, и мы так и не сблизились. Теперь я могу разве что покупать новый венок ему на могилу, когда приезжаю домой.

– Да-да, венки. – Старик сочувственно кивнул. – Я подумываю посвятить им главу в своей книге.

Кэрол почувствовала легкий холодок.

– Хотите сказать, что это не просто украшение?

Он снова кивнул, на этот раз с серьезным видом. За окном сгущались сумерки. В помещении стало тихо, только из-за стеллажей доносился голосок ребенка, нараспев читающего книгу детских стишков. Кисельный холм дрожит как камыш…  Небо снаружи было почти серым.

– Любые традиции можно проследить до древних времен, – негромко сказал старик. – И любые похоронные обряды. Так, мы кладем на могилы цветы, потому что… Потому же, почему женщина пользуется духами. Как труп ни назови – в нем аромат останется все тот же. – Кэрол прикусила губу. – Да, – сказал старичок, – тема не слишком приятная, но именно с таким материалом нам придется работать. В основе своей церемонии по большей части прямолинейны, тошнотворны и совершенно беспощадны. Даже такая вещь как надгробие.

– Я думала… – Кэрол внезапно умолкла. Что-то белоснежное промелькнуло мимо окна на фоне темного неба и кирпичей. Она успела заметить распахнутые крылья, как у падающего ангела. Или невероятно белой птицы. – Я думала, что они просто отмечают могилу.

– А также придавливают труп, – сказал старик, на этот раз громче. – Чтобы он не поднялся вновь.

Взяв портфель, посетитель отошел еще дальше от окна, так что Кэрол пришлось повернуться так, чтобы оставаться к нему лицом. У нее за спиной раздались высокие пронзительные крики – видимо, над двором пролетала стая птиц. Девушке хотелось вернуться к окну и посмотреть, но это было бы невежливо.


Кисельный холм,
Бока свои прячь,

– эхом разносился по комнате высокий детский голосок.


Не найдется мыши —
Так склюет тебя грач.

Старичок вновь принялся копаться в портфеле. Казалось, он куда-то торопится.

– Вот, – сказал он, вытаскивая стопку бумаг. – Тут есть кое-какие интересные материалы, можете считать это своим первым заданием.

Старичок передал стопку Кэрол. Все они были копиями статей из различных научных журналов. Девушка прочитала первый заголовок и нахмурилась. «Кельтское язычество. Обзор эпиграфики и мифологического цикла королевства Миде в четвертом веке». Статья выглядела серьезной. Как и следующая: «Этнология народов а-камба». Судя по всему, что-то про восточную Африку.

– И мне надо все это законспектировать?

– Именно так. Всего по паре страниц на статью. Вам они наверняка понравятся.

Кэрол с сомнением посмотрела на следующий заголовок: «Отчет кембриджской антропологической экспедиции на острова Торресова пролива с особым вниманием к…»

– Торресов пролив? Это, вообще, где?

– В южной части Тихого океана. – Старик усмехнулся. – Как видите, охват довольно обширный.


Кисельный холм
Как набрал воды в рот…

Последняя статья казалась безобидной: «Заметки о преданиях северной Англии и приграничных регионов Шотландии», Лондон, 1879 год. Может быть, она будет попроще. Кэрол напомнила себе, сколько собирался платить ее новый работодатель.


Не отыщется грач —
Так разроет крот.

Посетитель откашлялся. Кэрол подняла глаза и увидела, что он стоит с открытой чековой книжкой в руках, с ручкой наготове.

– Думаю, будет честно, если вместе с работой я выдам вам кое-какие средства на расходы, – сказал он. – Назовем это авансом.

– Да, это было бы кстати!

– Много не обещаю. Просто чтобы протянуть выходные. – Он подмигнул. – Какое имя мне следует вписать в графе «получатель»?

Вопрос застал Кэрол врасплох. На секунду ею овладело странное желание представиться чужим именем, пусть бы даже это сделало чек бесполезным, но девушке тут же стало стыдно. Рошель вечно посмеивалась над ее застенчивостью. Пора повзрослеть. И чего бояться? Бог непременно о ней позаботится.

– Кэрол Конклин.

– Ага! – Старик просиял и записал имя. – Прекрасное нидерландское имя!

Девушка неуверенно кивнула.

– Но родня моей матери, кажется, приехала из Голуэя.

– А, да, – сказал старичок. – Я с ним хорошо знаком.


Кисельный холм
Весь от страха обмяк.
Не доищется крот —
Так сожрет червяк.

Он протянул пухлую ладошку.

– А меня зовут Розад. Начинается как цветок, заканчивается… Только пожалуйста, без шуточек! – Его глаза радостно заблестели. – Вы можете звать меня Рози. Все так делают.

– Не «мистер Розад»?

– Ну какой я мистер? Даже не тетя или дядя. Просто Рози. – Он сунул чек ей в руку. – Я загляну на следующей неделе, проверю, как у вас дела.

Старичок учтиво поклонился и пошел к лестнице, помахивая портфелем. Несколько секунд его розовое личико все еще мелькало между балясин; оно опускалось все ниже и ниже, сияя неизменной улыбкой.


* * *

Как только старичок пропал из виду, Кэрол принялась изучать чек. Она с трудом разобрала подпись: «Алоизий Розад». Буквы вились по нижней части листка как лианы, в то время как расшифровка печатными буквами в верхней части казалась нарочито сдержанной: «А. Л. Розад». В середине было написано: «Тридцать долларов ровно». Кэрол задумалась, сможет ли она получить эти деньги; банки уже закрыты.

Только после того, как она сунула сложенный чек в карман и стала оглядываться, чтобы проверить, не нужна ли кому-нибудь ее помощь, девушка обнаружила, что старичок забыл свою книгу. Та лежала на подоконнике, куда он ее положил. В наступающих сумерках книга казалась бледно-желтым кирпичом. Взяв том в руки, Кэрол поразилась его весу. Он выглядел куда старше, чем она предполагала, старше почти всех книг в помещении. Ткань местами протерлась, но на обложке все еще можно было разглядеть рисунок, судя по виду – стилизацию под Бердсли. Кэрол показалось, что она различает голову какого-то фантастического животного с длинными извилистыми рогами (а может, антеннами?) и громадными выпученными глазами под тяжелыми веками. Корешок книги украшал орнамент из цветов и листьев в викторианском духе. Большая часть заголовка стерлась, но девушка сумела разобрать слова: «Дом душ». Каталожные номера, выведенные чернилами внизу обложки, казались почти святотатством.

Миссис Шуман ворошила стойки с журналами ради компании ужасно заинтересованных детишек.

– Тот старик оставил ее на подоконнике, – сказала Кэрол и продемонстрировала книгу. – Удивительно, что обложка не растрескалась, с такой-то выделкой. Думаю, мне стоит вернуть ее вниз. Может оказаться, что ее кто-то ищет.

– Наверное, – ответила библиотекарь с явным сомнением. – Не очень-то энергично ты работаешь. Кто это вообще был?

– Приятель моего отца. – Ложь была отчего-то приятной, как будто сказанные вслух слова становились правдой. – Он нечаянно принес книгу с собой.

Кэрол поспешила прочь, и миссис Шуман поглядела ей вслед, не обращая внимания на двух мальчишек, перекапывающих стопки детских журналов.

По пути к лестнице девушка продолжила разглядывать книгу. Судя по всему, это был сборник рассказов автора по фамилии Мэкен. Кэрол никогда раньше о нем не слышала, так что не знала даже, как правильно прочитать фамилию. Она удивилась тому, что ее новый знакомый – Рози, удивительно подходящее имя! – умудрился прихватить книгу с собой. Посчитал ли он, что она пригодится в его исследовании? Решив, что в сборнике могут быть собраны сказки, Кэрол стала листать страницы. Книга раскрылась на рассказе «Белые люди». Кто-то (Кэрол надеялась, что не Рози) карандашом нацарапал над заголовком какие-то заметки. Девушка проглядела первые абзацы – простодушное и довольно невнятное обсуждение греха – и захлопнула книгу. Определенно не сказки.

Первый этаж выглядел так же, как всегда: тихий, как музейные запасники, и наполненный бледными, неподвижными, как статуи, людьми. Кэрол украдкой взглянула на часы над центральной стойкой. Дома у нее лежали наручные часы, давний подарок на Рождество, но они сломались, и у нее вечно не хватало денег, чтобы отдать их в починку. До сих пор, – напомнила она себе.

Почти четверть шестого. Только через полтора часа мисс Элмс щелкнет выключателем и объявит, что библиотека закрывается. Пару минут в ответ ей будут раздаваться лишь раздраженные вздохи. Затем одна за другой статуи оживут. Студенты примутся быстрее листать страницы, спящие пробудятся и поднимут головы после многочасового сна. Они соберут книги и пиджаки и побредут, ворча и моргая, к центральной стойке.

Рози говорил о молодом человеке в очках. Рядом с доской объявлений. Кэрол огляделась и тут же нашла, о ком он говорил: полноватый молодой человек с рассеянным взглядом и рыжеватыми, коротко остриженными волосами часто бывал в библиотеке. Закатанные рукава клетчатой рубашки с открытым воротом обнажали плотные веснушчатые предплечья. На спинке стула висел синий пиджак из жатого ситца, который явно не мешало бы погладить; на столе лежала красная тряпичная сумка для книг – на тот момент пустая. Молодой человек прищурившись читал большущий том, судя по всему, какой-то каталог из раздела справочной литературы; желтый блокнот рядом с ним был исписан торопливыми заметками.

Приблизившись к столу, Кэрол откашлялась. Люди вокруг подняли головы и посмотрели на нее.

– Прошу прощения, – шепотом окликнула девушка.

Молодой человек раздраженно поднял голову, но при виде Кэрол выражение его лица смягчилось. Посетители уже узнавали ее в лицо.

Девушка подняла желтую книгу.

– Мне кажется, это ваша книга.

– Моя! – Человек неуверенно поглядел на книгу, затем кивнул. – Да, точно, – сказал он, протягивая к ней руку. – Отлично, – он продолжал говорить шепотом. – Где вы ее нашли?

Молодой человек забрал книгу, и на секунду его глаза обратились на грудь Кэрол. Это было практически ритуалом – она замечала подобное даже за некоторыми священниками.

– Кто-то случайно принес ее на второй этаж.

Молодой человек горько усмехнулся.

– Ага, готов поспорить, что знаю, кто именно. Тот странный старик; я наткнулся на него в книгохранилище.

Кэрол рассмеялась. Люди вокруг снова подняли головы.

– Вы имеете в виду Рози. На самом деле он очень милый. Он пишет книгу.

Кэрол очень хотелось добавить, что она ему помогает.

– При этом он фактически помешал мне работать над моей. Я думал, что успею сегодня пролистать этот сборник, – он постучал по томику Мэкена пальцем, – но теперь у меня не хватит времени. Могу я забрать его с собой?

– Нет. – Кэрол уже видела шифр. – Эта книга из специальной коллекции. Ее нельзя выносить из библиотеки.

Молодой человек нахмурился.

– Этого я и боялся. Может быть, удастся отксерокопировать несколько страниц перед уходом.

Он отодвинулся от стола. Кэрол поняла, что у нее больше нет повода задерживаться.

– Погодите, – внезапно спохватилась она, – я этим займусь. – Иначе придется возвращаться наверх, к детям, их мамашам и постепенно вскипающей миссис Шуман. – У меня есть доступ к помещению с копиром, – пояснила Кэрол. – И аппарат, кажется, свободен.

По крайней мере, она не слышала, чтобы он работал.

– Ух ты, очень мило с вашей стороны, – сказал молодой человек. – Спасибо огромное. – Он открыл начало книги и провел пальцем по содержанию. – Посмотрим… Вероятнее всего, мне понадобятся «Великий бог Пан» и «Сокровенный свет». – Он задумчиво посмотрел на названия. – И, может быть, тот рассказ, о котором твердил этот старикашка, «Белые люди». – Посетитель отдал Кэрол книгу, потом порылся в бумажнике и добыл купюру в десять долларов. – Этого должно хватить.

«Сегодня мне все дают деньги, – подумала Кэрол, проходя вдоль стеллажей мимо административного отдела к лишенной окон комнатке в задней части здания. – Кажется, жизнь налаживается». На темной деревянной двери под табличкой «Не входить, только для персонала» висел листок бумаги с надписью: «За талонами на копирование обращаться к миссис Тэйт». Внутри пахло потом и машинным маслом. Небольшой вентилятор на столе не справлялся с духотой. Помощник миссис Тэйт, неприметный узкоплечий пожилой мужчина, выглядел так же к месту в этой комнате, как отшельник – в пещере. Он склонился к одной из молчащих машин, откинув громадный стеклянно-металлический верх, как капот заглохшего автомобиля.

– О нет, – сказала Кэрол. – Снова сломался?

Она знала, что второй аппарат бездействовал уже много месяцев. Сменные детали для него вечно находились в статусе «заказано».

Мужчина поднял голову, когда девушка вошла, но тут же склонился обратно и стал осторожно тыкать во что-то отверткой. Он напомнил Кэрол ведьму, которую вот-вот поглотит печь, как в сказке «Гензель и Гретель».

– Час назад все было в порядке, – пробормотал он, – но когда я вернулся с перерыва… – Помощник поморщился, поднажал; внутри с металлическим лязгом что-то отвалилось. – Ну вот, теперь точно с концами. – Выпрямившись, он вытер руки и с подозрением посмотрел на Кэрол. – Сюда никто не заходил, пока меня не было?

– Я никого не видела.

Кэрол аккуратно заполнила отпечатанный на мимеографе талон и положила книгу поверх стопки других. Бумажные закладки свисали между страниц как призовые ленточки.

– Боюсь, вам сегодня не везет, – объявила Кэрол молодому человеку за столом, возвращая ему десятку. – Обе машины вышли из строя. Ваши копии будут готовы не раньше понедельника.

Он тихо выругался.

– Ну здорово! Я уезжаю в воскресенье и не вернусь до конца лета.

– Если хотите, – прошептала она, как будто утешая расстроенного ребенка, – я сделаю нужные вам копии и пришлю их по почте вместе со счетом.

Он удивленно поднял голову.

– В самом деле?

– Разумеется. Мы все время так делаем. В конце концов, вы же за это платите. Должны же вы хоть что-то получать за свои деньги.

Несмотря на ее слова, молодой человек посмотрел на девушку с благодарностью, как будто она делала ему личное одолжение.

– Отлично, – негромко сказал он, – это было бы просто здорово. Но, строго говоря, я в эту библиотеку не записан, я здесь по преподавательской льготе. Не страшно?

– Все нормально. Просто скажите, куда мне их отправить.

Он нашел в блокноте чистую страницу.

– Это адрес пункта доставки в Джерси, – сказал он, записывая. – Я не знаю почтового кода. Это такое захолустье, что не знаю даже, есть ли у них почтовый код.

Кэрол с легкой завистью подумала, что на следующей неделе все так же будет торчать в библиотеке. А он уедет за город.

– Наверное, здорово на время вырваться из города.

– Да, как будто попадаешь в другой век. Они там совершенно оторваны от мира. Поверить не могу, что в воскресенье уже буду там. – С улыбкой он вырвал листок и передал его Кэрол. – По возвращении у меня, наверное, случится культурный шок.

1-й пост загородной доставки, 63-й ящик, Гилеад, Нью-Джерси.  Кэрол вернула листок.

– Вы забыли указать имя.

Молодой человек рассмеялся, потом виновато поглядел на ближайших читателей, недовольно оторвавших взгляды от книг.

– Джереми, – прошептал он, записывая. – Джереми Фрайерс. – Он ткнул в ее сторону пальцем, изображая пистолет. – После такого имени должно идти что-то вроде «оккультный следователь», как вам кажется? Когда-то давным-давно фамилия, вроде бы, звучала как Фрайрайхер, но потом ее подкоротили, – он помедлил. – А вас как зовут?

На этот раз Кэрол колебалась совсем недолго, хотя и знала, что, в отличие от старого милого Рози, этот человек может ей навредить.

– Кэрол Конклин. Из такого же захолустья в Пенсильвании.

Господи, зачем она это-то сказала? Что с ней вообще такое? Этот мужчина не станет ей звонить. В воскресенье он уже будет далеко отсюда. И с чего бы ей вообще захотелось, чтобы он позвонил? Он ей вовсе не нравился.

Молодой человек смотрел на нее с едва заметной улыбочкой.

– Вы, наверное, одна из тех деловых фермерских девчонок, о которых все говорят?

Кэрол как раз гадала, какого остроумного ответа он от нее ожидает, но тут краем глаза заметила движение. Сидящая за центральной стойкой заведующая, миссис Тэйт, худая крашеная блондинка с дряблой шеей, смотрела в ее сторону. Когда Кэрол повернулась к ней, женщина нетерпеливо махнула ей рукой.

– Ой-ой, – прошептала Кэрол. – Мне надо бежать.

Молодой человек выглядел разочарованным.

– Ну тогда вот, – сказал он и сунул ей листок с адресом. – Вам он понадобится.

По дороге к центральной стойке Кэрол готовила в голове оправдание; она постаралась придать себе занятой вид.

– Посетителю нужны были кое-какие материалы, – пояснила она, демонстрируя листок бумаги, который дал ей молодой человек. – Он собирается уезжать и попросил меня сделать для него копии.

– Хорошо, – ответила заведующая безо всякого интереса. – Пусть перед уходом заполнит заявку. Убери этот листок к себе в стол и возвращайся сюда. Тут еще много дел. Тебе платят не за то, чтобы ты заигрывала с посетителями.

Кэрол покраснела от злости и торопливо прошла мимо полок с журналами и читального зала к кабинету в задней части здания, специально не взглянув в сторону стола, где сидел молодой человек. В кабинете был только мистер Браун, отвечающий за закупки. Когда Кэрол вошла, он с виноватым видом оторвался от газеты, но, увидев девушку, улыбнулся и стал наблюдать за тем, как она убирает листок бумаги в планшет на столе; в его украшенных мешками глазах поблескивал не просто дружеский интерес. Внезапно девушка возненавидела библиотеку, необходимость выполнять приказы каждого встречного-поперечного и саму работу: впервые за многие месяцы ею, кажется, искренне заинтересовался мужчина, но нет, ее лишают единственной возможности с ним поговорить. Ей начало казаться, что массивное серое здание всем весом опустилось ей на плечи.

Выйдя из кабинета, Кэрол с удивлением обнаружила, что молодой человек ушел. Его пиджак больше не висел на спинке стула, на столе остались только три библиотечные книги, которые кому-то из сотрудников – скорее всего, ей – придется вернуть на полки. Девушку охватил гнев, как будто посетитель ее предал; он просто собрал вещи и ушел, даже не попрощавшись. Она была для него всего лишь обслуживающим персоналом, как какая-нибудь официантка или клерк. Просто работником, который взялся переслать нужные материалы. Какая же она дурочка, если хоть на минуту поверила, что он ею интересуется. На нее за это еще и накричали.

Когда Кэрол проходила мимо плотно расставленных высоких стеллажей специальной коллекции сразу за картотечными ящиками, кто-то негромко окликнул ее по имени. Она обернулась. Джереми Фрайерс стоял в одном из коридоров, как какой-нибудь беглец, который укрылся в переулке и не решается показаться на людях. Пиджак свисал у него с руки, сумка стояла рядом. Казалось, что он приготовился к побегу. С виноватой улыбкой Фрайерс поманил ее к себе.

– Кэрол, – прошептал он; ей польстило, что он обращается в ней так запросто. – Я тут подумал, раз вы выросли в сельской местности… – Она хотела было его поправить, она вовсе не желала, чтобы у него создалось такое впечатление, но тут же поняла, что Фрайерс отрепетировал речь заранее. – Вас может заинтересовать фильм, который я показываю сегодня вечером. Он как раз о детстве на ферме.

– Вы показываете фильм?

– Да, раз в неделю я веду курс «Магия кинематографа» в Новой школе. Сегодня последнее занятие. Мы собираемся посмотреть фильм «Les Jeux Interdits». 

– Прошу прощения? – Он переключился на иностранный язык с такой легкостью, что Кэрол за


убрать рекламу






ним не уследила.

Фрайерс наклонился ближе, как будто хотел сообщить тайный пароль:

– «Запрещенные игры».

– Никогда о таком не слышала, – прошептала Кэрол. – Он на французском?

Фрайерс нетерпеливо кивнул, и девушка испугалась, что ее вопрос показался глупым.

– Действие происходит на ферме во время Второй мировой войны, – сказал он. – Двое детей создают что-то вроде тайного общества. Они собирают мертвых животных – жука, ящерицу, крота – и устраивают для них сложные похоронные обряды, используя надгробия с местного кладбища. И весь мир показан их глазами.

– Звучит интересно, – прошептала Кэрол. Девушка начинала беспокоиться о том, что задерживается слишком долго. Она давно уже должна была вернуться к центральной стойке.

– Так вот, – сказал Фрайерс, – почему бы вам не заглянуть к нам сегодня вечером? Фильм может вам понравиться. И я могу провести вас бесплатно. – Он улыбнулся. – Остальные уже заплатили по семь баксов за честь присутствовать на показе.

– А знаете, это может быть интересно, – торопливо сказала девушка, думая о предстоящем скучном вечере. – Я смогу зайти просто так?

– Разумеется. Показ начнется в восемь. Класс триста десять в самом конце коридора. Просто идите за всеми.

– Да, может, я и приду. Только сегодня у меня поздняя смена. В восемь я только выберусь отсюда. – Кэрол испугалась, что проявляет слишком много рвения. Фрайерс мог догадаться, что у нее нет никаких планов на вечер.

– Значит, вам повезло: не придется выслушивать мою вступительную речь. Несколько минут она точно займет; наши показы никогда не начинаются вовремя. А Новая школа тут совсем рядом, до нее каких-то десять кварталов на юг. Вы быстро доберетесь.

– Постараюсь успеть, – сказала Кэрол. – Правда, постараюсь. – Она не знала, где именно находится школа, но была уверена, что может уточнить у кого-нибудь по дороге. – Слушайте, мне надо идти. Меня ждут на центральной стойке.

– Да-да, конечно, – торопливо сказал Фрайерс. – Мне тоже пора идти. – Он перекинул красную сумку через плечо. – Значит… – пожал плечами. – Увидимся вечером? – Не дожидаясь ответа и не дав Кэрол возможности передумать, молодой человек развернулся и быстро пошел к дверям.

Кэрол устроила себе еще один пятнадцатиминутный перерыв. Благодаря банальной невнимательности миссис Тэйт девушка сумела остаться на первом этаже, но обнаружила, что не может сосредоточиться на работе. Не то чтобы для занесения стопки новых поступлений в картотеку в центре помещения требовалось особое внимание. Кэрол думала о предстоящем вечере и жалела, что не успеет забежать домой и переодеться во что-нибудь более привлекательное, чем доставшаяся от сестры блузка, которая была на ней сейчас. Так оно всегда: важные люди непременно появляются, когда на тебе надето что-нибудь неприглядное. Конечно, на самом деле это будет не настоящее свидание, но на этих выходных ничего другого ожидать не приходилось, и Кэрол хотелось выглядеть понаряднее. Все неожиданно стало куда сложнее, выбор – обширнее. Поезд ее жизни наконец вернулся на рельсы и набирал скорость. Благодаря Рози и Джереми сегодняшний день стал особенным, и девушка была уверена, что дальше таких дней будет еще много. Когда миссис Тэйт велела ей перебрать пыльные подшивки «Естественной истории» на полках под южным окном, Кэрол воспользовалась уединением и погрузилась в фантазии.

Наконец девушка выпрямила гудящие колени и разгладила юбку. За окном совсем рядом с ней раскинулся сад. С такой высоты он всегда казался еще менее ухоженным – прохладный и тихий мир, замкнутый в кирпиче и стекле. Неслышный в здании ветер покачивал молодые деревца. По вечерам, когда соседние здания заслоняли солнечный свет, сад казался еще более диким. Как будто глядишь прямо в гущу тенистого леса. Можно было забыть, где находишься.

А потом Кэрол вспомнила о странных черных предметах, которые заметила со второго этажа, и у нее по спине пробежал холодок. Поднявшись на цыпочки, она перегнулась через книжный шкаф и выглянула наружу.

Да, вот они, в тени куста возле стены под окном, наполовину засыпанные землей. В них было что-то знакомое. Прищурившись, Кэрол вгляделась в темноту и тут же отпрянула, опознав странные предметы: на земле лежали обгоревшие останки какого-то мелкого животного.

Ее плеча коснулась рука.

– Я вроде отправила тебя на второй этаж, – сказала мисс Элмс, помощник заведующей, которая оказалась рядом с Кэрол.

– Мне нужно было вернуть на первый этаж книгу, и миссис Тэйт сказала, что я могу заодно проверить, что эти журналы… – Кэрол умолкла. Краем глаза она заметила в стекле отражение. На секунду ей показалось, что из теней передней на другой стороне зала на нее глядит крошечное розовое личико. Неужели Рози? Может быть, старичок вернулся за ней? Кэрол обернулась. Свистнула и захлопнулась входная дверь; в передней никого не было.

– Ты же не собираешься проторчать тут весь день? – сказала мисс Элмс. – Журналы ты уже расставила. В библиотеке еще куча дел, которыми ты могла бы заняться.

– Я всего лишь хотела рассмотреть, что это такое, – сказала Кэрол. Она указала на сад. – Видите? Под тем колючим кустом?

Мисс Элмс поправила очки и с подозрением выглянула в окно.

– Ох уж эти детишки! – Она покачала головой. – Как они вообще сумели туда забраться? Ворота должны быть заперты. – Женщина позволила очкам повиснуть на шнурке вокруг шеи. – Кажется, кто-то ел на обед цыпленка.

– Цыпленка? – выдохнула Кэрол с облегчением.

– Ну разумеется, – откликнулась мисс Элмс. – Здесь рядом есть забегаловка с барбекю. Ну, знаешь, на Восьмом проспекте. – Она посмотрела на часы. – Ты можешь пойти помочь на центральной стойке. Через пару минут там соберется целая толпа народу с книгами.

Кэрол пошла следом за ней к центральной стойке. За их спинами во дворике неслышный ветер принялся играть ветками и срывать листья с молодых деревьев. Мимо окна танцуя пролетело что-то белое. Ветер поднял с земли под кустом груду изящных перьев с окровавленными кончиками.


* * *

Небо над водой расписано золотом и охрой. Вода светится более темным красным. Вверху и внизу плавает по половинке бледной луны.

Старик шагает на юг вдоль реки, крепко зажав под мышкой старенький кожаный портфель. Время лежит в его руках как игрушка. Старик задерживается лишь на секунду, чтобы насладиться симметрией: половинка луны в вечернем небе – и ее близнец, отраженный в водной зыби. Две скорлупки разбитого яйца, которым никогда уже не воссоединиться вновь.

Воистину, это знак, примета Могу'вул. Скоро яйцо будет разбито, и зверь пробудится.

В воздухе у Старика над головой вопят и ныряют белые тени. Над угольно-черными крышами вдоль берега носится эхо. Старик поворачивает и идет на юг. Улыбается, не обращая внимания на тоскливые крики. Короткие ноги не могут нести его достаточно быстро, но он никуда и не торопится.

Слева на город наступают тени, и на темных силуэтах домов загораются освещенные квадратики окон. Стекла на верхних этажах еще отражают солнечный свет. Справа, в золотых колоннах лучей, пронизавших полосу облаков, горит река. Далеко за чередой низких холмов фермерская община готовится к посеву; мужчины и женщины послушно следуют обычаям клана, читают бестолковые молитвы, возносят хвалы своему глупому богу – невидимые на расстоянии, но такие близкие, что Старик слышит каждый их вздох. Куда ближе, вдоль дальнего берега высятся вполне видимые нефтехранилища и фабрики, и луна над ними – недоступная, чужеродная, невозмутимая – сияет все ярче с каждой минутой.

Старик переводит взгляд на парочку, бесстыдно обнимающуюся на бетонном блоке над водой, потом на несуразного бегуна и маленькую белую собачонку, которая носится по траве. Он с удовольствием заманил бы ее на шоссе, но знает, что сейчас не время. Его ожидают куда более важное дело и цель: необходимо быть рядом, скрываться среди теней, когда мужчина и женщина покинут место своей второй встречи.

Женщина оказалась настоящей находкой. Что за жадная сучка! Старику пришлось немало потрудиться, освобождая место в библиотеке и пристраивая ее, но дело того стоило. Она – само совершенство. Возможно (Старик улыбается), стоит отправить монастырю Святой Агнессы пожертвование!

Разумеется, эта потаскушка-соседка может стать помехой… Но в сравнении со всем, чего он добился сегодня, она не кажется таким уж серьезным препятствием. Первая встреча состоялась, и интервью прошло по плану. Актеры выбраны, громадный механизм приведен в движение.

Старик идет по тротуару, помахивая портфелем. Мимо неразличимой струей несется пятничный поток автомобилей. Нелепый человечек смеется высоким стариковским смехом. Ини, мини, майни, мо. Как же просто все оказалось!


* * *

Фрайерс в пятый или шестой раз посмотрел на часы в задней части аудитории и наконец поддался горечи, с которой больше не мог совладать. С восьми часов прошло уже больше двадцати минут, он тянул вступление сколько мог, и студенты начинали терять интерес, но худенькая рыжеволосая девушка из библиотеки так и не появилась. Видимо, она ему только подыгрывала… Но Фрайерс был так уверен, что ей понравился! И ее интерес был тем более приятным из-за того, что она явно старалась его скрыть – в отличие от женщин, которых он встречал на занятиях. От их соблазнительных манер он чувствовал себя ужасно старым, хотя они и были его ровесницами. Даже худоба девушки была привлекательной, как будто каким-то магическим образом она могла компенсировать его лишний вес. Сегодняшний показ казался Фрайерсу отличным поводом снова повидаться с новой знакомой. Но, судя по всему, он ошибался; она не пришла. Ярко освещенная большая аудитория была наполнена почти под завязку, но мало кто из присутствующих что-то значил для Фрайерса. Вечер обещал испортить ему настроение.

Один из более подхалимистых студентов послушным солдатиком замер рядом с выключателями возле дверей и ждал знака. Сидящий в дальнем конце аудитории киномеханик в футболке нетерпеливо поглядывал на Фрайерса из-за пары шестнадцатимиллиметровых проекторов. Делать нечего, тянуть дальше было нельзя. Разумеется, всегда находилось несколько опоздавших, которые бесцеремонно и шумно вваливались в помещение через полчаса после начала показа, а то и позже; добрую половину класса составляли ученики художественной школы Парсонса, у них не было чувства времени. Но если дожидаться всех, самые пунктуальные – те, кто приходит вовремя, пишет длинные, тщательно отпечатанные на машинке работы, поднимает руки на занятиях и переживает из-за оценок, – придут в справедливое негодование. Студенты и так уже понемногу забывались, разговоры становились все громче. Фрайерс взглянул на паренька у выключателя и коротко кивнул.

Аудитория погрузилась во тьму; пронзивший ее конус света уперся основанием в экран. Невидимые прежде пылинки и сигаретный дым поплыли сквозь него как эктоплазма из мира духов. Фрайерс стал на ощупь пробираться к ближайшей стене. Он собирался простоять там первую половину фильма, а потом, если получится, потихоньку выскользнуть в середине и почитать материалы, которые принес с собой, но тут его окликнули низким, сипловатым голосом:

– Мистер Фрайерс!

Сидящая в нескольких рядах от него полногрудая курчавая студентка – Донна – помахала рукой и указала на сиденье рядом с собой. Ее большие, густо подведенные глаза можно было разглядеть даже в полумраке. Одна из серебряных сережек в цыганском стиле блестела в свете прожектора. Девицы вроде нее попадались в каждой группе: непривередливые, энергичные и куда более ревнивые, чем могло показаться поначалу. Джереми редко позволял отношениям зайти так далеко.

– Мистер Фрайерс! – повторила студентка и помахала рукой.

Ну и ладно. Девушка из библиотеки так и не пришла, а Донна симпатичная, экзотичная и определенно неглупая. Стараясь не споткнуться в темноте о чью-нибудь вытянутую ногу, Фрайерс стал пробираться к свободному месту.


* * *

Лес выглядел лоскутным одеялом из света и тьмы. Рядом текла река; солнечные лучи переплетались с камышами. Девочка неуверенно шла по извилистой тропинке вдоль берега у края леса. Широко распахнутые глаза явно выдавали ошеломление. В руках ребенка висел какой-то небольшой белый предмет. Плюшевый медвежонок или, может быть, еще какая мягкая игрушка?

Угол поменялся, и Кэрол подалась вперед, чтобы рассмотреть получше. Никакая это не игрушка. Девочка держала в руках мертвого щенка.

Никто вокруг Кэрол как будто не удивился. Некоторых зрителей сцена даже позабавила, другие смотрели безразлично или со скукой. Несколько человек перешептывались с соседями, почти не глядя на экран. Небритый парень через несколько сидений слева откинулся на спинку сиденья и уже закрыл глаза. Женщина впереди делала какие-то заметки, но, когда она не подняла голову через пять минут, Кэрол догадалась, что она пишет письмо.

В аудитории было жарко от набившихся людей, в воздухе висел сигаретный дым. Пол был плоским, экран висел слишком низко, и со складного кресла в заднем ряду было трудно читать субтитры, мешали головы людей впереди.

Кэрол не решилась уйти из библиотеки до конца рабочего дня, а Джереми явно недооценил расстояние, потому что, даже следуя точным указаниям, девушка опоздала больше чем на двадцать минут. Она уже жалела, что пришла. Она не могла отыскать Джереми в темноте и чувствовала себя неуместно и одиноко.

На экране девочка и мальчишка-крестьянин проводили импровизированную церемонию для мертвого щенка, которого они похоронили в земляном полу заброшенной мельницы. Мальчик воткнул у могильного холмика простенький деревянный крест, а потом взобрался на чердак и вытащил из совиного гнезда высоко на стропилах крошечное тельце крота. Мальчик похоронил зверька в новой могиле рядом с первой и сказал, что теперь щенку будет не так одиноко. Потом девочка отдала свой розарий, и мальчик с серьезным видом повесил его на крест.

Хотя Кэрол смотрела не слишком внимательно, сцена ее тронула. Она пробудила в девушке воспоминания о детстве и религиозных таинствах, в которых она участвовала, не совсем понимая, зачем.

К сожалению, остаток фильма был посвящен взрослым, банде безмозглых паяцев. Их карикатурные персонажи не вызывали никакого сочувствия. От необходимости наклоняться вперед у Кэрол заболела спина; девушка начала терять интерес. Небритый юноша слева все еще спал; блики с экрана играли у него на лице как отблески сна. Тот же свет отражался от очков плотного молодого человека в кресле у стены. Он сидел, выпрямившись, и нетерпеливо покачивал ногой. Не Джереми ли это? Если да, то он успел надеть галстук. Кэрол попыталась разглядеть его получше, но в темноте трудно было понять наверняка. Молодой человек как будто услышал ее мысли и повернулся в ее сторону, но его глаза оставались невидимыми из-за отражения экрана в стеклах очков. Потом темноволосая женщина на соседнем сидении склонилась к нему, шепнула что-то ему на ухо, и он отвернулся.

В финале детей разлучили, как пару возлюбленных, и Кэрол почувствовала привычный комок в горле. Мальчик опрокинул кресты, растоптал могильные холмики и навсегда спрятал розарий в совином гнезде. Оцепеневшую от ужаса девочку увели прочь, как преступницу, и она затерялась среди толпы и суматохи далекого центра для беженцев. До этого все происходило в сельском уединении фермы, и можно было легко забыть, что за полями и пастбищами несется к разрушению современный мир.

Кэрол оглянулась на молодого человека у стены – теперь она была уверена, что это Джереми, – как раз в это время он шептал что-то на ухо своей темноволосой соседке. Женщина повернулась к нему, улыбнулась и прошептала что-то в ответ. Ее рука по-приятельски коснулась его плеча. Разочарование было таким пронзительным, что у Кэрол перехватило дыхание. Девушка отвернулась. Теперь ей стало ясно, что ее заманили сюда обманом. Чего еще она ожидала? Чего стоят все ее фантазии?

Через несколько секунд на мерцающем экране появилось слово «FIN»,  как будто за персонажами захлопнулись ворота. Когда загорелся свет, помещение загудело от разговоров.

Но Кэрол уже ушла. Поднялась на ноги и выскользнула за дверь до завершения фильма.


Она пришла в Новую школу, когда солнечные лучи еще освещали небо на западе. Теперь же, выйдя за дверь, девушка оказалась в темноте, которую рассеивало только печальное сияние уличных фонарей и россыпь светящихся окон с задернутыми шторами. Осколок луны за печными и вентиляционными трубами казался крошечным и далеким.

После духоты и слепящего света в аудитории прохладный ночной воздух, уединение и тишина принесли некоторое облегчение. Но Кэрол все равно чувствовала себя подавленной. Ее охватила внезапная усталость, под которой скрывалось глухое, затаенное ощущение одиночества. Пока она шла вдоль квартала, ее миновали несколько парочек – ее ровесники направлялись на вечеринки, дискотеки или в бары, и от звука их голосов девушка чувствовала себя ужасно старой. На полпути к Шестому проспекту, проходя мимо дверей многоквартирного дома, Кэрол уловила аромат чеснока, помидоров и сыра и вспомнила, что еще не обедала. На время фильма она позабыла о голоде, но теперь он внезапно нахлынул вновь.

В обычный вечер Кэрол зашла бы в круглосуточный магазинчик в конце своей улицы и купила бы упаковку макарон или риса, но сегодня ей даже думать не хотелось о том, чтобы готовить что-то в тесной, жаркой кухне с вездесущими тараканами под плитой. Дойдя до проспекта, девушка остановилась. Как бы она ни устала, идти домой было еще рано. Более того, чем дольше Кэрол размышляла об этом, тем безрадостнее казалась ей такая перспектива.

Рошель наверняка опять привела своего нового приятеля, развязного парня, который, судя по всему, очень гордился своим телом и оставлял после себя завитки жестких черных волос в раковине и ванне. Кухня завалена кастрюлями и грязными тарелками. Телевизор орет во всю мочь, но любовники слишком заняты друг другом и почти не обращают на него внимания. Появление Кэрол им наверняка помешает, хотя Рошель разозлится куда сильнее, чем ее парень. Тот уже один раз пытался к ней подкатить.

Телевизор принадлежал Рошель, да и вся гостиная, по сути, была ее территорией. Кэрол пришлось бы запереться в спальне и пытаться читать или писать письма под аккомпанемент механического телевизионного хохота или куда более назойливого смеха двух любовников.

С накрепко засевшей в воображении безрадостной картинкой, Кэрол повернула на перекрестке налево, к огням и толпам Восьмой улицы, и твердо пообещала себе, что сегодня вечером с ней обязательно случится что-нибудь хорошее.


* * *

Небо окончательно потемнело, но его настроение было куда мрачнее. На морщинистом личике Старика застыло хмурое выражение. Затаившись в темном переулке напротив Новой школы, он видел, как женщина ушла в одиночестве.

Что-то пошло не так. Где мужчина? Они должны быть вместе.

Но, возможно, все еще можно устроить.

Старик украдкой выбирается из переулка и идет ко входу в школу.


* * *

В большой аудитории на третьем этаже Фрайерс и около дюжины студентов – обычных лизоблюдов и тех, кому он по-настоящему нравился, – собрались у учительского стола. Сразу после окончания фильма его окружила толпа просителей, которые с громкими и проникновенными извинениями размахивали запоздавшими рефератами или требовали свои работы обратно и готовились спорить из-за оценок. Фрайерсу понадобилось почти пятнадцать минут, чтобы разобраться со всеми и – так как занятие было последним – записать адреса тех студентов, чьи работы придется вернуть по почте этим летом. Красная сумка для книг снова оказалась набитой бумагами.

Теперь рядом со столом в передней части аудитории остались только самые преданные. Донна тоже стояла поблизости, притворяясь, что ее интересует разговор, хотя не могла никого обмануть. При каждом удобном случае Фрайерс старался встретиться с ней взглядом. Никого привлекательнее девушки в его поле зрения определенно не наблюдалось.

– Слушайте, – говорил он, присев на угол стола; таким образом он мог снять нагрузку с ног и при этом оставаться на одном уровне с остальными, – вы, кажется, думаете, что за период между возникновением звукового кино и телевизора люди полностью избавились от суеверий, – он обвел взглядом группу, пытаясь заставить студентов отвести глаза. – Это было бы здорово, но на деле все совсем не так. Подумайте хорошенько. Сколько вы в последнее время видели зданий с тринадцатым этажом?

Один из студентов помоложе улыбнулся. Вдумчивый длинноволосый интеллигент – по крайней мере, так он выглядел – весь семестр как будто нарочно подкидывал Фрайерсу лучшие реплики. Каждому придется по душе хороший сценический напарник.

– Да ладно, мистер Фрайерс, этот тринадцатый этаж давно уже стал поводом для шуток.

– Можете поверить, – сказал Фрайерс, – все совершенно серьезно. В нашей стране до сих пор есть люди, которые верят, что можно вызвать дождь, если хорошенько помолиться. Они живут как ни в чем не бывало, варят любовные зелья, делают амулеты от сглаза и ставят ловушки на демонов. Они определяют время по звездам, как их прадеды, и до сих пор сажают кукурузу при лунном свете.

В этот момент Фрайерс говорил о Поротах, представлял себе хмурое лицо Сарра и строгое черное платье Деборы. Студент все еще смотрел на него с веселым недоверием; скорее всего, только рисовался перед Донной и остальными. Или, может быть, его забавляло то, что мягкотелый горожанин вроде Фрайерса берется с такой уверенностью рассуждать о древних сельских традициях.

Фрайерс порылся в бумажнике и вытащил долларовую купюру.

– А давайте проверим, – он кивнул молодому человеку. – Вы, наверное, один из тех редких, почти легендарных персонажей: абсолютно рациональный человек. И я хотел бы подарить вам этот доллар.

Фрайерс театрально помахал купюрой в воздухе. Несколько студентов с усмешкой переглянулись. Что преподаватель придумал на этот раз?

– В обмен же, – продолжил Фрайерс, – мне нужна простенькая расписка с числом и подписью, о том, что за этот доллар вы передаете мне… – Он подался вперед, – вашу бессмертную душу.

Студенты рассмеялись, Донна (слишком уж восторженно) воскликнула:

– Ах, мистер Фрайерс!

Молодой человек с неуверенной улыбкой посмотрел на купюру, но не сдвинулся с места. Наконец он сказал:

– И вам обязательно нужна расписка?

Фрайерс кивнул.

– Только и всего. Клочок бумаги с вашим именем и словами: «Сим удостоверяю, что продал свою душу мистеру Джереми Фрайерсу… навечно».

Студент рассмеялся и покачал головой.

– Зачем рисковать?

– Вот именно! Этакое пари Паскаля наоборот. – Раскрасневшийся Фрайерс выпрямился и сунул доллар обратно в бумажник. Потом обратился к студентам: – Как видите, детишки, не так-то просто избавиться от древних страхов. Нам еще расти и расти.

Его мысли снова обратились к ферме, лежащей под ночным небом далеко за рекой. Тьма за окнами позади улыбчивых молодых лиц показалась затаившимся живым существом.

– А теперь, – сказал Фрайерс, чувствуя внезапную усталость, – пора расходиться на лето. Мне еще надо собрать вещи.

– Эй, никто не хочет пойти выпить? – звонко спросил длинноволосый юноша, как будто мысль только что пришла ему в голову. Он быстро обвел группу взглядом, задержавшись на Донне чуть дольше. Несколько человек выразили интерес. Донна промолчала. Фрайерс сообразил, что так она остается свободна, и попытался придумать, как им неприметно уйти вместе.

– Если у кого-то еще остались вопросы по рефератам, – сказал он, – или вам не разобрать мой почерк, или вы не согласны с замечаниями, мы можем… Это что еще за новости?

Свет в аудитории мигнул один раз, потом еще. Потом светильник прямо у них над головами загорелся вновь. Фрайерс увидел, как Донна беспокойно протянула к нему руку, а затем отдернула ее.

– Извиняйте. Пора мыть комнату.

Все обернулись. Скрипучий старческий голос донесся из теней на другом конце аудитории. В дверях на фоне света из коридора смутно виднелся невысокий человечек в неопрятном сером комбинезоне, который был велик ему на несколько размеров. В руках он держал швабру, выставив ее перед собой, как оружие.

– Что за спешка? – спросил Фрайерс. – Мы всегда задерживаемся допоздна.

Человечек в дверях вроде бы пожал плечами и тихо просипел:

– Конец года. Пора мыть комнату.

Донна презрительно усмехнулась.

– Ну здорово! Эти уборщики думают, что они в школе самые главные. – Она оглянулась на Фрайерса в поисках поддержки, но тот уже протянул руку к пиджаку.

– Ну ладно, – сказал Джереми. – Думаю, мы и так сегодня задержались. – Он собрал оставшиеся бумаги, сунул их в сумку и пошел к дверям.

Остальные вышли из аудитории, неуклюже протиснувшись мимо низкорослого уборщика, который деловито втаскивал внутрь большой коричневый мусорный контейнер размером почти с него самого. Колесики контейнера противно скрипели.

Снаружи, на свету, Фрайерс стоял ссутулившись у дверей лифта, но несколько студентов помоложе направились к лестнице.

– Идемте с нами, – окликнул его один из них, – тут всего два пролета.

Фрайерс со вздохом выпрямился и пошел к лестнице. Остальные последовали за ним – кроме Донны, которая встревоженно коснулась уха.

– Проклятие! – пробормотала она. Ее левая сережка пропала.

Остальные уже спускались по лестнице. В коридоре было тихо. Девушка нахмурилась и оглядела пол вокруг, потом развернулась и пошла обратно к аудитории. Изнутри время от времени доносился негромкий скрип, потом все затихло. Донна поколебалась, потом переступила порог и скрылась в темноте.

– Можете ненадолго включить свет? – Ее голос эхом разнесся по коридору. – Я пытаюсь найти…

Из темной аудитории раздался звук удара, высокий смешок, а потом – долгая череда трескучих шумов, как будто расщеплялось дерево. Через несколько секунд зашуршала плотная бумага; какой-то предмет заталкивали в мусорный контейнер.

В аудитории со щелчком погас последний светильник, и из темноты вышел серый человечек. Колесики тяжелого мусорного контейнера, который он тянул за собой по коридору, ритмично поскрипывали. Человечек негромко насвистывал что-то неопределенное как будто под их аккомпанемент.


* * *

Группа на улице понемногу рассеивалась.

– Нет смысла ждать, – сказала одна из студенток. – Наверху ее точно нет. – Остальные проследили за взглядом девушки; она смотрела на темные окна третьего этажа.

– Точно, – сказал студент. – Значит, ушла вперед.

Все повернулись к Фрайерсу. Он выглядел изумленным и немного расстроенным.

– Ну что поделать, – сказал он наконец, пожимая плечами. – Когда найдете ее, передайте, что, если она хочет поговорить о своей работе, ей стоит созвониться со мной завтра с утра, потому что потом она меня уже не застанет. – Закинув сумку на плечо, он кивнул на прощание. – Может быть, я увижусь с кем-то из вас этой осенью. Приятно провести лето.

Двое студентов пошли вместе с ним на восток, но у Седьмого проспекта, когда Фрайерс свернул на юг, попрощались во второй раз и пошли своей дорогой.


* * *

Улыбаясь тому, что совершил в темноте аудитории, Старик выскальзывает из двери школы и отворачивается от света уличных фонарей. На востоке, скрытые за их сиянием и городскими испарениями, загораются первые созвездия, а на севере перед ним Дракон исполняет сложный танец вокруг невидимой Полярной звезды. На западе же нет вовсе никаких знаков, кроме одинокой расколотой луны.

Но теперь Старику больше не нужны знаки. Он знает, как расположены холодные, невидимые звезды у него над головой. Так же они мерцали пятьдесят веков назад и будут мерцать еще пять тысяч лет. Не важно, что Млечный Путь скрывается за смогом, а свет фонарей затмевает привычные созвездия Близнецов, Возничего и Рыси. Старик точно знает, где они находятся. Знает их древние, истинные имена.

И он изучил раскинувшуюся под ними землю, как генерал, готовый ее завоевать. Далеко за рекой, где пропало солнце, лежит ни о чем не подозревающий мир. За темным горизонтом интригуют, сражаются и борются мужчины и женщины. Иные трудятся на поле, как образы из библейских легенд, и поют в ритм работе. Старик почти что слышит их голоса.

Эти фермеры станут его любимыми игрушками. Они пострадают первыми. Фрайерс, его избранник, его грузный, бездумный инструмент, обо всем позаботится. Скоро, уже совсем скоро…

Быстро, как смерть, Старик движется вдоль квартала в их направлении и, переходя проспект, замечает пузатого мужчину в мятом пиджаке, с книжной сумкой через плечо. Фрайерс живо шагает на юг, к их общей цели, не подозревая, что направляется вовсе не домой. Через улицу на запад от него, возле воды Старик тоже сворачивает на юг, радостно помахивая портфелем. Ему уже не терпится сыграть следующую свою роль.

Один раз он замирает и наклоняет голову на бок, прислушивается к голосам. Небо перед ним расцвечено красным неоновым заревом, но на западе мерцает белый лунный свет. Проходя между домов, он смутно различает огни на реке, далекий берег, а над ним – пространство, где вскоре появятся звезды. Сцена почти готова. Пусть поют, пока могут!


* * *

Иссельский холм
Как набрал воды в рот
Не отыщется грач —
Так разроет крот.

В лунном свете женщины сажали кукурузу. Работая в сгущающейся темноте, семь в ряд, они казались почти неотличимыми друг от друга. Молодые, замужние; все, кроме одной, рожавшие. Длинные распущенные волосы свободно спускались им на спины, но тела от шеи до голых лодыжек скрывались под платьями из черного домотканого полотна. Издалека были видны только мешки у них на поясе и белые лица, призрачными огоньками витающие над пустым полем.

Перед женщинами важно вышагивали семь мужчин в накрахмаленных белых рубашках, ч


убрать рекламу






ерных куртках и черных кожаных ботинках. Они шли молча чисто выбритые лица хранили серьезное выражение, под подбородком у каждого чернела кайма бороды. Как будто на военных учениях, они двигались сомкнутым строем и несли деревянные посохи, заостренные на обоих концах. При каждом шаге мужчины вонзали их в землю, проделывая в свежевспаханной почве отверстия в дюйм глубиной на расстоянии в ярд друг от друга.

Женщины совали руки в мешки, грациозно наклонялись и бросали в каждое отверстие по три зернышка, пропевая еще один куплет считалки.


Иссельский холм
Весь от страха обмяк…

Выпрямившись, они босыми ногами сгребали в дыры рыхлую землю и шли дальше.

Неожиданно одна из женщин громко рассмеялась. В вечерней тишине далеко разнесся ее непринужденный, почти детский смех.

– Хорошо, что ничего не видно. Знать не хочу, на что я только что наступила!

Остальные захихикали, пение на секунду остановилось.

– Ой, Дебора, – сказала ее соседка, – нету там ничего, кроме обычных червяков. Я наступаю на них с тех самых пор, как взошла луна, просто ничего не говорю.

Она снова запела:


Не доищется крот —
Так сожрет червяк.

Женщина с другой стороны выпрямилась и вытерла пот со лба.

– Надеюсь, ты права, – сказала она. – Не хотелось бы мне теперь наткнуться на какого-нибудь полоза. Нельзя мне пугаться, в моем-то положении. – Она положила руку на свой раздувшийся живот.

– Вы только послушайте! – вновь рассмеялась Дебора. – Лотти Стуртевант боится, что у нее родится ребеночек с раздвоенным языком!

– Дебора! – Порот резко повернулся к жене. Его глаза гневно блеснули в лунном свете. – Ты что, совсем ума лишилась, женщина? Эти люди пришли, чтобы нам помочь.

Он был немного выше других мужчин, стройным, с широкими плечами и узкой талией и, несмотря на суровое выражение лица, выглядел моложе остальных. Грозный и очень низкий голос подошел бы какому-нибудь ветхозаветному пророку, но тут же фермер смягчился, добавив просительным шепотом:

– Пожалуйста!

Так же резко Порот развернулся снова и вернулся в ряд. Остальные мужчины ни разу даже не оглянулись.

– Простите, брат Иорам, – обратился Сарр к мужчине постарше, который шел рядом с ним. – Она ничего такого не имеет в виду. Мы оба благодарны, что вы пришли нам помочь.

– Не стоит благодарить, Сарр. – Брат Иорам вонзил посох в землю, умело его провернул и выдернул. – Мы трудимся по воле Божьей. «Каждый помогает своему товарищу и говорит своему брату: “Крепись!”»

– Аминь, – одновременно произнесли остальные, не отрываясь от работы, и молодой человек торопливо присоединился к ним. Женщины продолжали петь, но уже тише; они прислушивались. Их голоса звучали не громче стрекота сверчков.

Издалека доносился гул других голосов. На краю поля, возле небольшого костра из тополевых дров собрались мужчины постарше. Их задачей было поддерживать огонь, и взлетающий время от времени фонтан искр отмечал свежее полено. Рядом группка детей с серьезными лицами стерегла мешок с зерном больше них размером. Они знали, что на полях полно воров: птиц, мышей и голодных желтых червей-огневок. Потерять хотя бы одно зернышко значило навлечь беду на посевы.

Еще дальше горели окна фермерского дома. С кухни, где женщины постарше занимались праздничными приготовлениями, доносились песнопения. Между домом и полем торчал низкий серый флигель с темными окнами. И сразу за ним непроницаемой черной стеной высился лес.

Внезапно в воздухе возник новый звук, низкое гудение далеко на востоке. Поначалу он был неотличим от шума ветра в кронах деревьев, потом стал усиливаться, накатывать ленивыми волнами низкого гула, как зуд какого-то громадного насекомого.

Женщины на поле затихли. Мужчины постарше продолжали работать, нарочито обратив взоры к земле, но те, кто помоложе, исподтишка оглядывали горизонт, пока не отыскали возносящиеся среди звезд красные огоньки. Высоко над полями и лесами несся куда-то на запад громадный серебристый крест.

Женщины оживились.

– Нам еще сеять и сеять, – сказала беременная. Она вгляделась в темную землю у себя под ногами, отыскивая отверстие, куда следовало положить семена. Остальные снова запели, но Дебора все еще с тоской посматривала на двигающиеся огоньки. Несколько раз за ночь над ними пролетали самолеты – горькое напоминание о мире, от которого они отказались.

– Интересно, куда он летит, – полюбопытствовала она почти про себя. Ее слова затерялись в пении, запахе сырой черной земли и древнем кропотливом труде. Впереди было еще много работы, да и муж мог заметить. Женщина снова обратила внимание на зерна и землю.

Впереди один из мужчин все еще зачарованно смотрел вверх.

– Так много звезд на небе, – заметил он, обращаясь к товарищам, – и так темно здесь, на земле! Сарр, ты добрый работник и богобоязненный человек, но лучше бы тебе было сеять вместе с остальными. Тогда нам светила бы луна.

Порот печально посмотрел на небо, понимая, что собеседник прав. Полумесяц над самыми кронами деревьев наводил на мысли о чем-то поврежденном или сломанном, но старшие братья заверили его, что это, напротив, самое благое знамение для посевов: прибывая день ото дня, луна обещала богатые всходы и урожай.

– Мне не удалось бы вспахать эти поля к положенному времени, – сказал он, прибавляя шаг, чтобы не отставать от остальных. В его памяти еще свежи были воспоминания о долгих неделях тяжкого труда и сражений с арендованным у кооператива неповоротливым трактором. – Еще месяц назад на этой земле росли деревья и кусты. Ею семь лет никто не занимался.

– Нам это известно, брат Сарр, – сказал первый мужчина. – Мы знаем, как важно для тебя это место и как дорого оно, должно быть, тебе обошлось. Мы уважаем тебя и твой труд. Не всякий приходит к земле так поздно. – Дойдя до края поля, мужчины слаженно развернулись и пошли обратно, втыкая в землю другой конец посохов. – Тебе еще придется наделать много ошибок, но в конце концов Господь облегчит твою ношу. Потому мы и пришли этой ночью. И потому брат Иорам привел с собой жену. Она принесет удачу.

И тут вездесущее почитание символов давало о себе знать. Беременная женщина обеспечит добрый урожай. Вдова может принести несчастье. Двоюродная сестра Порота, Минна Бакхолтер, сейчас работала на кухне вместе с женщинами вдвое ее старше, в том числе с его давно овдовевшей матерью. Хотя Минна была физически сильна, на поле ее не пустили, потому что только в прошлом месяце она похоронила мужа.

Было ли Братство сборищем суеверных дураков? Пороту было все равно. Он получил образование получше многих, и какое-то время прожил в так называемом современном мире, но его вера осталась неколебимой. Плодовитые женщины символизируют обильный урожай, их длинные распущенные волосы – как длинные прямые стебли кукурузы. Символика примитивная, но он искренне верил, что она работает. Реактивные самолеты пролетают высоко над землей, где витают ангелы. В небесах достаточно места и для тех, и для других. Гром рождается из столкновения молекул, но в то же время это глас Господень. И то, и другое может быть правдой. Господь, каким бы именем его ни называли, всегда остается на небесах, здесь же, на земле, живут демоны в самых разных обличиях. Первому следует поклоняться, со вторыми – бороться. Только и всего. Главное – не потерять веру. Порот знал, что природа веры не имеет значения, важна лишь ее сила. Он высоко ценил суеверия.

– Видит Господь, – сказал он своим спутникам, – я знаю, что между нами были разногласия, но теперь все это в прошлом. Вы будете гордиться нами с Деборой, вот увидите. Вы это место просто не узнаете!

Вдалеке из кухонного проема пролился свет. Через секунду до них донесся хлопок сетчатой двери.

– К Михайлову дню, – продолжил Порот, – я засею здесь каждый акр до самого ручья. – При этой мысли он улыбнулся. – Вот увидите. Эти земли превратятся в Эдемский сад!

Брат Иорам остановился и взглянул на него. Если он и улыбался, в темноте этого было не разглядеть.

– Поберегись, брат Сарр, – негромко сказал он. – В Писании говорится и о другом саде.

Все догадались, что он имеет в виду Гефсиманию.

Из-за костра раздался приглушенный звон колокола. Иорам поднял руку.

– Все готово, – объявил он. – Пойдемте.

Следом за ним они покинули поле.


* * *

В центре Манхэттена этим вечером было оживленно. Обувные магазины и бутики по обеим сторонам Восьмой улицы уже закрылись, их окна померкли, но толпа только увеличивалась, кафе и сувенирные магазины были набиты битком. Футболки с персонажами комиксов, постеры со знаками зодиака, замороженный йогурт – здесь нашлось бы что-нибудь для каждого, и каждому было что показать. Кэрол прошла мимо полной девицы в фермерском комбинезоне, негра с козлиной бородкой, цыганским платком на голове и серьгой в ухе, потом – мимо парочки в кожаных штанах, с синими прядями в волосах; у девушки на запястье красовался браслет с шипами.

Возможно, из-за дурного настроения все вокруг казались Кэрол отвратительными. Она попробовала прикрыть глаза и глядеть на мир сквозь ресницы, но это не помогло; лица все еще наплывали на нее из теней, только теперь они казались искаженными, как во сне. Темный силуэт в дверном проеме начал издавать непристойные чмокающие звуки и прошипел в ее направлении что-то на испанском. Компания дюжих, светловолосых, уже пьяных парней, похожих на провинциальную футбольную команду, вразвалку прошла мимо, осыпая ударами идущего впереди товарища, и едва не столкнула Кэрол с тротуара. Увернувшись от африканца с россыпью ароматических палочек и группки подростков, спорящих, куда пойти дальше, девушка нырнула в книжный магазин за углом и какое-то время листала модные журналы. На полках лежали зарубежные издания и ежегодные выпуски с фотографиями из Японии. Лощеные женщины смотрели с глянцевых страниц, надув губы в темной лоснящейся помаде. Кэрол попыталась вообразить себя на месте одной из них, и впервые мысль не показалась ей такой уж невероятной. Монастырь как будто остался далеко в прошлом. Хотя, возможно, дело было лишь в том, что теперь в ее распоряжении оказалось больше денег. И в молодом человеке, которого она встретила в библиотеке.

Кэрол распрощалась с воображаемой модельной карьерой, вернула журнал на полку «по пять долларов и дороже» и пошла дальше вдоль квартала, потом свернула за угол, на относительно пустынную улицу Макдугала. Здесь было потише. Впереди темнели деревья на площади Вашингтона, как будто девушка оказалась на краю города. Кэрол нужно было чем-нибудь перекусить.

Но если не хотелось есть вегетарианское тако, фалафель или жирный клин пиццы, стоя у прилавка, найти что-то подходящее было непросто. У нее в кошельке лежало всего семь долларов; еще пара набралась бы мелочью. На эти деньги вполне можно было прожить до понедельника. От чека на расходы, который выписал Рози, не было никакой пользы. И, если ее супермаркет откажется его обналичить, он останется бесполезной бумажкой до понедельника. У Рошель тоже никогда не было денег. За нее всегда платили ухажеры. В данный момент Кэрол не отказалась бы от подобного спутника.

Прижав к себе сумочку в страхе перед карманниками, девушка пошла дальше. Она ненадолго задержалась возле магазина у самого парка, где несколько минут задумчиво разглядывала облегающее синее платье и пыталась вообразить его на себе. Потом она думала было совершить более скромную покупку – капучино и круассан в одном из кафе на улице Бликеров, но доллар восемьдесят пять казался слишком высокой ценой за чашку кофе. Кроме того, все заведения, которые она проходила, были забиты под завязку. Парочки хмуро ждали снаружи и заглядывали внутрь в надежде отыскать свободное место или усаживались за столики на тротуаре. Здесь двигаться было не так уж трудно, но дальше дорога становилась практически непроходимой из-за уличных музыкантов. Они устраивались там, где толпа была плотнее всего, и ставили перед собой гитарный чехол или перевернутую шляпу в надежде на заработок. На ночных улицах отовсюду неслась музыка.

Кэрол пробилась через толпу, окружившую ямайца со стальными барабанами, и снова почувствовала усталость. Нужно было поскорее найти место для отдыха. Она как раз переходила улицу, чтобы избежать еще большей толпы на углу, откуда неслись звуки флейты, и тут краем глаза заметила среди спин какое-то движение и мелькнувший красный предмет. Практически невидимая рука размахивала красной сумкой для книг. Полотняный прямоугольник показывался среди собравшихся людей и тут же пропадал из вида, как маятник на часах со слишком туго затянутой пружиной – или нога в темной аудитории.

Разумеется, это был он. Джереми, молодой человек из библиотеки. Даже со спины она узнала плотную фигуру, сумку с книгами и перекинутый через пухлое плечо пиджак из жатого ситца. Судя по всему, Джереми был один. При виде появляющейся и пропадающей сумки у Кэрол в воображении возникла безумная, но приятная картинка: судьба подает ей знак, как техник службы путей, останавливающий поезд.

Она хотела было окликнуть его, но вовремя одумалась. Не хотелось показаться слишком навязчивой. Девушка снова пересекла улицу, обошла собравшихся людей и вклинилась в толпу с противоположной стороны.

Сначала она увидела только круг лиц. Все смотрели на что-то на тротуаре. Кэрол опустила глаза. У ее ног крошечный старичок с блестящей коричневой кожей и в грязном тюрбане яростно дудел во флейту. Рядом с ним лежал старый потрепанный зонтик. Между колен старичок держал заполненную мелочью корзинку, из которой к его лицу подымалось что-то белесое и извилистое.

Кэрол побледнела. Сначала она приняла предмет за какой-то шутовской фаллос, но тут же осознала, что это всего лишь кусок дерева, вырезанный так, чтобы походить на разозленную змею; он двигался, когда флейтист нажимал коленом на металлический стержень. Возможно, издалека обман и сработал бы, но здесь, на тротуаре, игрушка выглядела просто глупо.

Внезапно глаза старика распахнулись, он повернулся к кому-то в толпе. Его пухлые темные пальцы быстрее забегали по отверстиям, щеки стали надуваться и опадать все быстрее, и музыка достигла пронзительного крещендо. В корзину у его ног умирающим мотыльком спланировала долларовая купюра.

Кто это решил разбрасываться деньгами? Кэрол подняла взгляд и узнала Фрайерса; в ту же секунду он заметил ее. Молодой человек стоял на другой стороне круга и как раз убирал бумажник обратно в карман брюк. Его галстук висел немного криво; свет уличных фонарей отражался в очках. Как только Фрайерс повернулся и заметил Кэрол, его лицо прояснилось. Взмахом руки он попросил девушку оставаться на месте. Потом пробился сквозь толпу и встал рядом с ней.

– И снова вы, – сказал он. – Неуловимый библиотекарь! – Судя по всему, он был очень рад ее видеть. – Вас не пропустишь в толпе, эти волосы заметны в любой толкучке. Прямо как флаг, – переливы флейты у него за спиной ускорились, как будто торжествуя. – Я искал вас сегодня в аудитории. Жаль, что вы не пришли.

Кэрол пожала плечами.

– Пришлось задержаться на работе, – услышала она собственный голос. – Может быть, в следующий раз.

– Вот только следующего раза не будет, – сказал Фрайерс; он выглядел довольным. – По крайней мере, до осени. – Он оглядел улицу, ряд забегаловок и кальянных. – Только не говорите, что живете где-то поблизости. Уж очень это далеко от библиотеки Линдауэра.

– Нет, нет, – ответила Кэрол. – Я просто решила пройти кружным путем.

– В самом деле? – Фрайерс как будто что-то торопливо прикинул в уме. – Не хотите куда-нибудь зайти, выпить? Чашечку кофе, например?

Кэрол почувствовала странный восторг, совершенно несоразмерный вопросу. Глупо, разумеется, но негромкий голосок у нее в голове произнес: «Теперь может произойти что угодно». Как будто Джереми попросил ее руки и сердца.


* * *

Пламя внутри каменного кольца жадно потрескивало, требуя нового полена. Насекомые плясали и гибли среди дыма, который тонким столбом поднимался вверх, изгибался под звездами и пропадал в окружающей темноте.

На краю освещенного круга рядом с мешком семян нетерпеливо переминались с ноги на ногу дети. Их глаза были устремлены мимо костра на столы, которые мужчины выносили из дома; складной стол для бриджа, швейный стол и небольшой квадратный столик с кухни Поротов установили в ряд и закрыли темным полотнищем так, чтобы образовался единый длинный помост. Снова хлопнула сетчатая дверь, и четыре женщины торопливо протащили что-то тяжелое в провисшей белой простыне, как в носилках. Следом за ними вышли другие, с большими коричневыми термосами, которые поставили возле костра. Никто не произнес ни слова, даже не улыбнулся. Ночную тишину нарушали только приглушенный грохот сковородок на кухне да неторопливое и размеренное, как биение сердца, стрекотание сверчков.

Внезапно ночь во второй раз расколол звон большого обеденного колокола в руках одного из стариков. Поставив его рядом с собой, звонарь вытащил из поленницы еще одно обтесанное вручную тополевое полено и бросил в костер. Огонь зашипел и затрещал как живое существо.

Женщины подняли простыню на столы, столпились вокруг, спиной к костру, и принялись деловито формовать соломенного цвета массу, неподвижно распростертую на ткани. Они работали с самого заката: собравшись вокруг громадной чугунной печи, отмеряли кукурузную муку, патоку, кулинарный жир, молоко и яйца. Ловкими пальцами женщины отделяли горячие, прямо со сковород, порции и объединяли их в положенную форму, пользуясь глазурью как строительным раствором. Наконец все было готово. Плод их трудов исходил паром рядом с костром в ожидании возвращающихся с поля работников.

Молодые женщины устало шли за мужьями. По традиции их работа была тяжелее. Мужчинам предстояло потрудиться во время ухода за полями и жатвы. Уставшие и голодные работники не ожидали сюрпризов. Но и мужчины, и женщины застыли на месте, разглядев в свете костра лежащий на скатерти предмет.

Их поразил размер. Блюдо было длиннее человеческого роста и занимало чуть ли не всю поверхность сборного стола. По форме оно напоминало громадную пятиконечную звезду, поверхность была украшена сложным узором из смородины, орехов и поблескивающих леденцов. В воздухе витал запах кукурузы, фруктов и патоки, навевая мысли о празднестве и угощениях. Только традиционное название блюда было самым обычным; его называли пуховым хлебом. Гости торжественно встали вокруг стола.

– Вот уж не думал, что так скоро увижу его снова, – сказал один из мужчин, обтирая руки от грязи. – Этот будет побольше того, что мы готовили на прошлой неделе, а, Рахиль?

– Это потому, что нам не нужно кормить такую толпу, – откликнулась его жена.

Плотного сложения мужчина с ухмылкой ткнул говорившего кулаком в бок.

– Это пока!

Мужчины вокруг них усмехнулись – все, кроме Порота. Он был самым молодым из Братства и стоял чуть в стороне в неловком молчании. Он не любил шутить, особенно о подобных вещах. Дети – священный дар Господа; женское тело – Его заветное орудие.

Сарр с тревогой посмотрел на жену. Она склонилась к маленькой девочке и что-то нашептывала той на ухо, стараясь вызвать улыбку. Неправильно, что у нее самой нет детей. Как только они выберутся из долгов, он сделает ее матерью. Сарр знал, что жена страстно этого хочет.

Она была так прекрасна с распущенными волосами – куда красивее местных жен. Если бы только она научилась держать язык за зубами! В конце концов, это его земля и его гости. И хотя еду, что лежит теперь перед ними, приготовили чужие руки, Порот отказался от благотворительности и заплатил за нее сам. Это только увеличило его долги, но первый посев был неповторимым событием. Порот молился, чтобы его ничто не испортило.

За собравшимися за столом друзьями и соседями, за группками детей и стариков он заметил силуэт худощавой и суровой на вид женщины – своей матери. Она разговаривала с тетей Лизой и ее овдовевшей дочерью, Миной Бакхолтер. Обе женщины были наголову выше собеседницы и собирали свои иссиня-черные волосы в плотные пучки на затылке. Лиза была сестрой его покойного отца, и они с Миной почти пугающе походили на него. Широкие крепкие плечи, тонкие поджатые губы, глубоко посаженные карие глаза – такая внешность больше подошла бы мужчине, но создавала неоспоримое ощущение силы.

Мать стояла к Пороту спиной, что было не редкостью последние годы: с тех самых пор, как он закончил библейскую школу и в запальчивости решил покинуть общину. Через какое-то время он вернулся, многое узнав и ни о чем не жалея, но между ними осталась некоторая холодность. Те скупые крохи любви, что еще оставались, росли неохотно, как урожай на истощенной земле.

Но потом Порот вспомнил, что отчасти сам в этом виноват, ведь он вернулся не один. С ним была жена, чужой человек. Пусть она и принадлежала к их вере, но пришла извне и, что важнее, не особенно старалась приспособиться к местной жизни. Нравственные принципы Деборы, разумеется, были образцовыми, воспитание – таким же строгим, как его собственное. Иначе Пороту даже в голову не пришло бы на ней жениться. Но все равно в общине нашлись те, кто считал ее легкомысленной, своевольной и даже опасной. Сомнения вызывала и сама свадебная церемония: их торопливо обвенчал помощник капеллана колледжа, без участия кого-либо из родственников… Да, матери не так-то просто простить нечто подобное, особенно если речь идет о ее единственном ребенке. Порот хотел бы, чтобы она, по крайней мере, не произносила имя его жены с такой неохотой.

В последнее время он начинал подозревать, что суровость его матери каким-то загадочным и необъяснимым образом связана с теми самыми «дарами», из-за которых ее так ценят в общине. Он сам не испытывал к ним особого почтения. Какую пользу они принесли ему? Какую пользу они принесли ей? Иногда казалось, что это особое знание ей вовсе не нужно, не доставляет ей никакого удовольствия. Как человеку, перед которым открыли волшебное окно в будущее – а он лишь зевнул и отвернулся. На протяжении всей свой жизни она видела или ощущала грядущие события – холодные зимы, летние засухи, рождения, смерти и бури, но все это как будто не имело значения. Ничто ее не занимало, ничего не трогало; по крайней мере, ничего в материальном мире. «Нельзя так уж привязываться к земному, – любила повторять она. – Господь не хочет, чтобы мы любили друг друга слишком сильно».

Порот не понимал ее даже раньше, до смерти отца. Иногда казалось, что женщина ведет некую тайную жизнь отдельно от семьи и не интересуется ее делами. Она не разделяла преданности мужа его делу и не проявляла такого же интереса к жизни города, удачным или скудным урожаям соседей или успехам его обожаемого магазина; ее не занимали вопросы покупки и продажи зерна и припасов, прилежные еженощные записи в бухгалтерской книге или вечерние молитвы о наставлении. Отец подходил к служению Богу и общине с такой же прилежностью, как к ведению отчетности. Но даже пока он был жив, мать нередко становилась рассеянной и холодной, как будто прислушивалась к далеким голосам или размышляла о каком-то полузабытом сне.

Даже тогда другие члены Братства относились к миссис Порот настороженно, хотя и хвалили на все лады ее благочестие. Многие явно до сих пор считали ее какой-то прорицательницей и были уверены, что Господь наградил ее даром ясновидения. Сам Порот не представлял, насколько обширны на самом деле способности его матери, он лишь знал, что не унаследовал ничего подобного. И, пожалуй, был этому только рад. Все равно, наблюдая теперь за стоящей в темноте женщиной, – лицо, как обычно, повернуто прочь от него, лунный свет холодно поблескивает в волосах, – он мысленно перебирал в уме все, что означает для него эта ночь, и желал, чтобы мать подала хоть какой-то знак одобрения, произнесла хоть слово благословения.

Но все это ему придется получать от других.

И ждать долго также не придется. Порот заметил, что гости примолкли. Все смотрели на седоволосую женщину, сестру Кору Гейзель, вставшую во главе стола. В руках она держала что-то, невидимое окружающим.

– Мы люди простые, – начала она, оглядывая знакомые лица. – И я не мастер говорить речи. Все знают, что эта ферма слишком долго стояла пустой, с тех самых пор, как Энди Бабер бросил пахать, и нам всем в радость, что эти земли снова пошли в работу. Но, наверное, никто так не радуется, как мы с Матфеем. Мы же живем тут, рядом по дороге, и раньше иногда чувствовали себя как бы на отшибе, так что… Приятно снова иметь соседей! – Остальные рассмеялись и закивали. – Так вот, раз мы их ближайшие соседи, и вряд ли кто-то еще это сделает, мы решили отдать Сарру и Деборе наш венок. – Она подняла к свету высохшую и съежившуюся гирлянду из кукурузного стебля: два початка, несколько старых цветков-метелок и беспорядочная масса листьев. – Он из обильного урожая, прошлым летом Господь был щедрым. Без венка сеять нельзя, это всякий знает. Надеемся, он принесет нашим молодым соседям удачу. – С серьезным видом, как будто короновала королеву, Кора положила венок на верхний луч звездного каравая.

Все, включая его мать, выжидающе посмотрели на него. Порот сообразил, что ему придется что-то сказать. Он откашлялся.

– Брат Матфей и сестра Кора оказали нам честь, и я уверен, что Господь вознаградит их за жизнь без соседей. Мы благодарим Его за хлеб, что лежит перед нами; благодарим и тех, кто его приготовил. Он приготовлен из покупного зерна, но благодаря вам всем в следующем году мы уже будем готовить из своего.

– И сеять вовремя! – добавила Дебора. Она сменила сестру Кору во главе стола. Женщина держала в руках длинный хлебный нож. Красные отблески костра отражались на зазубренном лезвии и в ее глазах.

– А теперь, – торопливо сказал Порот, – давайте склоним головы и молча помолимся. – Он замер, прикусив губу и закрыв глаза, но услышал только голос одного из детей, отгоняющих от мешка с зерном какого-то вредителя.

Наконец он поднял голову. Вмешательство Деборы отвлекло и смутило Порота; в его сердце не нашлось места для молитвы. Он беспокоился, не заметили ли этого остальные, но все задумчиво смотрели на хлеб, как будто погрузившись в воспоминания. За ним наблюдала только Дебора и, из-за костра, – семь пар немигающих круглых глаз. Порот заметил их только теперь.

– Как эти-то умудрились выбраться из дома? – спросил он, придвигаясь ближе к жене и кивая на кошек.

Дебора пожала плечами.

– Я их и не запирала.

– Да что за туп… – Порот снова заговорил тише. – Ты же знаешь, как брат Иорам относится к кошкам!

– Ох, любовь моя, не злись. Ничего страшного. Иораму просто придется смотреть под ноги. – Она снова протянула руку к ножу. – Все готово?

Он торопливо кивнул.

– Да.

Блеснул металл. Дебора подняла руку и плавным движением отсекла верхний луч звезды. Он остался лежать перед ними, по-прежнему увенчанный кукурузой из прошлогоднего урожая.

Из-за костра семь пар глаз неотрывно следили за каждым движением женщины. Потом, тихо как тени, два животных встали и пошли обратно к дому. Остальные остались сидеть возле костра и тихо мурлыкали.

Над столом витал аромат кукурузы, напоминая собравшимся об их пустых желудках. После того как Дебора сделала первый точный разрез, с гостей как будто спало удерживавшее их заклинание, сменившись простым голодом. Люди одобрительно забормотали.

– Братья, сестры, – торжественно произнес Порот, – преломим же хлеб.

На этот раз призыв был буквальным. Столпившись вокруг громадного каравая, люди принялись руками отламывать от него куски. Все вели себя вежливо, почти благоговейно; каждый брал только небольшой ломоть. И все равно звезда вскоре потеряла прежнюю четкую форму, а после того, как были съедены все ее лучи, превратилась в бесформенный желтый ком. Отсеченную часть, треугольник размером почти с воздушного змея, отнесли мимо костра к детям, которые встретили его криками удовольствия. На этом куске было больше леденцов, а также три засахаренных диких яблока и глазурованная долька персика. Дети жадно накинулись на угощение. Кукурузный венок заранее сняли и поместили на почетное место во главе стола, откуда он осиял уничтожение оставшегося угощения.

Кукурузный хлеб был сухим, ломким и немедленно вызывал жажду. Гостям раздали кружки; термосы с кофе, заваренным с шоколадом, опустели. Дети постарше подошли к столу за своими порциями. Младшие пели посевные считалки, дремали или дрались из-за сладостей. Мужчины в полный рост растянулись на траве; во время сева рассиживаться на скамьях не полагалось. Некоторые женатые пары сидели вместе в темноте и отыскивали в небе метеоры, допивая последние глотки кофе. Другие стояли, мечтательно глядя на пламя. В теплом красноватом сиянии их лица сглаживались, превращались в лишенные возраста и индивидуальности маски. Тут и там над лужайкой вспыхивал и потухал светлячок, а в небе за полем безмятежно клонился к западному горизонту звездный Серп. Дети отогнали от мешка с зерном жужжащего хруща. На небесах Дракон и Кассиопея вращались вокруг Полярной звезды в вечной погоне; хвост Дракона тянулся прямо у них над головами. На самом его кончике сиял Тубан, путеводная звезда древних скотоводов, к свету которой возносят свои каменные грани пирамиды. С тех пор искрами вспыхнули и погасли пять тысяч лет. Небеса изменились. Но по-настоящему мир изменился только этой весной.


* * *

Ночной город казался необъятным. Тротуары становились широкими, как улицы, улицы превращались в проспекты. Без постоянного потока автомобилей проспект выглядел темной ареной, которую покинули все зрители. Машины теперь проезжали лишь изредка, и их было слышно издалека. В тишине голос Кэрол казался громким.

– Джереми, я за вами не поспеваю!

– Простите, – сказал он. – Наверное, я все еще расстраиваюсь из-за этой сумки.

Они шли на север, к Челси, их шаги


убрать рекламу






тяжело шлепали по асфальту. У Фрайерса больше не было его сумки для книг. Когда они с Кэрол зашли в людный итальянский ресторанчик на улице Салливана, он сунул сумку под стул, но через какое-то время не обнаружил ее на месте. Скорее всего, ее украли, но Фрайерс все еще надеялся, что кто-то прихватил ее случайно и рано или поздно вернет. В сумке были только книги и работы его учеников.

Потеря испортила приятный до той поры вечер, хотя Кэрол уже почти выкинула происшествие из головы. За ужином они распили бутылку кьянти, а так как девушка ничего не ела с обеденного перерыва, первый же бокал ударил ей в голову. Потом, после кофе, Фрайерс убедил ее выпить вместе с ним бренди. Кэрол всегда легко пьянела, а этим вечером была особенно восприимчивой. Даже несмотря на кофе девушка ощущала сонливость и уже воображала, как завалится в постель и прижмется к прохладным простыням. О сегодняшних событиях она может поразмышлять и завтра утром.

Время перевалило за полночь. В миле к северу красные, белые и голубые огни, что окрашивали Эмпайр-стейт-билдинг в честь Дня независимости, погасли, оставив только подмигивающий красный маячок на верхушке; сквозь решетки на окнах опустевших магазинов вдоль проспекта пробивался бледный свет. Висящие в темном окне мясной лавки туши и синюшный трупик индейки прижимались к прутьям, как животные в клетке.

Кэрол шла медленно и ясно чувствовала, что переела. Но разве не здорово, что он решил вот так ее угостить! Девушке так этого не хватало после переезда в Нью-Йорк, где большинство ресторанов были ей не по карману; она могла только смотреть на вывески. Но сегодня ей наконец улыбнулась удача. Весь вечер она думала о чеке Рози, аккуратно сложенном в ее сумочке, и о том, как следует его потратить. Два благодетеля в один день, почти невероятно.

– Кажется, я наелась на все выходные, – сказала девушка; она надеялась, что выглядит достаточно благодарной.

– Хотелось бы мне сказать то же самое. – Фрайерс на ходу бросил мрачный взгляд на свой животик, как будто был неприятно удивлен тому, что он никуда не делся. – За это лето мне обязательно надо похудеть. Если не удастся сбросить двадцать фунтов… – он покачал головой.

Они проходили мимо дверей бара; его посетители скрывались в темноте, изнутри доносились звуки «сальсы» и громкой перепалки. Кэрол прибавила шаг.

– Вы мне вовсе не кажетесь грузным. Правда.

– Спасибо. – Фрайерс слегка расправил плечи. – Но видели бы вы меня год назад, когда я сидел на диете. Я был прям худенький. Как вы.

Кэрол пожала плечами, хотя и знала, что он сказал ей комплимент.

– Две мои старшие сестры довольно полные. А я всегда была тощей.

– А я вот наоборот, – грустно вздохнул он. – В детстве я был настоящим бочонком. Родителям пришлось отправить меня в лагерь для худеющих в Коннектикуте. – Фрайерс ненадолго замедлил шаг, и она смогла его догнать. – Если вдуматься, то, кроме этого случая, я никогда больше по-настоящему и не выбирался за город. Еще один раз поехал с федерацией храмовой молодежи на несколько недель в теннисный лагерь на Лонг-Айленде. Настоящая провинция, а?

– Я бы так не сказала… – Она задумалась, не пошутил ли он. – Полагаю, вы считаете всех остальных провинциалами.

Он ухмыльнулся.

– Не стану отрицать! Но так уж бывает, если всю жизнь прожить в Нью-Йорке. – Он небрежным жестом охватил опустевшую улицу, огни далеких машин и, как показалось Кэрол, весь громадный ночной город с его темными переулками, затихшими домами и миллионами уже спящих жителей.

Она позавидовала его городскому детству. Он знал этот мир достаточно хорошо, чтобы в нем преуспеть, и сумеет помочь Кэрол в нем разобраться. По крайней мере, она на это надеялась. И пока Кэрол шла следом за Фрайерсом, который снова ее опередил, ей на секунду показалось, что она движется по совсем другой улице. Этот путь, если только она с него не собьется, приведет в будущее, где возможно все, что угодно.

– Интересно, – сказала она наконец, – что бы вы сказали о моем родном городке.

– Мне там наверняка понравилось бы.

Она рассмеялась.

– Я бы не была так уверена. Он не очень интересный.

– Ну так это же… Пенсильвания вроде как. – Фрайерс неопределенно махнул рукой налево. – Там все должно быть таким живописным.

Кэрол посмотрела на него с сомнением.

– Вы говорите так, будто никогда не бывали западнее Гудзона.

– Не поймите неправильно, – сказал Фрайерс. – Я много где побывал. В Лос-Анджелесе, Чикаго, Майами… – Он приостановился, чтобы она его догнала. – Мои родители несколько лет назад переехали во Флориду. Отвратительное место! А после колледжа я какое-то время провел в Европе. Но простая деревенская жизнь в Америке – ложиться засветло, вставать затемно, или как уж у них там заведено… – Фрайерс пожал плечами.

Они подходили к новому бару. Кэрол придвинулась поближе к Фрайерсу. Она не могла объяснить, почему рядом с ним чувствует себя в безопасности, при том, что он сам казался несколько встревоженным. Потеря сумки слегка отрезвила обоих. Когда они только вышли из ресторана, ночной воздух обострил чувства девушки, но теперь у нее снова начинала кружиться голова. Может быть, из-за Джереми, а может, только из-за алкоголя. Кэрол всегда плакала над любовными романами, в том числе не самыми печальными, когда читала их поздно ночью, и дрожала над детективами после кофе, даже если в сюжете не было ничего страшного. Трудно было понять наверняка.

В другой вечер она была бы куда осторожнее. Хотя теперь они приближались к ее собственному району в Челси, Кэрол непривычно было находиться на улице в такое время, когда каждый незнакомец может оказаться угрозой; сонный школьник, который только что пробрел мимо, засунув руки глубоко в карманы, возможно, перебирал розарий, тайком лелеял собственную наготу или поигрывал ножом. Лица, которые остались бы незамеченными днем, теперь обретали необычные выражения, и девушка со страхом смотрела на людей, которые шли ей навстречу с другого конца пустынной улицы. И даже если она не видела незнакомца, его шаги были слышны за несколько кварталов.

Сейчас впереди одинокий мужчина со скучающим видом выгуливал собаку. Где-то позади пара торопливо переговаривалась на испанском. С другой стороны проспекта доносились шаги небольшого человечка с черной тростью и потрепанным узелком в руках, хромающего следом за ними. По вестибюлю заброшенного кинотеатра на углу – пыльная вывеска, пустые афишные тумбы – привидениями пролетели газетные листы. В тот момент, когда парочка проходила мимо, ветер пошевелил сваленный у дверей мусор, напомнив Кэрол шорох сухих листьев.

– Знаете, – сказала она, – думаю, жизнь за городом пойдет вам на пользу.

– В самом деле? – Похоже, ему и правда было интересно ее мнение. – Очень на это надеюсь. Мне все думается, что я что-то упускаю.

– Так и есть – как мне кажется. Я, разумеется…

Кэрол споткнулась и почувствовала, как Фрайерс ухватил ее под руку, чтобы помочь. Он удерживал ее несколько дольше, чем казалось необходимым.

– Я, разумеется, не так хорошо вас знаю, – сказала девушка, слегка отстранившись. – Вам может стать скучно. Что вы станете делать, если вам будет там нерадостно?

– Нерадостно? В каком смысле?

– Вы сможете вернуться в город, если вам там не понравится? Надеюсь, вы не заплатили заранее за все лето?

– Нет, я еще ни за что не платил, – сказал Фрайерс. – Но я сказал Поротам, что проведу у них лето, и они на это рассчитывают, так что в каком-то смысле у меня есть перед ними обязательство.

– Но все же не договор.

– Может быть. – Он оглянулся. – Но данное Поротам слово кажется мне столь же нерушимым, как договор. Эти люди так живут. Кроме того, у меня есть и другой договор: я сдаю свою квартиру одной паре. Они искали место до сентября, и я согласился. Им нужен был письменный договор, – он пожал плечами, – и я согласился. Так что я просто принял решение: останусь у Поротов на все лето, только и всего. И уж точно не побегу в слезах обратно в город!

На секунду Кэрол показалось, что она различила в его голосе жалость к себе, но тут Фрайерс скорчил рожу и изобразил младенческий плач, и девушка рассмеялась. Он тоже посмеялся, но недолго; его явно все еще занимали высказанные ею сомнения.

– Боже, я надеюсь, что мне не станет там скучно, – сказал Джереми. – Я определенно этого не ожидаю. Одной диссертацией можно заниматься сутки напролет. Видели бы вы, какой у меня список для чтения… – Он покачал головой. – Черт, я все еще злюсь из-за сумки. Кроме всех этих бумаг, там была и моя работа. Столько придется наверстывать! Следующей осенью нужно будет читать курс, к которому я совершенно не готов, и вечерние занятия в Колумбийском…

– Я думала, вы преподаете в Новой школе.

– Да, но ею одной не прокормишься. В наши дни приходится браться за любую работу. Хвататься за все, что подвернется под руку, и надеяться однажды устроиться где-нибудь постоянным преподавателем. Каюсь, я немного жульничаю. Я готов устроиться в любое место и преподавать все, что там захотят.

Кэрол почувствовала укол зависти.

– В Колумбийском университете должны неплохо платить.

– Да, но я буду преподавать в их колледже часть общеобразовательного курса. И это лучшее, что мне сейчас удалось найти. Отчасти я сам выдумал этот курс…

Остальные его слова потонули в грохоте, когда тротуар у них под ногами затрясся как будто от дроби сотни барабанов. На секунду пару захлестнуло утробное гудение, как будто их жизням грозило нечто огромное и невидимое. По подземным коридорам у них под ногами с грохотом пронесся вагон метрополитена, оставив после себя лишь тишину.

Тишину… в которой откуда-то за их спинами раздавалась странная череда ударов и шаркающих звуков.

– О чем он?

– Прошу прощения? – Фрайерс глядел через плечо, но тут же торопливо повернулся к спутнице. Невежливо пялиться на инвалида. Вдалеке человечек с тростью по-прежнему хромал по тротуару, склонив голову. Пустота ночи как будто давила на него тяжким грузом.

– Ваш курс, – повторила девушка. – О чем он?

– Я назвал его «Готическое воображение». Им нравятся такие названия. Я пообещал начать с Шекспира и закончить романом «Авессалом, Авессалом!», и, хотите – верьте, хотите – нет, но они купились. Должно быть, решили…

– Погодите, с каких это пор Шекспир считается автором готики?

Фрайерс поколебался.

– Ну, всегда есть «Гамлет». Призрак на стене, украденная корона, все такое… Но на самом деле я вставил его для того, чтобы набить себе цену. И Фолкнера тоже. Просто выбрал несколько самых громких имен. На самом же деле я буду читать кучу странных старых ужастиков, которые мне следовало прочитать еще лет десять назад. До сих пор я только делал умный вид, а теперь появилась возможность наверстать упущенное. – Он повернулся к ней и улыбнулся. – Наверняка выйдет забавно, как думаете?

Кэрол захотелось как-то его уколоть; что-то в его восторге ее донимало. Возможно, та же самодовольная уверенность в благорасположении судьбы, которую она временами замечала в себе. А может быть, всего лишь то, что он как будто вовсе не боится ее бросить.

– А что вы будете делать, – спросила девушка, – если вам надоест читать истории с привидениями?

– Ну, это вообще не беда, – ответил Фрайерс. – Я неплохо умею находить себе занятия. И точно не собираюсь сидеть целое лето на месте. Приведу себя в порядок, может, даже займусь бегом. Выработаю расписание и стану его придерживаться. Отруби с йогуртом на завтрак, зубная нить перед сном, как следует просушить обувь перед тем, как лечь спать…

Кэрол позабавило, что Фрайерс все энергичнее размахивает руками и все выше поднимает голову.

– А по вечерам, – говорил он, – как знать? Может, займусь астрономией. Вот чем точно невозможно заниматься в городе: смотреть на звезды. Я беру с собой книгу со всеми картами. Было бы здорово узнать, что там есть, наверху.

Они оба целый квартал смотрели вверх, но небо над городом стало почти беззвездным. Луна пропала за зданиями на востоке и проглядывала только на перекрестках и над пустырями.

– Думаю, если станет совсем скучно, – добавил Фрайерс, – я всегда могу прокатиться до Гилеада. Какой-никакой, а город. – Он пожал плечами. – Ну и, конечно, в худшем случае могу попробовать наблюдать за птицами – говорят, это тоже интересно. Или просто гулять в лесу. Только не смейтесь: я беру с собой целую кучу иллюстрированных определителей. Потому что, по-честному, я ничего не понимаю в жизни на природе, – как в том анекдоте: палочками друг о друга тру разве что в китайском ресторане, – но мне многому хотелось бы научиться. Собирать грибы, узнавать следы животных, выучить названия каких-нибудь растений. Печеночница, сердцецвет. – Названия слетали у Фрайерса с языка одно за другим, – василек, недотрога…

Кэрол ткнула его локтем в бок.

– Вы сейчас говорите прямо как инструктор в ДЛБ.

– Да? – Фрайерс остановился и посмотрел на нее. – И что же такое это ДЛБ?

– Детский лагерь округа Бивер

Фрайерс недоверчиво улыбнулся.

– Бивер, бобровый округ? Вы оттуда родом?

– Ага! – Кэрол захихикала.

Он тоже рассмеялся, почти что с облегчением.

– Девушка из бобрового края. Какая находка! – Между ними как будто рухнула стена. Молодые люди оперлись друг о друга, сотрясаясь от хохота. – И отличное название для фильма! Мы могли бы…

Внезапно Фрайерс умолк. Кэрол почувствовала, как он напрягся.

– Боже мой! Как этот доходяга за нами поспевает? – Он прищурился, вглядываясь в темноту. – Никогда не видел, чтобы инвалид так быстро ходил.

Кэрол тоже обернулась, но тротуар позади них был пуст. Ночную тишину нарушал только вой полицейской сирены; звук то повышался, то понижался, как будто где-то в ночи безутешно плакал младенец.


* * *

Время отдыха подходило к концу. Пороты устроились рядом с розовыми кустами, вдалеке от гостей, и сонно лежали рядом друг с другом среди высокой травы, в тенях, созданных светом из кухонного окна. Рядом была только троица их кошек: две спали, растянувшись у людей под боком, одна с мурлыканьем свернулась у Деборы на животе. Голоса, казалось, бормотали где-то совсем далеко, огонь костра скрывался за домом, и Сарру захотелось перевернуться на бок и обнять жену – им не в новинку было заниматься любовью среди животных, в доме или на свежем воздухе – но он выкинул эту мысль из головы. Придется ждать еще целый день, до тех пор, пока не будет покончено с посевом. Зато это воскресенье будет особенным. В воскресенье, после службы…

– Слава Богу, осталось всего несколько часов работы, – сказал Сарр. – Но не могу сказать, что предвкушаю следующую ночь, когда нам придется справляться вдвоем. Готов поспорить, мы проработаем до воскресного утра.

Дебора издала сочувственный звук.

– Надеюсь, не усну опять во время службы. Мне еще долго это будут припоминать!

– Не бойся, – резко откликнулся муж, – я позабочусь о том, чтобы ты не уснула. Но как только мы вернемся домой, собираюсь проспать остаток дня. И ты будешь лежать рядом, голая, как прародительница Ева, так что когда я проснусь…

– Нет, дорогой, поспать не получится, ни тебе, ни мне. – Она протянула руку и провела пальцами по темным волоскам у него на подбородке. – Ты забыл? В воскресенье к нам приезжает гость.

Сарр скривился.

– Я о нем забыл. – Он со вздохом сел, сдвинув кошку, которая собиралась улечься у него на груди. – По крайней мере, у нас появятся деньги. Видит Бог, они нам пригодятся. – Порот повернулся и посмотрел на приземистый черный силуэт флигеля на другой стороне лужайки.

– Нужно будет завтра навести там порядок, – сказала Дебора, как будто прочитав его мысли. – Установить сетки и убрать плющ с окон. И я не собираюсь делать все это в одиночку.

Порот неопределенно ухмыльнулся.

– И лучше заняться этим пораньше, – продолжила Дебора. – Ночью нам снова придется сеять, а в воскресенье будет уже слишком поздно. Представь, как ужасно выйдет, если он приедет сюда со всеми вещами, посмотрит на комнату и уедет домой. – Она примолкла, что-то обдумывая. – Надеюсь, он не боится насекомых.

Порот поднялся на колени и принялся стряхивать землю с брюк.

– Да уж, с этими городскими никогда не знаешь заранее. – Зевнув, он встал и принюхался. Ветер дул с болот, но Порот сумел уловить запах свежезасеянного поля, влажной земли и растительности. – Ладно, женщина! – Он легко тронул жену носком ботинка. – Пора бы нам возвращаться к остальным.

– Да, никому не охота, чтобы старый Иорам расквохтался!

– Вот именно, – Порот невольно улыбнулся, но его тут же охватил гнев. Как она смеет так разговаривать? И как он смеет позволять ей подобное? Сарр в беспокойстве отвернулся от жены и уставился на горизонт. Вид, как всегда, его умиротворил. Придется просто заставить ее понять. Но не теперь, не в такую ночь…

Восточный горизонт за флигелем и лесом слегка светился. Ветер дул Пороту в спину и шуршал в верхушках деревьев, и они кивали друг другу, как будто пересказывая какой-то секрет. Мальчишкой Сарр любил в такие ночи притворяться, что если встанет на носочки, то увидит гаражи, железнодорожные депо и мерцающие огни Нью-Йорка, раскинувшегося в каких-то пятидесяти милях отсюда.


* * *

Супруги вернулись к гостям, собравшимся вокруг тополиного костра, и насладились последними тихими минутами перед возвращением на поле. Тут и там блестели клинки ножей – мужчины помоложе заостряли свои посохи. Они уже засеяли два акра. До того, как разойтись, нужно было закончить еще два. Останется пятый, но им Пороты займутся сами завтра после темноты.

– Вот и будет им чем занять субботний вечер, – пошутил один из мужчин. – На следующее утро они явятся на службу с кукурузными семенами в волосах!

Порот не ответил. Он сидел на корточках в тени стола и аккуратно привязывал кукурузный венок к своему посоху, как требовала того традиция. Высохшие початки и листья свисали с деревянного древка как обереги с копья.

Несколько самых кокетливых жен стояли неподалеку от мужчин, но разговаривали между собой, щеголяя длинными распущенными волосами. Как правило, их прически были строгими и умышленно непривлекательными. Женщины распускали волосы только перед сном, наедине с мужем. Но в первые дни посева это правило смягчалось.

– Прямо как глупые школьницы! – Раздался из темноты низкий сухой голос. – «Отврати очи мои, Господи, чтобы не видеть суеты».

Дебора отделилась от группки и подошла ближе.

– Ой-ой, Нафан Лундт, это все, что ты можешь сказать, пропялившись на нас полночи? – Она подошла еще на шаг, вскинула голову и приняла шуточно-соблазнительную позу. – Ну так поди, почитай вторую часть книги: «для женщины длинные волосы – украшение».

Из темноты донесся смущенный мужской смех; несколько голосов повторило заученное «аминь». Только брат Иорам нахмурился и отвернулся. В Братстве считалось неприличным женщине запросто обращаться к мужчине, который не приходится ей мужем. Не меньшего осуждения заслуживали и те, кто бросался фразами из писания в споре, – для людей, так хорошо знакомых с Библией, это было бы слишком просто.

– Сарр, – сказал Иорам, поворачиваясь к молодому человеку, – ты вернулся к нам как блудный сын, и мы рады тебе – и спутнице, которую ты привез с собой. В ней есть от Духа Святого, мы все это видим, но ее еще многому следует научить. Негоже этой ночью шутить. «Сеявшие со слезами будут пожинать с радостью». Остальное, думаю, ты и сам знаешь.

– Да, – ответил Порот, отлично зная, какого ответа от него ждут: – «С плачем несущий семена возвратится с радостью, неся снопы свои». Не беспокойтесь, брат Иорам. Я научу ее плакать.

Рядом с ним раздалось приглушенное: «Аминь».

Усиливающийся ветер с запада нес запахи болотной воды и гниющей сосны; он трепал бороды мужчин и раскачивал розовые кусты возле дома. Ночной воздух стал прохладнее, пот высыхал на коже у работников. Мужчины в куртках и женщины в длинных платьях стояли, повернувшись к костру. В темноте над ними тенями мелких птах сновали летучие мыши; мотыльки собирались над пламенем, вокруг которого беседовали старики. В кухонном окне через лужайку виднелись суетящиеся туда-сюда люди. Открылась сетчатая дверь, и вереница пожилых женщин с небольшими металлическими лампами вышла наружу, чтобы помочь с уборкой. Дверь захлопнулась. Половинка луны почти касалась горизонта – угрожающий перст Господа, зависший над головами людей.

Иорам поднялся.

– Вставайте, братья и сестры! – воскликнул он громким голосом и широким шагом направился к полю. – Нас ждет тяжелый труд.

Проходя мимо стайки детей, он склонился к самому маленькому из них, ростом чуть ли не меньше мешка семян.

– И смотрите, нельзя, чтобы какая-нибудь гнусь поела хоть зернышко, – предупредил он. – Это дурной знак! – Его лицо оказалось повернутым прочь от костра, так что нельзя было понять, улыбается ли он.

Остальные работники молча последовали за ним. Время отдыха закончилось.

Со столов уже убрали остатки трапезы и укрывавшую их ткань. На центральном стоял фонарь, в свете которого молодая женщина складывала столик для бриджа. Ее волосы были собраны на затылке в такой же узел, как у старших. Проходивший мимо столов Порот отставил посох и подошел к ней.

– Кузина Минна, я хочу тебя поблагодарить, – сказал он, положив руку женщине на плечо. – Так хорошо, что ты пришла. Жаль, что тебе нельзя быть с нами на поле.

Женщина кивнула. В свете фонаря ее простое лицо казалось преждевременно постаревшим.

– Пит не захотел бы, чтобы я сидела дома и горевала. Сам знаешь, как ему нравились такие ночи, когда вся деревня собирается при свете звезд. Даже теперь я чувствую, как его дух стоит рядом со мной. Сейчас он всегда рядом. Думаю, и ты его чувствуешь.

– Да, – ответил Порот. И в каком-то смысле он и правда что-то почувствовал; а может, всего лишь подул ветерок. – Я почти что могу его коснуться.

Услышав за собой какое-то движение, он обернулся чуть ли с нетерпением и оказался лицом к лицу с матерью. Она несла на кухню один из коричневых термосов.

– Давай я тебе помогу, – сказал Сарр, взял у нее термос и пошел к дому, ожидая, что она последует за ним. Но в следующую же секунду оглянулся и увидел, что она не сдвинулась с места. Женщина стояла совершенно неподвижно, как будто у ее ног раскинулся безбрежный океан, и смотрела на него с выражением, которое он не мог точно прочитать в неясном свете.

– Ты иди, – проговорила она. – Тетя Лиза моет внутри посуду.

– Я знаю, – сказал Порот удивленно. – Остальные тоже там. Ты не пойдешь внутрь?

Она покачала головой.

– Мне нужно собираться. Уже поздно, позднее, чем я думала. – Порот уловил в голосе матери легкую усталость. Хотел было вернуться к ней, но она сделала шаг назад и подняла руку.

– Нет, за меня не беспокойся. Мне тут и делать-то почти нечего. А тебе нужно возвращаться на поле. Остальные уже все там.

– Я не собираюсь их задерживать, – сказал Сарр. – Но сначала хочу узнать, как ты планируешь добраться до дома.

Мать пожала плечами.

– Господь дал мне две крепкие ноги, и я еще достаточно здоровая, чтобы на них держаться.

Отчего-то Порот был уверен, что именно это она и скажет. Когда мать принимала какое-то решение, спорить с ней было бесполезно, но он все равно считал своим долгом попытаться.

– Мама, со всеми поворотами дорога занимает добрых шесть миль, и еще с милю нужно идти до твоего дома. Неблизкий путь.

– Не нужно мне рассказывать, какой он длинный, – сказала вдова Порот. – Я уже ходила по этой дороге.

– Но только днем. А теперь тебе придется идти в темноте.

– Как говорится, «во тьме остаются лишь те, кто не желает видеть». – Она пошла прочь.

– Я не понимаю, – сказал он. – К чему такая спешка? Ты приехала с тетей Лизой, и она рассчитывает вернуться с тобой. Или ты можешь немного подождать и поехать с Амосом Райдом. Они с Рахилью приехали на машине. Как и многие другие.

Вдова снова покачала головой; на ее лице проступила смутная тревога. Нет, не тревога. В ее взгляде читалась чуть ли не обреченность.

– Я не могу ждать, – сказала женщина почти скорбно. – Этой ночью я отчего-то стала думать обо всем, что было и будет, и о том, что меня ждут дела, которые больше нельзя откладывать. Я никак не могу избавиться от мыслей о грядущем… – Она едва слышно что-то пробормотала.

Порот напряг слух, пытаясь разобрать слова матери. Ему показалось, что она произнесла что-то вроде «вулы». Никогда прежде он не видел ее в таком состоянии.

– Погоди, погоди, – сказал он. – Ты просто расстроилась. А сегодня совершенно не с чего расстраиваться. Сегодня нужно радоваться. Только посмотри на меня! – Он раскинул руки в стороны. – Я наконец вернулся туда, где мне самое место. На нашу землю.

– Не говори глупостей, мальчик. Никакая это не наша земля. Ты прекрасно знаешь, что ею владел Энди Бабер, а до него – его отец и дед.

Порот нахмурился.

– Но сто лет назад она была нашей, а значит, мы были здесь первыми. Потому я и купил эту ферму. Я-то думал, что ты будешь рада, ведь ее построила твоя родня.

– Они не были мне родней. Это большая семья, сам знаешь. Они были из другой ветви.

– Они были Троэтами.

Женщина с горечью кивнула.

– И ты сам знаешь, что с ними случилось.

Порот почувствовал, как между лопаток пробежал холодок. Зачем она об этом вспомнила? Почему пытается испортить ему настроение в такую ночь?

Но мать уже принялась извиняться:

– Не обращай внимания. Я просто бестолковая старуха. Я рада, что ты так обустроился, что у тебя есть собственный дом, семена для посева и хлеб на столе. До сих пор ночь проходит счастливо, и я уверена, что с урожаем все будет в порядке. Я бы хотела как-то помочь тебе и твоей Деборе, но… – Она примолкла, как будто что-то вспоминая. – Но теперь уже куда позднее, чем я думала.

Торопливо махнув рукой, вдова развернулась и пошла по лужайке между домом и хозяйственными постройками в сторону дороги. На секунду, пока она пересекала квадраты света на траве под кухонным окном, ее силуэт как будто разросся и стал почти устрашающим. Потом она прошла мимо и снова превратилась в смутный призрак, печально спешащий куда-то в лунном свете. Обойдя дом, женщина скользнула в тень и пропала.

Порот ждал, когда она появится снова среди деревьев возле дороги, но через пару минут отвернулся. Поставил термос возле стола, нагнулся, поднял свой посох и пошел к полю и остальным мужчинам. Ночь и правда проходила счастливо, и личные переживания матери почти мгновенно вылетели у молодого человека из головы. Она наконец назвала Дебору по имени, это должно было что-то значить! И, по ее словам, урожай будет в порядке.

Хотелось петь.


Позади него женщины вновь наполнили сумки семенами; в мешке осталась лишь четверть содержимого. Дети с осунувшимися от усталости лицами сбились в кучку и внимательно следили, чтобы ни одно зернышко не упало мимо. Но еще внимательнее смотрели оставшиеся четыре кошки, невидимо затаившиеся в тени за каменным кольцом; их глаза горели как тлеющие угли.

Когда женщины повесили на плечи тяжелые сумки и медленно пошли обратно на поле, самый маленький из детей сунул руку в мешок и поднял сыпучую горсть семян. Подражая старшим, он с важным видом погрозил пальчиком и шепотом стал наставлять кукурузу:


Иссельский холм,
Бока свои прячь…

Склонившись над распаханными бороздами, женщины подхватили песню и повторили старое привычное предупреждение:


Не найдется мыши,
Так склюет тебя грач.

Выпрямляясь, одна из них застонала и потерла живот. Ее соседка улыбнулась.

– Что тебя беспокоит, сестрица? Объелась пуховым хлебом?

Ее товарка кивнула.

– Эта звезда была здоровой как амбарная дверь, и я, кажется, съела добрую половину! Не знаю, отчего его зовут пуховым хлебом. Он тяжелый как камень.

Дебора остановилась, чтобы убрать с лица прядь волос.

– Мой муж все об этом знает, – сказала она, – но отчего-то предпочитает помалкивать.

Луна опускалась за верхушки деревьев. Женщины посмотрели вперед; в сумраке семь мужчин превратились в вереницу подвижных теней.

– Муку смололи каменным жерновом, из белой кремнистой кукурузы, – объяснял Порот. – Мне пришлось послать за ней аж в Типтон. Черношляпник, который мне ее продал, сказал, что муку мололи на водной мельнице.

Один из его спутников покачал головой.

– Наверняка он содрал с тебя вдвое!

Несколько мужчин рассмеялись, но Порот притворился, что не услышал.

– Те же семена мы сажаем сегодня, – продолжил он, – та же белая кремнистая кукуруза, что выращивали индейцы. То, что нужно для позднего посева. Говорят, вызревает в самый короткий срок.

– Надеюсь, не слишком короткий, – раздался суровый голос из вереницы. – Коротка жизнь человеческая, близка жатва.

– Да ладно вам, брат Иорам, – сказал другой мужчина. – Сами же говорили, из нее получается отличный пуховый хлеб.

Его жена, которая шла в нескольких шагах позади, только и ждала подходящего момента.

– Амос, – окликнула она, – узнай у брата Сарра кое-что для меня!

Пение затихло. В неожиданной тишине слова ясно разнеслись над полем:

– Спроси, отчего этот хлеб зовется пуховым.

Порот не стал дожидаться повторения вопроса.

– Я думал, все об этом знают, – торопливо сказал он, не оглядываясь. – Все потому, что его готовили на костре из тополя, пухового дерева. Наверняка выходило очень вкусно! – И, как будто желая закрыть тему, он с особым рвением воткнул посох в землю. Венец кукурузных листьев яростно затрясся.

Вопрос застал Порота врасплох, и он надеялся, что его ответ прозвучал убедительно. Дебора явно снова что-то разболтала. Когда же она научится держать язык за зубами? У костра брат Иорам практически в


убрать рекламу






открытую велел ему отходить жену палкой, и, несмотря на всю свою образованность, Порот был с ним согласен. Эта женщина все время его донимала…

Сарр на секунду остановился и обернулся; Дебора наклонилась, чтобы вложить семена в только что сделанное им отверстие. Волосы свободно скользнули по ее щеке, точно как в минуты, когда она забиралась рядом с ним в постель. Выпрямившись, женщина засыпала углубление небрежным движением босой ноги. Когда она подняла взгляд, их глаза встретились. Дебора улыбнулась. Ее улыбка была любящей – и знающей.

Порот опустил глаза и прикусил губу. Он ее вожделел – и она это знала. Сарр избегал ее объятий всю неделю, копил силы для посева – так урожай будет еще обильнее. Но теперь, когда жена подошла на шаг ближе и наклонилась, нарочито выставив бедро в сторону, он почувствовал такое возбуждение, что пришлось отвернуться, чтобы не закричать. Порот яростно вонзил посох во вспаханную землю и резко повернул. Несколько листьев сорвались с венка и исчезли в темноте. Если бы он не дал клятвы… Вернувшись в строй, Порот продолжал думать о ее гибком теле и мягкой коже под грубой тканью платья и гадать, посмеет ли задрать это платье и войти в нее этой ночью, до того, как будут посажены все семена.

Подтолкнув локтем свою соседку, Дебора кивнула на мужа.

– Видела, как Сарр на меня глядел? – спросила она низким грудным голосом. – Как пить дать, только вы все разъедетесь, овладеет мной прямо тут, на поле!

Мысль была возмутительной и, тем не менее, правдоподобной. Женщины радостно расхохотались.

Порот услышал смех, но не знал, чем он вызван. «Прямо как глупые школьницы», – сказал Нафан Лундт, и он был прав. Какие они восхитительно невинные, и Дебора в их числе. И как бы они поразились, расскажи он правду о том, что они сделали этой ночью.


Иссельский холм
Весь от страха обмяк…

Он наткнулся на текст совершенно случайно во время занятий немецким. Книга в библиотеке колледжа подтвердила его подозрения, намекнув на мрачные ритуалы древнее пирамид и письменной истории. Он прочитал о дохристианском поклонении природе и о том, как раньше племена приносили в жертву бога в человеческом образе. Остальное он додумал сам. За сдержанным благочестием соседей он видел размалеванные хари дикарей. За странным ночным обрядом маячил окропленный кровью алтарь и обнаженное тело, распятое на нем как пятиконечная звезда. Он стал свидетелем церемониального рассечения горла и отделения конечностей, и, пока его товарищи наслаждались ужином под луной, в его воображении множество рук яростно разрывало безголовый торс, а в свете костра дети жадно дрались за что-то, похожее на голову. Хотя теперь их пища носила обманчиво современное название, когда-то она называлась «духов хлеб» – плоть воплощенной Богини, а венок на его посохе был ее волосами.


Не доищется крот —
Так сожрет червяк.

Все это, разумеется, осталось в далеком прошлом. Во время нынешних церемоний никто не погибал. Сарр, вероятно, знал историю лучше всех остальных братьев и, может быть, этой ночью сумел заглянуть глубже других, но его вера была крепкой как никогда. Корни всего в этом мире терялись во мраке, но пролитая много веков назад кровь давно высохла. Порот знал, что время придает всему ощущение респектабельности; некоторые даже поедают своего бога каждое воскресенье. Для него все боги и богини были воплощением единого и всеохватного Божества, и после сегодняшнего таинства и последовавшего затем благословения матери Сарр двигался с уверенностью по-настоящему счастливого человека.

Женщины позади него как раз начали последний радостный куплет:


Иссельский холм
Приник к земле…

Выкинув из головы мысли об алтаре, об обнаженной жертве и о жене, Порот вместе с ними радостно выкрикнул:


Не придет червяк,
Так достанешься мне! 

Внезапно раздался треск дерева. Конец его посоха вонзился во что-то твердое и живое. На земле у Порота под ногами раздалось злобное шкворчание, как от кипящего на сковороде сала, и что-то судорожно забилось, едва не вырвав древко у него из рук. Высохший кукурузный початок бесшумно упал к его ногам. Вдалеке одна из кошек вскочила и бросилась прочь через лужайку.

Подняв посох, Порот пригляделся к его кончику, но луна почти закатилась, и он ничего не увидел. Он нащупал трещину ближе к острию; дерево было влажным и отчего-то холодным.

Чувствуя легкую тошноту, Порот еще раз воткнул посох в почву и провернул его в чистой земле. Он ничего не сказал остальным, и к тому времени, как засеяли третий акр, происшествие вылетело у него из головы.

И тогда произошло новое странное событие. Было уже поздно. Сверчки еще стрекотали, но светляки померкли, а луна давно уже пропала за соснами на западе. Внезапно от далекого костра донесся отчаянный крик ребенка.

Девочка стояла возле мешка с семенами и указывала на что-то у себя под ногами.

К ней тут же подошли старики.

– Ничего страшного! – хрипло сказал один из них. Он махнул работникам, чтобы те вернулись обратно на поле, но Порот с женой все равно поспешили к костру. В свете пламени они увидели, что мешок с семенами лежит на боку среди снующих стариков и детей и выглядит как будто меньше, чем они запомнили. На дне зияло небольшое круглое отверстие, из которого ровной струей сыпалась кукуруза.

– Ничего страшного, – повторил старик. – Мы все подберем. – Вокруг его товарищи уже собирали лежащие в траве зернышки.

Но никто из них не упомянул второе отверстие, которое они увидели – и тут же засыпали; когда мешок завалился на бок, под дырой в мешке обнаружился ход, уходящий глубоко в землю.


* * *

Когда они дошли до крыльца ее дома, Кэрол стало грустно. По обеим сторонам от двери в грязных ящиках кое-как пробивались из-под пластиковых пакетов и конфетных оберток две чахлые аспидистры. Прежде дом казался ей чуть ли не раем – свой угол, за который она платила из собственного кармана, – но внезапно он показался ей неприглядной дырой. Кэрол порадовалась тому, что на дворе ночь и ближайший фонарь находится через несколько зданий от них. Фрайерс вел себя так, будто ничего не заметил, но девушка подозревала, что он притворяется из вежливости. Она была уверена, что он богаче, чем кажется; один из тех самоуверенных нью-йоркских евреев, которые с детства пользуются всеми преимуществами и просто не догадываются, как им повезло. И даже если он не богат, у него все равно достаточно средств, чтобы провести лето за городом, пока она будет работать. Всю дорогу, на каждом перекрестке Кэрол с мучительной ясностью вспоминала, что в воскресенье он уедет из города. И хотя этот день был невероятно удачным, почти благословенно счастливым, ей казалось, что Господь обходится с ней необычайно жестоко: стоило встретить человека, которого она могла бы по-настоящему полюбить, как он тут же снова пропадает.

Она заметила, что к концу прогулки Фрайерс по необъяснимым причинам все больше нервничает. Он стал настороженным, как борзая, видел в каждой тени каких-то людей и находился в полной уверенности, что за ними кто-то следит, и его нервозность отчасти передалась девушке. За несколько ярдов до ее дома Фрайерс без предупреждения замер на месте, схватил ее за руку и дернул назад, как будто от края пропасти, а потом без слов указал на что-то размером с горошину, пересекающее их путь. Кэрол невольно вскрикнула, но тут же сообразила, что это всего лишь таракан. Как, интересно, Джереми надеялся прожить целое лето за городом?

Кэрол остановилась на верхней ступени крыльца, не зная, следует ли распрощаться или пригласить спутника на чашку кофе.

– Ну что же, Джереми, – сказала она, – вас, судя по всему, ждет отличное лето. По правде сказать, я вам завидую. Надеюсь, вы позвоните, когда вернетесь в город.

– Вообще-то, мы можем поступить еще лучше. Не хотите как-нибудь приехать ко мне в гости? Вам не помешало бы отдохнуть от пыльных книжек и мелких старикашек. Вы могли бы приехать на выходные… – Его уверенность иссякла. – Или на денек, как хотите.

– О, Джереми, это было бы так здорово!

– До Гилеада всего пара часов на автобусе, – продолжил Фрайерс. – Дорога очень красивая, так что поездка выходит вполне приятной. Или можете добраться до Флемингтона, милях в двенадцати от Гилеада, на экспрессе – сэкономите почти час. И я за вами подъеду. У Поротов есть машина, они наверняка позволят мне ее взять.

– Звучит замечательно, – сказала Кэрол. – Было бы здорово выбраться из города на выходные.

Она хотела спросить, где будет спать, если останется на ночь, но не решилась. Наверняка у фермеров найдется свободная комната, где она могла бы заночевать.

– Отлично, – сказал Фрайерс. – Значит, договорились. – Он уже стоял одной ногой на нижней ступени и записывал номер ее дома, положив клочок бумаги на колено. – Я напишу, как только доеду, чтобы вы знали, что все в порядке.

Стоя рядом с ним на тротуаре, Кэрол проследила за его взглядом, затем подняла глаза выше, мимо грязных кирпичей и штукатурки на окна пятого этажа. В них было темно. Может быть, Рошель с приятелем ушли, и в кои-то веки квартира будет в полном распоряжении Кэрол. Но скорее всего, соседка уже в постели, причем не одна.

– Если вы хотите зайти на чашечку кофе, – сказала Кэрол, принимая решение, – нам придется вести себя очень тихо. Моя соседка наверняка уже спит.

– Не стоит беспокоиться. – После того как Кэрол согласилась навестить его за городом, Фрайерс как будто боялся дальше искушать судьбу. – Уже поздно, а мне завтра еще нужно упаковать кучу книг.

– Главное, не забудьте взять все свои определители, – напомнила Кэрол, поднимаясь по ступеням. – Я хочу, чтобы вы стали настоящим следопытом к тому времени, как я приеду к вам в гости.

Девушка услышала, как после короткой заминки Фрайерс пошел следом за ней. Когда она обернулась, он уже стоял рядом и улыбался.

– Я надеялся, что вы сможете приехать куда раньше, – сказал он. – Может быть, даже в следующие выходные.

Джереми придержал внешнюю дверь, пока Кэрол искала в сумочке ключи.

– Ну… – сказала девушка с некоторым удивлением, – может быть, я смогу… – Она принялась рыться в уме в поисках сомнений, возражений и других планов – и внезапно почувствовала себя глупо, осознав, что их нет. У нее не было никаких планов на целое лето.

– Да, – сказала Кэрол, – это было бы славно. Думаю, смогу выбраться.

– Ну и прекрасно. Я вам напишу, как только доберусь до места. И вы просто обязаны мне ответить! – Он легко постучал кончиком пальца ее по носу. – Помните, я на вас рассчитываю!

– Не беспокойтесь. У меня есть две замужние сестры и мать, я ни за что не пропущу письмо. – Кэрол умолкла, вставляя ключ в замок внутренней двери. Пора было прощаться. – Я чудесно провела время и хотела бы от всей души поблагодарить вас за… Ох, вы только поглядите! – Девушка убрала ключ и толкнула дверь. Та распахнулась от прикосновения. Что-то случилось с замком.

Фрайерс наклонился, чтобы его рассмотреть.

– Кажется, кто-то отвинтил небольшую металлическую пластинку, – сказал он, тыча пальцем в выбоину в дереве. – Интересно, не украли ли чего? – Он покачал головой. – Гребаный город.

Кэрол беспокойно вгляделась в слабо освещенный коридор.

– Страшно подумать…

– Если хотите, могу подняться с вами. Я только провожу вас до двери. Не стану даже заходить.

– Ох, пожалуйста! Я уверена, что все в порядке, но на случай, если там кто-то прячется… – Она сглотнула.

– С радостью. Я пойду первым.

Нахмурившись, Фрайерс вошел внутрь. Кэрол последовала за ним. В такой час в узком коридоре было тихо, и скрежет их шагов эхом отдавался от пожелтевшей и оббитой белой плитки, которая покрывала пол и стены до половины высоты. На другом конце коридора за металлической дверью скрывался лифт; пространство размером чуть больше кладовки освещала единственная свисающая на проводе лампочка. Они вдвоем забились внутрь, и кабина затряслась, потом снова, когда за ними с грохотом захлопнулась внутренняя дверь.

Где-то загудел механизм, лифт дернулся и медленно пополз по темной шахте. Лампочка под потолком раскачивалась, отчего тени двух людей скакали по стенам. Кэрол и Джереми рассматривали тени, завитки краски вокруг кнопки тревоги и цифры, скользящие мимо крошечного стеклянного окошечка в двери – на каждом этаже в нем возникал мигающий глаз бледного кружка света, потом пропадал внизу. Оба притихли, прислушиваясь.

Кабина замедлилась, вздохнула, вздрогнула и замерла на пятом этаже. Прежде чем Фрайерс вышел вперед, Кэрол выглянула через стекло и обнаружила, что бояться, собственно, нечего. В коридоре никого не было.

Кэрол прошла рядом с Джереми к своей двери, сунула ключ в замочную скважину. Ей было неловко. Может, стоит пригласить его зайти?

– Ну что же, – услышала Кэрол собственный голос, – спасибо еще раз. Я чудесно провела вечер. – Она надеялась, Фрайерс поймет, что она говорит искренне. Оставалось только надеяться, что он чувствует то же самое. Она повернула ключ в замке, и дверь распахнулась. В прихожей было темно. Кэрол продолжила говорить шепотом: – И большое спасибо, что согласились подняться со мной. Жаль только, что уже так поздно.

Торопливо, чтобы не лишиться смелости, она обвила шею Фрайерса руками и поцеловала его в уголок рта. Казалось, он воспринял это как должное.

– Аминь. Увидимся в Джерси.

– Буду ждать письма. – Кэрол вступила в темноту. Фрайерс махнул на прощание рукой и пошел прочь. Закрывая дверь, девушка услышала лязг лифта; в следующую секунду он уже спускался под гул механизма.

В квартире пахло чесноком и жареным мясом, а из дверей гостиной – мужским одеколоном. Значит, Рошель и ее приятель никуда не ушли. На кухне посидеть не удастся, а до комнаты придется пробираться в темноте. Кэрол на цыпочках пошла вперед, отыскивая дорогу почти на ощупь. Свет пробивался только из-под двери ванной комнаты на другом конце коридора. Когда девушка оказалась рядом, дверь бесшумно распахнулась. Стоящий в проеме приятель Рошель, смуглый и волосатый, уставился на нее, разинув рот. При виде Кэрол он отскочил назад; его гениталии подпрыгнули. Кэрол постаралась смотреть в сторону. Щелкнул выключатель, и свет погас. До девушки донесся негромкий смешок.

– Я думал, это Шелли! – сказал молодой человек. От него пахло зубной пастой.

– Нет, всего лишь я.

Кэрол проскользнула мимо и ощутила близость его тела. Вслепую, чуть не падая, девушка кинулась к своей спальне. Позади себя она услышала дыхание, потом наступила тишина – и молодой человек медленно прошлепал по коридору.

Оказавшись в комнате, Кэрол плотно закрыла дверь и включила небольшую лампу у кровати. Танцоры на афишах – Меррилл Эшли, Барышников, Карен Кейн в образе королевы лебедей – как будто прыгнули вперед, дружелюбно протягивая к ней руки, но девушке трудно было избавиться от воспоминания о нагом парне в дверях ванной комнаты, о его влажных, блестящих волосах.

Кэрол заставила себя думать о Джереми. Она надеялась, что он и в самом деле пригласит ее к себе. Тут же, предупреждая возможное разочарование, девушка напомнила себе, что очень мало о нем знает. В конце прогулки Фрайерс казался необычно нервным, все время оглядывался в поисках преступников, – и инвалидов! – но при этом ни на секунду не потерял обычной своей нью-йоркской самоуверенности. Может, все-таки следовало пригласить его зайти? Кэрол хотелось, чтобы он оказался рядом, чтобы она могла всю ночь провести в его объятиях. Но теперь он наверняка уже на крыльце, может, даже на улице. Кэрол подошла к окну, чтобы проверить.

Раздвинув две пластинки жалюзи на окне, она выглянула наружу. Да, Джереми бодро спускался по ступеням; из-за угла обзора его тело казалось укороченным. Он двигался быстро, все ускоряя шаг. Кэрол надеялась, что причиной этому удовольствие от прошедшего вечера, а не желание поскорее уйти. За считанные секунды Фрайерс добрался до полумертвого клена в середине квартала; листья дерева дрожали в последних лучах луны. Вскоре молодой человек повернет за угол и пропадет из виду.

Кэрол уже хотела отвернуться от окна, но тут ей почудилось, что из тени здания слева, почти на краю ее поля зрения, выскочила крошечная белая фигурка и поспешила следом за молодым человеком, размахивая чем-то вроде волшебной палочки. На полпути к углу она сделала странный пируэт и пропала за вереницей припаркованных под деревом машин.

Это определенно был не инвалид; он казался подвижным и пухлым, как ребенок, хотя в такое время никакой ребенок не мог находиться на улице. Кэрол потянула за шнурок сбоку и поправила жалюзи, чтобы лучше видеть. Пластинки повернулись, и комнату залил свет уличных фонарей. Девушка снова выглянула наружу, но поздно: луна зашла, дерево превратилось в неподвижную тень на фоне неба, над тротуаром поползли призрачные щупальца тумана. На улице никого не было.

Двадцать пятое июня

 Сделать закладку на этом месте книги

Воистину особенный день! Рассветает, и над горизонтом как будто поднимается неизмеримо громадный занавес. Небо многообещающе розовеет. Старик расслабленно устраивается в пыльном матерчатом шезлонге на крыше дома и удовлетворенно глядит в небеса. Его лицо светится в лучах утреннего солнца. Воздух здесь, наверху, еще прохладный, в нем за запахами улицы и гудрона с крыши ощущается аромат цветов. Над головой хрипло кричат птицы. Ветерок играет тонкими волосами на голове у Старика. Позади него темная река бежит мимо холмов, все еще скрытых в тени. Перед ним простирается на восток город, высокие башни чернеют на фоне рассветного неба как череда надгробий.

Старик откидывается на спинку шезлонга, зевает и позволяет себе улыбнуться. У него был насыщенный день. И ночь. Так много дел; пришлось исполнить столько ролей, провести столько ритуалов, украсть кое-какие мелочи… Большую часть ночи он следил за мужчиной и женщиной, потом переключил внимание на мужчину и встал на страже под окном его дома. Как потрепанный призрак на самой границе освещенного фонарями пространства, он в одиночестве терпеливо стоял под черным зонтиком, не обращая внимания ни на прервавший тишину дождь, ни на тишину, что наступила после дождя.

Наконец окно мужчины погасло, как другое, в комнате женщины в миле отсюда; Старик отметил время, удовлетворенно кивнул и отправился домой. Но даже там у него были дела: подготовить слова для будущих разговоров, прочесть кое-какие заклинания, прошептать слова на давно забытом языке… Один-единственный восход солнца должен подтвердить годы подсчетов. Нужно учесть все: и рожденные им тени, и желтые и красные огоньки бесшумно плывущего по Гудзону неизвестного судна, и отражение меркнущих звезд в лужах у Старика под ногами. Он должен точно все рассчитать и безошибочно выбрать нужный момент. Только так и никак иначе могут быть выбраны места для Церемоний.

Теперь он слишком устал, и может только поворачивать из стороны в сторону голову и рассматривать ясное, безоблачное небо. И все же он еще не может позволить себе отдохнуть. И не сможет, пока не завершит все задуманное. Из человеческих потребностей ему требуется только пища да редкий отдых на солнце, чтобы согреть старые кости. От нелепой же потребности тратить время на сон – восемь часов бессмысленно блуждать среди инфантильных грез, вдавив в подушку голову, расслабляя и морща лицо, – он избавился уже давно, с той же легкостью, как змея скидывает кожу. Сны же не беспокоили его уже больше полувека.

Впрочем, теперь ему все равно не удалось бы уснуть. Старик слишком доволен своими успехами. Каждым действием, каждым словом, вероятно, каждым помыслом женщина показала себя достойной; ей как будто не терпится исполнить назначенную роль. Первый ее день прошел великолепно. После небольшой, совершенно незначительной задержки, которая ни в коем случае не была ее виной, женщина установила многообещающую эмоциональную связь с избранным мужчиной. Первая встреча завершилась.

Мужчина же – просто само совершенство, вплоть до дня и часа его рождения почти тридцать лет назад. Хорошо также, что он такой замкнутый, одинокий и внушаемый; таких очень легко использовать – при правильном подходе. А уж Старик-то его использует, в этом нет никаких сомнений. В конце концов, зачем еще нужны инструменты?

А вот соседка по квартире – это уже другая история. С ней придется что-то сделать. Какой там «вольный дух»! Обычная глупая потаскушка! Он не позволит ей искушать его драгоценную девственницу. Нетушки!

Да, с ней определенно надо что-то сделать, и как можно скорее. Старик еще не знает, как именно поступит, но он никогда не страдал от недостатка задумок.

Восходящее солнце становится ослепительным, в глазах Старика танцуют радуги. Он моргает и отводит взгляд. Рядом на невысоком кирпичном парапете в ряд лежат простецкие принадлежности, которым он посвятит этот день: пустая банка из-под варенья, наполненная сумка и потрепанный флейтовый чехол с пластиковой ручкой поверх раскрытого сборника упражнений, чтобы ветер не перевернул страницы. Все до единого – самые обычные предметы. Сегодня не придется выполнять ничего сложного, но и расслабиться не удастся.

Старик поднимает сумку за матерчатые ручки и вешает на гвоздь на внутренней стенке парапета; ткань тяжело провисает в нескольких дюймах над крышей. Следующим идет чехол. Внутри на бархате лежит короткий, блестящий как полированная слоновая кость флажолет. Прежде чем поднести инструмент к губам, Старик раскрывает на коленях учебник; урок седьмой, атональное синкопирование. Его совершенно не интересует музыка на странице, он не собирается тратить время на подобные сочинения, но седьмой урок смутно напоминает тот сложный мотив, который ему нужно сыграть, и если кто-то из соседей поднимется на крышу, то увидит всего лишь безобидного старичка, который упорно продирается сквозь череду немелодичных синкоп, трелей и интервалов, повесив рядом сумку с обедом. Всегда полезно подготовиться.

Воздух постепенно теплеет. Умиротворяющий на такой высоте ветерок время от времени приносит запах ранней летней листвы из парка дюжиной этажей ниже. Старик глубоко вдыхает. Ухватив флейту обеими руками, выдувает первые три тихих и низких ноты, которые тут же растворяются в тишине. Воздух замирает. Старик нетерпеливо смотрит на мешок.

Внутри, под тканью что-то шевелится.

На лице Старика появляется тень улыбки; он снова играет те же три ноты. Теперь сумка яростно трясется, как будто что-то пытается из нее выбраться. Внезапно она резко дергается и едва не сдвигает кирпич, на котором стоит банка.

Поставив банку у ног, Старик начинает играть.

У мелодии нет ни ритма, ни тона. В ней нельзя уловить никакого порядка. Стороннему слушателю вся она, за исключением некоторых экзотических пассажей, покажется лишь чередой случайных нот, как будто кто-то наугад нажимает клавиши пишущей машинки на незнакомом языке. А между тем, эти ноты составляют песню. Песню Смерти.

Которая, как ни странно, в то же время говорит о рождении.

Блестящая белая трубка беспорядочно дергается перед лицом Старика, его пальцы пауками снуют вверх и вниз. Воздух над ним дрожит от звуков, к небесам поднимаются невидимые вихри.

Наступает момент пробуждения. Мешок раскачивается из стороны в сторону. Теперь вся природа, река, деревья, танцующий воздух – и нечто за ее пределами, глубоко под землей, где трутся друг о друга камни, – приходит в движение. Старик ощущает это движение и радуется.

Он отрывает глаза от ослепительного солнца и продолжает играть, глядя в небо, столь голубое, что кажется, оно вот-вот разобьется на миллион осколков, как яйцо.

Этот день будет прекрасным.


Старик негромко играет на флажолете все утро, его розовая лысинка качается в такт неуловимому ритму, музыка как будто перекликается с криками птиц. Время от времени он останавливается и наблюдает за движением в сумке; внутри что-то яростно бьется, едва не разрывая ткань. Каждый раз при виде этого Старик улыбается.

Когда солнце оказывается на другой стороне небосклона и начинает клониться к западным холмам, он играет последние три ноты. Те же, что в самом начале, но в обратном порядке. Потом, отложив флейту, произносит необходимые слова и встает с шезлонга. До полуночи осталось пять часов или того меньше. Труды почти подошли к концу.

К закату все готово. Шезлонг сложен и возвращен на место рядом с башней лифта, нотная тетрадь отброшена прочь. Флейтовый чехол и заполненную теперь банку Старик берет с собой вниз.

На крыше остается результат его дневных трудов: поблескивающие внутренности, разложенные в форме креста и перевязанные украденным рыжим волосом.

А под ним алеет в закатных лучах распоротая острым как бритва когтем матерчатая сумка, которая до этого дня носила в себе только книги.


Темнота застает Старика на дорожке у берега реки, его белесый силуэт отражается в воде. Просунув руки в пространство между бетонным парапетом и металлическими перилами, он совершает медленные пассы руками. Издалека, из парка он может показаться крохотным и уязвимым, как будто ребенок на корточках возле мутной лужи, полностью погруженный в какое-то свое таинственное занятие. Одна его рука резко опускается вниз, и из нее, поблескивая в лунном свете, высыпается горсть белых как кость заостренных предметов и пропадает в воде. Ветер подхватывает несколько перьев, белых, как обрывки облаков.

Осталось совершить только возлияние, приношение Ор'тинне. Для обряда нужен кубок или фляга, но Старик знает, что подойдет и банка из-под варенья. Широким жестом он выливает ее содержимое в реку. Пятно остается видимым на воде всего секунду и выглядит мутно-черным, хотя при свете дня могло бы показаться красным.

Ухватившись обеими руками за перила, Старик встает лицом к реке. На другой стороне лежит берег Джерси, а за ним – простор распаханных полей, погруженных теперь в ночную тьму. Среди темных холмов бивачными кострами подмигивает несколько огоньков.

Там лежит судьба мужчины. Завтра утром он отправится за город: голова забита бестолковыми романтическими мечтаниями, сумки – книгами самой подходящей направленности. Каким полезным он будет, когда достигнет нужного возраста и при свете луны прочитает отрывок из книги…

Старик произносит Четвертое Имя, шепчет еще три слова и улыбается. С реки прилетает прохладный ветерок и треплет бледные пряди его волос. Наблюдая, как звезды величественно движутся к горизонту, Старик размышляет о том, что случится дальше.

Женщине предстоит сыграть главную роль, но первым должен выступить мужчина. Слепому дураку даже во сне не привидится, какие изменения произойдут среди далеких холмов.

И все они начнутся с него, в ночь, когда ему исполнится тридцать.

Книга вторая. Ферма Поротов

 Сделать закладку на этом месте книги

– Жаль лишь, – сказала я, – что открывать уже почти нечего. Вы опоздали родиться на несколько столетий.

– Думаю, вы ошибаетесь, – ответил он. – Можете поверить, остались еще дальние неведомые страны и континенты необычайных размеров.

Артур Мэкен, «Черная печать»

Двадцать шестое июня

 Сделать закладку на этом месте книги

Дорогая Кэрол, 


Привет тебе из глухомани! Я провел здесь каких-то четыре с половиной часа – и уже начал говорить с характерным деревенским акцентом. Завтра буду ходить в соломенной шляпе, со стеблем пшеницы в зубах. Вот как влияет на человека свежий воздух! 

Вообще-то, воздух здесь отличный, и я уже гадаю, чем именно дышал последние двадцать девять лет (надеюсь, у меня не проснется от него так называемый «деревенский аппетит»). Выйдя на улицу, можно буквально учуять, как все вокруг растет. Для твоего покорного это в новинку. 

Все здесь невероятно зеленое, а тишина стоит такая, что хочется просто сидеть и слушать. Никаких автомобилей, подземки, строителей и психов. И, слава богу, больше никаких телефонов! Готов поклясться, здесь так же тихо, как в библиотеке. Тебе должно понравиться. 

Я прибыл сегодня на вечернем автобусе с двумя здоровенными чемоданами, набитыми книгами, бумагами и несколькими сменами одежды. Сарр подъехал за мной в Гилеад на машине. Он точно такой, как я описывал: поначалу кажется серьезным, даже мрачным, но подозреваю, что на самом деле он просто застенчивый. Тебе он понравится. 

Дебора наверняка понравится тебе еще больше. Она уже пересказала мне все местные слухи (судя по всему, в Гилеаде живут не одни только святоши, но я заметил, что она не заговорила об этом до тех пор, пока не ушел ее муж). Кроме того, она во всех подробностях поведала мне биографии всех их семи кошек. Не стану утомлять тебя пересказом; она наверняка повторит все то же самое на бис, когда ты приедешь. Кстати говоря, Дебора очень интересуется Нью-Йорком, но, как я понял, не бывала там с тех пор, как встретила Сарра. 

Итак, я наконец достиг своего деревенского пристанища и сижу теперь за старым деревянным столом, который приспособил для работы. Рядом стоит книжный шкаф – Дебора отыскала его в кладовке. Еще один установлен у кровати. Я уже достал все книги и пару часов прибирал в комнате, ла


убрать рекламу






тал дырки в сетках и пр. Окна пропускают много солнечного света, так что комната выглядит куда жизнерадостнее, чем могло показаться из моих описаний. Ты и сама в этом убедишься, когда приедешь (что, как я надеюсь, произойдет в следующие выходные). По крайней мере, я не ожидаю никаких заминок.
 

Ладно, мне, наверное, стоит заняться работой. Я надеюсь посвятить себя чтению, письму и арифметике; третий навык мне понадобится, чтобы понять, как уместить год первого и второго в одно лето (я собираюсь вести дневник, чтобы документировать процесс, но сомневаюсь, что мне удастся переплюнуть Торо). В кладовке во второй половине флигеля я нашел несколько старых садовых кресел. Думаю, могу вытащить одно наружу, чтобы почитать до ужина. До заката остался от силы час, так что стоит поторопиться. 

Надеюсь, скоро увидимся. Напиши, все ли в силе. 


Целую, 

Джереми. 


P. S.: Я вложил в конверт расписание автобусов до Флемингтона. Нужно заранее сказать водителю, что тебе надо в Гилеад, иначе он проедет по другой дороге. Можешь выехать в пятницу после работы и доберешься досюда до темноты. 


* * *

Гораций Уолпол, «Замок Отранто» (1764), глава первая. «У Манфреда, князя Отрантского, были сын и дочь. Дочери уже минуло восемнадцать лет; она была на редкость хороша собой и звалась Матильдой. Сын Манфреда, Конрад, был на три года моложе своей сестры; он был юноша болезненный, ничем особым не примечательный…»[3].

Не в привычке Уолпола ходить вокруг да около.

Темы эссе: показать, как методы сценического искусства используются для нагнетания напряженности. Научная фантастика как литература идей, детектив как литература сюжетов, готический роман как литература обстановки.

Почему готическая литература по природе своей консервативна. Сексуальная природа скорби.

Сексуальная природа страха.

После ужина главы со второй по пятую. «Я хотела бы сказать еще кое-что, но уже не могу… – с трудом произнесла Матильда. – Изабелла… Теодор… ради меня… О! – С этими словами она испустила последний вздох. Изабелла и служанки силой оторвали Ипполиту от тела Матильды, но Теодор пригрозил смертью всякому, кто попытается его увести от нее. Бесчисленными поцелуями покрывал он ее холодные, как мрамор, руки…»

Отчего-то роман меня не особенно трогает. Замки, монахи, гигантские шлемы… Возможно, не стоило начинать с такого раннего текста.

А может быть, проблема в этой ужасной слепящей лампе. Нужно будет найти нормальный абажур, когда поеду в город, иначе ослепну. Я зашел бы обратно в дом и попросил какой-нибудь абажур у Поротов, но вряд ли они смогут мне помочь, потому что эти два мазохиста, судя по всему, намерены обходиться газовыми светильниками и керосиновыми фонарями (об этом я не стал писать Кэрол).

Спасибо, господи, за Томаса Эдисона.

Уже ночь. У Поротов свет уже погашен, и миллион мотыльков стучится в сетку на моем окне. Один из них – жирная белая скотина, здоровый, как небольшая птица! Никогда раньше не видел ничего подобного. Из какой только гусеницы такое вывелось?

Надеюсь, это чудище не сможет пролезть сквозь сетку.

Может быть, они повылазили из-за сырости? Неподалеку проходит цепь холмов, но здесь мы в низине, и в воздухе стоит запах воды. Я уже заметил зеленую полоску плесени на стене у самого пола.

А еще насекомые. Множество насекомых! Настоящее нашествие (об этом я тоже не стал писать Кэрол. А также о сырости, запахе плесени, осах возле коптильни и т. д. и т. п. Зачем пугать ее раньше времени?) Как мне кажется, Пороты могли бы прибрать здесь пораньше, а не дожидаться моего приезда. После того как Дебора ушла, пришлось еще два раза пройтись по всей комнате, и каждый раз я находил каких-нибудь новых тварей. Черт знает, как они называются. Точно не стану искать их в определителе.

И что хуже всего, повсюду висели пауки, особенно рядом с сетками. Кажется, я избавился почти ото всех, но на то, чтобы их всех передавить, ушла половина рулона бумажных полотенец. Нужно купить еще, когда поеду в город, и пару банок репеллента.

Считается, что если убивать пауков, то можно навлечь на себя неудачу: «Хочешь счастливо прожить – Паука не смей давить»,  – но я не намерен спать в одной комнате со всякими ползучими тварями. Все равно теперь поздно. Я уже устроил геноцид. Пусть подводят итоги на том свете.

Никак не пойму, что думать о Поротах. Все, что они делают, как будто имеет некий особый смысл, непонятный чужакам. Даже у самой фермы есть некое религиозное значение. Она вроде как должна приблизить супругов к богу. По словам Сарра, здесь они могут жить «в мире, но не в миру». Им положено находить удовлетворение в повседневных трудах, а не в деньгах, которые они приносят. Поэтому в Братстве нет запрета на работу по воскресеньям, а прогресс считается чем-то чуть ли не неприличным: он облегчает жизнь.

Дебора, судя по всему, работает наравне с Сарром. Когда мы приехали, она занималась уборкой, мыла пол, стоя на коленях. В этой позе и в том, как женщина трудится, пока ты беззаботно стоишь рядом, есть что-то эротичное.

Сарр какое-то время пытался помогать, но потом извинился и ушел. Он, наверное, только рад был вернуться на поле; пустая болтовня его явно угнетает. Вечером, во время ужина, он в подробностях пересказал мне утреннюю службу (по всей видимости, каждое воскресенье вся община собирается у кого-нибудь на заднем дворе, и в следующем месяце подойдет очередь Поротов), а потом принялся объяснять теологические различия между Братством и прочими меннонитами; принципиальные, по его словам (этот якобы молчаливый человек может говорить безостановочно, когда захочет). Я потерял интерес уже на первой минуте. По мне, все они – фундаменталисты в странных нарядах. Я даже заметил, что время от времени речь Поротов становится немного старомодной, особенно при упоминании Библии. Как я понимаю, местные жители грешат этим еще чаще.

За ужином допустил первую свою ошибку: сел, начал есть и тут услышал, что Сарр читает молитву. Я, разумеется, тут же извинился и подождал, пока он закончит, но в последнее время подобные вещи смущают меня уже не так сильно, как раньше. Может быть, потому что мне уже почти тридцать.

(Блин, осталась всего-то неделя. Отчего-то этот день меня пугает. Лучше об этом не думать.)

Еда, по крайней мере, оказалась даже лучше, чем я думал: курятина, горошек и печеный картофель, и пряный пирог на десерт. Все, разумеется, домашнее. Деборе явно нравится готовить.

Готов поспорить, что Сарру очень повезло заполучить такую жену. Каждый раз, когда она проходила мимо, он протягивал руку, чтобы ее коснуться. Видимо, посев – очень возбуждающее занятие. И я его понимаю: я чувствовал примерно то же самое днем, когда она мыла пол. При этом она даже не пытается вести себя соблазнительно.

Интересно, как она выглядит с распущенными волосами? Все никак не могу выкинуть из головы тот первый вечер, когда она стояла на крыльце и махала мне на прощание… Она кажется воплощением образа изобильной жены: полная грудь, широкие бедра и море энергии. Наверняка нарожает кучу детей.

Но пока у них есть только эти треклятые кошки, и Пороты носятся с ними, как будто они и правда их дети. С серой, которая принадлежит Сарру, могут возникнуть проблемы. Она самая старая из всех. А заодно и самая злобная. Может, ревнует к остальным кошкам, а может, у нее просто дурной характер. Остальные в жизни никого не укусили, она же успела перекусать всех друзей и родственников и даже какую-то местную шишку по имени брат Иорам. Я решил держаться от нее подальше, посмотрев, как она рычит на других кошек, когда те оказываются у нее на пути или подходят слишком близко, пока она ест. К счастью, она, кажется, меня побаивается и уходит каждый раз, когда я подхожу.

Возможно, лучше держаться подальше от них всех. Как только они оказываются рядом, у меня течет из носа и слезятся глаза. Нужно было сходить к аллергологу, когда была такая возможность.

Даже сами Пороты чем-то похожи на кошек. Забавный пример того, как люди могут уподобляться своим питомцам. Вечно замкнутый и молчаливый Сарр похож на сурового, недоверчивого кошака; живая и разговорчивая Деб – на одного из неугомонных котят. Несмотря на внешнее сходство, Пороты – яркий пример того, что противоположности притягивают друг друга.

За ужином Сарр сказал, что кое-кто из местных до сих пор использует «змеиное масло» против всех болезней. Я спросил, как они убивают змей, не совсем точно процитировав «Ватека»: «Масло змей, которых я защипала насмерть, будет прекрасным подарком»[4]. После этого мы поспорили, стоит ли щипать змей. Оказалось, что в дальнем конце участка, за ручьем, возможно, живет щитомордник. Порот не упоминал об этом во время первого моего приезда. Буду внимательнее смотреть под ноги (хотя в одном из моих справочников написано, что куда больше людей погибает каждый год из-за пчел или ос, а не змей; яд насекомых куда опаснее).

Здесь вроде как водятся еще лягушки и черепахи. Хотя я пока ни одной не видел. Может, вылезают только по ночам.

За кофе Сарр стал описывать дом, который хотел бы построить, когда у них с Деборой появятся дети. Каменный, «в три этажа высотой, со стенами в три фута толщиной». Потом он заткнулся, и за десертом разговор пришлось поддерживать мне. Терпеть не могу есть в тишине; все эти животные звуки, жующие рты, бурчащие животы… Кажется, какой-то персонаж Бальзака утверждал, что беседа помогает пищеварению. Вполне может быть.

После ужина Пороты явно были готовы отправиться в постель (хотя сомневаюсь, что на уме у них был только сон), так что самым мудрым было оставить их в покое. Почистил зубы (и не забыл про нить) и, как обычно, принял витамины, просто на всякий случай.

Вернувшись к себе, тут же почувствовал себя немного одиноко. Небо еще не совсем потемнело, но над лужайкой за домом уже летает рой светлячков. Никогда не видел так много. Я сидел, какое-то время наблюдал за ними и слушал сверчков. Их в городе точно не услышишь. Жаль, что здесь нет Кэрол, ей бы понравилось.

Интересно, она и в самом деле приедет? Надеюсь, в моем письме ферма выглядит достаточно привлекательно. И что я не слишком заврался. Может, стоило быть с ней откровеннее. Но только к лучшему, что я не написал, какая у меня узкая кровать, практически койка. Это она и сама увидит, когда приедет (а еще это повод скинуть на этой неделе пару фунтов).

Нужно не забыть постричься, когда буду во Флемингтоне. После этого, вероятно, еще довольно долго придется обходиться без парикмахера.


Позднее: продрался сквозь «Отранто» (не самое удачное начало), а потом потратил почти час, расставляя книги. Сначала хронологически, раз уж собрался читать именно в таком порядке. Но годы издания иногда трудно определить, особенно у старых произведений, кроме того, слишком много авторов оказались разбитыми по разным полкам. Потом попытался расставить по годам рождения авторов, но по большей части я их не знаю и не могу выяснить. Так что пришлось вернуться к скучному алфавитному порядку по фамилиям авторов, с антологиями в самом конце (после некоторых размышлений решил, что работы Саки следует разместить под буквой «М», от Манро).

Почему я так трясусь над своими книгами?

Но теперь все они аккуратно расставлены на полках и смотрятся замечательно.


* * *

Анна Радклиф, «Тайны Удольфского замка» (1794).

Просидел допоздна, преодолевая первый том. Все составляющие классического готического романа. Пассивная, но находчивая героиня; мрачный, загадочный и жестокий герой/злодей – задолго до Байрона и сестер Бронте. Много загадочных явлений (как я понимаю, все они в конце второго тома находят «научные» объяснения. Жаль. По этому поводу М. Р. Джеймс говорил о ее «раздражающей застенчивости». Проверить источник). Сюжет заигранный, но мне понравились красочные описания, особенно самого замка, Удольфо. Здорово было бы добавить книгу в курс, но ее прочитает от силы один студент из дюжины. Слишком длинная. Даже для меня. Приходится заставлять себя притормозить, проявить терпение, сбавить обороты. За двадцать лет занятий я завел привычку читать романы вполглаза, как газеты.

Попытался вообразить себя читателем XVIII-го века: куча свободного времени и никаких помех.

Здесь-то мне точно ничего не помешает. Никакого телевизора, утренних газет, друзей, которые могут позвонить или завалиться в гости… Только насекомые бездумно бьются о сетку.

Как там писал в дневнике Эмерсон? «Слава богу, что я живу за городом!»

Думаю, пора ложиться спать. Ужасно неудобно, что в этом здании нет туалета. Пороты пообещали оставить дверь кухни незапертой, но я не горю желанием пробираться туда без фонарика и вдобавок случайно разбудить их обоих. Снаружи так темно! Куда делись все светлячки?

Может, стоит завести пустую канистру из-под бензина, мочиться в нее и поднимать каждый день для зарядки, как тот легендарный персонаж, который начал таскать теленка, а к тому времени, как тот вырос, уже мог поднять взрослого быка.

Видимо, придется пойти полить травку перед домом. Ссать при свете звезд, как наши предки. Очень романтично (черт знает, что при этом будет ползать по моим ногам).

По крайней мере, сверчки все еще здесь и составят мне компанию.


Вернулся внутрь. Стоя вот так в темноте, чувствуешь себя очень уязвимым, но небо, надо признаться, выглядит феерически. Кажется, никогда не видел столько звезд, а уж когда в последний раз замечал в небе Млечный Путь, даже не вспомню. Вот чего еще не бывает в городе (хотя, разумеется, когда я поднял голову, первой моей мыслью было: «Господи, прямо как в планетарии!»)

Короче, я так простоял, разинув рот, пока не свело шею.

Но самым неприятным открытием был вид самого здания. Лампа у меня на столе – наверное, единственный источник света на много миль вокруг, прямо как маяк, так что к сеткам слетаются насекомые со всей округи. Тут, внутри, я почти как на витрине: меня видно отовсюду, из леса, с поля, с лужайки. А мне видна только темнота.

Все бы ничего, но комната открыта с трех сторон. Хотя, конечно, так она лучше проветривается. Некстати только, что деревья растут так близко от окна у моей кровати. Центральная часть стволов практически светится там, где на них падает свет; корни и подлесок растут так плотно, что между ними даже не пройти.

Уже два часа ночи, и несколько мотыльков все еще бьются о сетку. Один, крошечный и зеленый, видимо, пробрался внутрь, когда я открыл дверь. Летает теперь вокруг лампы в компании с несколькими мошками, слишком мелкими, чтобы пытаться их прибить.

Снаружи доносится множество звуков. С чего я решил, что здесь тихо? Качаются деревья, трещат ветви, шелестит ветер, журчит вода. Вдобавок к сверчкам где-то вдалеке расквакались лягушки.

Наверное, именно этого я и хотел.

Только что видел, как здоровенный паук пробежал по полу возле кровати и спрятался за сундуком. Нужно не забыть про репеллент и фонарик.

Интересно, чем сейчас занимается Кэрол?

Двадцать девятое июня

 Сделать закладку на этом месте книги

Дорогой Джереми, 


Привет из «Большого яблока»! Рада слышать, что у тебя все в порядке, что ты не свалился в какой-нибудь колодец, не напоролся на ядовитый плющ и не попал на обед медведю. Из тебя еще может выйти неплохой натуралист! 

Ты заслуживаешь обстоятельного и длинного письма, но это получится коротким: я печатаю его в перерыве, в крошечном кабинете, где мне в спину дышит с десяток человек. Я только хотела сказать, что благодаря старому доброму Рози мне будет куда легче с тобой повидаться. Оказывается, у него есть машина, и он разрешил мне одолжить ее на выходные, потому как у него будут Очень Важные Дела (при этом он этак серьезно надул губы) здесь, в Нью-Йорке. 

Вот только машина понадобится ему уже в понедельник для каких-то разъездов на День независимости, так что мне не удастся насладиться всеми тремя выходными. Все равно, приятно будет выбраться из города, и нам удастся побыть вместе хоть немного. Надеюсь выехать в субботу пораньше и, если не случится ничего непредвиденного, добраться до места к полудню. Жаль, что у меня нет карты, но Гилеад, судя по всему, один из тех городков, где все друг друга знают, так что кто-нибудь наверняка объяснит мне, как добраться до Поротов. Не думаю, что у меня возникнут проблемы. Ведь никакие трудности не остановят того, кто занял третье место в соревновании по ориентированию для старших девочек в ДЛБ! 

Нужно сказать, Рози многое для меня сделал. Он очень сердечный человек и относится ко мне как к собственной дочери, точнее, внучке. Он решил, что я плохо питаюсь, так что завтра перед работой поведет меня на завтрак с шампанским в какой-то модный ресторан на Двадцать первой улице. К такой жизни легко привыкнуть: парочка бокалов шипучки с утра – и весь день пролетит как будто во сне! А вчера он принес мне бутылку вина, как он сказал, из «личного запаса» (что, подозреваю, означает шкафчик над раковиной). Может быть, я привезу ее с собой в субботу. 

Но пришлось и хорошенько поработать. Не хочу, чтобы Рози решил, что впустую тратит деньги. В прошлую субботу я села и прочитала все статьи, которые он мне дал, чтобы подготовить конспекты к его приезду в понедельник. Думаю, результат его приятно удивил; по крайней мере, мне так кажется. Я выставила счет за двенадцать часов (хотя на самом деле потратила почти шестнадцать) и он тут же выписал мне чек на 144 доллара. Просто поверил мне на слово! По сравнению с отношением некоторых люди в этой **** библиотеке такая порядочность особенно приятна. 

Кстати, вместо того чтобы тратить время и деньги на копирование, в выходные я привезу книгу Мэкена с собой. Так будет проще, да и Рози уверен, что подобные вещи куда приятнее читать в оригинале. Я выпишу ее сегодня в конце рабочего дня. 

Рози просто потрясающе умеет рассказывать о книгах, он столько всего знает! Ты, возможно, удивишься, но с ним приятно проводить время, хотя он и такой старый. Он путешествовал по всему миру (в основном ради добрых дел и какого-то серьезного лингвистического исследования) и рассказывает замечательные истории. Прошлым вечером мы сидели у меня дома за кофе с пирожными, и он заговорил со мной на языке агон-ди-гатуан, что означает «старый язык». Рози учит меня песне на этом языке и говорит, что к концу лета я смогу бегло на нем говорить. Никогда не слышала ничего подобного. 

Ну вот, мой перерыв почти закончился, так что стоит поставить точку, чтобы успеть сегодня же отправить письмо. Увидимся в субботу. 


Целую, 

Кэрол. 


P. S.: Рози передал мне кое-что для тебя – я привезу его подарок с собой. Он любит дарить подарки. Кроме того, он очень заботится о порядке, правилах и приличиях и вечно говорит мне, какой он старомодный и как этим гордится. Кажется, он не очень высокого мнения о Рошель. Прошлым вечером, когда он уже собирался уходить, она пришла с несколькими друзьями, и один из парней пошутил, что, мол, «лучшие девушки вечно достаются тем, кто постарше». Всего лишь шутка, и Рошель считает, что мне стоит считать ее комплиментом, но бедный Рози УЖАСНО расстроился. 

Тридцатое июня

 Сделать закладку на этом месте книги

Иногда он дает волю приступам ярости.

Утро застает его на пляже; Старик ходит взад и вперед у самой воды, засунув бесполезный зонтик под мышку. Он не обращает внимания на толпы купальщиков, на вопли бросающихся в прибой и играющих в замусоренном песке детей и на маслянистые, разогретые солнцем тела взрослых, распростертые на полотенцах, с радиоприемниками и корзинками для пикников в изголовье. Человечество с его шумом, уродством и грязью ненадолго забыто. Старик слишком занят узором волн и то и дело поднимает глаза к ослепительно-голубому небосводу.

Глядя со стороны на то, как этот нелепый человечек в мешковатом синем костюме пробирается по мокрому песку и каждый раз, когда волны достигают его лодыжек, ему в калоши заливается вода, можно решить, что это пришелец из иной эпохи. Он как будто разглядывает пляж в поисках прибрежного вида, подходящего для художника или фотографа-любителя. Или, возможно, это слабоумный, но безобидный старикан, который убрел из одного из домов престарелых, раскиданных вдоль проспекта напротив пляжа.

Но на самом деле Старика не занимают мысли ни об искусстве, ни о свободе. На берег его привели куда более важные заботы: о географии и рисунках на песке и в полосе прибоя.

Он разыскивает подходящее место.

Внезапно он замирает, оцепенев. Что-то дальше по берегу привлекает его внимание: в полосатой тени дощатого настила рядышком, плечо к плечу лежат двое любовников.

Неожиданно Старика окатывает волна ярости. Решительным шагом он направляется в их сторону, губы сжимаются, лицо бледнеет. Он уже ощущает биение их жалких сердец в своих сжатых кулачках, воздух вокруг звенит от древних голосов, требующих Вула’тинне! Утопить обоих, закопать, сжечь на месте. Сбросить ножи между деревянных планок прямиком в их плоть. В воображении Старик уже видит, как бьющиеся в агонии тела исчезают под удушающей волной песка…

Однако вовремя успокаивается и отворачивается. Еще нужно посетить другие места. День только начался.


Он коротает день, прогуливаясь по парку; помахивает зонтиком и проводит подсчеты с числами, которые находит среди ветвей деревьев. Как раз когда солнце скрывается за скрученным в рог облаком, Старик замечает людей, которые идут по тропинке ему навстречу: худой мужчина в очках, его бледная круглоглазая жена, маленькая дочка в красном платьице и младенец в коляске.

Вместе со внезапным сумраком возвращается ярость.

Глаза Старика сужаются, лицо темнеет, руки крепче сжимают зонт. Трясясь, он разворачивается и следует за ними; его лицо снова замирает в дружелюбной усмешке.

Семья поворачивает на восток, к зоопарку. Старик идет по пятам, подбирается все ближе. Пока они восторгаются пингвинами, бегемотами и медведями, он оказывается рядом, вежливо кивает родителям и благодушно глядит, как они приближаются к свернувшейся в тени пантере, гордо лежащему на солнце льву и исступленно вышагивающему по клетке тигру.

Он видит, как вокруг полосатой туши вибрирует воздух, ощущает скуку животного, его жажду свободы, разделяет его страстное желание накинуться и начать калечить и рвать. Стоя перед клеткой, добродушно помаргивая и улыбаясь детям, Старик погружается в грезы о смерти. Как бы ему хотелось прижать этого безмозглого младенца к решетке, разорвать его плоть, собственными руками раздавить пульсирующее горло!

И он мог бы это сделать. Но не смеет. Не сейчас.

Но на одну краткую секунду, когда остальные трое отворачиваются к клетке, а взгляд младенца обращается к нему, Старик позволяет маске соскользнуть. Улыбка пропадает. Глаза становятся жестокими. Зубы обнажаются в хищном оскале…

Он направляется прочь, испытывая краткое облегчение и снова улыбаясь. За его спиной младенец, к изумлению родителей, разражается испуганным плачем.

К северу от зоопарка неподалеку от дорожки растут кусты кизила и магнолий, за ними скрывается крохотный клочок темной земли с дикими цветами. Старик стоит в центре полянки, черты его лица снова искажены яростью. Он взмахивает зонтом. Шшух!  – на землю сыплется рассеченная листва. Шшух!  – начисто снесены головки цветков. Костяшки пальцев на ручке зонта побелели, лицо налилось краской, между сжатыми зубами вырывается порывистое дыхание. Свистящий воздух вокруг него заполняется покалеченными листьями и изорванными цветками.

Все это длится едва ли минуту. Потом, снова успокоившись, Старик возвращает на место прежнюю улыбку, засовывает в петлицу хрупкий розовый цветок магнолии, прижимает зонт к боку локтем, выскальзывает на дорожку и, довольный, направляется домой.

Первое июля

 Сделать закладку на этом месте книги

Письмо уже ждало на кухне.

Фрайерс прочитал его за завтраком. Подняв глаза, он посмотрел на Дебору, которая внимательно наблюдала за ним через стол.

– Помните, – сказал он, – я как-то упоминал, что ко мне могут приехать гости? – Дебора кивнула, Сарр продолжал есть. – Надеюсь, это не будет очень уж некстати, но, судя по всему, этот мой гость собирается приехать сюда уже завтра. Я понимаю, что лето только началось, но…

Дебора жестом остановила его.

– Даже не беспокойтесь. Все в полном порядке. – Она встала и принялась убирать со стола часть тарелок. – Нам нравится принимать гостей, правда, дорогой?

Сарр кивнул без особого энтузиазма.

– Угу. С удовольствием с ним познакомлюсь.

– Ну, вообще-то это девушка. Кэрол. Знакомая из города.

Сарр оторвал взгляд от десерта, и в глазах у него промелькнуло недовольство – и, может быть, что-то еще.

– Она собирается заночевать?

– Возможно. – Фрайерс умолк, не желая сказать лишнего.

Губы Сарра сжались в тонкую прямую линию.

– Мы поселим ее в комнате на втором этаже.

Проходя мимо мужа, Дебора коснулась его плеча рукой.

– Дорогой, это Джереми может решить и сам, разве нет?

Сарр глянул на нее сердито.

– Да, на втором этаже будет отлично, – торопливо заверил Фрайерс, не желая устраивать спор. Пусть себе готовят комнату для Кэрол, ей вовсе не обязательно там оставаться. – Она доберется досюда завтра около полудня. Один знакомый одолжил ей машину. Я всего лишь беспокоился насчет еды. Если хотите, могу доехать до города и чего-нибудь докупить.

Сарр отодвинулся от стола.

– Не нужно. Это благословение – принимать гостей. В нашем доме ей рады. – Вытерев рот тыльной стороной ладони, он поднялся. – Ладно, надо мне заняться этими щепками, пока до них не добрались черви. – Он повернулся и ушел с кухни, тяжелые шаги загрохотали по крыльцу. Через секунду Джереми и Дебора услышали, как он спустился по ступеням и направился в поле.

Фрайерс подождал, пока Сарр уйдет.

– Он не выглядел особенно довольным.

– Ой, Сарр не станет этого показывать, но он еще как рад. Ему нравится, когда к нам приезжают гости, осматривают ферму. Это напоминает ему о том, что тут он дома, вернулся к своим корням.

– К корням? – Фрайерс на секунду задумался. – Да, он говорил что-то такое, когда в первый раз показывал мне округу. Я думал, он шутит.

Дебора покачала головой.

– Мой муж никогда не шутит. Эта ферма имеет для него особое значение.

– Но вы же купили ее только прошлой зимой, разве нет?

– Да. Но когда-то давно она принадлежала семье Сарра. Они первыми здесь поселились.

– То есть, этот дом построили Пороты?

– Нет, родня со стороны его матери. Троэты. Одна из самых старых семей в Гилеаде.

– Да, помню. Несколько человек еще погибли в пожаре.

– Именно здесь они и жили.

– То есть пожар случился прямо здесь? В этом доме?

Дебора кивнула.

– Очень давно, лет сто назад, а то и больше. Сарр мне об этом рассказывал. Он говорит, что этот дом – второй на том же месте, его построили на старом фундаменте. Первый сгорел дотла, осталась только печная труба да эта старая штуковина, – она махнула на приземистую чугунную печь. – Уже и не помню, сколько людей погибло. Кажется, шесть или семь. Мать, отец, детки – вся семья.

– Кроме одного, – сказал Фрайерс. – Мальчишки, который, как говорят, и устроил пожар. Так мне сказал Мэтт Гейзель.

– Что бы тогда ни случилось, это было ужасно. – Дебора снова взялась за тарелки. Фрайерс кивнул, потом потянулся к плошке с пудингом.

– Наверное, пожар случился посреди ночи, когда все спали. Иначе они смогли бы выбраться.

– Да… Наверное, ночью. – Дебора замерла перед окном, бездумно глядя на солнечные лучи. Не было еще и полудня. Фрайерс с довольным видом взялся за десерт. Снаружи раскинулся ее сад, поля, амбар, далекие холмы – такой знакомый вид, неизменные части ее жизни. Но на секунду во всем вокруг женщине почудился пугающий намек на мимолетность. Она отвела глаза и занялась посудой, но мысли были заняты другим, совершенно неуместным в такой ясный день образом: под холодным черным небом, окрашивая землю алым на много миль вокруг, полыхала огненная пирамида.

Ложка заскребла по тарелке.

– Ну-ка, Джереми, – встряхнулась Дебора. – Поскорее заканчивайте с пудингом.


* * *

– Отличный выбор, – говорит мужчина. В солнечном свете, который льется через распахнутую дверь, морщинки вокруг улыбающихся губ придают ему усталый вид. – Приятно общаться с человеком, который знает, что ему нужно. – Он отмечает несколько мест крестиками и передает бумаги через исцарапанный стол. – Теперь мне нужна ваша подпись – вот здесь, внизу страницы… Ага, и вот тут… Ну вот и прекрасно. Огромное вам спасибо. – Собрав бумаги, он отодвигает кресло и поднимается. – Если вы подождете минутку, мистер… Розад, я тут же обо всем позабочусь.

– Вы так добры.

Снаружи, на стоянке солнечные лучи отражаются от рядов неподвижных автомобилей. В воздухе трепещет гирлянда пластиковых флажков. Сидя в дверях кабинета, Старик что-то напевае


убрать рекламу






т себе под нос и наблюдает за проносящимися по шоссе машинами. Он чувствует, как здание содрогается от грохота грузовиков, ощущает запах бензина и выхлопов. Здесь, на краю города все закатано в бетон, но его мысли находятся далеко, там, где из земли показываются крохотные зеленые ростки, а в тени лесов дремлют небольшие домишки.

Мужчина уже должен обустроиться среди фермеров, и теперь читает, спит или кое-как исследует непривычное окружение. Возможно, уже ощутил первый обескураживающий укол одиночества или скуки, хотя и не желает себе в этом признаться. Еще один день – и он вполне дозреет. Как раз ко дню рождения и доставке книги. Когда придет время, он будет готов.

Что до женщины…

– Она в полном вашем распоряжении, мистер. Вот документы о праве собственности. И ключи от машины.

Продавец вернулся. Вместе они идут по стоянке мимо хромированных радиаторов и лобовых стекол с намалеванными белым ценниками. Ни одна из надписей не стерта.

– А вот и она. Сможете выехать на ней прямо отсюда. – Продавец хлопает ладонью по полированному металлу капота. – Она прослужит вам еще много лет.

– Много лет? – Старик рассеянно моргает.

– Без всякого сомнения! Никогда не ошибетесь, покупая отечественное. Можете поверить, вам придется постараться, чтобы ее угробить. – Металл гудит от удара его кулака. – Регистрация и гарантийные документы – в бардачке. Как я уже сказал, у вас есть страховка на случай любых неприятностей. На год или десять тысяч миль, в зависимости от того, что случится первым.

А если не случится ни того, ни другого?  – гадает покупатель, но слушает он вполуха.

Он думает о ферме и о женщине, которая отправится туда в эти выходные. Ее положение куда яснее, чем у мужчины, мотивы совершенно прозрачны; ее действия с легкостью можно предсказать – и спровоцировать. Когда с первыми мелкими задачами будет покончено, можно будет взяться за ее обучение всерьез. Она станет усердной ученицей.

Но на ферму должен прибыть еще один гость, хотя о нем никто и не узнает. По крайней мере, пока он не проявит себя…

– И не забудьте, – говорит между тем продавец, – тут рядом на заправке вас ждет бесплатный бак бензина. – Он открывает дверь автомобиля. – Уж можете поверить, вам досталась машинка что надо. С легкостью объедет вокруг света.

Старик улыбается.

– О, так далеко ей ехать не придется. Всего лишь до Нью-Джерси и обратно.

Книга третья. Зов

 Сделать закладку на этом месте книги

12. Вызов Дхола

Только игрок, у которого находится Книга, может призвать Дхола, и только в положенное время.

Правила игры «Диннод»

Второе июля

 Сделать закладку на этом месте книги

В крошечном «шеви» было невыносимо жарко, но, опустив окна, она не смогла бы слушать радио. Ну и ладно, хватит с нее рекламы автомобилей «хонда» и прогнозов о том, какими прекрасными будут эти выходные. Глупо так себя обнадеживать… Но, может, они и правда  будут прекрасными. Кэрол покрутила головой из стороны в сторону, чувствуя, как прохладный ветер с шоссе касается кожи ее головы, и снова порадовалась, что решила постричься так коротко. Мужчины, должно быть, всегда чувствуют себя такими чистыми и свободными? Библиотека Линдауэра казалась тюрьмой на другом краю света.

Кэрол потеряла счет времени, а вместе с ним и чувство направления. Она знала только, что сильно опаздывает. Девушка собиралась выехать в десять, но накануне вечером слишком долго просидела над полученными от Рози заданиями – исследованиями считалки с плато Озарк, ритуала плодородия в северной Африке и игры «Мао», которая была вовсе не китайской, а валлийской, – а потом проспала все утро, не обращая внимания на льющиеся сквозь жалюзи солнечные лучи. Рошель, которая должна была ее разбудить, ушла, по ее словам, купить себе туфли и вернулась, только когда Кэрол уже стояла в прихожей. На то, чтобы добраться до стоянки на краю города, где стояла машина Рози, понадобился почти час. К тому времени как девушка выехала из города, было уже далеко за полдень, а в последнем выпуске новостей, который она слышала, сказали, что сейчас час сорок пять. Теперь ветер заглушил радио.

На сиденье рядом с Кэрол подпрыгивала жизнеутверждающе-красная матерчатая сумка – ее девушка одолжила у Рошель на выходные. Внутри вместе с ночной рубашкой и теплой кофтой, которая ей, скорее всего, не понадобится, лежали бутылка подаренного Рози вина – белое, домашнего изготовления, без этикетки – и небольшой сверток для Джереми, обернутый в белую бумагу. В нем лежали карты, «забавная вариация старинной колоды таро». Рози вечно обо всех заботится! Еще Кэрол везла с собой три книги. Две для себя, на случай если на ферме найдется свободная минутка: зачитанный экземпляр романа «Под стеклянным колпаком» и ранний труд Тейяра де Шардена, щедро исчерканный послушницей, у которой Кэрол его одолжила. Третья книга, Мэкен, предназначалась Джереми и сопровождалась особым наставлением от Рози. «Ради всего святого, только не отдавайте ее сразу, как приедете, – велел он с веселой искоркой в глазах. – Подождите до вечера. Подобные вещи надо читать перед сном, иначе они просто не работают! »

Тому, как серьезно Рози относился к литературе, можно было только восхищаться.


Фрайерс сидел в шезлонге перед флигелем, щурился от солнца и жары, пытался сосредоточиться на книге и одновременно отмахивался от двух мушек, которые назойливо кружили вокруг его головы. Он с радостью вернулся бы в прохладу и темноту комнаты, но надежда немного подзагореть перед приездом Кэрол удерживала его снаружи. Он жалел, что не смог противостоять отличной стряпне Деборы и не слишком тщательно соблюдал диету на этой неделе, но, по крайней мере, заставил себя совершить короткую пробежку вдоль дороги (после чего долго отмокал в ванне), а потом честно попытался оживить свою комнату. Теперь на постели было чистое белье, на стене висел постер «Провидения» Алена Рене, на столике у кровати стояла ваза со свежесрезанными розами с кустов рядом с домом. Все книги и бумаги лежали на своих местах. Фрайерс даже подрезал плющ вокруг окон.

День был в самом разгаре, жара действовала отупляюще, и, несмотря на назойливых мух, требовалось прилагать волевое усилие, просто чтобы не уснуть. Фрайерсу было немного неуютно из-за того, что он вот так сидит на месте, читает, грезит или дремлет и шевелится только для того, чтобы отклеить потную кожу от спинки шезлонга, – прямо на виду у Сарра и Деборы, которые трудились на соседнем поле под какую-то монотонную песенку. Их работа явно требовала бо́льших усилий, чем переворачивание страниц романа, и определенно была куда скучнее. Но Фрайерс не вызвался им помочь и не стал возвращаться внутрь. Он решил: пусть думают что угодно, он хорошо заплатил за это время и имеет полное право насладиться чтением.

И, откровенно говоря, он наслаждался им вполне искренне. «Монах», готический роман, за который он взялся на этот раз, был куда живее, чем те, что он читал прежде, и, к его удовольствию, оказался беспощадно скабрезным даже по современным меркам. Фрайерс представлял, какой скандал он вызвал в восемнадцатом веке.

Но он чувствовал все большее беспокойство и нетерпение. Где же Кэрол? Почему она так задерживается? Обещала приехать к полудню, а сейчас уже четверть второго. Может, что-то случилось, и ей пришлось отказаться от поездки? Впервые Фрайерс пожалел, что у Поротов нет телефона; неприятно надеяться только на почту. Он оставил адрес для пересылки в своем почтовом отделении в Нью-Йорке, но не получил ничего, кроме письма от Кэрол, которая отправила его прямо на ферму, и нескольких открыток – безрадостных поздравлений со вступлением в четвертый десяток (эта участь на самом деле постигнет его только завтра). Фрайерс тщательно спрятал открытки в верхнем ящике комода, среди блокнотов и бумаг, как будто не хотел напоминаний об этом дне. Он гадал, не придут ли завтра поздравления от Лоры или бывшей жены. И надеялся, что нет.

Боже мой, неужели действительно уже завтра? Все случилось так быстро. Он чувствовал себя доктором Фаустом, которому остался всего час жизни. Разумеется, двадцатый день рождения прошел еще хуже; было так грустно расставаться с подростковым высокомерием, с особыми вольностями, ощущением будущего с бесконечными возможностями…

Лежащая на коленях книга захлопнулась. Голова Фрайерса отяжелела, мысли понемногу замедлились. Он снова задремывал, соскальзывал в сиреневый мир, где смешивались сны и невнятные видения, разогретые мельтешащими по векам солнечными лучами. Кэрол села рядом, протянула руку в теплом воздухе. Потом томным движением перекатилась ближе, прижалась бедром к его руке, и Фрайерс тут же понял, что под юбкой на ней ничего нет, – он практически чувствовал, как завитки волос у нее в промежности касаются кончиков его пальцев. Но в следующую секунду осознал, что эти волосы, густые и темные как мех, принадлежат не Кэрол, а Деборе. Как только он ее коснулся, женщина поднялась и встала перед ним, – Фрайерсу открылись полные бедра и пышная грудь Деборы. Она пристально уставилась на него сверху вниз, ее рот раскрылся, как будто она собиралась заговорить, но тут место, которого он касался пальцами, стало влажным.

Фрайерс внезапно пробудился. Старая черная кошка Поротов, Ревекка, прохаживалась туда-сюда по траве перед шезлонгом, легко ударяясь головой о протянутую руку и глядя на него снизу вверх. У него на глазах она высунула розовый язычок и лизнула ему кончики пальцев.


* * *

Сарр и Дебора продолжали работать под палящим солнцем. Склонившись над рыхлой землей и не обращая внимания на боль в спинах, они сажали тыквенные семена между пустыми рядами, где скоро покажутся первые крохотные ростки кукурузы. Меньше чем в пятидесяти ярдах их гость дремал над книгой и изредка отмахивался от невидимых насекомых. Время от времени Дебора оглядывалась на него и улыбалась, но муж только качал головой и упорно смотрел в землю.

Когда у них было настроение, супруги начинали петь одну из посевных песенок, на этот раз попроще, лучше подходящую к их работе:


Одно склюет ворона,
Одно утащит дрозд,
Одно просто похороним,
А три пойдут в рост.

Внезапно Дебора прекратила петь и ткнула мужа в бок.

– Смотри, – прошептала она, ухмыляясь. – Ты только посмотри на него.

Сидящий у флигеля Фрайерс снова задремал. Раскрытая книга лежала на коленях, ветер перелистывал страницы.

Сарр нахмурился и отвернулся. Обычно он с легкостью убеждал себя в том, что его труд ему нравится, – в конце концов, это ведь истинная правда!  – но при виде Фрайерса, погруженного в столь откровенное безделье, сделать это было куда сложнее. Порот и сам бы с радостью сейчас поспал или, по крайней мере, растянулся бы на прохладных простынях в их маленькой спаленке и позволил бы Деборе приготовить для него какое-нибудь холодное питье. Она поднялась бы из кухни с двумя высокими стаканами на подносе: кубики льда позванивают при каждом движении, длинное платье негромко шелестит вокруг ног… Сарр помотал головой, избавляясь от видения, и ботинком сгреб землю поверх посаженных семян.

– Не удивлюсь, если он спит по двадцать часов в день!

Дебора улыбнулась.

– Ладно тебе, не суди так строго. Сам знаешь, как поздно он ложится, а этим утром я видела, как он встал очень рано и делал упражнения. Он меня не заметил.

Сарр презрительно хмыкнул.

– Упражнения! Смех, да и только. А потом все утро лежит в ванне, как будто успел вспотеть! Я так скажу: если бы он на самом деле хотел стать посильнее, пришел бы нам помочь. Видит бог, работы тут предостаточно. – Выложив цепочку семян и вдавив каждое в землю, он выпрямился и потер поясницу. – Я бы показал ему, как по-настоящему укрепить мышцы. Готов поспорить, он ни дня не проработал за всю свою жизнь. По-настоящему, как мы.

Он заметил, что жена, глядя на него, скорчила физиономию, и спросил:

– Что смешного?

– Ты. – Дебора подтолкнула его бедром. – Ведешь себя так, будто сам занимался этим с детства. Забыл, с кем разговариваешь? Я видела, где ты вырос. Ты же дальше школьной игровой площадки в поля и не заходил. И я помню, как ты выглядел в колледже, всего несколько лет назад. Ни мозоли на руках! Вообще-то, именно это мне в тебе и понравилось. У тебя были такие мягкие руки!

Сарр невольно рассмеялся. Эта женщина знает, как поставить его на место. Она так ему подходит.

– Видит Господь, – сказал он, – любые руки показались бы мягкими по сравнению с лапами тех пентюхов, с которыми ты водилась. Я, наверное, был первым мужчиной в твоей жизни, у которого не было земли на физиономии и навоза на сапогах!

Дебора игриво кинула в него комком земли.

– Ну, теперь и у вас на лице грязь, мистер!

Сарр протянул к жене руку и уже готов был повалить ее на землю и подмять под себя, – чего, как он знал, она и добивалась, – но в эту секунду на солнце набежало облачко, и поле закрыла тень. Улыбка моментально пропала у Порота с лица, и он опустил руку.

– Для этого еще будет время. А пока надо работать. – И он снова склонился над землей.

Ощущая его настроение, Дебора отступила. Она привыкла к этим переменам.

– Да и на работу осталось не так много времени, – заметила она, вытирая рукавом потный лоб. – Раз сегодня приезжает эта девушка, мне скоро надо будет идти на кухню и готовить обед.

Сарр молча кивнул и продолжил возиться в земле. Когда Дебора упомянула гостью, Порота снова посетила тревожная мысль, которая уже какое-то время не давала ему покоя. Теперь он чувствовал себя дураком из-за того, как вел себя только что. У него на уме было кое-что поважнее.


Как жаль, что не придется переспать с Джереми.

Кэрол очень бы этого хотелось. И при иных обстоятельствах она бы даже решилась. Господь ее, конечно же, поймет (хотя фермер и его жена могут возмутиться). В конце концов, она никогда не притворялась святошей, и раз уж Рошель позволяет себе спать со всеми своими мужчинами, Кэрол можно провести время с одним. По правде сказать, давно бы уже надо покончить с этим «благословенным девством», которое постепенно становилось обузой. То, что прежде казалось чем-то стоящим, ставящим ее выше остального мира, теперь было всего лишь напоминанием о монастыре и отделяло ее от друзей, от ее собственных сестер и более всего – от Рошель. Кэрол до смерти надоело быть белой вороной.

Но время для изменений еще не пришло. Странно проберечь себя двадцать два года и отдаться первому более-менее приличному мужику, который попался на дороге. И точно не этим вечером, на втором свидании, буквально в курятнике, да еще и в окружении строгих, религиозных, осуждающих незнакомцев. Кэрол надеялась, что Джереми не ожидает чего-то большего, и полагала, что он сообразил найти ей местечко в фермерском доме.

Не то чтобы с Джереми что-то не так. Лучше уж он, чем кто-то другой. Впрочем, если говорить честно, он не стал бы ее первым выбором, и интерес к нему отчасти происходил из того печального факта, что других ухажеров у Кэрол не было, по крайней мере, в данный момент. Впрочем, девушкой двигали не только практические соображения. Джереми ей по-настоящему нравился. Он знал, как заставить ее улыбнуться.

Всю прошлую неделю Кэрол часто о нем думала. Время от времени, возвращаясь домой по Восьмому проспекту, девушка останавливалась и выжидательно смотрела на запад, как будто пыталась разглядеть отблеск далекого чуда в… Джерси, кто бы мог подумать! Она изобретала целые беседы с Джереми, которые, какими бы ни были игривыми или искренними, неизменно заканчивались обоюдными признаниями в любви. Кэрол в который раз подумала, что, должно быть, сходит с ума. Неужели ее жизнь настолько пуста, что она готова влюбиться в первого в меру сообразительного мужчину, который проявил к ней интерес? И чтобы соблазнить ее, понадобилось всего ничего: бокал вина, ужин в дешевом итальянском ресторанчике и прогулка до дома в темноте. В ее жизни должно быть что-то еще.

Дорожный знак впереди объявлял:


ФЛЕМИНГТОН. ДЕРЖИТЕСЬ ПРАВОЙ СТОРОНЫ.


Перестроившись в более медленную полосу, Кэрол подумала о своей удачливости. У нее есть семья, пусть и рассыпанная теперь по всей стране, Рошель и дружелюбные сестры из монастыря святой Агнессы. Один-два раза в неделю она ходит на балет, а этим летом, возможно, сможет еще побывать в паре модных ресторанов с Рози. И бесконечные ряды библиотечных полок, тридцать часов в неделю…

Любой девушке этого было бы достаточно. Более, чем достаточно.

Но презрительный голосок в голове прошептал: «Кого ты пытаешься обмануть?»

Ну и ладно. Кэрол повернула руль и прижала ногой педаль газа. «Шеви» свернул на съезд и устремился в сторону Гилеада.


Фрайерс опустил книгу и посмотрел на часы. Почти четверть третьего. Он обернулся направо и прищурился на солнце. Сарр и Дебора все еще работали. Согнувшись практически пополам, они медленно двигались по полю с мешками семян и напевали на ходу. Фрайерс вообразил, что это два громадных жука откладывают бесконечные вереницы яиц. Позади них поблескивал ряд самодельных пугал, которые сделал Сарр: всего лишь тарелочки из фольги, которые беспомощными летучими змеями свисали на бечевках с кольев; от легчайшего ветерка они крутились, раскачивались и ударялись о дерево со звуком далекого храмового гонга.

Все это казалось таким необычным и живописным. Фрайерсу почудилось, что он оказался в какой-то далекой стране. Легко было забыть, что два существа на поле – это люди, такие же, как он, и что вместе с ними он сидел за обедом.

Поскорее бы приехала Кэрол. День проходил так быстро, и, хотя солнце все еще стояло высоко, Фрайерс уже ощущал вечернюю прохладу. День пропал. Ему на щеку уверенно села муха, Джереми попытался прихлопнуть ее и сбил на сторону очки. Он торопливо поправил их и понадеялся, что Пороты ничего не заметили. Где, черт побери, Кэрол? Через какое-то время он начнет злиться или беспокоиться, а может, и то, и другое сразу. Фрайерс с отчаянием погрузился в роман, пытаясь снова забыться и приблизить ее приезд.


Отсчитывая семена, Сарр думал о девушке, и на душе у него было тревожно. Правильно ли он поступил, позволив Фрайерсу пригласить ее на выходные? Возможно, мать была права.

Прошлым вечером он навестил ее, чтобы занести свежих яиц и мешок раннего гороха с огорода Деборы, а заодно спросить совета о том, как лучше поступить с членами кооператива, с которыми ему скоро нужно будет расплатиться. Три тысячи семьсот долларов ипотеки и еще сто – за ремонт. К августу наберется почти пять тысяч долларов. Но у него были кое-какие надежды, в том числе на оставшийся после отца небольшой семейный фонд, из которого можно было занять в случае нужды.

Когда Сарр вскользь упомянул о том, что в субботу к Джереми Фрайерсу приедет подружка, мать была поражена. Нет, не просто поражена. Она была почти в отчаянии, как будто узнала, что в город проник враг.

– Сынок, – наконец сказала она, – я бы не стала впускать ее в дом.

– Не беспокойся, – ответил Порот, – им не удастся провести вместе ночь. На своей земле я такого не позволю.

Он уже жалел, что упомянул об этом, и ему было стыдно, что он так легко позволил Деборе убедить себя в том, будто дела Джереми и Кэрол его не касаются. Еще как  касаются. Все, что происходит в его доме и на его земле, его касается.

Вечер, который начался так приятно, – возможно, потому что с ним не было Деборы, вечного камня преткновения, – закончился беспощадным спором, в котором ни один не хотел уступать ни на дюйм. Ничего подобного между ними не случалось с самого его детства. Даже когда Порот собрался уходить, мать все еще выглядела встревоженной.

– Нет, – повторяла она, – так нельзя. Женщине вообще не следует приезжать.

– Ну, теперь уже поздно, – заметил наконец Сарр. – Я не могу отказаться от собственного слова и запретить ей приезжать. Я, по меньшей мере, обязан проявить простое гостеприимство. Не беспокойся, на моей земле не будет греха.

Это, кажется, ее ничуть не успокоило.

И теперь, работая на поле, Сарр не мог выкинуть из головы эту тему. Возможно, он совершил некую зловещую, непонятную ему самому ошибку.

Чем придется за нее заплатить?


Вдова Порот скривилась под пчеловодной сеткой. Вокруг ее лица вились клубы серого дыма из дымаря – металлический предмет, чем-то напоминающий чайник, наполнялся тлеющим тряпьем и раздувался крошечными мехами. Время от времени женщина беспокойно качала головой, как будто пыталась избавиться от какой-то невыносимой мысли. С утра, пока она занималась обычными субботними делами – подрезала гортензию с южной стороны дома, потом, закрыв лицо сеткой, осматривала заполненные медом вертикальные деревянные рамы в ульях, – миссис Порот почти всерьез думала, не установить ли посреди дороги заграждение. Что угодно, лишь бы не пропустить пришелицу.

Разумеется, девушка могла оказаться всего лишь какой-нибудь подружкой Фрайерса, а вовсе не той женщиной, прибытия которой вдова так страшилась. Заранее не поймешь. И все же миссис Порот предпочитала не рисковать. Встав возле третьего улья, расположенного ниже всех по склону холма и ближе всего к дороге, она ждала машину гостьи.

Но что делать, если женщина окажется той самой? Забрать ее жизнь было бы грехом, Господь карает за подобные деяния, даже если они совершаются ради общего блага. Впрочем, вдова уже почти готова была взять на себя и грех, и последующее наказание. Убийство, скорее всего, было бы самым милосердным поступком.

Но нет, она не может этого сделать. Нужно играть по правилам. Старик тоже должен их соблюдать.

Сейчас она может только разузнать как можно больше. Между тем, ее ждут другие дела. Поправив сетку, миссис Порот снова сунула носик дымаря в улей, чтобы насекомые решили, что начался пожар, наглотались меда и стали вялыми. После этого она подняла плоскую неокрашенную крышку и вытащила одну из дюжины наполненных медом рам вместе с ползающими по ней насекомыми. Установив ее в ящик над ульем, вдова снова замерла в ожидании автомобиля. Если в нем окажется избранная женщина, вдова непременно ее узнает – в первую очередь по волосам. Они обязательно  должны быть рыжими. Это тоже одно из правил.


Гилеад, наконец-то. Опрятный перекресток и универсальный магазин – по всей видимости, тот самый кооперативный магазин; все точно, как описывал Джереми. Еще он говорил что-то про окружающие город «высокие стены», но явно несколько преувеличивал. На въезде Кэрол заметила только каменные развалины, которые тянулись от воротных столбов по обеим сторонам от дороги и пропадали среди деревьев. Она бы не обратила на них внимания, если бы не знала, куда смотреть.

Хотя, возможно, тут были стены другого рода. Городок определенно отличался от других. Если судить по газонам, которые она видела при въезде, он был по меньшей мере опрятнее. И, по всей видимости, жители очень заботились о приличиях и во всех других смыслах. Напротив универсального магазина на площадке перед кирпичным зданием школы играла на качелях группа детишек, но Кэрол не услышала ни криков, ни смеха. Малыши вели себя чинно без всякого присмотра старших, будто сошли со старых гравюр. Возле самого магазина не было обычной толпы бездельников.

Даже за бензоколонками никто не следил. Кэрол припарковалась перед самыми дверьми, поднялась по ступеням на крыльцо и вошла в магазин. Товары внутри оказались поразительно разнообразными. В слабо освещенном помещении пахло специями и лежалыми яблоками. Как будто девушка оказалась в пещере. С потолочных балок свисали гроздья изделий – все от колбас до снегоступов, от круглых белых головок чеснока до ламповых фитилей, сковородок и мотков резинового шланга. У дальней стены тихо гудел большой металлический холодильник с самыми обычными банками газировки, сырами и чем-то, завернутым в промасленную бумагу. На низких полках у входа лежали кексы, чипсы и вяленое мясо в целлофановых упаковках. Рядом с кассой стояла громадная банка маринованных яиц.

Женщина за прилавком разговаривала с покупательницей. Открывая сетчатую дверь, Кэрол успела расслышать что-то о брате Иораме и о Лотти Стуртевант, которая нынче стала совсем уж громадной, но, как только девушка оказалась внутри, обе женщины умолкли и повернулись к ней. Кэрол обратилась за помощью к той, которая стояла за прилавком.

– Мне нужно попасть на ферму Поротов, – пояснила она.

– А-а-а, Сарр с женой, кажется, купили старый дом Баберов.

Покупательница кивнула с серьезным видом.

– Моя Рахиль была там в пятницу вечером. – Повернувшись к женщине за прилавком, она добавила так, будто Кэрол не было рядом: – Это те, которые припозднились с посевом.

Чудь дальше среди теней Кэрол заметила отгороженный угол с еще одним деревянным прилавком, практически в точности похожим на первый. На стене за ним виднелись полки и ячейки; в некоторых лежали пыльные на вид белые конверты. Это, видимо, было местное почтовое отделение, куда пришло и ее письмо. Кажется, пользовались им нечасто.

– Вам надо ехать сначала по амбарной дороге, – сказала первая женщина, которая, наверное, работала и начальницей почтового отделения. Она вышла из-за прилавка и приоткрыла сетчатую дверь, указывая на уходящий вдаль ряд кленов и виднеющиеся за ними холмы. – Езжайте прямиком мимо молочной фермы Вердоков, она тут сразу за поворотом, потом забирайте направо, а там прямо примерно с полмили.

И, как будто не желая разрушать комический образ благожелательной селянки, она пустилась в долгие объяснения с описанием всех канав, смытых переездов и тропинок, которые скакали туда-сюда, как обезумевшие поросята. Особое внимание было уделено мельничной дороге («никакой мельницы там давно уже нету, она порушилась, еще когда я была совсем девчонкой») и развилке («только вы не поворачивайте на ту дорожку, что идет в сторону, этак вы попадете к Гейзелям, а Мэтт с Корой так любят гостей, что до ужина вас никуда не отпустят»). При иных обстоятельствах Кэрол это позабавило бы – как раз о таком приключении можно с удовольствием рассказать Джереми, – но теперь она опаздывала и беспокоилась из-за этого. Девушка часто вежливо кивала и тут же забывала все сказанное. «Прямиком мимо молочной фермы Вердоков» – это она запомнила точно. Ничего страшного, она разберется. Кэрол поблагодарила обеих женщин и вышла из магазина.

– И не забудьте передать привет сестре Деборе, – крикнула вслед одна из женщин. – Скажите, что мы ее ждем на завтрашней службе. – Вторая женщина захихикала.

Крохотный кремовый «шеви», припаркованный перед магазином как напоминание об иной жизни, был одним из самых ярких предметов в округе. С тех пор как она въехала в городок, Кэрол видела только простые автомобили по меньшей мере десятилетней давности. Девушка поехала по указанной дороге (она и так направлялась в ту сторону) и поначалу двигалась медленно, стараясь отыскать в каждой ферме и доме какие-нибудь особенности на случай, если придется возвращаться тем же путем. Затем, осознав, что поворотов не так уж много, прибавила скорость. По наитию, руководствуясь скорее каким-то описанием Фрайерса, чем наставлениями, полученными от женщины в магазине, Кэрол свернула направо на перекрестке за большой молочной фермой и спустилась к узкому, быстрому ручью, журчание которого разносилось среди полей и деревьев.

Она проехала несколько миль по извилистой дороге вдоль берега, мимо узкого каменного моста (женщина вроде ничего не говорила про мост) и наконец оказалась на застроенной неухоженными хибарами поляне. Дальше за деревьями дорога снова взбиралась на холм, а на самом подъезде к домам от нее отходила неприглядная разбитая грунтовка. Кэрол оставалось лишь надеяться, что не она ведет к Поротам. Три больших пса неопределенной породы подлетели к машине и принялись облаивать колеса. Мужчина в одной рубашке – не бородатый, а скорее небритый, с неопрятными длинными волосами – оторвался от ржавого автомобиля, который разбирал на запчасти, и с подозрением уставился на незваную гостью. Трое бледных круглолицых детишек в футболках и шортах прекратили возиться среди заросшего сорняками двора и проводили ее взглядами. Они выглядели невероятно неопрятными, как будто перенеслись в Нью-Джерси из какой-нибудь аппалачинской глуши. Кэрол быстро проехала мимо с твердым намерением не уточнять здесь дорогу и с тревожным чувством стала подниматься обратно на холм. При первой же возможности она постаралась вернуться обратно к ручью.

На этот раз дорога казалась знакомой. Добравшись до моста, Кэрол куда увереннее свернула налево и пересекла ручей. Дальше дорога снова поднималась на склон и проходила мимо небольшого каменного дома. Здание уютно устроилось выше по холму, двор вокруг весь зарос цветами.

Кэрол так увлеклась, рассматривая их, что чуть не пропустила замершую у дороги высокую безликую фигуру. Коротко вскрикнув от неожиданности, девушка крутанула руль, чтобы избежать столкновения, и машина как будто по собственной воле прокатилась мимо по земляной насыпи. Дорога взбиралась все выше, но теперь изгибалась уже в другую сторону. У Кэрол не было никакого желания оглядываться. Только позднее, когда дом давно уже должен был скрыться за поворотом, она сообразила, что видела всего лишь женщину в длинном черном платье и странном, похожем на саван пчеловодческом костюме.


– Она уже скоро приедет, – повторила Дебора, – и ты, любовь моя, мог бы, по крайней ме


убрать рекламу






ре, доехать до Гейзелей и купить немного ревеневого вина.

– Я все слышал и в первый раз, – сказал Сарр. – Не беспокойся, уже иду. – Он вытер пот со лба. – Только мне для этого не нужна машина. Я еще помню, как пользоваться ногами! – Он многозначительно посмотрел на дремлющего Фрайерса. – Ты уже подготовила ей комнату?

Дебора кивнула.

– На случай, если она решит заночевать в доме. – Она явно хотела поддразнить мужа, и он не обманул надежд.

– Пусть и не мечтает о чем-то другом, – раздраженно воскликнул Сарр. – У меня тут не публичный дом!

– Да ладно тебе, это не нам решать. Не забывай, они не из нашей общины. – Она на секунду задумалась. – Интересно, она хорошенькая? Трудно понять, какие девушки Джереми по душе.

– Я точно знаю, какие, – сказал Сарр. – Ты что, не видела, как он на тебя смотрит?

– Куда смотрят его глаза – это его забота. – Все еще улыбаясь, Дебора подняла кулак. – Но вот куда смотрят твои  глаза, о муж мой, – это уже моя  забота! А теперь отправляйся наконец к Гейзелям и купи вина! Она вот-вот будет здесь, хотя должна была приехать еще много часов назад. Шевелись!

Порот притворно съежился от страха перед женой. Из-за его громадного роста это смотрелось вдвойне забавно.

– Шевелюсь, шевелюсь, – сказал он, потом забежал в дом, чтобы взять деньги и шляпу, под которой их можно было бы спрятать. Хлопнула сетчатая дверь.

«Интересно, что ее так задержало? – подумала Дебора. – Может быть, сама проспала? Достойная пара для Джереми».

Она заметила, что Фрайерс проснулся, и улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ.

Сетчатая дверь хлопнула во второй раз, и на крыльце появился Сарр в широкополой черной шляпе. Махнув рукой, он ушел в сторону дороги.

Кэрол было трудно оставаться на дороге – та извивалась, как живое существо, будто ненавидела врезающиеся в ее пыльную спину шины. Руль ходил ходуном, и девушке пришлось вцепиться в него изо всех сил, чтобы не позволить машине съехать на обочину или даже улететь в густой кустарник. Передние колеса с неприятным металлическим лязгом неожиданно провалились в невидимую узкую промоину, и Кэрол встряхнуло от удара. Она резко затормозила и поехала дальше уже медленнее, опасаясь повредить чужую машину на всех этих выбоинах и кочках. Девушка представила, как станет объяснять Рози, что случилось, как помрачнеет его младенческое личико и как стыдно ей будет, когда он ее уволит. Как она вообще оказалась в подобной ситуации? Поездка напоминала американские горки: сойти посреди дороги не удастся. Девушка мрачно сжала зубы и продолжила путь, почти в отчаянии мечтая об уютной постели, что ждала ее в фермерском доме.

Желание увидеться с Джереми уже давно сменилось легким раздражением. Какой она, наверное, должна казаться дурочкой, раз так ради него расстаралась! Стоит с самого начала поставить его на место. Если Джереми думает, что она заехала в эту глушь, только чтобы запрыгнуть к нему в постель, его ждет неприятный сюрприз. Может быть, он принимает ее за одну из своих блудливых студенток? Она покажет ему, как сильно он ошибается!

Ведущий по радио пророчествовал о хорошей погоде. Как бы ни тряслась машина, его голос каким-то волшебным образом оставался ровным. Диктор объявил время («библейское» время, по его словам): четыре тридцать.

Боже мой, она так задержалась! А может, на этой дороге и вовсе никто не живет, и она будет постепенно сужаться и в конце концов пропадет среди кустарников и болот. Что, если Кэрол просто забирается все дальше в глушь, и, чтобы выбраться, ей придется бросить машину? Девушка пыталась убедить себя в том, что все будет в порядке. Радио между тем нашептывало куда менее оптимистичные слова Иеремии: «И пошлю на них четыре рода казней, говорит Господь: меч, чтобы убивать, и псов, чтобы терзать, и птиц небесных и зверей полевых, чтобы пожирать и истреблять».

Кэрол уже почти готова была развернуть машину, когда впереди показался едва различимый среди пыли и горячего марева темный силуэт человека, как будто навстречу ей двигалась ожившая тень.

Пешеход настороженно обошел остановившийся автомобиль. В окне показалось худощавое, но красивое лицо в бахроме бороды, сверху на Кэрол уставились большие застенчивые глаза. Девушка тут же его узнала.

– Сарр, – воскликнула она, едва не задыхаясь от облегчения. – Наконец-то!


Миссис Порот убрала в чулан пчеловодную маску и теперь угрюмо сидела на узкой кровати. Она видела женщину. Ту самую, чьего прибытия так боялась. Она узнала рыжие волосы и напряженное, почти аскетичное лицо, как у новой Жанны д’Арк. Священная жертва.

Вдова вытащила из ящика прикроватной тумбочки потрепанную стопку пожелтевших листков, зажатых между двумя листами картона, развязала державшую их ленту и снова уставилась на Картинки. Поколебавшись, взяла верхний лист – белый пейзаж на сером фоне – и перелистнула его. Женщина перебрала всю стопку, не следуя какому-то определенному порядку, а просто позволяя разуму блуждать, пока глаза изучали одно изображение за другим. Взгляд тут же зацепился за картинку с книгой: отвратительно жирный желтый том со вспухшей обложкой, которая, казалось, едва сдерживает заключенную внутри массу. Следующим было изображение луны. Но вдова знала, что этой ночью взойдет вовсе не изображенный на бумаге злобный тонкий серп с пойманной между рогов одинокой звездой. Сегодня с неба будет сиять полная луна.

Отложив Картинки, вдова Порот закрыла глаза, неловко вытянулась на постели и отчаянно попыталась связать все, что ей было известно, воедино.


* * *

Жужжание насекомых отвлекало. В ушах у Фрайерса звенело от комариного писка, который, казалось, врезался прямо в мозг, но за ним слышалось успокоительное гудение шершней, пчел и мух с головами как драгоценные камни. Почему этот звук казался таким особенным? Фрайерс склонил голову на бок и на секунду как будто понял: этот гул означает, что мир живет и невозмутимо занимается своими делами, все шестеренки надежного механизма вращаются как положено.

Потом за первым звуком появился новый – шум механизма другого рода, и из-за поворота вынырнул крохотный белый «шеви», неуверенно пробирающийся по грунтовке к ферме. Фрайерс краем глаза заметил двух котят, которые немедленно бросились навстречу через лужайку с нетерпеливо задранными хвостами. Он выбрался из шезлонга и торопливо прошел сбоку от дома к въезду. В то же время из задней двери вышла Дебора. Она встала рядом с ним на нижней ступени крыльца, и к тому времени, когда автомобильчик остановился перед домом, они уже ждали бок о бок, как будто и были фермерами, а Джереми был законным супругом Деборы.

Кэрол наконец добралась до места, но с четырехчасовым опозданием, и даже сквозь пыльное лобовое стекло Фрайерс видел, что она в ужасном настроении. Ничего, наверняка утешится, побывав в его объятиях. Выключив двигатель, девушка вытерла рукавом блестящий лоб и молча выбралась из машины. Дебора бросилась вперед, чтобы поприветствовать гостью, и для нее у Кэрол нашлась улыбка, пусть и натянутая; стоящий на крыльце Фрайерс не удостоился даже краткого кивка. Впрочем, ему досталось другое, незабываемое приветствие:

– Клянусь, я готова тебя придушить! – объявила Кэрол, хлопнув дверцей автомобиля, так что котята бросились прочь через лужайку. – Как ты мог сказать, что до фермы всего час езды?

Поначалу Фрайерс всего лишь смутился из-за того, что Кэрол обращается к нему таким тоном при Деборе. Ее настроение тоже сбило его с толку. Теперь им куда труднее будет перейти к романтике, а ведь предположительно именно этого они оба и хотели. Фрайерс сунул руку через окно машины и взял с сиденья сумку.

– Давай помогу с вещами, – нерешительно предложил он. Сумка оказалась тяжелее, чем он предполагал. Внутри находились бутылка и какие-то объемистые свертки.

Фрайерс хотел было пойти к своему флигелю, но Кэрол забрала у него сумку.

– Ничего, сама справлюсь, – сказала девушка уже немного спокойнее и повернулась к Деборе, которая исподтишка окидывала ее оценивающим взглядом. – Мне ужасно хочется ополоснуться. Такое чувство, будто я пробежала марафон.

– Ну так заходите. Ванная комната рядом с кухней.

Дебора с девушкой поднялись по ступеням заднего крыльца, обсуждая невероятную жару. Вместе две женщины – пышная брюнетка и худощавая рыженькая – могли показаться какой-нибудь викторианской аллегорией света и тьмы. Проведя столько времени в одиночестве, Фрайерс радовался, что одна из них достанется ему.

Он вернулся к себе в комнату и еще раз ее оглядел, прежде чем показывать Кэрол. Розы на прикроватном столике явно пришлись к месту. Жаль, что через заднее окно проникает так мало света.

Наконец, соскучившись, Фрайерс вернулся в дом. Со второго этажа доносились голоса – но не из спальни Поротов, как обычно. С неприятным подозрением Фрайерс поспешил наверх, и опасение подтвердилось: он нашел обеих женщин в маленькой запасной комнатке в задней части здания. Когда-нибудь здесь будет детская спальня. Дебора и Кэрол обсуждали развешанные по стенам картинки: стишки и сцены из Библии явно подбирались для будущих обитателей комнаты. Дебора держала в руках замотанную в тряпку бутылку. Сумка Кэрол уже лежала на постели рядом со свежим полотенцем.

– Представь себе, Джереми, тут все точно как в комнате, где мы с сестрой жили в детстве! – объявила Кэрол со счастливой улыбкой. – У нас даже некоторые картинки были такими же.

– Ну надо же… – Фрайерс остановился в дверях; он надеялся, что выражение его лица не слишком красноречиво. – Не хватает только колыбели.

Дебора пристально за ним следила. Фрайерс не мог разобрать, смотрит ли она с ехидством или с жалостью.

– Ну вот и отлично, – сказала она, – позовите, если вам что-то понадобится. Мне пора возвращаться на кухню, у меня еда в духовке. – Она кивнула на бутылку. – И еще раз спасибо за вино.

– Кэрол, – сказал Фрайерс, когда Дебора ушла, – ты серьезно собираешься ночевать здесь?

Девушка посмотрела на него с изумлением.

– Где же еще мне ночевать?

Фрайерс вздохнул. Дело с самого начала не заладилось. Снаружи земля как ни в чем ни бывало вращалась под солнцем, но здесь ее крохотная частичка уходила у Джереми из-под ног.

– По правде сказать, я думал, что ты заночуешь у меня.

– У меня  такого и в мыслях не было, – сказала она. – И мне кажется, Поротам не понравится, если незамужняя женщина останется у тебя на ночь.

– Их это вообще не касается.

– Разумеется, касается, Джереми. Мы у них в гостях.

– Я не гость. Я им плачу.

– Да, но я-то  гость, – твердо заявила девушка, – и мне не хочется их обидеть. И вообще, тебе это может показаться странным, но я обычно так себя не веду.

Фрайерс осознал, что заслужил подобное отношение. Нет ничего глупее, чем пытаться спором заманить девушку в постель, а он именно этим и занимался.

– Разумеется, – сказал он. – Я понимаю.

Может, еще удастся ее переубедить.

– Но я должна извиниться, – добавила Кэрол, – за то, что грубо вела себя во дворе. Не хотела так на тебе срываться. Наверное, просто перенервничала из-за машины Рози.

Фрайерс пожал плечами.

– Да ничего страшного, я не обиделся, правда. Жаль, что у тебя получилась такая неприятная поездка.

Он окинул комнату мрачным взглядом. Низкий потолок, широкие доски пола под тонким ковриком, неглубокий, почерневший от дыма очаг. Как тут вообще можно жить? Здесь так тесно! И куда ни посмотри, к голубым бумажным обоям приколоты картинки: ухмыляющиеся физиономии глядят со стен картонного замка; священник в белом одеянии помавает руками над алтарным огнем; корова сонно танцует вокруг ошарашенной луны. Фрайерс обвел комнату рукой.

– Добро пожаловать в страну снов.

– Здесь так уютно.

Фрайерс фыркнул.

– Вот только немного душно.

Он нахмурился и прошел в другой конец комнаты, к небольшому чердачному окошку, которое глядело на двор. Между рамами на привязанной к крючку нитке медленно вращался пустотелый шар из прозрачного рубиново-красного стекла. Большой, как перезрелое яблоко, талисман должен был отгонять нечисть. Внутри лежала веточка дудника, который так любит Святой Дух. Из-за пронизывающих его солнечных лучей казалось, что на противоположной стене над кроватью висит диск, размером и цветом похожий на розу.

Фрайерс услышал негромкое жужжание застежки-молнии. Задержав дыхание, он обернулся, почти надеясь увидеть, как Кэрол легко выбирается из джинсов, но она деловито рылась в своей сумке. На постели уже лежали расческа и свежие брюки. Внутри сумки Фрайерс заметил толстую желтую книгу с рисунком на обложке, но не узнал ее. Кэрол протянула было к ней руку, потом передумала и спрятала среди вещей. «Боже мой, – подумал Фрайерс, – даже привезла с собой какой-то молитвенник». Со вздохом он снова повернулся к окну, открыл щеколду, толкнул обе рамы и впустил ветерок снаружи. Листья яблони за окном зашелестели, стеклянный шар лениво крутанулся на нитке. На въезде за садом дремал пыльный белый «шеви». Дальше виднелся флигель, в котором поселился Фрайерс, за ним – коптильня и старая темная ветла возле амбара. Солнце ослепительно сияло на крыше из дранки. У Кэрол ночью будет отличный вид из окна, куда лучше, чем у него с лужайки.

Тем более что Фрайерсу придется остаться внизу в одиночестве.

Оптимист в нем заметил, что Кэрол все еще может передумать. Он был практически в этом уверен. Ее поведение во дворе не только не обескуражило Джереми, но вызвало странное желание оберегать ее: эта предположительно находчивая выросшая за городом девушка, судя по всему, умудрилась два или три раза заблудиться по дороге и явно только с большим трудом преодолела последний отрезок пути. Кем бы она себя ни воображала, первопроходцем ей определенно не быть. Фрайерс осознал, что за одну короткую неделю стал чувствовать себя на ферме как дома.

– Пойдем, – сказал он, – покажу тебе, где живу.

Они прошли по коридору и спустились вниз по лестнице. Их шаги гулко отдавались по доскам коридора и ступенек.

В опустевшей комнатке шар из красного стекла вращался в солнечных лучах как крошечная планета. На противоположной стене светился розовый диск с переплетающимися лентами алого пламени в центре.

Час за часом, по мере того, как солнце опускается к земле, розовый отсвет станет подниматься все выше. Наконец, дрожа в последних лучах заката, он коснется нижнего угла библейской гравюры, затем плохо прорисованной листвы, камня, моховой кочки, края белого одеяния – и наконец потусторонним прожектором замрет прямо в центре картинки, на ярком пятне в форме звезды. На алтарном огне.

И звезда, и роза на секунду неизбежно сольются воедино.

Потом солнце опустится еще ниже, и прожектор двинется дальше. Но на секунду в его свете заблестит, засияет и оживет огонь. С новым, неутолимым голодом пламя бросится выше, начнет двигаться, раздаваться, поглощая картинку, планету и все сущее.


* * *

Над верхушками деревьев плыли ленивые облака; их полупрозрачные тени скользили в траве. Фрайерс сгорбившись сидел рядом с Кэрол у ручья, в тени одной из ив, что росли вдоль берега.

Его беспокоило то, что они оба примолкли и теперь шевелились, лишь чтобы отмахнуться от случайной мухи или бросить камешек или палочку в воду, такую прозрачную, что невозможно было определить ее глубину. Вдоль противоположного берега, где начинался лес, беспокойно колебались на полуденной жаре сосны, но протекающая возле них вода оставалась такой холодной, что почти морозила пальцы.

Кэрол наклонилась, пытаясь рассмотреть свое отражение, но ручей бежал слишком быстро. Солнечные лучи играли на поверхности воды, выхватывали среди потока сухие листья и мусор. В тени можно было разглядеть, как что-то гладкое, бледное и похожее на змей, извивается вокруг корней на дне.

Девушку, кажется, занимали собственные мысли. Фрайерс следил за ней краем глаза с томлением, которого не замечал за собой со времен до свадьбы. Он жалел, что Кэрол остается всего на одну ночь. Только теперь он осознал, насколько ему одиноко. По правде сказать, это было неожиданно: сидя вот так, рядом с ним в старой клетчатой рубашке и облегающих джинсах, девушка выглядела так правильно . На ярком солнце ее кожа казалась еще бледнее, волосы на фоне травы – еще рыжее.

Это настроение как будто заразило и Кэрол. К тому времени, когда они вышли из дома, она как будто рада была провести с ним день. Дебора напевала что-то на кухне. Воздух снаружи стал прохладнее. Над лужайкой танцевали бабочки.

– Боже мой, – сказала Кэрол, – тут почти как дома!

Но из-за чего-то ее настроение необъяснимым образом изменилось. Без всякого предупреждения девушка стала менее дружелюбной, как раз, когда он почувствовал особую к ней близость.

Произошло это в его спальне. Здесь, среди книг и бумаг между ними выросла стена молчания. Отчего-то в Кэрол случилась перемена. Фрайерс заметил это, как только она вошла. Девушка вроде как отдалилась и – хотя, возможно, ему показалось? – даже поморщилась и с некоторым беспокойством перевела взгляд с постели на заднее окно и обратно, будто измеряла расстояние.

Фрайерс старался поддержать разговор; обычно у него неплохо получалось, но, возможно, за неделю он потерял хватку. Они обсудили пешую прогулку, в которую хотели отправиться, прикинули, где можно отыскать следы животных, наконечники стрел и съедобные растения. Но слова просто повисали в пустоте. Все это время Кэрол казалась обеспокоенной и невнимательной и вскоре предложила вернуться наружу. Не захотела даже присесть. Более того, буквально отказалась садиться на кровать рядом с ним. По ее поведению можно было подумать, что она девственница.

Фрайерс предположил, что проблема в самой кровати, в ее неоспоримой, пошлой материальности. Он знал, что женщины по природе своей существа практичные, иногда даже безжалостно расчетливые, – та, на которой он женился, определенно была именно такой, – но время от времени находится редкая романтическая душа, забывающая, что к занятиям любовью относятся и такие приземленные предметы как место на кровати, сырые простыни и вопрос, куда деть локти. Может быть, Кэрол как раз к таким и принадлежала: забивала себе голову пастельными картинками до тех пор, пока не столкнулась с жестокой реальностью его узкой железной кровати. Может, ей нравилось думать, что они займутся этим в воздухе, как ангелы.

Фрайерс, по крайней мере, попытался немного продвинуть дело. Он чувствовал себя толстым, отупевшим и потным, но все равно, пока Кэрол рассматривала гравюры в гримуаре в мягкой обложке, подался вперед и крепко поцеловал ее в уголок рта. Девушка, разумеется, удивилась, распахнула глаза и, прямо скажем, не упала ему в объятья, но и не отпрянула.

Но потом, как мальчишка на первом свидании, Фрайерс не сумел развить свой успех. Вместо этого он пробормотал что-то об отношении Братства к сексу («все очень ветхозаветно»), и они продолжили натянутый разговор. Момент был упущен.

Потом они бесцельно слонялись по ферме; напряжение между ними только росло, и Фрайерсу приходилось заполнять все больше пробелов. Он показывал гостье разнообразные подсобки и поля, точно как раньше показывал их ему Сарр, – и практически так же, спрятавшись за маской сдержанности, с тревожным любопытством следил за ее реакцией.

Ферма не произвела на девушку особого впечатления. Разве что поначалу, когда, по ее словам, все казалось одновременно знакомым и новым. Но первый восторг, судя по всему, прошел, а деревенский пейзаж сам по себе ее не особенно трогал. Окинув критическим взглядом обширные нетронутые земли за ручьем, гниющий под спутанным плющом старый деревянный туалет, наступающий со всех сторон лес, ржавые инструменты в амбаре и заросшее сорняками поле на севере, девушка объявила, что ферма находится в «плачевном состоянии».

Она, разумеется, была права, но Фрайерса эти слова отчего-то разозлили. А чего она ожидала? В конце концов, Сарр с Деборой жили здесь первый год. Он осознал, что определенным образом привязался к фермерам.

Как изменить настроение? Как снова с ней сблизиться? На протяжении всей прогулки Фрайерс пытался что-то придумать, и даже теперь, сидя рядом с девушкой на нагретом солнцем камне, все еще не знал, как поступить. Снять рубашку? Прочитать стихотворение? Вытащить из кармана воображаемый перочинный ножик и вырезать на ближайшем дереве их инициалы? О прямом физическом подходе не могло быть и речи – ну нельзя же просто протянуть руку и схватить ее, прямо здесь, среди камней и насекомых, а темы для разговоров давно иссякли. Чем, в конце концов, он тут занимался целую неделю? Сидел на одном месте да делал заметки. Фрайерс уже пробовал описать Кэрол готические крайности «Монаха», и поначалу девушка как будто заинтересовалась. «Боже мой, – повторяла она, качая головой, – так бояться монашек!» Но по мере того, как он пересказывал ей книгу, ужасы романа неожиданно потеряли былую силу. Все эти подземные темницы, инквизиторы и цепи казались глупыми и надуманными, когда сверху светило солнце, над ручьем беззаботно резвились стрекозы, а из леса на другом берегу доносился запах сосен.

Да и Кэрол разговор как будто надоел.

– Надеюсь, он не обиделся, – сказала она неожиданно. – В смысле, Сарр. Мне следовало предложить его подвезти. Я не думала, что он так задержится.

Фрайерс пожал плечами. Он был только рад тому, что Кэрол никуда не ездила с Сарром до того, как оказалась на ферме. Тогда она приехала бы еще позднее и… ему не нравилась мысль о том, что они могли остаться вдвоем, без него. И с чего вообще она вдруг заговорила о фермере?

– Люди, у которых он покупает вино, старые друзья, – сказал Фрайерс. – Это совсем рядом, на следующей дороге. Может, решили его угостить; они делают вино из ревеня, одуванчиков и других трав.

Это навело его на мысль об обеде, и Фрайерс оглянулся на дом – и как раз увидел, как Сарр поднимается по ступеням. В руке у фермера тяжело покачивался большой кувшин. Джереми повернулся обратно к Кэрол, не упомянув об этом, но девушка тоже смотрела в сторону дома. Она поднялась, отряхнула джинсы и сказала:

– Он вернулся. Наверное, обед уже скоро. Мне стоит пойти умыться.

Фрайерс медленно поплелся следом за ней через лужайку, мимо собственного обвитого плющом здания. Отчего-то теперь оно показалось ему совершенно непривлекательным.

– Ты еще хотела посмотреть определитель, – с надеждой сказал он. – Тот, где написано, как можно готовить рогоз…

– Потом, – бросила девушка, даже не обернувшись. Внезапно она рассмеялась. – А вот и кошки… – Рядом с ними, привлеченные направлением их движения и, вероятно, надеясь на обед, скакали два молодых животных, рыжий кот и черепаховая кошка.

– А где остальные? – спросила Кэрол, приседая и протягивая к кошке руку. Та с независимым видом увернулась от попытки погладить ее по голове и осталась как раз за пределами досягаемости. А вот рыжий кошак настороженно подобрался поближе и, хотя и вилял хвостом, позволил девушке коснуться его шеи.

– Те, что постарше, обычно гуляют сами по себе, – сказал Фрайерс, наблюдая, как пальцы Кэрол ерошат шелковистый мех животного. Удачливый засранец!  – Целыми днями охотятся в высокой траве. Наверное, воображают себя тиграми в джунглях. Одна большая серебристая кошка – ты ее увидишь вечером – уходит в леса, как дикий зверь. Сарр говорит, она питается тем, что там ловит.

В это время впереди в дверях показалась Дебора в белом переднике поверх черного платья. Она вынесла на заднее крыльцо большую глиняную миску. На боку у женщины церемониальным мечом висел зловещего вида хлебный нож с узким лезвием. Дебора присела на корточки и поставила миску у своих ног, рядом с другой, поменьше. Нож коснулся пола и сверкнул в лучах закатного солнца. Убрав с лица прядь волос, женщина выпрямилась и помахала гостям, потом запрокинула голову и выкрикнула нечто, звучащее как единое имя какого-нибудь демона:

– Веказарибвада!.. Веказарибвада-а-а-а! 

Из высокой травы выскользнули три размытые тени, черная, полосатая и серебристо-серая – Ревекка, Азария и Бвада – и взлетели вверх по ступеням. У одной из них, заметил Фрайерс, в зубах билось что-то маленькое и живое.


* * *

Этим вечером город кажется заброшенным. Трехдневные выходные только начались, и даже кое-кто из бедноты сумел сбежать на природу. Оставшиеся сидят в дверях и проклинают жару.

Старика она не донимает. Вообще, он находится в преотличном настроении. Стоя перед зданием, где живет женщина, он тихо что-то напевает под нос.

Солнце склоняется к реке как умирающая роза. Зазубренные тени пробираются все дальше по тротуару. По мере того, как сгущается тьма, Старик один за другим сгибает и разгибает пухлые пальчики.


* * *

– Дорогой, ты уверен, что Матфей налил тебе сколько положено?

Сарр оторвался от астрологического прогноза в свежем выпуске «Домашних известий». Полная луна на небе и неожиданные знаки на земле.

– А?

– Матфей Гейзель. Не решил ли старик тебя обмануть?

– Как можно такое говорить о брате…

– Потому что кувшин-то не полный, – продолжила Дебора. – Видишь? Не долито добрых шесть дюймов. – Она показала на кувшин с вином на столе. Внезапно выражение ее лица поменялось. Дебора взглянула на мужа с подозрением. – Ты что, сам к нему приложился?

Сарр нахмурился и вернулся к чтению.

– И что такого? Жара на дворе.

Дебора вздохнула и покачала головой.

– Ведь худо же станет, если ходить под самым солнцем с полным животом вина. Хоть немного для нас оставил, и на том спасибо.

Порот пробурчал что-то неопределенное. Он надеялся прикончить за ужином и кувшин, и то вино, что привезла худенькая рыжеволосая подружка Фрайерса. Братство не терпело пьянства, но оно было не самым серьезным из грехов. Что толку спорить из-за нескольких глотков ревеневого вина? Сарр поднял голову.

– Могу пока ополоснуть зелень, – предложил он. – Или покормить кошек.

Дебора отмахнулась.

– Я уже все сделала. Обед уже почти готов. Посмотри, где там гости.

– Последний раз я видел их снаружи; пытались подружиться с Циллой и Тови. Думаю, она отстала от Циллы – слава Богу, обошлось без царапин – и взялась за Тови. Подняла его на руки прямо как ребенка.

– И он ей позволил?

– Кажется, ему даже понравилось.

Дебора пожала плечами и принялась аккуратно нарезать помидор.

– Из-за этих ее волос он, наверное, решил, что она его мама. Как думаешь, это настоящий цвет?

Сарр улыбнулся. У него было искушение сказать что-то про женщин и кошек, но он придержал язык.

– А вот и она. Чего бы тебе самой не спросить?

Его повеселило, как быстро тема была замята. Пока Кэрол и Фрайерс по очереди уходили в ванную, Дебора крутилась у плиты. Внезапно она остановилась и повернулась к мужу.

– Кстати, ты ничего не забыл? – Она кивнула в сторону крыльца. – Мог бы разобраться со всем до того, как пойдешь мыться.

Сарр поморщился. Пришло время считать жертвы. Он почти забыл.

Фермер со вздохом поднялся с кресла.

– Разумеется. Негоже забывать о мертвых.

Порот толкнул сетчатую дверь и встал на пороге, уперев руки в бока. Кошки теснились вокруг миски с обычным сухим кормом, смешанным со вчерашними объедками; рядом стояла плошка с водой. В следующую секунду два оставшихся котенка, пепельная Дина и угольно-черный Хаббакук, вприпрыжку поднялись по ступеням и присоединились к первым пяти. Бвада подняла серебристую голову и поглядела на них с угрозой, когда опоздавшие втиснулись рядом с ней, потом угрожающе зашипела. Котята не обратили на нее внимания и, кусочек за кусочком, постарались заглотить как можно больше еды, тихонько при этом урча.

Пока они ели, Сарр с мрачным видом принялся за дело. Занятие было не из приятных, хотя выпивка и притупила его чувства. С началом лета кошки завели привычку приносить по вечерам, примерно к ужину, добычу, которую поймали за день: полевок, кротов, землероек, птиц, даже как-то раз притащили тонкого зеленого подвязочного ужа. Вряд ли они считали их едой (хотя Бвада время от времени поедала какое-нибудь из несчастных созданий – как будто она недостаточно толстая!). Обычно трупики выкладывались на кухонных ступенях, где их могли увидеть Пороты. Сарр полагал, что эти приношения являются чем-то вроде дани, своеобразной церемонией.

Сегодня, слава Богу, улов был довольно бедным. Порот нашел только двух пожеванных полевок и почти невидимое в тени у стены, не вполне безжизненное тельце молодой зарянки; одно коричневое крылышко еще слабо трепыхалось.

Хорошо, что Дебора ее не заметила. Как она переживает и заботится о птицах! Сарр нахмурился и осторожно поднял мышей за хвостики. Другой рукой взял зарянку за лапки и подошел к двум мусорным бакам, что стояли возле заднего крыльца. От выпитого слегка кружилась голова, но фермер знал, что опьянение лишь приближает его к изначальной тайне. Порот положил птицу на твердую землю, отвел глаза и раздавил ей череп каблуком сапога. Ему показалось, что мимо его лица к небесам вознеслась крохотная душа.

Поморщившись, фермер поднял крышку ближайшего бака и тут же едва не отшатнулся от поднимающейся со дна вони гниющей плоти. Торопливо забросив три трупика внутрь, он вернул крышку на место. Вся последовательность действий практически без изменений повторялась почти каждый вечер, но Сарр никак не мог к этому привыкнуть.

Прежде чем вернуться в дом, он на секунду прислонился к одному из квадратных белых столбов крыльца и оглядел земли, раскинувшиеся от флигеля до ручья и дальше, до самого леса. Порот часто оставался здесь, на крыльце, особенно в конце дня, и в одиночестве молча смотрел на поля. Это зрелище неизменно его трогало; и, каким бы знакомым ни был вид, Сарр все еще чувствовал себя здесь чужим.

Это было по-настоящему странно. В разгар дня, пок


убрать рекламу






а он боролся с каким-нибудь неподатливым корнем или перепахивал одно из дальних пастбищ, Порот чувствовал себя хозяином земли, пусть она и противилась ему изо всех сил. Но в такие мгновения, на закате, когда мир затихал и Сарр мог вальяжно обозревать свои владения с заднего крыльца собственного дома, начинало казаться, что ничего здесь ему не принадлежит. В часы, когда пейзаж не портила ни одна человеческая фигура, ферма как будто возвращалась к своему изначальному состоянию, становилась непонятным живым существом, которое не признавало ничьей власти. Казалось, что шелестящая трава и свежезасеянные поля заключили между собой какой-то тайный союз, а среди удлиняющихся теней яблонь, пристроек и амбара трудится некий скрытый разум. Да, сам Порот купил ферму только прошлой осенью, подписанная, датированная и нотариально заверенная купчая лежала наверху в ящике стола. Но как глупо думать, что он может стать хозяином этой земли. Она существовала задолго до него и останется еще на многие века после того, как его тело превратится в прах в ее недрах. Он здесь всего лишь гость, хотя благодарен даже за это; ему довольно вечернего запаха роз, болотной воды и сосен, легкого весеннего ветерка, который касается теперь его лица, и темноты, что лист за листом скрадывает деревья вокруг.

Внезапно среди других запахов затесалась тревожная нотка: от мусорных баков неслась вонь разложения, напоминание о том, что ждет всех, кто ходит или ползает по земле. Порот развернулся и торопливо воротился в дом.

Даже когда он вышел из ванной, где вымыл руки несколько раз подряд (и все это время его одолевала неуютная мысль о Понтии Пилате), запах смерти как будто все еще витал рядом, постепенно смешиваясь с заполняющим кухню ароматом жареного мяса. Дебора все еще стояла у плиты, помешивала что-то в большом черном котле и приглядывала за другим, поменьше. Остальные уже расселись. Фрайерс, как обычно, теребил кольцо для салфетки. Привезенная бутылка была уже открыта, вино разлито в четыре стакана. Оно было золотистым и сладким, и Сарр пожалел, что его так мало.

– Как вы здорово все здесь обустроили, – говорила Кэрол. Она провела рукой по гладкой, потемневшей от времени поверхности небольшого обеденного стола, на котором лежали четыре сервировочных салфетки. Именно на нем неделю назад лежал центр хлеба в форме звезды. – Ваша кухня раз в десять больше, чем в моей квартире и, готова поспорить, тут градусов на десять прохладнее.

Не отрываясь от плиты, Дебора откликнулась:

– Тут кое-кто считает, что в городе так жарко, потому что он находится куда ближе сами знаете к чему.

Сарр принужденно улыбнулся, но почувствовал легкое раздражение.

– Ну, я этого не говорил, – сказал он, пересекая кухню. – Но видит Бог, там не слишком уютно. – Он отодвинул кресло и тяжело сел. – Думаю, все это объясняется научно и как-нибудь связано с асфальтом и кирпичом. Уж я бы точно не стал жить в подобном месте.

Вот так, перчатка брошена; и не нужно винить алкоголь. Сарр не собирался высказываться так резко, но теперь было уже поздно поворачивать обратно. Он подозревал, что за столом начнется яростный спор, потому что Фрайерс перестал играть с деревянным кольцом.

– Да, – сказал Фрайерс, – в городе и правда  немного жарче. Но именно поэтому Господь и дал нам кондиционеры.

Сарр услышал, как обе женщины рассмеялись, и его улыбка пропала. Ему никогда не нравились шутки, особенно те, что поминали Господа. Порот начал придумывать ответ, но тут Дебора принесла большую миску горячего ячменного супа. Поставив ее на расписанную вручную плитку в середине стола, она села и благочестиво сложила руки перед собой. Пришло время читать молитву.

Сарр глубоко вдохнул, тоже сложил перед собой руки и опустил взгляд.

– Господи, – начал он с неожиданной страстью, – мы, рабы Твои, готовясь вкусить от щедрот Твоих, благодарим за двоих гостей, которые разделят сегодня нашу трапезу… – Он поднял взгляд, чтобы оценить их реакцию. Фрайерс, как обычно, лишь склонил голову и задумчиво смотрел на тарелку, как будто ясно, хоть и вежливо, давал понять, что не разделяет убеждений Поротов. А вот Кэрол, с удовольствием отметил Сарр, сцепила пальцы, крепко зажмурила глаза и погрузилась в искреннюю молитву. Она выглядела почти ангельски. – …и благодарим Тебя, Господи, ибо Ты есть источник всякого достатка и процветания.

– Аминь, – пробормотали все, даже Фрайерс. Возможно, он присоединился ради Кэрол.

Кэрол… Так странно, что Фрайерс решил пригласить сюда именно ее. Порот никогда бы не подумал, что она в его вкусе. Конечно, она хорошенькая; Сарр был достаточно честен с собой, чтобы признать чувства, которые девушка в нем пробудила, еще когда они встретились на дороге.

И теперь ему было приятно, что она находится так близко. Он внезапно осознал, как давно не сидел за одним столом с незамужней женщиной, которая не приходилась бы ему родней. В поведении Кэрол странным образом сочетались независимость и безропотность, и благодаря гладкой, без мозолей, коже и рыжим, свежевымытым и непривычно коротким волосам она разительно отличалась от обитательниц Гилеада. Сарр невольно представил, как она ложится в постель рядом с ним – бледная, худая, дрожащая фигурка. Этой ночью, когда он будет заниматься любовью с женой, его мысли наверняка обратятся к новой женщине, по крайней мере, пока он не заставит себя думать о чем-нибудь более праведном.

Дебора между тем разливала гостям ревеневое вино и суп и развлекала их болтовней, чтобы поднять настроение. У нее это получалось куда лучше, чем у мужа.

– Ни на что не променяла бы жизнь в деревне, – говорила она, – но иногда ужасно скучаю по городу. Не выйди я замуж, наверняка попыталась бы пожить там несколько лет. Я все еще хочу как-нибудь туда съездить, просто посмотреть.

Фрайерс шутливо поклонился и объявил:

– Помните, когда бы вы ни оказались в городе, для вас всегда найдется место. Не Уолдорф-Астория, конечно, но все равно довольно уютное. – Он поднял стакан. – За путешествия и их благотворное воздействие.

Остальные последовали его примеру.

– За деревенские добродетели, – ответила с улыбкой Кэрол. – И за тех, кто все еще о них помнит.

Дебора захихикала.

– И за пороки города! – Она отпила вино. – М-м-м, отлично.

Сарр с тревогой наблюдал за происходящим и гадал, не флиртуют ли Фрайерс и Дебора. Он не сумел придумать подходящий тост, молча поднес стакан к губам и сделал большой глоток, почти не чувствуя вкуса. Он видел, как границы сдвигаются, заставляя его с гостьей противостоять Деборе и Фрайерсу. Он один оставался последовательным. При этой мысли Порот почувствовал себя увереннее и наконец решился заговорить.

– Дебора, – начал он, аккуратно подбирая слова, – я знаю, как ты скучаешь по городу. Ты и прежде о нем говорила. И я сказал тебе, еще когда взял тебя в жены: ты вольна поступать, как пожелаешь. Я не буду стоять у тебя на пути. – Он сделал еще глоток и вытер губы. – Я же никогда не вернусь в этот… – Он невольно начал копировать манеру речи, что так нравилась Иораму Стуртеванту: – …оплот безбожия. Город наполнен развратом, а его жители погрязли в зависти и алчности. Даже лучшие из них поражены грехом. Это слышно в их голосах: одержимость роскошью, деньгами, всем мирским.

Порот перевел взгляд с одного лица на другое. Было ясно, что все принимают его слова всерьез. Впрочем, Фрайерс смотрел скептически. Для него, разумеется, невыносимо не находиться в центре внимания – как типично для преподавателя! – и он воспримет любую критику города как личное оскорбление. Вероятно, попытается как-нибудь утвердиться в глазах женщин. Впрочем, это вполне естественно: Господь вложил в мужчин тягу к соперничеству. Сарр понял и простил.

– И поэтому я рад, что вы сегодня с нами, – продолжил он, кивая Кэрол и Фрайерсу. – Видит Господь, я искренне верю, что вам обоим это пойдет на пользу. По крайней мере, теперь вы в безопасности, хотя бы ненадолго.

– В безопасности? – повторил Фрайерс. – От чего, уличной преступности?

Сарр покачал головой.

– Я говорю не о преступниках и не о грязи или шуме, но об опасностях для духа. Я увидел город таким, каким его видели пророки: место, которое может затмить Вавилон. Все покупают и продают – и продаются. Даже на душах есть ценник.

Фрайерс улыбнулся.

– Я бы не был так уверен, – сказал он. – Я тут попробовал прикупить парочку душ, вот только никто не согласился продать. Вечером, после моей лекции по кинематографу я просил одного…

Но Сарр не стал дожидаться объяснения.

– Возможно, стоило предложить больше, – сказал он. – Помните, вам приходится состязаться с дьяволом, а у него весь город в кармане.

Порот осознал, что до сих пор чувствует легкое головокружение. Слишком много часов на солнце. Будет как раз кстати что-нибудь поесть.

– Впрочем, – добавил он почти извиняющимся тоном, – я не всегда так думал. Ребенком я мечтал попасть в город и увидеть небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг и иногда по ночам воображал, что вижу, как он озаряет небо. Думал, что если свет означает добро, а тьма – зло, то Господу должны больше нравиться города. Я знал, что Он создал человека, а тот создал город, и думал, что Он наверняка живет там. – Порот умолк, на него внезапно нахлынули воспоминания. – Больше я так не считаю.

– Как я понимаю, поездка вышла не самой приятной, – небрежно заметил Фрайерс, бросив взгляд в сторону Кэрол. – Что случилось? Вас ограбили?

– Нет. Подозреваю, даже тогда я был крупноват для обычного грабителя. Слышал, они предпочитают нападать на старушек.

– Они не особенно разборчивы. Сколько, говорите, вам было лет?

Сарр умолк, припоминая, но тут Дебора сказала:

– Это было Рождество твоего последнего школьного года. Ты мне сам говорил.

Сарр кивнул.

– Точно. Мне только исполнилось семнадцать. Той осенью скончался мой отец, упокой Господь его душу.

– Мой отец умер тогда же, – сказала Кэрол. – В смысле, осенью. В ноябре будет ровно год.

– В самом деле? – Сарр взглянул на нее с новым интересом. – Значит, у нас есть еще одна общая черта.

Фрайерс поднял глаза, стараясь уловить намек на сговор.

– Какая же первая? То, что вы оба из деревни?

– Нет, – ответил Сарр, – то, что мы оба набожны. Мы говорили об этом, когда встретились на дороге.

– У меня в машине всего лишь играла библейская радиопередача, – сказала Кэрол. Она как будто злилась, но трудно было понять, на кого. – Что же до наших отцов…

– Мы оба пережили утрату, – сказал Сарр. Он хотел было добавить библейское высказывание о скоротечности человеческой жизни, но тут вмешалась Дебора:

– Готова поспорить, что ее  мать переживала куда сильнее, чем…

Сарр одним взглядом заставил ее умолкнуть.

– Моя мать перенесла утрату с достоинством, – сказал он, еще раз поглядев на Дебору. – Она всегда была замкнутой и не выставляла свои чувства напоказ. Но я знал, что скрывается глубоко в ее душе. И думал, что, если мне удастся найти для нее что-то интересное,  я сумею отвлечь ее от… всего, что было у нее на уме. И вот субботним утром я вытащил свои покупные брюки с карманами, надел отцовскую дубленку…

Дебора мрачно кивнула.

– Как агнец на заклание!

– …доехал на попутке до Флемингтона и сел на автобус до Нью-Йорка. Хотел привезти ей какой-нибудь подарок. Может быть, украшение. Что-нибудь ценное. – Он покачал головой. – Это было давно.

– А ваша мать, – спросила Кэрол. – Она не возражала?

Сарр болезненно поморщился.

– Я сказал ей, что останусь во Флемингтоне до темноты, чтобы найти временную работу. Тогда я, наверное, солгал ей впервые в жизни. Правда, мне вряд ли удалось ее обмануть.

– Ее никто не может обмануть, – сказала Дебора. – Она все знает.

– Но ее, кажется, никогда особенно не заботило, куда  я отправляюсь, – сказал Сарр. – Так что я поддался искушению и поехал.

Порот откинулся на спинку стула, почти физически отстраняясь от воспоминаний. В то же время он услышал царапающий звук у двери; сквозь сетку внутрь смотрели четыре совиные мордочки молодых кошек. Про себя Сарр все еще называл их котятами. Вставая, он заметил, как Кэрол повернулась и вопросительно посмотрела на Фрайерса; тот пожал плечами:

– Все нормально. Они приходят почти каждый вечер. Кажется, я начинаю к ним привыкать.

Как обычно, как только дверь открылась, младших кошек одолели сомнения, стоит ли им заходить, хотя Сарр стоял и держал для них сетку. Бвада нетерпеливо протолкалась между них и прыгнула под стол, но остальные все медлили, как будто не могли решиться. Наконец четыре кошки прошли мимо Порота с видом настороженного безразличия. Их родители, Ревекка и Азария, остались снаружи и сначала по-тигриному расхаживали вдоль ступенек, а потом пропали среди высокой травы на краю двора.

Сарр вернулся к столу, где Дебора разливала добавку супа. Кошки устроились у ее ног как ученики. Когда Сарр вернулся на место, Фрайерс поднял взгляд от тарелки.

– Ну так что, – сказал он, – в итоге вы оказались на автобусе, который нес вас к Вавилону-на-Гудзоне и бог знает каким беззакониям. Что в обязательном порядке должен сделать каждый нормальный мальчишка из Нью-Джерси.

– Или девчонка из Пенсильвании, – добавила Кэрол. – И что же произошло?

Сарр неуверенно улыбнулся.

– Боюсь, что Дебора все это уже слышала.

– И не один раз, – сказала женщина. – Но все равно, лучше закончи, раз уж начал рассказывать.

Ему, хозяину, полагалось помалкивать, что он обычно и делал, но сегодняшний вечер с самого начала пошел наперекосяк. Может быть, из-за вина.

– Ну… – Сарр сделал еще один глоток. – Хорошо. Возможно, вы чему-то научитесь на моих ошибках. Помнится, я оказался в городе немного позднее полудня. И сначала просто стоял в здании автобусного вокзала и смотрел на людей. Я никогда не видел ни столько народу в одном месте, ни столько оттенков кожи. Казалось, что я заглянул в муравейник, только этот развернулся прямо вокруг меня.

– Вы испугались? – спросила Кэрол.

– Пугаться – не в моей природе, – ответил Сарр. – Я был крупнее многих и всегда знал, что Кто-то присматривает за мной сверху.

– Трудно поверить, что вы никогда до этого не бывали в Нью-Йорке. – Фрайерс как будто уже жалел, что уступил главное место в разговоре. – До него всего-то час езды. – Он виновато оглянулся на Кэрол. – Ну, может быть два часа, если не повезет с пробками.

– Братство смотрит на такое положение дел иначе, – сказал Сарр. – Только потому, что город находится в паре часов от нас, еще не значит, что мы хотим там побывать. Наверное, половина местных жителей никогда не бывала в городе. – Дебора рядом с ним кивнула. – Они читают о нем в «Домашних известиях»…

– Те, кто не боится читать газеты, – добавила Дебора. – Некоторые тут считают грехом читать что-то, кроме Библии.

– А некоторые считают иначе, – твердо сказал Сарр. – Некоторые видят его по телевизору, если он у них есть, или даже в открытом кинотеатре в Лебаноне. Они все знают о Нью-Йорке. Просто не хотят туда ездить. Моя мать никогда там не была – и никогда не побывает. Но меня одолевало любопытство. И у меня была цель. И из-за нее я оказался в сердце муравейника и пробирался к улице.

Первым, кого я увидел, когда оказался снаружи, был низенький человечек в красном костюме: он стоял на тротуаре и звонил в обеденный колокольчик. Борода у него была такая же белая, как у брата Могга, и в два раза длиннее, но я явно видел, что это всего лишь овечья шерсть. Я, разумеется, знал, кого он изображает, в Гилеаде в это время года шагу не ступить, не наткнувшись на электронного Санта Клауса на лужайке у какого-нибудь идиота, но я и вообразить не мог, что взрослый мужчина станет так рядиться на людях.

Я стоял и какое-то время наблюдал за ним. Оказалось, что он собирает деньги на какую-то благотворительность, и я решил внести свою лепту. У меня с собой были деньги, которые я накопил, пока работал у отца в магазине, – чуть меньше сорока долларов. Теперь я понимаю, что это не такая уж большая сумма, но ничего другого у меня не было. Я сунул руку в карман и обнаружил, что деньги пропали.

До сих пор помню свои чувства: будто чем-то по голове огрели – мне стало почти дурно. Неверным шагом я пошел обратно к вокзалу, вглядывался в лицо каждого прохожего и пытался понять, кто мог так со мной поступить. Как будто надеялся угадать преступника, всего лишь посмотрев ему в глаза. И вот что я скажу: каждый, кто проходил мимо, выглядел так, будто мог это сделать. Возможно, конечно, мне так казалось из-за того, как я себя чувствовал, но клянусь, я не нашел в толпе ни одного честного лица.

В кухне стало тихо, только толстая серая кошка мурлыкала, прижимаясь к ножке его стула. Сарр вдруг со смущением заметил, что остальные давным-давно доели суп и ждут его.

– Вот, забирай! – велел он жене, резко отодвигая от себя тарелку. – Я наелся.

Пока Дебора собирала тарелки, Сарр нахмурился и отвернулся, потом нагнулся и погладил серую кошку. Кэрол выжидательно смотрела на него.

– Как ужасно, – наконец сказала она. – Вот так разом потерять все деньги! И это вечно случается с теми, у кого их и без того мало.

Джереми кивнул.

– Подозреваю, вы сели на первый же автобус до Флемингтона?

Дебора у плиты рассмеялась.

– Значит, вы совсем не знаете Сарра! – Она открыла дверцу и сунула внутрь руку с прихваткой; в духовке что-то шипело и бурлило, запах мяса стал еще сильнее. – Он ужас какой упрямый. Ни за что не сдастся без боя.

Сарр улыбнулся.

– Это уж точно. Кроме того, я настоящий осел! Мог ведь просто вернуться домой, потому что в другом кармане моих покупных брюк лежал обратный билет. Но это было бы слишком просто. Я жаждал справедливости. Возможно, Господь посылал мне знак, но я посчитал кражу проверкой. Вернулся на тротуар и какое-то время стоял и пялился на толпу. У меня была безумная мысль: может быть, удастся заметить, как карманники обчищают какого-нибудь другого ротозея. Разумеется, я ничего не увидел, – ни один вор не поведет себя настолько  глупо, – но получил добрый совет. Я почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав, опустил взгляд и увидел, что снизу на меня смотрит старый Санта. Его лицо скрывалось за бородой, но я видел его глаза, и они казались печальными. «Я видел, как украли твои деньги, – сказал он. Голос у него был тоненьким, как у старой флейты. – Двое черных мальчишек в дубленках вроде твоей. Вон туда побежали», – и указал на север, мимо вереницы баров, ломбардов и кинотеатров. Я поблагодарил старика, он пожелал мне удачи, и я пошел вдоль по улице.

Сарр умолк, когда жена поставила на стол блюдо с коричневой и шипящей ногой ягненка. За ней последовали картофель, домашнее мятное варенье его тетки Лизы и бобы, выращенные самой Деборой. Порот заметил, что Кэрол смотрит на мясо с сомнением, и предположил, что она прикидывает, во сколько оно им обошлось. Не так-то дешево, по правде сказать, особенно для человека уже в долгах, но существуют правила гостеприимства, от которых никуда не деться.

– Жаль, тогда я не мог позволить себе ничего подобного, прежде чем идти дальше, – сказал Порот, придвигая к себе блюдо, взял у Деборы разделочный нож и отрезал толстый кусок мяса. – К сожалению, у меня оставалось всего несколько центов мелочью, завязанные в платок, – ровно на одну плитку шоколада. – Он подцепил мясо и повернулся к Кэрол. – Ну-ка, давайте тарелку.

Девушка смутилась.

– Нет, спасибо. Я не ем мясо.

Сарр почувствовал укол раздражения. Так вот почему она такая худая.  Дебора выглядела расстроенной.

– Кэрол, почему же ты ничего не сказала? Я могла бы приготовить сегодня что-то другое.

– Ничего страшного, – сказала Кэрол. – Не нужно из-за меня беспокоиться. Я стала вегетарианкой еще в колледже, и мне вполне хватит того, что есть на столе.

– Джереми, что же вы меня не предупредили?

Фрайерс пожал плечами.

– Я не знал. Мы ели только спагетти. И ты, Кэрол, мне ничего не сказала.

– Извини. Видимо, как-то к слову не пришлось. Ничего страшного, честное слово. Мне вполне достаточно бобов и картошки.

– Ну хорошо, – неуверенно сказала Дебора, – Если этого точно хватит…

– Вполне, – ответила Кэрол. Она явно жалела, что тема вообще возникла. – Вон, бедному Сарру пришлось обойтись всего лишь кусочком шоколада.

– Ну, это случилось только позднее, – сказал Порот, радуясь, что она вспомнила. – В тот момент я всего лишь хотел найти свои деньги. – Он осторожно разложил мясо остальным, потом себе. – Думаю, это было глупо с моей стороны.

– По крайней мере, наивно, – откликнулся Фрайерс. – Как вы собирались опознать вора? Много кто в Нью-Йорке носит дубленки.

– Я надеялся, что Господь даст мне знак. Он никогда прежде меня не подводил.

– Правда? – спросил Фрайерс. – Еще один знак?

Сарр кивнул.

– Он не отворачивается от верующих. С этой уверенностью в сердце я продолжил идти на север. Помню, что день был сумрачным и холодным, небо оставалось серым, дул сильный ветер, но на земле не лежал снег. Под землей, должно быть, было куда теплее, потому что из отверстий в тротуаре поднимались клубы пара, и все жители города вышли на улицы, бегали от магазина к магазину и разглядывали товары в витринах. Многие вещи казались настоящими дешевками, самым замечательным в них были ценники. Не могу представить, кому эти вещи вообще были по карману. Даже будь у меня деньги, я не смог бы купить ничего приличного. Тем не менее, все вокруг тащили в руках один-два тюка. Никто не улыбался. Во всей толпе не было ни одного счастливого человека, но им, должно быть, очень хотелось заполучить все эти вещи в витринах: они дрались за них, как свиньи за объедки. Видимо, так уж горожане празднуют Рождество. Удивительно, как они его не возненавидели.

– Многие ненавидят, – сказал Фрайерс. – В это время года становится гораздо больше самоубийств и преступлений. Но вы, кажется, считаете, что люди только этого и заслуживают. – Сарр заметил раздраженный взгляд Кэрол, но Фрайерс продолжил как ни в чем не бывало: – Вы считаете, что все они порочны?

Сарр покачал головой.

– Некоторые порочны, но большинство – всего лишь жертвы, и нам нужно наказывать первых и спасать вторых. Да, иногда сложно отличить одних от других, но я не осуждаю всех поголовно. Даже женщин, которые пытались остановить меня на улице, звали, когда я проходил мимо. Я тогда не понимал, чего они хотят, но чувствовал – что-то нечисто: я видел, что они одеты не по погоде, и проходил мимо, не откликаясь, – это он добавил ради Деборы. Он не мог допустить, чтобы у нее возникли неверные мысли. – Я, разумеется, знаю о них. Все это есть в Библии, но никогда не думал, что увижу нечто подобное собственными глазами. Полагаю, кто-то из них и был порочен, «мерзостью пред Господом». Но остальные были просто жертвами города.

Дебора посмотрела на него с иронией.

– Расскажи им, что ты сделал.

– Я пытаюсь, – сказал Сарр. – Просто хочу сказать, что этот город полон искушений, я мог куда-то зайти, что-то сделать. Но я прошел мимо.

Фрайерс ухмыльнулся.

– Разумеется, без цента-то в кармане!

– Нет, сэр, – сухо отрезал Сарр, – я проявил мужество. Господь оберегал меня. Я миновал искусительниц и продолжал идти. Вдалеке виднелись деревья, как будто там заканчивался город. Я дошел до них и обнаружил долгожданный кусочек зелени за невысокой каменной стеной. Я оказался на краю Центрального парка. Я о нем слышал. Опасное место, как говорят, но я заглянул через стену и увидел, что внутри полно людей: они гуляли, ели печеные орехи или просто сидели на скамейках, засунув руки в карманы. Улица проходила как раз рядом с парком, но я доверился чутью и выбрал дорожку, которая вела в самую гущу деревьев. Наверное, мне казалось, что Господь приведет меня к ворам, которые забрали мои деньги. Но у Него были на меня другие планы…

Ветерок всколыхнул кисейные занавески на окне над раковиной. Приближалась ночь. Теперь за неровным звоном ножей и вилок слышался ровный стрекот сверчков.

– Поначалу парк казался немного неприглядным, – продолжил Сарр. – Где бы я ни оказался, все время слышал шум машин, гудки, ругань… И отовсюду, сразу за деревьями были видны здания. Может быть, летом, с листвой он выглядел бы иначе, но тогда все ветви были голыми. Кроме того, парк казался ненастоящим. По крайней мере, мне. Он должен был выглядеть как лес. Я видел, как создатели пытались одурачить людей булыжниками, ручьями и извилистыми тропинками, которые сбегали по склонам холмов. Но повсюду на земле валялся мусор, а ветви деревьев почернели от копоти. Но по мере того, как я шел все дальше на север, парк как будто начал меня затягивать. Он был просто огромным, и я все шел и шел…

– Вообще-то Центральный парк вдвое больше, чем Монако.

– Ой, Джереми, помолчи!

– …и понемногу перестал понимать, где нахожусь. Я все еще видел позади и по сторонам далекие здания, но теперь кругом стало как будто тише. Я мог расслышать, как шумит среди ветвей ветер, и вокруг почти не осталось людей, только прогуливалось несколько странных одиноких стариков. А потом, совершенно неожиданно для меня, деревья поредели, и я оказался на краю громадной лужайки. Трава почти вся погибла, местами сквозь нее проглядывала земля. Под низким серым небом все это выглядело очень печально. В отдалении несколько человек пинали мяч, но мне они были не интересны, так что я пошел вдоль края, держась поближе к деревьям. Через некоторое время они снова стали расти гуще, а земля сделалась холмистой. В одну секунду я шел по каменному мосту, а в следующую оказался в туннеле. На другой стороне больше не было видно ни лужайки, ни даже домов. Я оказался в кольце деревьев; они образовывали идеальный круг, их ветви касались друг друга, как руки детей в хороводе. И я оказался в самой середине, один-одинешенек. До меня не доносилось ни звука, ничто не отвлекало мой глаз. Можно было решить, что я оказался в центре самого густого леса на всем белом свете и рядом со мной нет никого, кроме Господа.

Я тут же понял, что это священное место, Божий заповедник в сердце порока. И мне не стыдно сказать… – Сарр вцепился в край стола и подался вперед, обращаясь в особенности к новой женщине, в которой, судя по всему, сохранилось что-то от Духа Святого. – Мне не стыдно сказать: в этом пустынном уголке я, семнадцатилетний мальчишка, чужак в этом городе, опустился на колени и стал молиться. Я сказал: «Отец, сделай меня сосудом Твоего очищения и избави меня от зла. И если Ты укажешь мне путь, я последую за Тобой». Сказав это, я начал подниматься на ноги.

И тут краем глаза как будто заметил движение за кольцом деревьев. К тому времени, как обернулся, уже ничего не было видно, но тут же оно возникло снова, только теперь вдалеке: как будто две темные тени бежали прочь между деревьев. Я видел их лишь мельком, в следующую секунду они пропали из виду, но я отчего-то был уверен, что Господь привел меня к тем черным мальчишкам, которых я искал, в дубленках вроде моей. Но, видимо, я ошибся, потому что, когда выбежал из кольца деревьев, рядом никого не оказалось. И сам лес вокруг был таким густым, со всякими ползучими растениями и подлеском, что два человека не могли пробежать сквозь него так, как я видел, рядом друг с другом, так что я решил, что видел бегущего человека и его тень или, может быть, тень птицы.

Фрайерс смотрел на него с сомнением, как будто хотел задать вопрос, но Дебора его опередила.

– Дорогой, гости, чего доброго, решат, что ты был пьян! – Она опустила глаза. – Разумеется, я-то знаю, что ты и капли в рот не берешь.

Сарр коротко ухмыльнулся.

– Я такого никогда не говорил! Но к тому времени у меня и правда довольно сильно кружилась голова. Ведь я ничего не ел с самого утра, а мне предстоял еще долгий путь.

– Обратно к автобусу? – спросила Кэрол.

– Нет, я продолжил идти на север, пока не вышел из парка. Когда он оказался позади, я повернул на поперечную улицу и стал передвигаться этаким зигзагом от одного берега острова к другому. Я искренне верил, что могу осмотреть каждый квартал. Здесь улицы были еще грязнее, а людей осталось не так много, как раньше. Но в тротуаре зияли такие же отверстия, и из них по-прежнему шел пар, как будто весь город стоял на вулкане. Мое дыхание тоже становилось паром, как у дракона, и когда я проходил сквозь очередное облако, то не мог понять, какая его часть вышла из-под земли, а какая – у меня изо рта. К тому времени я уже устал и проголодался. И, хотя до темноты оставалось несколько часов, солнце уже садилось, и воздух становился все холоднее. Большинство людей вокруг меня были черными или выглядели необычно, и к вечеру начало казаться, что я забрел в совершенно другую страну. Но я препоручил себя Господу и продолжал идти.

И чем дальше я забирался, тем больше черных лиц видел вокруг. Все оглядывались, когда я проходил мимо, кто-то с любопытством, кто-то – с каким-то другим чувством. Я видел, как несколько человек улыбнулись, как будто знали обо мне какую-то шутку, другие же смотрели с ненавистью. Один раз группа детей попыталась не пустить меня на их улицу. Они встали в линию поперек дороги и сказали – если я хочу пройти, то должен отдать им все деньги, точно как короли Иерусалима требовали пошлину с пилигримов. Но, как я сказал, меня не так просто напугать. Их было много, но я был крупнее и знал, что меня оберегает Господь. Я вывернул карманы брюк, чтобы показать, что у меня ничего нет, и пошел дальше. Никто не попытался меня остановить, а я не стал оглядываться. Так и ходил с вывернутыми карманами всю оставшуюся ночь.

– Всю оставшуюся… – Фрайерс недоверчиво уставился на него. – Вы что, провели ночь в Гарлеме?

Сарр пожал плечами.

– Не знаю. Я просто продолжал идти и не понимал, сколько прошло времени. Перестал даже беспокоиться о том, что подумает мать. З


убрать рекламу






нал только, что ночь наступила раньше обычного, у меня нет денег и все вокруг меня безбожное, уродливое и гнусное. Дома выглядели кошмарно, как будто много лет простояли заброшенными, как развалины здесь дальше по дороге, только в окнах горел свет. Магазины были подозрительными и грязными, хотя цены оставались такими же высокими. Меня поразили даже церкви. Они были похожи на магазины: распахнутые двери, афиши на фасадах. Одна называлась «Церковь Пса»… – Сарр содрогнулся. – А люди! Хотелось бы мне их забыть. Они сидели в переулках или на обочинах, а то и спали прямо на тротуарах, а рядом валялись бутылки… Уже почти наступила ночь, холод стоял невыносимый, и им следовало бы возвращаться по домам. Как и мне, но я не думал об этом, пока вокруг совсем не стемнело. Я разглядел на небе несколько тусклых звезд, но их было совсем мало – не то, что здесь. А потом по всему кварталу зажглись уличные фонари. Из-за них вокруг стало еще темнее, и звезды вовсе померкли. Думаю, в то мгновение мне стало совсем одиноко. Я поймал себя на том, что заглядываю в окна домов, мимо которых прохожу, и мечтаю о том, чтобы оказаться внутри, среди людей, какими бы черными они ни были. Внутри было так тепло и светло, особенно по сравнению с улицей, где были только бездомные, полумертвые от голода собаки да замерзшие кошки.

Сарр посмотрел вниз на Бваду, которая свернулась рядом с его стулом и деловито вылизывала пухлую заднюю лапу, растопырив пальцы и распустив блестящие когти. Во внезапной тишине она остановилась на секунду и взглянула наверх, потом вернулась к своему занятию.

– Можно подумать, что она просто добродушная старушка, – сказала Дебора, – но все это только притворство. Я видела, как она порвала руку брату Иораму.

– Ничего серьезного, – торопливо сказал Сарр, заметив беспокойный взгляд Кэрол. – Она не хотела никому навредить, как и брат Иорам. Простое недопонимание, только и всего. Не сошлись характерами.

И все же воспоминания о городе и та старая, глубокая привязанность, которую он ощущал теперь уже почти непроизвольно всякий раз, когда видел кошку, ненадолго отступили. Перед глазами у Сарра была другая картина: крик боли, в лесу стремительно исчезает серая тень, и он бросается сбивчиво извиняться, а брат Иорам яростно глядит, как его ладонь медленно наполняется кровью.

Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его? 

Как прав был Иеремия! Сколь бесконечно загадочен мир и все живущее в нем!

Сарр внезапно осознал, что Кэрол спрашивает что-то о его путешествии, и у него начинается пульсирующая головная боль. Алкоголь понемногу выветривался.

– Больше почти нечего рассказывать, – сказал он, – я не очень много запомнил. Помню драку перед баром и как один мужчина выплевывал зубы, детей, которые бросали игральные кости о стену на детской площадке, помню, как скандалила какая-то пара: мужчина орал на женщину, та орала в ответ, и оба швыряли друг другу под ноги бутылки и, клянусь, самые настоящие лампочки, до тех пор, пока весь тротуар не покрылся битым стеклом. Вы, может быть, скажете, что мне следовало вмешаться, но я придержал язык и продолжил идти на север.

Сарр ненадолго умолк, пораженный яркостью воспоминаний. Он гадал, что думает о нем Кэрол. Покажется ли он ей болтуном или дураком – или праведным героем собственного повествования? В том уголке его существа, где обитали самые темные мысли, некстати зашевелилось пробуждающееся вожделение, но Сарр его поборол.

Кэрол прекратила есть и смотрела на него нахмурившись.

– Не могу поверить, неужели все это произошло накануне Рождества! Это так отвратительно! Где прятались все приличные люди?

– Наверное, по домам, – сказал Сарр. – Я видел только тех, кто остался на улице. И все они казались безумными, и никому не было ни до чего дела. Все разговаривали сами с собой, пели как пьяные, махали руками в воздухе или во весь голос кричали на кого-то мне невидимого. Помню, мимо меня спотыкаясь прошел громадный, как медведь, негр, который разговаривал сам с собой двумя разными голосами. А за ним шел тощий белый мужчина – первый, которого я увидел в этом районе, – он смеялся, тыкал пальцем и делал знаки руками, как на параде клоунов, как будто хотел сказать: «Смотрите, он же псих!» – Сарр покрутил пальцем у виска. – Думаю, второй был куда безумнее первого.

И все вокруг было уродливым, безумным и испорченным. Я все время напоминаю себе, ровно как вы сказали, что весь остальной город не такой, не может быть таким же. Но все равно я помню только это. За целый день я не съел ничего, кроме одной шоколадки. К тому времени как дошел до верхнего конца острова, я был не в себе, в почти полуобморочном состоянии. Впереди лежали только лес и поля для спорта. Севернее идти было некуда, так что я развернулся и пошел обратно. Сегодня мне ни за что не удалось бы пройти столько миль на пустой желудок и без передышки, но тогда я был моложе и склонен к крайностям. – Сарр посмотрел мимо остальных, мимо раковины, занавесок и сетки на окне в темноту воспоминаний. – Ночь, которую я выбрал, была очень длинной, самой длинной в году, и я начинал гадать, доведется ли мне снова увидеть солнце. Каждый раз, оказавшись рядом с облаком пара, я старался пройти в самой его середине в надежде немного согреться, но к тому времени у меня так стучали зубы, что я боялся, как бы они не раскололись как фарфор, а ветер продувал мою дубленку насквозь. Казалось, я целую вечность брел мимо бесконечной череды грустных черных лиц; они были повсюду, в окнах, переулках и дверных проемах и говорили, не обращаясь ни к кому определенному.

Но наконец небо начало понемногу светлеть, я прошел две или три мили на юг и осознал, что уличные фонари погасли. От этого вокруг стало как будто получше, и я впервые подумал, что, возможно, был слишком строг и поторопился всех осудить. – Краем глаза он заметил, как Дебора едва заметно кивнула. – Я сказал себе: люди вокруг кажутся безбожниками только оттого, что никто не научил их правде, а то, что некоторые ведут себя как безумцы, еще не значит, что все они выжили из ума.

И в эту секунду, как будто чтобы это доказать, человеческий поток расступился, и я увидел, что навстречу идет изысканный на вид мужчина с кожей кофейного цвета. Он был немолод, но держался прямо. На нем были длинное серое зимнее пальто с обмотанным вокруг шеи шарфом и модная шляпа с заломом, в руке мужчина держал длинный черный зонт с блестящей деревянной ручкой. Солнце только всходило, и я наконец вспомнил, какой сегодня день, – наступило воскресное утро, – и сказал себе: «Видишь, вот добрый человек, наверное, по пути в церковь. В городе все-таки осталось несколько приличных людей». Но когда он подошел ближе, я понял, что он меня не видит. Его глаза как будто остекленели и смотрели на что-то прямо перед ним, и он рычал  себе под нос такое, что я не могу повторить даже в гневе.

И я немедленно понял, где оказался и где блуждал всю ночь. Я понял, что Всемогущий послал мне видение. Замерзшие улицы, беззвездное небо и исходящая паром земля… Кое-где адское пламя подбирается особенно близко к поверхности, и я только что прогулялся по одному из таких мест.

Это, разумеется, было предупреждением. Я выбросил из головы все мысли о деньгах и пошел дальше на юг, следя за тем, чтобы река всегда оставалась справа.

По крайней мере, теперь я знаю, что даже самая длинная ночь однажды заканчивается. К тому времени как солнце поднялось над зданиями и стало теплее, я преодолел половину дороги до автобусного вокзала. Думал, что теперь-то наверняка оказался в обычном мире и вся порочность осталась позади, так что, поравнявшись с открытым пространством за коваными воротами, со статуями и большим греческого вида строением, – университетом, где учился Джереми, как оказалось, – я решил, что наконец могу ненадолго присесть и дать отдохнуть ногам. Я видел, что в конце улицы за перекрестком поблескивает река и к воде спускается узкая полоска парка; там, судя по всему, было предостаточно скамеек. К тому времени мои скитания начали сказываться, и я страстно хотел передохнуть.

В воскресное утро в парке оказалось на удивление много пожилых людей, они выгуливали собак или просто смотрели на реку, и все выглядели приятными, миролюбивыми и довольными жизнью. Я знал, что наконец оказался среди своих. Видит Господь, это было настоящее облегчение. Несколько скамеек были уже заняты, но чуть подальше, вдали от остальных, я заметил скамейку, на которой сидел один лишь крошечный старичок, закутанный в пальто и шарф так плотно, что наружу торчала только его розовая макушка с венчиком белых волос. На коленях у него лежал коричневый бумажный пакет; я решил, что он собирается позавтракать. Но когда я сел на другом конце скамейки, он подобрал пакет и встал, как будто не любил посторонних. Мне было уже все равно. Внезапно я почувствовал такую усталость, что чуть ли глаза не слипались. Но я помню: проходя мимо, старик остановился и посмотрел на меня, и когда он улыбнулся, все его лицо как будто засветилось. Он напомнил мне моего деда или даже отца, когда тот бывал в хорошем настроении, например, после службы. Думаю, я задремал, ненадолго, всего на несколько секунд, потому что, когда я открыл глаза, старик все еще стоял передо мной с озабоченным видом. Но потом увидел, что я в порядке, кивнул и вроде как подмигнул. Потом сунул бумажный пакет в урну и пошел прочь, напевая себе под нос какую-то странную песенку.

– Терпеть не могу эту часть, – внезапно сказала Дебора. Она поднялась и ушла к плите за остатками овощей. Сарр не обратил на нее внимания.

– Я все еще помню, как он подмигнул и как небрежно, почти презрительно сунул этот пакет в мусор… После этого я, наверное, снова уснул, потому что ничего больше не помню. Во сне я видел человека с белоснежными крыльями, и мне показалось, что это мой отец вернулся в образе ангела. Не знаю, сколько я спал, но, наверное, долго, потому что, когда проснулся, меня всего трясло, пальцы в карманах дубленки сжались в кулаки, а небо потемнело. Мне показалось, что меня разбудил детский крик, но в парке не было детей и совсем мало взрослых. Время перевалило далеко за полдень. Я встряхнулся и поспешил встать со скамейки. Боже мой, как у меня болело все тело! Проходя мимо урны, я услышал едва различимый вскрик, такой тихий, как будто он доносился за много миль. Но что-то заставило меня остановиться. Я огляделся и, разумеется, обнаружил, что звук раздается из бумажного пакета.

Дебора знает, чем все закончилось. Внутри оказались остатки бутерброда – вощеная бумага, замерзшие хлебные крошки, кусочек мяса – и шесть или семь новорожденных котят. Мертвых. Замерзших, как мне кажется, хотя некоторые выглядели покалеченными, как будто…

– Дорогой, ну пожалуйста!

Сарр кивнул; видение отступило.

– Прости, Деб. Ты права. Я веду себя как дурак. Достаточно сказать, что это был вид не для доброго христианина. Но потом я заметил какое-то движение, сунул руку внутрь и обнаружил, что в одном тельце, крошечном сером комочке подо всеми остальными, все еще теплится жизнь. Я достал котенка – он был таким крохотным, что помещался у меня на ладони, – и он тихо-тихо заплакал… – Сарру показалось, что он снова слышит этот звук и ощущает холодное дыхание реки… Он снова вспомнил, как окоченели его руки и ноги, как ветер обжигал онемевшие пальцы, как он изнемог после долгого пути. Внезапно его охватила невероятная усталость.

– Магазины все еще были открыты, – наконец продолжил он. – Пожалуй, только в этом горожане и члены нашей общины похожи: мы не чураемся работать в Божий день. Но сердца продавцов в этом адском месте сделаны из камня. Никто не уступил мне молока даже на пенни – не то, чтобы я мог заплатить даже такую малость. В конце концов я попросил прощения у Господа и сам взял пакет с полки в супермаркете. Я позаботился о том, чтобы котенок поел, и согрел его теплом собственного тела. Никто ничего не увидел или, по крайней мере, никому не было дела. Кроме меня. Я переживал. И плакал. Видит Бог, один раз в жизни мне пришлось украсть – в то воскресенье, в этом вашем городе. С тех пор прошло десять с лишком лет, и я ни разу не побывал там снова.

Говорят, пути Господни неисповедимы. Я надеялся привезти домой драгоценность – и в каком-то смысле так оно и вышло. Последнее невинное создание среди порока. Всю дорогу до автобусного вокзала, а потом и до Флемингтона я держал котенка под рубашкой, прижав к телу. К тому времени как я добрался до дома, зверек почти не подавал признаков жизни, но я знал, что мать сумеет его выходить.

Кэрол отложила вилку.

– И она сумела?

– Мать Сарра может все, – сказала Дебора, возвращаясь к столу с салатом. – У нее есть дар исцеления.

– Не стану отрицать, – кивнул Сарр. – Она может заставить расти и благоденствовать все, что угодно, когда захочет.

– Значит, у этого рассказа все-таки счастливый конец. – В голосе Кэрол звучало облегчение. – Что случилось с котенком потом?

– А вы еще не догадались? – Сарр наклонился и поднял Бваду на колени. Кошка неуверенно прижала уши и вонзила когти в ткань его штанов. В этот момент она казалась неповоротливой, угрюмой и опасной, но, как только хозяин начал почесывать серебристый мех у нее на затылке, животное моргнуло, расслабилось и с почти неслышным мурлыканьем свернулось у него на коленях.

Остальные смотрели на нее и улыбались. Даже Дебора выглядела довольной, хотя она-то слышала рассказ и прежде и не особенно любила Бваду – единственную из семерых кошек, которая принадлежала только Сарру.

Но Сарр не разделял их радость. Погрузившись в воспоминания, он оказался за много лет и еще больше миль отсюда, и в мурлыканье Бвады ему слышался шум ветра под серым небом в том уединенном круге деревьев. Постепенно звук становился все громче и ниже, в нем зазвучала чуть ли не предупреждающая нотка, и Порот снова услышал странную песенку старика.


* * *

«Я оказался в компании полоумных, – думал Фрайерс. – Они все с ума посходили! Стоит кому-нибудь перднуть, а они уже думают, что это знак свыше». 

Пока фермер говорил, Джереми наблюдал за Кэрол. Девушка слушала с восхищением, и каждый раз, когда Порот молился или взывал к богу, у нее буквально загорались глаза.

Хотя, возможно, так на нее действовал вовсе не бог.

А Порот.

Фрайерс напомнил себе, что ничего другого и не следует ожидать. В конце концов, фермер куда крупнее него и в куда лучшей форме. А этот его низкий, убаюкивающий голос может заставить любую женщину вообразить, что она снова стала маленькой девочкой, и это папочка укладывает ее в кроватку.

Интересно, Порот всегда становится таким разговорчивым при новой женщине? Или, может, на него так влияет вино? Этот ревеневый настой оказался удивительно крепким. У Фрайерса самого до сих пор кружилась голова.

И, разумеется, Сарр говорил в той особенной задумчивой манере, которая, как заметил Фрайерс, особенно нравится женщинам. Ее так легко принять за настоящее глубокомыслие.

В конце концов, Фрайерс решил, что пригласить Кэрол на ферму было дурной затеей. Тут явно хозяйствует Сарр. Это его мир.

– Не стану отрицать, – говорил между тем фермер, обращаясь к Кэрол. – Меня до сих пор влекут огни города. Но я стал мудрее. Знаю, это звучит заносчиво, но так оно и есть, и я знаю, какого пути следует держаться. Нам нужно отвергнуть все мирское, все, что так любит город: порочность, безделье, тягу к земным благам. И вам тоже. Вам следует вернуться к неизменному: земле… и Богу.

Вот мерзавец! Прикрывается богом, чтобы произвести впечатление на мою девушку! 

– И я не пытаюсь убедить кого-то в том, что нам с Деборой легко живется или что здесь есть чем заняться, кроме работы. Но мы живем так, как хочет Господь, как жили люди в Библии. – Порот обвел жестом кухню, дом, поля и леса за ним. – По правде сказать, мы хотим лишь жить по велению пророка: «Остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему».

Кэрол кивнула, как будто поняла.

– Да, – сказала она, – Иеремия. Я сегодня все время слышала отрывки из его пророчеств по радио. Судя по всему, в вашей местности он пользуется большим уважением.

Деборе эти слова, судя по всему, показались ужасно забавными. Но не ее мужу.

– Он – пророк нашей общины, – пояснил он.

– Что оказалось кстати, – вмешался Фрайерс. – Иногда кажется, что мне позволили здесь поселиться только из-за имени.

Кэрол как будто не услышала. Она неотрывно смотрела на Сарра.

– Я только не понимаю, – сказала девушка, – где вы прячете свою церковь? Я объехала весь Гилеад и ни одной не увидела.

– Ой, да у нас нет церкви. – Дебора поднялась на ноги. – Мы собираемся в домах у членов общины. Ближе к концу месяца встреча пройдет и в нашем доме. Можешь приехать и на все посмотреть собственными глазами.

– Мы следуем завету Писания, – добавил Сарр. – «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

Кэрол кивнула.

– Понятно. Из Матфея, да?

– Смотри-ка, – удивленно воскликнул Фрайерс, – а ты неплохо знаешь Библию!

Девушка немного смутилась.

– А я не говорила? Я двенадцать лет проучилась в приходской школе.

Фрайерс удивленно поднял брови.

– Надо же! Я знал, что ты католичка, но… наверное, просто воображал тебя обычной деревенской девчонкой из маленькой школы из красного кирпича где-то в глуши.

Он попытался припомнить, упоминала ли она приходскую школу за обедом на прошлой неделе. Наверное, он столько говорил, что у нее просто не было такой возможности.

– Ты многого  обо мне не знаешь, Джереми, – сказала Кэрол, потом повернулась к Сарру. – Я, может, и смотрю на вещи немного иначе, но тоже стараюсь жить по воле Господней.

Фрайерс почувствовал себя чужим. Эти двое говорят так, будто они с богом на короткой ноге. Но Джереми, вероятно, не захотел бы повстречаться темной ночью с таким богом, в какого верят Пороты.

Откинувшись на спинку кресла, Фрайерс уставился в окно над раковиной. Эту ночь вполне можно было назвать темной. Луна, судя по всему, скрылась за облаком, и только бледная полоска над деревьями напоминала о ее существовании. Фрайерсу пришла на ум строчка из стихотворения Роберта Блая: На ферме тьма побеждает.  Хотя члены Братства, без сомнения, стали бы настаивать на том, что и тьма здесь от бога.

Рядом с ним Дебора убирала тарелки из-под салата. Пороты ели салат по-европейски, перед десертом.

– Эй. – Толкнула она его легонько в плечо, – возвращайтесь на землю. Я вовсю расстаралась, чтобы приготовить следующее блюдо.

Это оказался горячий индейский пудинг, почти три часа простоявший в духовке. Он готовился из кукурузной муки и патоки и подавался со свежими сливками прямиком с фермы Вердоков.

– Кэрол, – сказала Дебора, – надеюсь, хоть это, по крайней мере, не вызовет у тебя никаких возражений.

– Ни малейших, – ответила Кэрол. Она с легким ужасом округлила глаза при виде щедрых порций, которые Дебора разложила по тарелкам. – Боже мой, удивительно, как вы после этого можете держаться на ногах!

Фрайерс сочувственно кивнул.

– Я все еще пытаюсь понять, как им удается оставаться такими худыми.

– Мне приходится следить за мужем во все глаза! – рассмеялась Дебора. – Иначе он один съел бы все блюдо.

Порот задумчиво начисто облизал ложку и поднял глаза.

– А ведь меня предупреждали об этом, когда я на тебе женился, – сказал он. – Мне все говорили: «Сарр, эта женщина из Сидона заморит тебя голодом!» – Он взглянул на жену с обожанием. – Но, по правде сказать, мы с Деборой все время работаем. С утра до ночи, по семь дней в неделю. Так не потолстеешь. Мы не сидим целыми днями на месте.

Повисла тишина. Фрайерс решил, что Порот обращается к нему. Он выдавил улыбку. Не нарывайся. 

– О, в физическом труде есть свои прелести. В конце концов, кому что больше нравится. Но как сказал философ фермеру: «пока ты кормишь свиней, твой мозг голодает».

Он украдкой взглянул на Кэрол и заметил улыбку. Может, вечер еще можно спасти.

– Кстати, я не рассказывал тебе, какие я делаю упражнения? – Пока Дебора убирала кувшин и ставила на стол подаренное Рози вино, Фрайерс пустился описывать свои ежедневные занятия: приседания, отжимания, растяжку для спины. – А еще я немного занимался бегом. – Услышал он собственные слова. – Здесь бегать куда интереснее, чем в городе. Тише и меньше людей. Может быть, потом я исследую другой конец дороги или устрою прогулку до тех холмов…

Он слушал собственную бесцельную, пустую болтовню; нью-йоркская светская беседа как она есть. Но, вероятно, он перестарался, потому что Кэрол снова повернулась к Сарру, который все это время сидел молча и не улыбался. Фрайерс догадался, что они разделяют нечто, ему недоступное.

Дебора посмотрела на него с сочувственной улыбкой.

– По мне, звучит замечательно, – заметила она. – Куда интереснее, чем мыть посуду. – Она встала из-за стола и стала собирать тарелки.

Кэрол как будто пробудилась.

– Ой, может, я могу помочь?

– Не стану отказываться! – Дебора бросила ей полотенце. – Будешь вытирать.

Ни Порот, ни Фрайерс даже не сдвинулись с места. Несколько дней назад Фрайерс предложил было помощь, но Дебора вежливо отказалась; по ее словам, это было «женской работой». Тогда он поразился, услышав от нее подобные слова, но с радостью уступил. Раз уж она так уважает традиции, кто он такой, чтобы ее переубеждать?

Фрайерс воспользовался тем, что они с Сарром остались наедине. Вытащив бумажник, он достал десятидолларовую купюру и негромко сказал:

– За ужин. Спасибо. Все было очень вкусно.

Порот слабо улыбнулся и покачал головой, даже не взглянув на деньги.

– Берите, – настаивал Фрайерс. – Я хочу возместить ваши расходы. За Кэрол. В конце концов, она моя гостья, а не ваша.

Порот как будто не понял намека. Слова гостя его как будто даже обидели. Возможно, этим вечером фермер говорил куда более искренне, чем показалось Фрайерсу.

– Уберите деньги, Джереми, – тихо сказал он. – Я знаю, вы не хотите меня обидеть, но я не могу их принять. Наше гостеприимство распространяется на всех; ваши гости у нас в гостях. По правде сказать, я сожалею о каждом центе, что мы уже взяли с вас. Я считаю вас гостем и хотел бы, чтобы мы могли обращаться с вами соответственно.

Проклятие, как по-христиански!  Как раз, когда Фрайерсу так хотелось его пнуть, фермер взял и повернул все так, чтобы он почувствовал себя виноватым.

Кэрол вытерла руки посудным полотенцем, зевнула и тут только осознала, насколько устала. Наверняка уснет, как только голова коснется подушки. И при мысли о постели девушка вспомнила о подарке, который Рози передал для Джереми, и о книге, которую она привезла с собой. Старик сказал, что ее следует читать перед сном, а они наверняка уже скоро разойдутся спать. Девушка повернулась к Деборе, которая стояла рядом, у раковины.

– Мне нужно ненадолго подняться наверх, – сказала она, понизив голос, хотя мужчины за столом все еще разговаривали. – Один мой знакомый передал подарок для Джереми.

Кэрол заметила, что Фрайерс поднял голову, когда она собралась выйти из кухни. Он выглядел расстроенным – вероятно, опасался, что она уже не вернется.

– Я сейчас вернусь, – заверила Кэрол.

В маленькой гостиной с низким потолком вокруг плетеного половика была расставлена простая сосновая мебель. На деревянном полу возле лавки валялись несколько не слишком чистых на вид сельскохозяйственных инструментов. Из-под ржавчины проглядывал блестящий металл, как будто Пороты полировали их по вечерам для развлечения. В углу у лестницы стояли большие напольные часы; в тишине их тиканье разносилось по всему дому. У противоположной стены стоял письменный стол, пыльная полка над ним была заставлена книгами, по большей части учебниками для колледжей. Кэрол разглядела «Основы социальных изменений» и томик вдохновляющих изречений. По их виду было ясно, что книги давно не брали в руки, но Порот явно не сумел заставить себя их выкинуть, убрать на чердак или в подвал. Возможно, книги были предметом его гордости – или искушением, которое нужно побороть.

У каменного очага стояли метла из кукурузных листьев и железные каминные щипцы. В комнате витал запах дерева, лимонного масла и угля. Хотя очаг уже какое-то время стоял без дела, им явно часто пользовались в зимние месяцы. Подойдя поближе, Кэрол остановилась, чтобы прочитать надпись на висящей у трубы простой деревянной табличке, на которой было выжжено изречение какого-то Коули: Плуг на поле…  На каминной полке под табличкой лежал венок из засохших цветов, несколько фарфоровых кошек (часть статуэток была оббитой или сломанной) и крошечный деревянный «погодный домик» с барометром, перед которым стояла фигурка мужчины – значит, скоро будет дождь. Мужчина был очень похож на Сарра.

Кэрол взяла со стола горящую лампу и поспешила наверх. Пока она в неверном свете искала в сумке книгу и сверток, со стены на нее добродушно смотрел улыбчивый лунный диск. Настоящая луна за окном скрывалась за облаком. Кэрол на секунду прижалась лицом к окну и попыталась разглядеть длинный гостевой дом и амбар. Найти их оказалось непросто. Девушка забыла, как темно становится за городом, как только опускается солнце.

Джереми останется внизу один… Ну, тут уж ничего не поделаешь. Она ни под каким предлогом не станет тайком спускаться к нему, рискуя обидеть Поротов. Кроме того, она слишком устала и не могла даже думать о том, чтобы провести с ним ночь. Ее утомили долгая поездка, вино и эта его глупая болтовня. Девушка весь вечер ощущала на себе пристальный взгляд Сарра и, пусть и ненадолго, почувствовала себя самой желанной женщиной в доме. Джереми внезапно стал казаться слишком грубым и нетерпеливым.

Но, если честно, она все решила еще днем, когда увидела это ужасное серое здание, где поселился Джереми. Оно было уродливым даже для курятника, прямо какой-то заброшенный армейский барак. Конечно, Джереми попытался как-то его оживить: белье было сложено, мебель отполирована, все книги расставлены по местам – но от этого обстановка в комнате почему-то стала только еще более гнетущей. Срезанные розы в вазе рядом с кроватью не могли скрыть вездесущий запах плесени (при этом воспоминании девушка снова поморщилась) и инсектицида. Деревья заглядывали внутрь, как будто ждали жертвоприношения; они росли так близко, что их тени падали на подушку. Кэрол была рада тому, что проведет ночь здесь, в доме.

Мужчины все еще сидели за столом со стаканами вина. Сарр возился со старенькой трубкой, Дебора протирала стол рядом с раковиной. Пороты выглядели уставшими, но Джереми оставался бодрым и оживленным, как обычно. Впрочем, нет: Кэрол заметила, что его нога перестала нервно покачиваться под столом, как случалось прежде в Нью-Йорке. Деревенская жизнь явно приносила хоть какую-то пользу.

– Вспомнить, например, слова Батлера, – говорил Фрайерс; боже мой, он никогда не затыкается!  – о том, что он предпочитает покупать молоко, а не иметь корову. И давайте говорить по-честному, в этом есть доля правды. Мне, например, кажется, что снимать квартиру лучше, чем иметь дом.

– С другой стороны, – возразила Дебора и захихикала, – вы наверняка предпочли бы жену, а не…

Все подняли головы, когда вошла Кэрол.

– Джереми, – сказала девушка, – вообще-то я сегодня приехала не с пустыми руками. – Она с улыбкой встала у его стула. – Я должна отдать тебе целых две вещи: книгу, которую ты хотел… – Она нарочито торжественно положила том на стол перед Фрайерсом. – Согласно моим инструкциям, тебе следует открыть ее перед сном. А это подарок от Рози… – Кэрол положила сверток рядом с книгой. – Его ты можешь открыть прямо сейчас

Дебора подошла к столу.

– О, Джереми, настоящий везунчик! – сказала она. Потом провела пальцами по выпуклому орнаменту на желтой обложке. – Да, нынче таких не делают.

– Что это за книга? – спросил Сарр. Он даже не попытался к ней прикоснуться.

– А, вспомнил, – ответил Фрайерс, разворачивая сверток. – Просто сборник рассказов, только и всего. Мне нужно кое-что из нее для моей работы.

– Я взяла ее из библиотеки Линдауэра, – добавила Кэрол. – Завтра нужно будет забрать ее с собой.

Дебора подняла книгу и осмотрела корешок.

– Да, действительно, – сказала она, – библиотечная книга. «Дом душ». – Она с улыбкой посмотрела на Фрайерса. – Судя по всему, это будет отличным снотворным.

Фрайерс размотал бумагу на подарке Рози и теперь разглядывал небольшую картонную упаковку.

– Дин-нод… – расшифровал он декоративные золотые буквы на обложке. Потом раскрыл упаковку. – Какая-то колода карт.

– Рози сказал, что они похожи на таро, – пояснила Кэрол, заглядывая ему через плечо. Она сама еще не видела эти карты. – Он сказал, что «диннод» означает «картинки» на валлийском. Они, вроде как, соответствуют двадцати двум… как их там? Фигурные карты.

– Старшие арканы, – сказал Сарр.

Все посмотрели на него.

– Дорогой, ты знаешь, что это такое? – спросила Дебора.

– Я знаю, что такое таро. Но об этих никогда не слышал. – Сарр неуверенно поглядел на карты. На верхней красовалось круглое желтое лицо с подписью «Солнце». – По крайней мере, я не уверен. Мне нужно будет кое-что почитать.

– Сарр прочитал больше странных книг, чем все, с кем я знакома, – сказала Дебора, устраиваясь рядом с мужем. – Он знает почти столько же, сколько его мать.

Порот покачал головой.

– Я в этом уверена, любовь моя, – сказала женщина. – Просто она знает это без всякого чтения.

– Я ни о чем таком никогда не слышал, – сказал Фрайерс, который все это время разглядывал коробку. – Здесь ничего не написано про Уэльс. Только: «Изготовлено в США, компания "Кристал-Новелти", Кранстон, штат Род-Айленд» и «Правила игры


убрать рекламу






прилагаются». Но тут нет  никаких правил. – Он продемонстрировал им пустую коробку.

– Ну вот! Как обидно! – сказала Кэрол. – А сзади ничего не написано?

Фрайерс перевернул упаковку.

– Не-а. Здесь только «Для использования в развлекательных целях». – Взяв в руки колоду, он отложил первую карту. Картинка на второй изображала лунный серп. – Наверное, имеется в виду, что их нельзя использовать для азартных игр.

– Разумеется, – сказала Кэрол. – Они для предсказаний. Ведь так, Сарр?

Порот пожал плечами.

– Возможно. Что говорил ваш знакомый?

– Рози? Ничего. Но разве таро не для этого? – Девушка села за стол и протянула руку за картой с луной. Белый безликий серп сиял посреди багрового неба. Между двух рогов сияла звезда.

– Вот только в колоде таро семьдесят восемь карт, – осторожно сказал Сарр. – В этой всего… сколько вы сказали, двадцать две?

– Надо проверить, – откликнулся Фрайерс.

Он начал перебирать колоду, пересчитывая карты. Кэрол между тем читала названия.

– Солнце.

Лицо показалось ей загадочным, жестоким и определенно не солнечным.

– Луна.

– Посмотрите, – сказала Дебора, – где находится звезда. Разве такое возможно?

– Что-то такое упоминается в «Сказании о старом мореходе», – сказал Фрайерс и прошептал под нос: «Два» . – В какой-то момент он подымает голову и видит такую луну.

– Но это неестественно.

– В том-то и смысл.

– Книга.

– Точь-в-точь как эта , – указала Дебора на «Дом душ». Книга на карте была толстой и горчично-желтой. Названия на обложке не было.

– Птица.

Изящное белое создание с алым пятном на груди.

– Наблюдатели.

– Это же просто кошки, – сказала Дебора.

Кэрол присмотрелась.

– И правда. Интересно, почему их так назвали?

Фрайерс достал следующую карту.

– Мотылек.

Кэрол решила, что он больше похож на два склеенных вместе древесных листка. Странный подарок Рози, который в каком-то смысле стал и ее  подарком, немного разочаровал девушку. Изображения были не слишком симпатичными яркими литографиями. И какой в них толк, если в коробке все равно нет правил?

– Жезл.

Черный как смоль и отполированный до блеска.

– Забавно, – сказал Фрайерс. – У него сбоку как будто отверстия.

– Следующим идет… Дхол?

– Что?

Дебора вытянула шею, чтобы лучше видеть, Сарр подозрительно прищурился. Карта изображала какое-то грязно-черное четвероногое существо; оно выглядело кривобоким и недоделанным, как мышь из папье-маше.

– Наверное, опечатка, – предположила Кэрол. – Может быть, имелся в виду дог? Или волк?

– Дорогой, может ты и об этом что-нибудь разузнаешь?

– Змей.

Что-то бледное и извилистое. Кэрол удивилась. Она ожидала увидеть обычного красного валлийского дракона.

– Холм… Влюбленные.

Улыбающиеся мужчина и женщина.

– Око.

Один-единственный выпученный глаз среди ветвей.

– Роза.

Кэрол трудно было определить, отчего изображение вызвало у нее столь сильную неприязнь. Может быть, из-за того, что внутренние заостренные лепестки были похожи на зубы.

– Свадьба.

Существо рядом с женщиной почему-то выглядело как непонятное создание с предыдущей картинки.

– Пруд.

Вода в окружении зелени.

– Дерево.

– Это та же картинка, что и раньше, – сказала Дебора. – Глаз.

– Действительно, – сказала Кэрол. Она была горько разочарована. – Наверное, еще одна опечатка.

Колода была очень странной и явно дешевой. Фрайерс достал следующую карту.

– Странно, – сказала Кэрол, – у этой и вовсе нет названия.

На карте был лишь простой узор в виде трех кругов один в другом, пересеченных вертикальной красной линией.

– Может, это что-то вроде джокера, – предположил Фрайерс и перевернул следующую карту.

– Весна.

Пейзаж на карте был целиком нарисован белым.

– Как странно , – сказала Кэрол. – Белым же обычно рисуют зиму.

– Лето.

Пейзаж, полностью нарисованный зеленым.

– Осень.

Красным.

– А, вот и зима.

Вся земля была черной, как после пожара.

– Последняя, – сказал Фрайерс. – Двадцать две.

– Яйцо. – Кэрол скривилась. – Это, наверное, какая-то шутка?

На карте была изображена Земля или, по крайней мере, шар со знакомыми силуэтами континентов.

– Ну что тут скажешь, – произнес Фрайерс, пытаясь изобразить сердечность, – этот твой Рози умеет придумывать странные подарки. Мне нужно написать ему письмо с благодарностью.

Он постучал колодой по столу, чтобы заново выровнять карты. Солнечный диск на верхнем изображении смотрел в потолок.

– «Со взором жестким и пустым, как солнце»[5],– процитировал Фрайерс. – Кому погадать? Я понятия не имею, что означают все эти картинки, но могу что-нибудь выдумать.

– Нет, спасибо, – сказала Кэрол. – Я очень устала с дороги. Сам знаешь, как это бывает, когда выбираешься из города. – Девушка отодвинула стул и встала. Она буквально валилась  с ног! – И, кажется, я переборщила с вином. Думаю, мне лучше пойти спать.

Она заметила, как померкла улыбка Фрайерса.

– Мы тоже устали, – сказал Сарр. – Так что скоро пойдем наверх.

Кэрол замерла, неуверенно глядя на Джереми сверху вниз. Потом передала ему желтую книгу.

– И не забудь про книгу, – попыталась она его подбодрить. – Завтра мне нужно забрать ее с собой.

Фрайерс уставился на книгу с несчастным видом, как будто она была его смертным приговором.

– Ах, да. Спасибо, – глаз он так и не поднял.

– Ну тогда… – Кэрол пожелала всем спокойной ночи, а потом внезапно наклонилась и поцеловала Джереми в щеку. Интересно, что он при этом подумал? И, главное, что подумал Сарр? Ну и ладно. В конце концов, не станут же они возражать против простого поцелуя! Выходя из кухни, девушка ощущала на себе взгляд Сарра, но не могла понять, что он чувствует.

Зато в Джереми не было ничего загадочного. Поднявшись к себе на второй этаж, Кэрол выглянула из окна и увидела, как он вышел из дома с книгой под мышкой и неохотно поплелся через лужайку к флигелю. Несколько секунд свет из кухни выхватывал его из темноты, потом ночь окутала его, как саван.


* * *

Если бы Рошель отказалась от второго стакана вина и остатка косяка, то заметила бы, что замок на двери подъезда сломан во второй раз за неделю. Дверь распахнулась, когда девушка на нее облокотилась, и захлопнулась у нее за спиной; по облицованному плиткой коридору разнеслось эхо металлического гула. Внутри стало темнее, чем раньше. Прежде в дальнем конце коридора было на пару лампочек больше, но их, наверное, кто-нибудь украл, и теперь проход к лифту скрывался в тени.

Но было уже поздно, и Рошель не могла и не хотела думать о том, что бы это могло значить. Оставив за дверью уличную тьму, она нетвердым шагом пошла к лифту.

Она чувствовала себя обманутой. Бадди так и не появился, и девушка не смогла до него дозвониться. Вечеринка прошла довольно весело и без него, Рошель знала почти всех участников и дала свой номер одному из хозяйских приятелей, который пялился на нее весь вечер, а ближе к концу подошел поболтать. Но потом, уже в такси, ее снова одолели грусть и смутное ощущение предательства. Кэрол уехала на выходные, вся в восторге по поводу какого-то парня, с которым даже не спала, и впервые за много месяцев квартира была в полном их с Бадди распоряжении; не пришлось бы терпеть завистливое одиночество Кэрол и заниматься любовью тайком, чтобы ее не потревожить. Но в итоге Рошель возвращалась домой одна. Ночь пропала даром.

Уличный фонарь у двери здания не работал уже почти неделю. Луна давно скрылась за крышами. Под действием алкоголя девушка дала водителю слишком щедрые чаевые и ударилась коленом, когда выбиралась из машины. Теперь она остановилась посреди коридора и потерла ушибленное место, потом слепо пошла вперед. Что-то внутри нее сжалось при мысли о ждущих наверху темных и тихих комнатах и пустом месте на постели рядом с ней.

Повернув к лифту, Рошель чуть не упала, споткнувшись о сваленный у дальней стены и почти невидимый в тени сверток тряпья. Девушка беззвучно выругалась. Как только наберется достаточно денег, она съедет из этой дыры. Хватит с нее заваленных мусором коридоров.

Но когда перед Рошель открылась исцарапанная металлическая дверь лифта, сверток поднялся и вошел следом за ней.

Трезвея, девушка обернулась и обнаружила рядом с собой тощую сморщенную старуху, грязную и сгорбленную настолько, что ее спина сгибалась почти пополам. Она стояла отвернувшись, как будто из уважения или от страха, но в свете единственной голой лампочки Рошель смогла разглядеть копну свалявшихся волос, глубокие морщины, пятна на коже и сжатые как в молитве пухлые розовые ручки. Они показались девушке особенно неприятными.

Нажав кнопку своего этажа, она отодвинулась подальше. Металлическая дверь скользнула на место.

– Вы здесь живете? – услышала Рошель собственный голос. В тесном пространстве ее тон казался грубым.

Старуха не ответила. Но когда кабина начала двигаться, под лохмотьями что-то зашевелилось.

– Я к вам обращаюсь! – резко прикрикнула Рошель. – Если вы здесь не живете…

У нее перехватило дыхание. Существо повернулось к ней и начало распрямляться. Лампочка под потолком погасла с едва слышным хлопком. В наступившей темноте раздался единственный отчаянный вскрик. Потом на горле девушки сомкнулись пухлые розовые ручки.


* * *

Ночь была наполнена стрекотанием сверчков – громадная машина жизни продолжала свою бесконечную, бездумную работу. Над травой сияли светляки. Летучие мыши порхали под карнизами амбара. Ветви яблони перед кухонными окнами ярко светились на фоне темноты.

Фрайерс печально поглядел на небо, запоздало гадая, не следовало ли предложить Кэрол прогуляться. Но время казалось неподходящим. Ночь была темной и неприветливой, луна практически скрылась за облаками. И потом, этот предлог был слишком очевидным; Джереми выглядел бы полным дураком, если бы девушка отказалась.

Нет, он не мог ничего сделать или сказать, чтобы выманить ее наружу. По крайней мере, не при Поротах. Любая попытка выглядела бы слишком жалко.

Мрачно вспоминая снисходительный поцелуйчик, которым Кэрол одарила его на прощание, Фрайерс убрел в свою комнату.

Даже не предполагал, что буду этим вечером что-то писать. Наверное, я воображал, что Кэрол будет здесь, рядом со мной всю ночь… Но она сейчас в доме, готовится отойти ко сну праведных в этой ужасной комнатушке, а я сижу здесь один, корябаю что-то в дневнике в надежде забыться в сомнительном утешении прозы.

Я, наверное, сам виноват. Ей, скорее всего, неудобно было проявлять чувства на глазах у Поротов, а я недостаточно ее поддерживал. И, может, она действительно устала…

Мне следовало быть настойчивее. Не веди я себя как чертов джентльмен, она сейчас была бы здесь. А завтра ей нужно возвращаться в город!

Теперь у меня еще и разболелась голова, наверняка из-за этого вина от Рози.

Черт.


Фрайерс выместил злость на насекомых. Полчаса он обходил комнату с баллончиком инсектицида в поисках жертв.

И нашел немало. Сколько бы раз он ни заглядывал в какой-нибудь угол, на потолок, в щели вокруг оконных рам или под подоконником, всегда находилось что-нибудь новенькое. От насекомых просто спасу не было.

Каждый раз, углядев очередного незваного гостя, Фрайерс поливал его струей инсектицида. После этого пауки скорчивались почти как люди в глубоком отчаянии, прижав колени к груди. Может, Фрайерс их и пожалел бы, не будь их коричневые лапки такими волосатыми, а глаза – такими жестокими. Он щедро облил нескольких крупных жуков, которые цеплялись к сеткам и пытались проникнуть внутрь, и те задергались и упали в темноту. Умирая, пауки-сенокосцы сворачивались в клубок, жирные раздутые гусеницы отчаянно извивались. Фрайерс старался не убивать мотыльков (если только их стук не казался ему слишком надоедливым): они выглядели такими хрупкими, с такой надеждой и отчаянием стремились к свету, их брюшки были такими бледными на фоне окружающей темноты.

Но по-настоящему нравились ему только светлячки. Джереми случайно облил инсектицидом несколько штук, сидящих на сетке. После этого они перестали мигать и долго излучали ровный холодный свет, пока наконец не погасли навсегда.

«Это единственный знак , – решил Фрайерс. – Мертвые не подмигивают». 

И тут началось пение. Приглушенный звук доносился из темноты, из фермерского дома. Пороты пели свои гимны.

Фрайерс слышал их и раньше; фермеры называли это вечерним поклонением.

Но никогда раньше они не пели так поздно – и так рьяно. Наверное, каялись за пару стаканов вина за ужином. Ужасный грех!


Милость небесную Боже нам дал —
Больше, чем наши грех и вина.
Сверху, Ягненок где кровь проливал, —
Прямо с Голгофы струится она.[6]

Половик был свернут и лежал в стороне. Сарр и Дебора стояли на коленях на голом полу; три кошки внимательно наблюдали за ними. Супруги сложили руки перед собой и крепко зажмурили глаза. Казалось, будто они умоляют кого-то, живущего в их воображении.


Грех – как пятно, скрыть себя не дает;
Есть ли где средство, чтоб смыть его враз?

Голоса становились все громче по мере того, как они отдавались песне.


Глянь! вот поток темно-красный течет —
Снега белее он сделает нас.

На секунду Сарр представил себе Кэрол в соседней комнате, как ее рыжие, почти алые, волосы касаются белой подушки…


Великая, щедрая милость Господня,
Что может очистить тебя и простить…

Порот сосредоточился на пении и еще возвысил голос, стараясь вернуть утраченное чувство.


Великая, щедрая милость Господня,
Что явлена наши грехи отпустить.

Когда началось пение, Кэрол уже почти уснула. Ее веки на секунду затрепетали, но она так устала, – странно, она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько  уставшей, – что тут же снова погрузилась в сон, и слова песни вплелись в ее видения.


Иногда дни темны, и нельзя отыскать
Лик Спасителя на небесах…

Лицо Джереми… Лицо Сарра, его темные, внимательные глаза… Черное существо среди ветвей… Кэрол вздрогнула и проснулась, на секунду вспомнила «Диннод» и попыталась снова уснуть.


Но хоть тьма и скрывает,
Человечество знает,
Что он там, чтоб развеять наш страх.

Сон пришел снова, и Сарр… Джереми… Господь держит ее за руку.


Вся комната пропиталась запахом инсектицида. Фрайерс отложил баллончик и решил, что на сегодня хватит. Теперь он с мрачным видом сидел на кровати и прислушивался к голосам, что доносились до флигеля. От этого он чувствовал себя еще более покинутым. Все остальные там, в доме, он же изгнан до рассвета.

Интересно, поет ли с ними Кэрол? Вряд ли, хотя ему трудно было разобрать отдельные голоса. Наверное, уже легла. Интересно, думает ли она обо мне?  Фрайерс многое бы отдал, лишь бы оказаться сейчас с ней…

Внезапно пение прекратилось. Фрайерс вообразил, как Пороты забираются в постель, и позавидовал им: привычному соприкосновению тел, тому, как матрас слегка проседает под их весом. Теперь умолкло все, кроме сверчков.

К сожалению, Фрайерс не чувствовал усталости. Наоборот, его до сих пор наполняло беспокойство и нервная энергия. Неприятное ощущение, оставшееся после вина, наконец прошло.

Может быть, отвлечься помогут чужие мысли? Фрайерс разделся и накинул халат. Оглядев комнату в поисках подходящего чтения, наткнулся на желтую обложку привезенной Кэрол книги. Джереми устроился за столом и попытался припомнить все, что знал об авторе. Мэкен был сыном валлийского священника, но переехал в Лондон и много лет прожил в одиночестве, одолеваемый видениями странных языческих ритуалов, голодая и тоскуя по родным зеленым холмам. Лавкрафт очень высоко отзывался о нем в своем обзоре жанра.

Фрайерс стал перелистывать страницы в поисках рассказа, который так хвалил старик, «Белые люди». Он оказался почти в середине; книга легко раскрылась на нужном месте. Кто-то – может быть, сам Рози, ведь он явно что-то писал тогда на полях! – вывел карандашом над заголовком: «Действенно только если читать при лунном свете». 

Интересно было бы попробовать – разумеется, просто шутки ради. Жаль, что сегодня луну закрывают облака. Фрайерс на пробу выключил настольную лампу. К его удивлению, проникающий в комнату лунный свет оказался куда ярче, чем он думал; прямоугольник белого света падал на кровать и отчасти на пол, но рабочий стол все равно оставался в тени. Выглянув в окно, Фрайерс обнаружил, что облака начали рассеиваться и луна теперь светит без помех.

Джереми пересел со стула на край кровати и положил книгу на подоконник. Оказалось, что, прищурившись, он может кое-как разобрать слова на странице. Забавно будет попытаться прочитать рассказ именно так. Может, потом удастся уснуть.

Раскрыв книгу в лунном свете, Фрайерс начал читать.


Его глаза двигались все быстрее. Они сновали туда-сюда как суетливые насекомые, но взгляд остекленел, как будто уже не он читал слова на странице, но они читали его. Фрайерс словно превратился в одного из жуков, которых он сам скидывал в ручей, и быстрый поток подхватывал их и нес… к каким стремнинам?

Рамочное повествование с высокопарными рассуждениями о человеческой душе и «значении греха» в прологе его озадачило, он не мог даже понять, где разворачиваются события. Определенно где-то в деревне, в доме рядом с лесом, холмами, прудами и полянами, с потаенными уголками.

Но основная часть, выдержки из дневника девочки, поражала, даже ошеломляла. Она как будто обращалась лично к нему.

«Передо мной была загадочная темнота долины, позади меня – высокая стена травы, а вокруг нависал лес, из-за которого лощина стала такой потайной …» 

Фрайерс читал так быстро, как мог; чувство языческого восторга, ритуалы, которые не смеет описать человек, выглядывающие из теней и из-за листвы зловещие личики, – рассказ был самым увлекательным произведением на свете. Джереми начал читать строчки шепотом, слова лились все быстрее и быстрее…

«Я знала, что вокруг никого нет и меня никто не увидит… И тогда я сказала другие слова и сделала нужные знаки». 

И, закончив чтение, он был уже почти уверен, что слышит другой голос, тише и древнее его собственного. Тот нашептывал что-то еще более странное на языке, который Фрайерс как будто мог смутно припомнить.

Он не представлял, сколько прошло времени. Возможно, несколько часов. От напора слов все еще кружилась голова; хотя, возможно, он просто утомился, пока читал при таком слабом свете. Несколько заплутавших в темной комнате мух бились об оконные сетки, сверчки продолжали свою монотонную песню, возле ручья безумными свирелями заливались лягушки, но Фрайерс ничего этого больше не слышал. Все еще находясь под действием рассказа, он сбросил халат, пересек комнату, открыл дверь и вышел в темноту.

Вот только снаружи не было темно. Он вышел в совершенно другую ночь, в мир, освещенный почти как театральная сцена. Можно было разглядеть каждый камень, каждую травинку; все вокруг отбрасывало тени. Облака рассеялись, небо распахнулось, и луна засияла в нем в полную мощь. Струящийся сверху бледный свет выхватывал из мрака то, что должно было оставаться невидимым, тайную ночную сторону планеты. Фрайерс почувствовал под ногами и мокрую траву, и снующих среди нее крошечных влажных созданий, и что-то твердое и острое, но не отпрянул. Какая-то сила влекла его, как танцора, через лужайку за домом, мимо шеренги темных розовых кустов, выстроившихся, как стражники вдоль стены, мимо самого дома, что дремал, блестя в лунном свете темными окнами. И еще дальше, туда, где издавал сосущие звуки клокочущий ручей, к громадной тени амбара. Луна светила так ярко, что Фрайерс видел собственную тень, скользящую по траве к старой иве. Его тень как будто тянулась к тени дерева и волокла его за собой, за угол амбара, все ближе к темным ветвям. И наконец тень коснулась их, запуталась, растворилась среди них, а он все шел за ней, не понимая, что делает.


От изумления у Деборы перехватило дыхание. Две кошки рядом с ней подняли головы, посмотрели на нее с любопытством, потом снова улеглись.

Женщина и сама спала, но ее разбудил лунный свет, который внезапно залил комнату, когда рассеялись облака. На окнах не было занавесок. Братство их не одобряло, считая правильным вставать с рассветом. Дебора не могла уснуть и сидела в постели, рассеянно глядя из окна; голова все еще кружилась от вина и странных картинок на картах. И тут внизу неожиданно открылась дверь флигеля, и Фрайерс вышел наружу. Его тело казалось белым на фоне травы.

Женщина округлила глаза. Он был голым.

С необычайно сосредоточенным выражением лица он ступил в траву и пошел прочь от здания. Дебору охватило возбуждение, как ребенка, подсмотревшего что-то запретное. Она не видела обнаженного мужчину, кроме собственного мужа, вот уже… уже и не припомнить, как давно. А тут прямо на виду гладкие белые ягодицы Джереми, его бедра, гениталии… Дебора задержала дыхание. Чем он занимается в такое время?  Наверное, приспичило помочиться. Но зачем для этого уходить через всю лужайку?

Он ни разу не поднял глаза на окно (в темноте, да еще и без очков он бы все равно ее не разглядел). Впрочем, он и не мог знать, что в такое время за ним кто-то наблюдает. Дебора точно не знала, который час: в доме были только одни, большие напольные часы, которые Сарр получил в наследство. Они стояли на первом этаже, и до нее доносилось их размеренное тиканье. Дебора решила, что должно быть около полуночи.

Фрайерс шел медленно, как лунатик. Может, он и правда  лунатик? Джереми не стал бы ходить по траве вот так, босиком, он слишком боится всяких жуков-червяков! Но вот он уже пересек лужайку и исчез в тени амбара.

Может, стоит его остановить? Ходить во сне может быть опасно. Дебора тут же отмахнулась от этой мысли. Зачем его смущать? Если Джереми убредет в высокую траву или в лес, с ним ничего не случится, Господь бережет спящих. А оказавшись на неровной земле, он просто проснется. Дебора подумала было окликнуть его из окна, но ее одолело невероятное возбуждение. Ее дыхание ускорилось, и женщина обнаружила, что сунула руку под расстегнутую ночную рубашку и ласкает и мнет себе грудь.

С негромким вздохом она откинулась на подушку, нарочито подпрыгнув на постели в надежде разбудить мужа. Сарр пошевелился, плотнее прижал к себе подушку и не проснулся.

Дебора придвинулась ближе; так близко, что почувствовала тепло его тела. На Сарре тоже была традиционная ночная рубашка, но, проведя рукой под простыней, женщина обнаружила, что подол у него задрался выше талии. Ее пальцы огладили знакомые формы его бедер, скользнули в мягкие, девчоночьи волосы в промежности, потом нежно, но настойчиво сомкнулись на члене.

Сарр негромко застонал и повернулся к ней, по-прежнему не открывая глаз. Дебора потянула снова, и он невольно повернул бедра так, чтобы быть ближе к ней; его рука заскользила по ее телу, пока не отыскала грудь. Стараясь дышать как можно тише и медленнее, женщина перекатилась и легла поверх мужа.


В маленькой комнатке Кэрол продолжала спать, предплечьем заслонив глаза от яркого лунного света. Ее ровное дыхание ускорилось, и внезапно одна рука вцепилась в край простыни, другая сжалась в кулак, все тело затряслось, как в лихорадке. Ноги выпрямились, потом согнулись. Девушка вся как будто стала тяжелее, вдавилась в матрас; казалось, она во сне от кого-то отступает, пытается избежать неприятного прикосновения. Губы зашевелились, беззвучно произнося какие-то слова. Неподвижные изображения из детских считалок молча наблюдали за ней со стен.


Фрайерс ощущал подошвами грубую кору и смутно осознавал, что взбирается на старую иву, которая растет рядом с амбаром. Ветки гнулись под его весом, но не ломались. Он чувствовал, как лезет все выше, безошибочно, как белка, как будто проделывал это много раз и точно знал, куда поставить ногу.

Добравшись до верха, он перебрался на одну из самых толстых веток, отпустил обе руки и, опасно балансируя, легко переступил на крышу амбара за мгновение до того, как сук под ним начал подламываться. Старый деревянный гонт влажно подался под пальцами ног. Фрайерс, весь залитый лунным светом, взбирался все выше под одобрительное нашептывание повисшего прямо над ним серебристого лика.

На коньке крыши Джереми разогнулся и медленно выпрямился, поставив ноги на скаты по обеим сторонам, так что одна ступня оказалась на восточной стороне, другая – на западной, и он стоял над самой серединой крыши. Глядящая сверху луна висела так близко, что можно было коснуться. Он протянул к ней руки.

Дебора осторожно перевернула спящего Сарра на спину, поднялась на колени и села на него сверху. Сунув руку вниз, обхватила его и протолкнула в себя. Он легко скользнул внутрь.

Фрайерс поднял руки, как будто в молитве, и почувствовал, что начинает заигрывать с луной, его руки совершают некие движения, а лицо принимает выражения, которые никто не видит, не видел прежде и не увидит больше никогда. Даже если им овладела некая древняя сила, у него и в мыслях не было как-то объяснять, что он делает и зачем. Ни прошлого, ни будущего не существовало. В мире не было ничего настоящего, кроме его движений. Фрайерс смутно ощущал грубую поверхность крыши под ногами. Земля казалась ужасно далекой, но он не боялся упасть. С такой высоты казалось, что далекий фермерский дом с крошечными темными глазами-окошками, пристройки и сад сияют в лунном свете, а со всех сторон на них наступает темный океан леса.

Сарр проснулся и сонно посмотрел вверх, на Дебору, на ее бледное лицо с полузакрытыми глазами. Протянул руку и погладил жену по щеке, потом задрал ее ночную рубашку и стянул через голову, так что над ним свободно повисли ее тяжелые груди. Коротко коснулся губами одного темного соска. Дебора начала двигаться вверх и вниз, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее.

Фрайерс попытался коснуться полной луны, вытянул к ней губы и услышал, как кто-то нашептывает ей какие-то слова – он никогда прежде их не слышал, не знал их значения и тут же забывал. Светлячки на земле под ним казались кометами; над полями поднимался серебристый туман. До Фрайерса донесся запах роз; он почти чувствовал их вкус на языке. Вслушивался в пение в своих ушах, размахивал руками, корчил рожи и шевелил пальцами. Подавая знаки луне и темным лесам вокруг, он был похож на тень безумца.

Момент настал. Фрайерс замотал головой, изогнул шею, выпятил грудь навстречу ночному воздуху. Сарр поцеловал груди, висящие перед его лицом, выгнулся навстречу Деборе, а она подалась вперед, чтобы впустить его еще глубже; Фрайерс раскинул руки в стороны, и Сарр полностью вошел в нее, так что Дебора вскрикнула, и все трое задрожали; Дебора застонала, Кэрол вскрикнула во сне. Пение и шепот в голове стали еще громче, и Фрайерс осознал, что все эти звуки исходят от него.

Он резко прекратил петь. Экстаз отступил, видение рассеялось. Он стоял на крыше амбара и хватал ртом воздух. Его охватила внезапная усталость, как будто он только что закончил бой, танец, гонку, – все вместе. Фрайерс посмотрел вниз, потерял равновесие и едва не упал. Он поразился тому, где оказался, и своей наготе. Впервые за день Кэрол вылетела у него из головы, но здесь, на крыше, со всей планетой у ног и вкусом роз во рту он посмотрел вниз и увидел поднявшийся член.


Сон. Безумные, уродливые деревья, глаза…

Кэрол все еще дрожала, стараясь отогнать воспоминание. Она лежала в крохотной кроватке, прижав к груди промокшие простыни, и тяжело дышала. Лунный свет сочился в комнату как яд, проникал девушке в мозг и делал все, на что ни падал ее взгляд, незнакомым и зловещим: блестящие картонные фигурки со злыми, заговорщицкими ухмылками, разинутый черный очаг, бледно-розовый стеклянный шар, повисший в окне как дитя луны.

Луна… сама ее яркость казалась неестественной. Кэрол вспомнила прочитанный когда-то давно рассказ о моряке, который уснул на палубе лежа на спине, так что полная луна светила ему прямо в лицо, увидел во сне, как какая-то старуха исцарапала ему щеку, а на утро обнаружил, что его лицо навсегда перекосило на сторону…

Внезапно девушка почувствовала: что-то изменилось. Чего-то не хватало. Не осознавая этого, она дышала в такт со старыми напольными часами, тиканье которых проникало с первого этажа сквозь щели между досками пола, тонкие стены и двери, и слышалось по всему дому. Но внезапно часы умолкли.

И снова начали тикать, вставив два быстрых удара, как будто желая восполнить пропущенный такт. Наверное, сломалась пружина. Что поделать, все на свете рано или поздно изнашивается…

Кэрол снова погрузилась в сон, ее лицо разгладилось, дыхание замедлилось, сон рассеялся, как дым над алтарем.


Заклятие спало. Колдовство больше не действовало. Фрайерс несколько раз едва не упал, пока спускался по скользкой крыше, выпятив зад и пугливо цепляясь за дранку. Когда он попытался схватиться за ветку ивы, та обломилась у него в руках.

Каким-то образом он сумел отыскать ветку потолще и перелез на дерево; наконец, приложив невероятные усилия и сильно ободрав локоть, оказался на земле. Его трясло от изнеможения.

Боже мой, что было в этом вине? 

Как Адам после изгнания, Фрайерс прикрылся руками, шмыгнул мимо амбара и поскакал по мокрой траве к


убрать рекламу






своей двери. На каждом шагу он морщился, чувствуя под ногами десятки извивающихся существ, воображаемых и настоящих. Он молился, чтобы его никто не увидел.

Оказавшись внутри, Фрайерс дрожа замер рядом с кроватью. Отличный способ подхватить простуду!  По ночам на улице становилось сыро, и у него окоченели ноги. Вся кожа покрылась комариными укусами. Почесываясь, Фрайерс накинул халат. Взгляд упал на наручные часы на прикроватной тумбочке. Чуть за полночь.

Фрайерс покачал головой и сел на постель. Какая глупая, мальчишеская выходка!  Вытер мокрые ноги и принялся расчесывать лодыжку. Чего меня вообще понесло… 

Фрайерс замер. Произошло что-то странное.

Пока он сидел и пытался собраться с мыслями, он, сам того не осознавая, слушал стрекотание сверчков на дворе. Их ровная песня действовала успокаивающе, как гудение отлаженного механизма. Она даже убаюкивала, и Фрайерс уже начал чувствовать сонливость.

Но на секунду сверчки как будто сбились с ритма. Они постоянно стрекотали с тех пор, как он вышел из фермерского дома, но теперь на секунду просто остановились , – как будто прервалось естественное течение жизни, – а потом зазвучали снова, сбившись всего на пару тактов, словно невидимая рука дернула пластинку.

И вот они уже вернулись к привычному ритму. Ничего особенного; наверное, на них так действует изменение температуры.

Фрайерс начал готовиться ко сну: запер дверь, положил книгу Мэкена на стол, закрыл дневник.

И только когда выдвинул верхний ящик комода, чтобы убрать туда дневник, и увидел яркие открытки, которые сам спрятал с глаз долой, с внезапной грустью осознал, что произошло; без его ведома случилось то, чего он так боялся.

Наступил день его рождения.


* * *

В каменном доме на холме над ручьем миссис Порот сидела у окна своей спальни. Полная луна освещала живую изгородь, дорогу и разбросанные у ног вдовы Картинки. Когда сверчки сбились с ритма, миссис Порот перевела взгляд с изображения желтой книги на соседнее – бесформенное черное нечто с четырьмя едва различимыми короткими лапами – и наконец поняла, почему женщина приехала сегодня.

Книга четвертая. Сон

 Сделать закладку на этом месте книги

Уж не думаете ли вы, что все они – Червь, Дева и иные – суть не более чем аллегории Порочности и Чистоты?

Не спешите с выводами…

Николас Кайзе, «Под покровом мха».

Третье июля

 Сделать закладку на этом месте книги

Кэрол открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света, что лился внутрь сквозь незанавешенное окно. Потом снова открыла глаза и томно потянулась. Девушка плохо спала; всю ночь ее тревожили дурные сны, а точнее, один сон. Теперь она была рада пробуждению. Вчера в комнате пахло пылью, но с утра она наполнилась солнечными лучами и ароматом цветов. Снаружи пронзительно перекликались птицы, но, кроме них, все вокруг молчало; с кухни не доносилось звона посуды или пения.

Натянув джинсы и свежую рубашку, Кэрол провела рукой по волосам и выглянула в окно. Вокруг никого не было, ферма казалась заброшенной. Потом девушка вспомнила: сегодня воскресенье. Пороты сейчас на службе в доме одного из членов Братства и наверняка вернутся только после полудня.

Ее шаги на деревянной лестнице нарушили утреннюю тишину; спустившись на первый этаж, Кэрол посмотрела на часы и обнаружила, что еще нет и восьми. Но они могли и ошибаться – она вдруг вспомнила, что ночью они как будто останавливались. Хотя, возможно, это тоже ей только приснилось.

Взгляд Кэрол остановился на карманном радиоприемнике на одной из кухонных полок. Девушка включила его в надежде узнать точное время. Комнату наполнила музыка – гимн вроде тех, что пели прошлым вечером Сарр с Деборой, только этот исполняли десятки восторженных голосов под аккомпанемент органа. Кэрол какое-то время слушала, потом выключила радио. Голоса напомнили ей о том, что и ей следовало бы сейчас быть в церкви. Нужно не забыть заскочить туда этим вечером, как только она вернется в город, и прочесть молитву. Бог поймет.

Тишина в кухне казалась гнетущей, но птичьи крики снаружи звучали как приглашение. Кэрол толкнула сетчатую дверь и вышла на заднее крыльцо. Солнце светило пронзительно ярко, и спускающаяся к ручью земля выглядела великолепно, но в воздухе висел сырой дух. Две молодые кошки, рыжая и черепаховая – Кэрол не знала их кличек – лежали в лужице света и умывались, но, когда она стала спускаться по ступеням, обе поднялись и пошли следом.

Кэрол пошла к флигелю Фрайерса; сырая трава намочила ей лодыжки. Девушка подошла к зданию и с легким беспокойством заглянула внутрь сквозь сетку. Да, вот и он, бледная скорченная фигура на постели. Фрайерс пошевелился, и Кэрол смутилась, осознав, что он голый. Она торопливо отступила и пошла прочь с надеждой, что он не проснулся и не заметил ее.

Девушка спустилась к ручью. В тени камней сновали стайки мелких серебристых рыбешек. Вода казалась такой манящей, что Кэрол практически представила себе, как плавает в ней. В конце концов, этим утром она не принимала ванну. Она оставит одежду вот здесь, на камне и осторожно войдет в воду. Забираясь все глубже, почувствует, как по ногам крадется холодок. И, может быть, пока она, обнаженная, будет осторожничать у берега, Джереми проснется, тихо подойдет к ней сзади и застанет врасплох – здесь, на согретых солнцем камнях. Возьмет ее за руку…

Какое недостойное поведение в воскресный день! Кроме того, ручей, наверное, всего пару футов глубиной, и дно наверняка покрыто острыми камнями. 

Со вздохом Кэрол села на камень и стала разглядывать сосны на противоположном берегу, стараясь внушить себе ощущение священности этого места. Джереми может просыпаться, когда пожелает.

Проснулся позднее, чем собирался, и чувствую себя разбитым и похмельным. Пороты уехали в церковь.

Мы с Кэрол отправились покататься на машине Рози, я вел. Пока ехали, сообщил ей, что сегодня мой день рождения, и получил положенные поздравления. Но они настроения не улучшили. Позвонил родителям из торгового центра возле Флемингтона. Их беспокоит моя аллергия («хочешь сказать, у них семь  кошек?») и то, как на меня влияет одиночество.

После завтрака – горячих бутербродов с тунцом и плавленым сыром – в шумной забегаловке во Флемингтоне Кэрол решила, что нам обязательно нужно купить небольшой торт и взять его с собой. Мы провели день, разъезжая по округе, мимо бесконечных полей, торговых центров и однотипной малоэтажной застройки. Эта местность быстро меняется.

В городе произошла не очень приятная встреча…


Они въехали на перекресток в центре сдержанно торжественного Гилеада. Вдоль главной улицы стояла дюжина машин, почти все черные, и все по меньшей мере десятилетней давности. На открытой площадке рядом с магазином беседовали группки людей в темных одеждах. Несколько человек с нескрываемым любопытством обернулись, когда машина подъехала ближе, но их лица были вполне дружелюбными.

– Давай остановимся, – сказал Фрайерс, паркуя машину рядом с магазином. – Мне нужно купить еще инсектицида.

Дверь магазина была теперь открыта, крыльцо заставлено товарами.

– Между прочим, это кооперативный магазин, – прошептал Фрайерс, пока они пробирались мимо ящиков со столовыми приборами и скалками. – Находится в общем владении Братства, и они все делят доходы. Карл Маркс был бы доволен.

После долгого времени на ярком свету глазам Кэрол понадобилось некоторое время, чтобы приспособиться к сумраку внутри. Девушка огляделась в поисках женщины, с которой она разговаривала вчера, но за прилавком, судя по всему, никого не было. В дальнем конце помещения, у прохода к складу зерна, стояли трое мужчин. Все носили бороды от уха до уха и были сухощавыми и строгими на вид, а их лица были как будто вырезаны из одинаковой неподатливой древесины. Они обсуждали кого-то со склонностью к выпивке: «Позор для общины, – как раз говорил один из них, – и я слышал, что его сынок, Орин, пошел в отца…» – но они умолкли, когда вошли Фрайерс и Кэрол. Мужчина в центре повернулся к посетителям.

– Чем могу служить? – спросил он. Его голос звучал настороженно, но Фрайерс как будто не обратил на это внимания.

– Мне нужна банка инсектицида. Самого мощного и действенного.

Несколько секунд мужчина смотрел на Фрайерса, как будто узнал его, но не мог припомнить откуда. Внезапно он закивал.

– Ну да, ну да, ничего удивительного , что у вас беда с насекомыми. Сезон-то как раз тот самый. – Кэрол заметила, как он мельком глянул на своих товарищей. – Давайте поглядим, что у меня для вас найдется.

Он провел Фрайерса к полке у стены, и они вдвоем пропали за панелью с товарами. До Кэрол донеслись их голоса и звяканье баллончиков. Она осталась наедине с двумя мужчинами и почувствовала себя неуютно. Впрочем, смущение, судя по всему, было взаимным: они молча смотрели в пол, никак не реагируя на ее присутствие.

Внезапно на крыльце у нее за спиной загрохотали шаги. В дверях нарисовался силуэт крупного мужчины.

– Стиглер, если ты мне скажешь, что у тебя больше нет наждачки, – выкрикнул новоприбывший, – клянусь, я… – Он оборвал себя. – А, Адам! Гид! – Большой, как медведь, мужчина шагнул вперед, кивая двум знакомым. Потом повернулся к Кэрол и любопытно прищурился. – А вы кто такая?

– Я тут проездом, – застенчиво ответила девушка. – Вместе с ним. – Она неопределенно махнула в сторону полок.

– Сейчас подойду, брат Нафан! – донесся оттуда голос продавца. Он вернулся к остальным. Следом появился Фрайерс с баллоном инсектицида в руках.

Крупный мужчина не обратил на продавца внимания.

– А, точно, – сказал он, увидев Фрайерса, перевел взгляд с него на Кэрол, потом обратно. – Тот самый, из города? Который снимает комнату у Сарра Порота?

– Именно так, – ровно ответил Фрайерс. – Тот самый. А вы?..

– Нафан Лундт. – Новый посетитель протянул могучую лапищу, в которой ладонь Фрайерса потонула почти целиком. Но если рукопожатие и было болезненным, Джереми не подал виду. – А это Адам Вердок и Гидеон Гейзель.

Фрайерс пожал руки и им.

– Всю неделю я пил ваше молоко, – сказал он Вердоку. Потом повернулся к третьему мужчине: – А вы, судя по фамилии, родственник нашего соседа.

– Так и есть, – ответил тот. Он был самым старым из всех, с почти лысой головой и сединой в бороде. – Значит, вы уже познакомились с моим братом, Матфеем?

– Конечно, – сказал Фрайерс. – Он живет от нас чуть дальше по дороге. Можно даже сказать…

– А можно и не говорить, – перебил Лундт. – Вообще, брат Сарр с женой сами далековато заехали – и не только по этой дорожке. Мэтт из ветки помоложе, он не отбивается от остальных. Его ферма на добрую милю, а то и две ближе к Гилеаду, так ведь, Гид?

Гейзель неуверенно кивнул.

– Бог знает, зачем они купили эту ферму, – продолжил Лундт. – Старику Баберу здорово повезло, что он сумел продать ее Поротам. По мне, слишком уж она далеко от остальных.

– И слишком близко к Закутку, – добавил продавец, пробивая покупку.

Фрайерс удивленно посмотрел на него.

– Какому закутку?

– Закутку Маккини, – сказал Гейзель. – Не стоит вам туда соваться. Земля там сейчас неверная, чего доброго, и потонуть можно.

Лундта это, судя по всему, насмешило.

– На этом клочке грязюки потонет разве что тот, кого мама не научила нормально ходить. – Он бросил презрительный взгляд на Фрайерса, потом уже теплее посмотрел на Кэрол. У нее быстрее забилось сердце. – Вы гуляете по лесам со своим приятелем? – спросил Лундт, кивнув на Фрайерса. – Или решили посостязаться с сестрой Деборой?

– Это ты брось, Нафан! – на сей раз заговорил Адам Вердок. Он был самым высоким и худым, а его лицо – самым строгим. Это он говорил, когда они вошли в магазин. – Брат Нафан просто шутит, – пояснил он. – Я говорил с Сарром и его женой утром, после службы. Он – мой племянник, вы, может, знаете, что я женился на сестре его отца. Так вот, Сарр говорит, что у них все отлично и с гостями им невероятно повезло. Говорит, что, может, хотел бы настроить еще гостевых домов.

Лундт презрительно хмыкнул.

– Ага, и заодно как-нибудь выбраться из долгов!

Фрайерс перехватил баллон с инсектицидом – Кэрол на секунду испугалась, что он распылит его Лундту в лицо, – и взял девушку за руку.

– Ладно, – сказал он, – пойдем.

Девушка заколебалась; она внезапно живо представила себе, как они с Джереми по самую шею проваливаются в зыбучие пески.

– Скажите, – беспокойно спросила она, обращаясь к Гейзелю, – просто на всякий случай, вдруг мы решим прогуляться по лесу… Нам стоит избегать этого участка Маккини, да?

– Ну, я же говорю, – ответил старик, – земля в Закутке сейчас опасная, особенно для того, кто с местами не знаком. И кое-кто считает. – Он искоса глянул на Стиглера, – что там есть… – Он умолк, но трудно было понять, от смущения ли или ради драматического эффекта, а потом закончил: – …привидения.

Лундт, который явно слышал об этом и раньше, закачался от немого смеха, но продавец с мрачным видом вышел из-за прилавка.

– Вот уж нет, Гидеон, – недовольно возразил он, – я такого не говорил. Но все прекрасно знают, что история у этого места престранная.

– И что там за привидения? – спросил Фрайерс. Кэрол практически видела, как он навострил уши. Джереми, наверное, о чем-то таком только и мечтает.

Ответил ему Лундт, вероятно, надеясь припугнуть чужаков.

– Кажется, там до войны нашли повешенную девушку, – он кивнул на Кэрол. – Симпатичную и молоденькую, вот прям как вы. Ведь так, Гид?

Старик кивнул.

– Годах этак в тридцатых, если мне память не изменяет.

– Самоубийство? – спросил Фрайерс.

– Вряд ли. Говорят, с ней сделали много чего другого…

– Вы уж извиняйте, – прервал его Вердок со страдальческим выражением лица, – но по мне такой разговор не подходит для воскресенья.

– Это верно, – торопливо откликнулся Фрайерс; остальные согласно закивали и забормотали обязательное «аминь» . – А нам уже пора ехать. Сарр и Дебора приготовили для нас отличный ужин… несмотря на долги. – Фрайерс быстро глянул на Лундта. – Мистер Вердок, мистер Гейзель, приятно было познакомиться. – Уже взяв Кэрол за руку и направившись к выходу, он крикнул через плечо: – И, Нафан, будете в Нью-Йорке – заглядывайте на огонек.

Кэрол вздохнула с облегчением, когда они оказались снаружи.


Но они не сразу вернулись на ферму. Фрайерс пришел в возбуждение. Оставив баллон инсектицида в машине, он потащил Кэрол через улицу, мимо шеренги громадных дубов к зданию школы.

– Во мне внезапно проснулся интерес к местной истории, – объявил он. – Давай разузнаем об этом убийстве.

– Куда мы идем? – спросила Кэрол, пока они шли по пыльной коричневой игровой площадке.

Фрайерс кивнул на красные кирпичные стены школы.

– В городскую библиотеку. Она должна быть в этом здании.

Кэрол рассмеялась.

– И на отдыхе мне никуда не деться от библиотек!

– Не думаю, что она похожа на Линдауэровскую. Сарр говорил, что это фактически школьная библиотека. В библейской школе. Он даже предупредил меня об этом: «Там вы не найдете полок с порнографией, как в Нью-Йорке». – Фрайерс покачал головой. – Бедняга Сарр! Он всерьез думает, что мы живем по соседству с Гоморрой!

Библиотека нашлась на первом этаже здания. Благодаря трудолюбию Братства она оказалась открыта, но нигде не было видно и следа библиотекаря. Библиотека занимала единственное длинное помещение с низким потолком, и гости быстро поняли, что Порот не преувеличивал, описывая ее содержимое. На полупустых полках не нашлось ничего, что могло бы смутить даже самого невинного школьника. Здесь были кулинарные книги, руководства по земледелию и сборники советов по ведению хозяйства, но большую часть коллекции составляли религиозные тексты, в массе своей написанные еще в те времена, когда люди добирались до церкви на «фордах Т». Одна полка была полностью посвящена опровержениям Дарвина, другая заставлена литературой на тему воздержания, написанной в основном до введения сухого закона.

– Сарр прав, – заметила Кэрол. – Здесь определенно нет ничего, что заставило бы сердце биться чаще.

– Ага, – откликнулся Фрайерс. – А жаль!

Отсутствие библиотекаря удивило Кэрол. В помещении не было даже стола или стойки, за которым он мог бы работать. Библиотека Линдауэра казалась такой далекой. В помещении кроме Кэрол и Фрайерса была еще только невысокая дородная женщина; яростно обмахиваясь веером, она перебирала раздел с христианскими романами.

– Я все их читала по крайней мере по разу, – призналась она, когда они подошли и представились, – но они мне нравятся куда больше, когда я заранее знаю, чем все закончится. – Она объяснила, что библиотекаря действительно нет: – По крайней мере летом, когда закрыта школа. Люди приходят, берут, что им хочется, и возвращают, когда смогут.

– Как интересно, – сказал Фрайерс. – А что им помешает просто украсть все эти книги?

Женщину это, судя по всему, возмутило.

– Люди, которые сюда приходят, не станут ничего красть! – сказала она, с подозрением глядя на Фрайерса. – А те, кто крадут, не станут сюда заходить.

По крайней мере, она часто здесь бывала и знала, что где находится. Когда Фрайерс объяснил, что он ищет, женщина провела их с Кэрол в дальний угол помещения, к полкам, от пола до потолка заваленным тяжелыми коричневыми томами размером с атлас. Все это были подшивки газеты «Домашние известия округа Хантердон».

– Прекрасно! – сказал Фрайерс.

Нафан Лундт сказал, что убийство произошло до войны. Они с Кэрол принялись осматривать стеллажи в поисках томов из тридцатых годов и нашли нужную стопку у самого пола. Фрайерс вытянул подшивки с отметками 1936  и 1937 . Судя по слипшимся на жаре обложкам, пользовались ими явно редко.

Они с Кэрол взяли по тому и устроились за узким столом. Девушка заметила, что за долгие годы переплеты расшатались. Газеты пожелтели, от них пахло сырым подвалом. У многих недоставало уголков, некоторые страницы были порваны пополам. В те времена «Домашние известия» выходили каждую неделю, и номера редко оказывались длиннее восьми страниц, но для жителей Гилеада они явно были единственным источником сведений о внешнем мире; в городке никогда не было собственной газеты.

Перелистывая страницы, Кэрол поразилась количеству насилия. Она-то воображала себе те времена спокойными, но газета описывала эпоху беззакония, трагических происшествий и внезапных смертей. Местный зубной врач на большой скорости ехал из Флемингтона в Сержантсвиль, попал в аварию, в которой серьезно пострадал его лучший друг, и немедленно покончил с собой. «АРЕСТОВАННЫЙ ЗА ПЬЯНОЕ ВОЖДЕНИЕ, – гласил заголовок, – ВЕРНУЛСЯ К СЕБЕ В КАБИНЕТ И НАДЫШАЛСЯ ВЕСЕЛЯЩИМ ГАЗОМ». В Пенсильвании один охотник застрелил другого во время спора из-за оленя. Мужчину в Баптистауне насмерть зажалили пчелы.

Другие новости были полегкомысленнее и говорили о более счастливых временах. Съезд учителей танцев в Атлантик-Сити объявил конец эпохи джитербага («Люди устали от прыжков и прочей атлетики в танцах вроде шэга и "большого яблока"», – пояснил один из них). Повсюду все еще работали железные дороги; от Флемингтона до Всемирной выставки в Нью-Йорке ходил специальный поезд, и билет на него только что подорожал до пятидесяти центов. Железная дорога Нью-Хейвена предлагала «ПОСПАТЬ В ВАГОНЕ – ПРОСНУТЬСЯ СВЕЖИМ НА ПЕРРОНЕ». С тех пор удобств явно стало меньше.

Чтобы пролистать первые два тома и перейти к следующим понадобилось почти полчаса. Наконец Фрайерс наткнулся на нужную статью в выпуске за 3 августа 1939 года. Та неделя проходила достаточно приятно, местное население развлекало себя разнообразными ярмарками, аукционами и церковными собраниями. На выходных установилась жаркая погода, днем температура поднималась до тридцати пяти градусов, ночью – до двадцати семи. Луна была полной. Если бы Кэрол с Фрайерс не искали именно его, сообщение об убийстве неподалеку от Гилеада – «В ЛЕСУ НАЙДЕНО ТЕЛО ДЕВУШКИ» – затерялось бы среди неразберихи прочих новостей.

Статья была совсем короткой; несомненно, многие детали решили не предавать огласке. О пропаже Аннелизы Хайдлер, двадцати лет, сообщил вечером 31 июля ее отец, проживавший во Флемингтоне успешный адвокат. Через два дня компания охотников наткнулась на ее труп, подвешенный на дереве в лесу неподалеку от Гилеада. Тело было частично сожжено и на нем сажей были нанесены знаки «непристойного характера». «И, хотя полиция воздерживается от предположений, – продолжал автор статьи, – старшее поколение жителей городка придерживается мнения, что преступник или преступники подражали убийству, совершенному в том же месте 31 июля 1890 года».

Фрайерс удивленно поднял брови.

– Надо же, – сказал он, поворачиваясь к Кэрол, – это убийство было не первым.

– От этого оно кажется только ужаснее.

Фрайерс рассеянно кивнул.

– Давай посмотрим, что написано в газете. – Он вернул на место свою подшивку и стал разыскивать том с отметкой 1890 .

Кэрол заметила подшивку на верхней полке, и Фрайерсу пришлось встать на цыпочки и хорошенько потянуться, чтобы ее достать.

Хорошо, что на этот раз они знали точную дату, потому что отыскать нужную статью в старых номерах было бы непросто. За прошедшие полвека «Домашние известия» здорово изменились. Выпуски, которые просматривали теперь Кэрол и Фрайерс, не пестрели большим количеством фотографий, шрифт был мельче, первая полоса казалась более неряшливой, а краткие в манере того времени заголовки порой становились загадочными. «ГИБЕЛЬНЫЙ СПОР». «ЗАКРЫТИЕ ПИВОВАРНИ». «НЕСЧАСТЛИВОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА ВЕРХНЕМ МОСТУ».

Фрайерс быстро листал страницы, и перед ним мелькали картинки из прошлой жизни округа. Возводились фабрики; люди наживали состояния на железных дорогах; фермер в Баптистауне побил рекорд штата, вырастив тыкву весом в сто восемнадцать фунтов.

Фрайерс нашел нужную статью в первом выпуске за август. Округ страдал от необычайно жаркой погоды. Газета утверждала, что в тени температура достигала примерно тридцати шести градусов. Рекламные сообщения заверяли, что «Сарсапариль Худа» – это «лучшее средство от гнетущей летней духоты и невыносимого зноя». Мальчик в Уэст-Портале ослеп, собирая клубнику на ярком солнце; одиннадцати участникам Хантердонского праздника урожая – «крупнейшего торжества в истории округа» – понадобилась помощь после теплового удара.

Нужная статья оказалась довольно короткой. Со всех сторон ее окружали радостные сообщения о местных ярмарках. «ТРАГИЧЕСКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ», – гласил заголовок.


2 августа власти Гилеада сообщили о гибели Люцины Райд, шестнадцатилетней дочери Иареда Райда, жителя этого городка. Девушка пропала вечером 31 июля. Тело было найдено в части леса, известной среди местного населения как Закуток Маккини. Работе поисковой команды помог свет полной луны. Опознание тела было затруднено из-за совершенных над ним непотребств, но последующее вскрытие показало, что смерть наступила в результате удушения. Власти разыскивают… 


Кэрол услышала, как у Фрайерса перехватило дыхание. Она прочитала фразу снова, чувствуя, как у нее по непонятной причине быстрее забилось сердце:


Власти разыскивают Авессалома Троэта, двадцатидвухлетнего жителя того же города. Предположительно, он последний видел мисс Райд живой. 


Фрайерс как будто увидел знакомое лицо посреди ночного кошмара, и от этого кошмар стал только ужаснее. Так вот, значит, к чему все пришло . Зло вело обратно к Авессалому Троэту, мальчишке, в которого якобы вселился бес. Фрайерс припомнил пустое место на надгробии, и, несмотря на царящую в библиотеке жару, его пробрал холодок.

– Этот Авессалом поджег фермерский дом, который раньше стоял на земле Поротов, – сказал он Кэрол, понимая, что всего объяснить не сумеет. – Он был каким-то отдаленным предком Сарра. Мальчишкой Авессалом погубил всю свою семью; они сгорели во сне. А потом он, судя по всему, стал убивать уже сам.

– Боже мой! – произнесла Кэрол, качая головой. – Я-то думала, что подобные вещи случаются только в наше время.

В выпуске на следующей неделе про убийство ничего не было, но через две недели появилось краткое уведомление о том, что Авессалом Троэт, «разыскивающийся в связи с убийством девушки в Гилеаде», все еще не найден. «Властям не удалось его отыскать, – говорилось в заметке, – и многие считают, что он покончил с собой». Больше убийство не упоминалось.

– Ладно, – сказал Фрайерс. – Осталось найти последнюю статью.

Он сунул на место подшивку за 1890 год и вытащил еще более раннюю, с отметкой 1877 .

Было странно просматривать их в обратном порядке. Время как будто обратилось вспять, и округ Хантердон становился все моложе. В семьдесят седьмом Нью-Джерси был достаточно диким местечком: кража скота, пожары в конюшнях, несчастные случаи на охоте. В Милфорде один мальчик погиб во время нападения «обезумевшего быка», другой – от укуса змеи. В марте во Флемингтоне некто Дето Туро, «итальянский мальчишка – чистильщик обуви» напал с ножом на троих человек в баре. В июне четырехлетний Моисей Рехмейер упал в колодец и утонул; некоего мужчину осудили на двенадцать лет за конокрадство. В июльском номере одной из передовых статей была «УМЕРЛА, ПЕРЕПИВ МОЛОКА», о поварихе с большой молочной фермы генерала Швенка, которая, по словам автора, «особенно полюбила свежее молоко» и упилась им до смерти. Интересно, что об этом сказали бы проповедники трезвости?

Страницы газет пестрели сообщениями о пожарах, – цивилизованный мир в те времена, судя по всему, мог вспыхнуть от малейшей искры, – но только наткнувшись в конце тома на заголовок «УЖАСНЫЙ ПОЖАР В ГИЛЕАДЕ», Фрайерс понял, что нашел нужный.

– Вот он, – объявил он.

Короткая статья пряталась в самом низу страницы.


Гилеад, 1 ноября. Ночью в доме тридцативосьмилетнего Исайи Троэта произошла ужасная трагедия. Предположительно, искры от дровяной печи подожгли горючие вещества на кухне. Восемь членов семьи считаются погибшими во время пожара, уничтожившего их дом. Среди погибших сам Троэт, его жена Ханна и шесть детей. Все они, по всей видимости, спали, когда начался пожар. Добровольная пожарная дружина прибыла слишком поздно, чтобы спасти несчастное семейство. Этим утром представители закона из Аннандейла и Лебанона осмотрели пепелище и объявили возгорание несчастным случаем. Выжить удалось только девятилетнему Авессалому Троэту, который во время пожара находился в амбаре, присматривая за больным теленком. Власти сообщают, что ребенок будет передан родственникам. 


– Может, уже пойдем, Джереми? – прошептала Кэрол. – У меня уже голова пухнет от этого мелкого шрифта. Или от мыслей обо всех этих бедолагах.

– Конечно, – сказал Фрайерс. – Извини, что вышло так долго.

Он вернул подшивку на полку и вытер с рук старую бумажную пыль.

Всю дорогу до фермы он думал об Авессаломе Троэте. И снова и снова вытирал руки.


Когда мы вернулись, Сарр и Дебора нас уже дожидались. Они были исполнены Духом Святым. Даже отсюда, из своей комнаты, я слышал, как они возятся на кухне и напевают отрывки из гимнов. Видимо, когда под рукой нет бродвейских постановок, кино и телевизора, приходится довольствоваться любым доступным развлечением.

Оба раз за разом повторяли, какой они чувствуют «восторг», но, по-моему, они вполне могли сказать «измождение», потому что, по всей видимости, последние четыре часа только и делали что вставали на колени для молитвы, потом поднимались на ноги, чтобы спеть гимн, потом снова опускались на колени и снова вставали… Это может, отличная подготовка к пос