Название книги в оригинале: Алиев Ариф. Иран vs Ирак: история и современность

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Алиев Ариф » Иран vs Ирак: история и современность.





Читать онлайн Иран vs Ирак: история и современность. Алиев Ариф Али-Гусейнович.

Часть 1

Персы и арабы в древности и в составе Халифата

 Сделать закладку на этом месте книги

От автора

 Сделать закладку на этом месте книги

22 сентября 1980 г. Экстренное сообщение в информационных выпусках: вооруженные силы Иракской Республики перешли границу с Исламской Республикой Иран, положив начало (многолетней, как потом оказалось) ирано-иракской войне. Мировое сообщество в общем-то смирилось с мыслью о возможности подобного исхода непродолжительного, но интенсивного противостояния двух государств в конце 70-х годов. Налицо были и политические демарши, и дипломатические ноты, и кровавые приграничные стычки. Теперь все сомнения были уже позади: одна из самых жестоких локальных войн XX столетия была начата. Иран и Ирак, персы и арабы, шииты и сунниты что могло столкнуть эти многоликие силы в непримиримом противоборстве? Вопросов было много, и они, как казалось, досконально были проанализированы во властных структурах различных государств, на страницах серьезных общественно-политических изданий и в научных кругах. Стремление к геополитическому превосходству над соседом? Да. Оба государства хотели бы играть первую скрипку в региональных делах. Борьба за контроль над месторождениями нефти, каналами и рынками сбыта «черного золота»? Да. Немощной была бы нация, не сумевшая воспользоваться богатством, буквально лежащим под ногами. Несовместимость господствующей в Ираке идеологии арабского социалистического возрождения и исламского фундаментализма в Иране? Да. И как следствие — очевидное взаимное недоверие только-только оказавшихся на вершине власти лидеров обеих стран президента Ирака Саддама Хусейна и духовного главы Ирана айатоллы Рухоллы Хомейни. Взаимные территориальные притязания? Да. Слишком часто и, как правило, чужими руками осуществлялись демаркации их общей границы.

Нет сомнения, что каждая из этих причин, даже взятая в отдельности, могла бы стать, учитывая восточный менталитет, вполне достаточной, чтобы втянуть эти соседние государства в непримиримую конфронтацию. И все же, все же… Достаточно иметь хотя бы самые общие представления об исламе, чтобы прийти к очевидному и однозначному выводу: войны между мусульманскими странами не должны иметь места, ибо по исламским канонам — кровопролитие между братьями-единоверцами лежит вне рамок закона.

Вместе с тем создавалось впечатление, что в ирано-иракском противостоянии существует еще и какой-то глубинный потаенный пласт, во многом проясняющий суть происходящего. Чувствовалось, что подспудно в исторической памяти обоих народов наличествует некий контрапункт, допускающий возможность проявления взаимной неприязни. Вскоре многое стало ясно: первые немногочисленные, но широко разрекламированные в иракской прессе успехи на полях сражений с Ираном в Багдаде были названы «Кадисией Саддама Хусейна».

На первый взгляд, здесь было чему удивляться. Неужели историческая память народов может быть столь крепка, что некое событие, пусть и не рядовое, но свершившееся без малого 1 500 лет назад, может нести в себе столь весомую знаковую самоценность и до настоящего времени способно бередить умы наших современников? Но, с другой стороны, думалось: а, собственно говоря, почему бы и нет? Неужели в сердцах наших соотечественников не вызывают отзвука слова «Куликово поле», «Полтава» или «Сталинград»? У болгар — «Шипка»? У англичан — «Трафальгар»? У греков — «Марафон»? У итальянцев «Карфаген»? Конечно, вызывают! Но как объяснить, почему Бородинская битва не оказала в итоге негативного воздействия на взаимоотношения России и Франции XIX и XX вв., а битва при Кадисии — самое крупное сражение между первыми мусульманами-арабами и войском Сасанидского Ирана, завершившееся бесславным поражением персов, до сих пор воспринимается как неразрешенный спор? Более того, ход боевых действий по обе стороны границы между Ираком и Ираном, пропагандистская кампания, развернутая в СМИ обеих стран в конце 1970 — начале 1980-х годов, однозначно давали понять, что итоги битвы при Кадисии дают возможность народам этих государств как бы повторить путь, уже пройденный много веков назад их предками. В стремлении добиться величайшего взлета национальной гордости они вновь попытались разыграть свои роли, причем с одинаковой, но по-разному звучащей целью: арабы — чтобы повторить достигнутый при Кадисии успех, а иранцы — чтобы взять реванш. Чем все это завершилось, мы знаем: ирано-иракская война, так и не выявив победителя, угасла в 1988 г.

Ушла в прошлое и последовавшая за ней «война в Заливе», в эпицентре которой оказались «братья-арабы» Ирака и Кувейта. Но угольки напряженности в регионе не угасли и способны воспламенить новый пожар военных действий. Об этой опасности нам напоминает конфронтация между Ираком и большинством стран мирового сообщества, едва не вылившаяся в новые региональные войны в ноябре 1997, феврале-марте 1998 и первые месяцы 1999 г.

Изучение многополюсной проблемы урегулирования конфликтной ситуации на Ближнем и Среднем Востоке — задача глобального масштаба. В данной работе автор пытается проанализировать лишь один комплекс вопросов, касающийся зарождения и развития связей между двумя самыми многочисленными народами региона — арабами и персами — и современным состоянием взаимоотношений между Ираком и Ираном. Подобная ретроспекция дает возможность проследить, где и каким образом завязывались тугие узлы региональных проблем, обнаружить истоки противоречий, которые, обретя со временем некую фундаментальность, с регулярным постоянством всплывали на поверхность в конце XX в. и продолжают оставаться камнем преткновения до настоящего времени.

В советские годы отечественная историческая наука, как и все обществоведческие дисциплины, попала под мощный пресс идеологии марксизма-ленинизма. Вольно или невольно исследователи чрезмерно часто, а порой и не к месту оперировали догматическим понятийным аппаратом этого учения. Исторические труды катастрофически обезлюдели, истинные творцы истории методично вытеснялись, уступая место безликим «массам» и «классам», «нациям» и «народам». Попытки объяснять причины, скажем, восстания Спартака с позиции «классовой борьбы» или объявлять борьбу русских княжеств против татаро-монголов «национально-освободительной» способны сегодня вызвать в лучшем случае снисходительную улыбку. Упускался из виду тот очевидный факт, что большую политику, а следовательно, и Ее величество историю творят личности. Великие и ничтожные, общеизвестные и незаслуженно забытые — все они на различных этапах развития человеческой цивилизации своими мыслями и поступками вносили свой посильный вклад в то, из чего и складывался, собственно, исторический процесс.

До начала 1980-х годов в научных трудах советских исследователей, освещающих историю становления и характер современного развития стран мусульманского мира, не уделялось должного внимания исламскому фактору. Ислам вообще рассматривался как реакционное религиозное учение, эдакий «пережиток прошлого». Авторитет классиков марксизма был, естественно, непререкаем. Ф. Энгельс в одном из своих писем К. Марксу отмечал: «…религиозная революция Мухаммеда, как и всякое  религиозное движение, была формально реакцией , мнимым возвратом к старому, к простому»[1].

«Антиимпериалистическая, антишахская» революция в Иране 1978–1979 гг., приведшая к образованию Исламской Республики Иран, в корне изменила представления о том, что подавляющее большинство наций и национальных государств современного Востока (и не только его) сложилось исключительно на основе канонизированной общности территории, экономической жизни, языка, культуры и психического склада. Теперь стало ясно, что без учета консолидирующей роли религии, общности исторических судеб народов любые серьезные научные изыскания в этой сфере будут страдать теоретическими и методологическими изъянами.

В последнее десятилетие изучение ислама в нашей стране утратило академический характер и стало жизненно важной государственной потребностью. Обстановка на Северном Кавказе и две последние так называемые «чеченские войны» со всей определенностью выявили практически полное неведение или непонимание того, каким образом, согласно догматам ислама, должны складываться взаимоотношения между мусульманскими и немусульманскими народами. И если подобное незнание для российских политических и военных кругов еще может считаться простительным, то явное попрание канонов собственной религии со стороны политического руководства и боевиков Чечни является преступным. Причисляющие себя к ваххабитам чеченские боевики, совершавшие вторжение в мирные города и селения соседних народов, и понятия не имели о том, что идеологи этого религиозно-политического течения в исламе проповедовали братство и единство всех мусульман, выступали с призывами строгого соблюдения морально-этических принципов раннего ислама, осуждали роскошь и стяжательство, а врагов видели только в лице многобожников и вероотступников.

В предлагаемом исследовании автор на примере первых арабских завоевательных походов, начатых еще при пророке ислама Мухаммеде, пытается показать, что агрессивно-враждебное отношение к другим народам и религиозным конфессиям (особенно к христианству и иудаизму) не имеют ничего общего ни с пророчествами и высказываниями Мухаммеда, ни с положениями священной книги мусульман — Корана, ни с канонами «правоверного» ислама. На конкретных исторических примерах мы убедимся в том, что цели мусульманской экспансии и методы ее реализации в первые десятилетия ислама в корне отличаются от идеологии «исламского терроризма» и его кровавых проявлений в наши дни.

Несмотря на всю остроту означенных проблем, автор при подготовке данной работы постарался избежать чрезмерной политизированности в изложении материала, и на страницах этой публикации читатель найдет имена и деяния большого числа исторических персонажей, государственных, общественных и религиозных деятелей Античности, Средневековья и нашего времени. В монографию вкраплены предания и легенды, зафиксированные, по большей части, мусульманскими историографами и литераторами. Многие из них хорошо известны и вошли в фольклор народов, другие — не на слуху, но от этого не перестают оставаться познавательными и поучительными.


***

Известно, что в научной литературе, посвященной истории и современному развитию стран Востока, можно встретить различные варианты транскрипции терминов, топонимов и, в особенности, арабских, иранских, тюркских и монгольских имен, что является предметом многолетних споров филологов и востоковедов. Так, написание сложносоставного имени, типа Хабиб ар-Рахман , можно передать более чем десятью способами[2]. Читатель должен согласиться, что в данном случае Хабиб-ар-Рахман  и Хабибуррахман  — это не совсем одно и то же, и может восприниматься как имена двух различных людей. То же самое можно сказать о таком разночтении, как Токудар  и Текюдер .

Из различных встречающихся вариантов русской транслитерации восточных имен, а также терминов, топонимов и словосочетаний автор избрал «облегченное» написание — без диакритических знаков, а апостроф не используется при передаче имен и слов, вошедших в обиход и лексикон: Али  вместо 'Али, Коран  вместо аль-Кур'ан, ашура  вместо 'ашура'  и т. п. Автор также старался избежать русифицированных версий передачи имен и слов, содержащих йотированные гласные и мягкие согласные звуки, — Илйас  вместо Ильяс, айат  вместо аят  и др. Однако когда написания имен и слов более известны в ином виде, то эта форма сохранена — Мухаммед, везирь, Сабейское царство  вместо изначальных Мухаммад, вазир, Саба' . В указателях, а при необходимости и в самом тексте оговорены варианты и двоякое написание: Фируз (Файруз, Пероз), му'аззин (муэдзин), Занзибар (араб. — Зиндж)  и т. д. Специалисты, хочется надеяться, простят автору подобный подход, так как хорошо осведомлены о точной транслитерации восточной лексики. А для широкой читательской публики изменение привычных написаний слов может лишь помешать при чтении текста. Поэтому написание арабского «отчества» (насаб ), «сын такого-то», дано в более привычной форме «ибн имярек », а не «бен имярек » или «б. имярек » (в последнем случае сочетание буквы «б» и точки вызывает к тому же иные ассоциации).

В традиционной арабо- и персоязычной литературе принят определенный порядок расположения частей полных имен, когда вслед за лакабом  (почетным прозвищем) идет кунйа  (почетное наименование по ребенку-первенцу — Абу , т. е. «отец [такого-то]», или Умм , т. е. «мать [такого-то]»)[3], затем 'исму 'аламин , или просто 'алам  (личное имя), потом насаб  («отчество»), далее — нисба  (чаще всего место рождения человека или его род или племя) и, наконец, унван , или мансиб  (должность или сан):

Аль-Хаким Абу Иса Хасан ибн Муса аль-Хорезми аль-Вазир*
лакаб кунйа 'алам насаб нисба унван (мансиб)

* Приведенное имя условно.

Автор сохранил эту последовательность в случаях, когда персонаж более известен по лакабу . Однако многие люди вошли в историю и знакомы нам не по лакабу  (как, например, аль-Мамун , аббасидский халиф), а по 'аламу  (Мухаммед , Пророк ислама), кунйе  (Абу Талиб , дядя Пророка), насабу  (Ибн Сина , ученый-энциклопедист, врач), нисбе  (аль-Хорезми , ученый-энциклопедист). Очень популярный поэт или литератор часто становился известен по тахаллусу  (своего рода литературному псевдониму), например Са'ади  или Хафиз . Первый назвался так в честь своего покровителя — Са'ада ибн Занги, правителя Шираза, а второй взял в качестве тахаллуса слово, означающее по-арабски «удерживающий в памяти», т. е. «помнящий Коран наизусть»[4]. В подобных случаях значимая для нас часть составного имени перенесена на первую позицию.

В структурном плане предлагаемое исследование разделено автором на два относительно самостоятельных раздела. В части I рассмотрены предыстория взаимоотношений арабов и персов, их первые связи, противоборство и сотрудничество в первое тысячелетие нашей эры. В части II главное внимание уделено периоду Новой и Новейшей истории. В ней прослеживается история возникновения Ирака и Ирана как независимых современных государств, анализируется эволюция их взаимоотношений после Второй мировой войны. Большое место занимает рассмотрение причин ирано-иракской войны 1980–1988 гг., хода боевых действий и политико-экономических последствий этого противостояния. В приложениях автор дает составленные им генеалогии тех династий, племен, родов и некоторых их ответвлений, которые вошли в текст исследования. Они дадут читателям возможность разобраться в сложных, а порой запутанных родственных и династических связях персонажей. При составлении генеалогий автор использовал графический принцип, предложенный известным российским востоковедом О. Г. Большаковым в его фундаментальном труде по истории халифата[5].

Глава 1

Персы и арабы: предыстория

 Сделать закладку на этом месте книги

Персы

 Сделать закладку на этом месте книги

Родственные друг другу персидские и мидийские племена сравнительно поздно появились на Ближнем Востоке. Их проникновение на Иранское плато было осуществлено, вероятно, не позднее начала X в. до н. э., однако первые из известных сейчас упоминаний об иранских племенах можно обнаружить в источниках лишь с 879 г. до н. э. Согласно старой общепринятой гипотезе о переселении древних племен, племена парсуа, или парса, пришли на Иранское нагорье с севера через Кавказ или из Средней Азии[6]. Мидяне осели в Северном Иране, а персы — на юге, на территории современной иранской провинции Фарс, в районе древнего эламского города и области Аншана (Ансана).

Впервые упоминание о государстве Парса появляется в ассирийских клинописях IX в. до н. э. В них оно зафиксировано в форме Парсуа (Парсуаш, Парсумаш) — области, точное местонахождение которой сейчас определить довольно трудно. Возможно, это район к северу от современного г. Бахтарана (бывший Керманшах) в Западном Иране. Жители Парсуа несколько раз упоминаются в ассирийских анналах в качестве врагов, покоренных армией Ассирии[7]. В 40-30-х годах VII в. до н. э. после разгрома Элама знаменитым ассирийским царем Ашшурбанапалом Парсуа обрела самостоятельность.

Позднее греки распространили название «Парса» почти на весь Иран и стали называть его Персией. Через греков это название страны проникло в языки других народов. Конец его употреблению был положен лишь в 1936 г., когда иранское руководство обратилось к правительствам всех стран мира с просьбой называть в дальнейшем страну Ираном.

В 673–672 гг. до н. э. царь Мидии Фраорт[8] поднял восстание против Ассирии, но потерпел поражение, и мидяне попали под власть союзников ассирийцев — скифов. Сын Фраорта, Киаксар (Хувахштра), став царем (625–585 гг. до н. э.), вновь выступил против Ассирии, воевавшей в то время с Вавилоном. На этот раз победа была на стороне мидийцев (614 г. до н. э.). Около 612 г. до н. э. они осадили столицу Ассирии Ниневию, взяли ее штурмом и сровняли с землей, да так, что уже через 200 лет никто не мог сказать, где находился этот город. В сражении за Ниневию погиб ассирийский царь Синшаришкун, сын Ашшурбанапала. Киаксар подчинил себе Северную Месопотамию, Элам, Парсуа, Маннейское царство (район оз. Урмия), Урарту, часть Малой Азии, Гирканию и Парфию. Таким образом, Парсуа-Парса была одной из окраинных областей древней Мидии и являлась этническим названием ираноязычного народа, который, поселившись на территории к востоку от Персидского залива, дал ей собственное имя.

Мы не будем подробно освещать историю Ирана до появления государства Сасанидов — это выходит за рамки данного исследования. Обозначим пунктирно лишь некоторые основные вехи в зарождении и развитии иранской государственности, без которых дальнейшее повествование не было бы полным.

Первым крупным государственным образованием персов стала держава династии Ахеменидов — правителей Парсы и Аншана. Их родоначальником считается один из вождей групп персидских племен по имени Хахаманиш (греч. — Ахемен), живший в конце VIII — начале VII в. до н. э. Прямые потомки Ахемена — Чишпиш (греч. — Теисп, 675–640 гг. до н. э.), Кир I (645–640 гг. до н. э.), Камбиз I (600–559 гг. до н. э.) и Кир II Великий (558–530 гт. до н. э.) именовались царями Аншана.





Передняя Азия в первой половине VI в. до н. э.





Держава Ахеменидов

В 558 г. до н. э. союз персидских племен возглавил Кир II. Через пять лет он поднял восстание против мидийского царя Астиага (585–550 гг. до н. э.), сына и преемника Киаксара. Война шла три года и закончилась полным поражением Мидии, захватом ее столицы Экбатаны (совр. Хамадан) и пленением Астиага (550 г. до н. э.).

С именами Киаксара и Астиага косвенным образом связано появление одного из семи чудес света. В 614 г. до н. э. Киаксар и вавилонский царь Набопаласар заключили союз против ненавистной Ассирии. Это соглашение было скреплено династическим браком между наследником вавилонского престола Навуходоносором и мидийской царевной Амитидой. Последняя, по разным источникам, была дочерью либо Киаксара, либо Астиага. Именно для Амитиды, тосковавшей в жарком и душном Вавилоне по горным садам Мидии, ее любящий муж, став всемогущим царем Навуходоносором II (604/05-562 гг. до н. э.), приказал воздвигнуть знаменитые висячие сады.

Позднее вавилонские сады стали ассоциироваться с именем легендарной вавилонской царицы Семирамиды («Сады Семирамиды»). Она жила за 200 лет до описываемых событий, и хотя стала известной тем, что построила в Вавилоне ирригационные и оборонительные сооружения, не имеет к появлению этого чуда света никакого отношения.

В ходе непрекращающихся завоевательных походов Кир II покорил практически все соседние государства Древнего Востока, включая Лидию, греческие города Малой Азии, Вавилонию, Бактрию, Хорезм, Согдиану, Парфию и др. После покорения Вавилона (539 г. до н. э.) Кир II принял титул «царь Вавилона, царь стран» и принял решение освободить иудеев из плена, в который они были уведены Навуходоносором II почти 60 лет тому назад (в 597 г. до н. э.). За это иудейские старейшины объявили Кира Мессией (др. — евр. — Машиах), т. е. помазанником Божиим. Решив обезопасить границы своего государства на северо-востоке, Кир II вторгся в Среднюю Азию, но в битве против кочевников-массагетов, возглавляемых «царицей» Томирис, потерпел поражение и погиб (530 г. до н. э.).

Сын и наследник Кира II, Камбиз II (530–522 гг. до н. э.), в мае 525 г. до н. э. завоевал Египет и принял титул «царь Египта, царь стран». Чтобы придать захвату Египта законный характер, он объявил, что является сыном от брака Кира II с царевной Нитетис, дочерью фараона Априя[9]. В марте 522 г. до н. э., получив известие, что престол в Парсе захватил его младший брат Бардийа (у античных авторов — Смердис), Камбиз II отправился на родину, но умер в пути при загадочных обстоятельствах. По официальной ахеменидской версии, трон государства занял не Бардийа, умерщвленный по приказу Камбиза II еще до похода на Египет, а некий Гаумата, выдававший себя за Бардийу. Более поздние источники считают эту версию ложной, утверждая, что к власти пришел настоящий Бардийа. Так или иначе, 29 сентября 522 г. до н. э. после семи месяцев правления Бардийа-Гаумата был убит заговорщиками, одним из которых был 28-летний Дарий сын Гистаспа (Виштаспы), взошедший на престол. Дед Дария, Арсам, приходился двоюродным братом Киру Великому.

Ахеменидская империя достигла при Дарий I (др. — перс. — Дарайавауш I, 522–486 гг. до н. э.) наибольшего могущества[10]. Границы государства простирались теперь от Македонии на западе до Индии на востоке, от Армении на севере до первого нильского порога на юге. Дарий I разделил государство на административно-податные округа — сатрапии[11] , границы которых, как правило, совпадали с границами областей и стран, входивших в состав державы Ахеменидов. Сам Дарий I называл 23 таких страны, а «отец истории» Геродот приводил список 20 сатрапий и около 70 народов, включенных в империю[12].

При преемниках Дария I началось ослабление Ахеменидской державы, приведшее к постепенному распаду государства. Ксеркс I (486–465 гг. до н. э.) вынужден был отказаться от титула «царя Вавилона», при Артаксерксе II (404–358 гг. до н. э.) персы временно потеряли Египет, который в 342 г. до н. э. пришлось завоевывать вновь Артаксерксу III (358–338 гг. до н. э.). При последних Ахеменидах персы лишились Индии, Хорезма, Согдианы и других территорий на востоке.

В 338 г. до н. э. правлению Артаксеркса III был положен конец: он был отравлен личным врачом по наущению придворного евнуха Багойя. Знать возвела на престол Арзеса, сына Артаксеркса, однако и он оказался жертвою заговора (июнь 336 г. до н. э.) и был убит вместе со всей своей семьей. Летом 336 г. до н. э. на престол был возведен сатрап Армении Кодоман. Он, как и Дарий I, являлся представителем боковой ветви ахеменидского рода и при воцарении принял тронное имя Дарий III (336–331 гг. до н. э.).

Пока персы были заняты своими династическими проблемами, на западных границах державы появился опасный противник. Весной 334 г. до н. э. хорошо обученная и вооруженная 35-тысячная армия царя Александра Македонского выступила в поход с целью завоевания Азии. Осенью следующего года в битве при Иссе армия Дария III потерпела первое крупное поражение от греков и их союзников, а через два года (1 октября 331 г. до н. э.) в сражении около Гавгамел была окончательно разбита. Дарий III бежал в Восточный Иран, где был убит заговорщиками, которых возглавлял сатрап Бактрии по имени Бесс. Ахеменидская держава, просуществовав 220 лет, не сумела устоять под ударами войск Александра Македонского.

После смерти Александра Великого (13 мая 323 г. до н. э.) созданная им мировая держава распалась на несколько самостоятельных эллинистических государств, крупнейшим из которых стало государство Селевкидов. Основатель династии и государства Селевк I Никатор (358 или 354–280 гг. до н. э.), бывший полководец Александра, в 321 г. до н. э. получил в сатрапию Вавилонию, где укрепился в 312 г. до н. э. С этого года начался отсчет Селевкидской эры.

В 305 г. до н. э., после присоединения Мидии, Сузианы, Парса и Бактрии, Селевк I объявил себя царем. Как и все древние восточные империи, Селевкидское царство (312-64 гг. до н. э.) не было монолитным государственным образованием. Уже при первых преемниках Селевка I Антиохе I (280–261 гг. до н. э.), Антиохе II (261–246 гг. до н. э.) и Селевке II (246–226 гг. до н. э.) — от государства Селевкидов откололись государства Малой Азии (Пергам, Каппадокия, Вифиния, Понт), а также восточные провинции, образовавшие Греко-Бактрийское царство, и отдельно — Парфия.

О парфянах и Парфии нам известно, пожалуй, даже меньше, чем об их предшественниках — Ахеменидах и Селевкидах. Наиболее ранние упоминания о парфянах относятся к первому тысячелетию до н. э., когда они осели на территории современной Южной Туркмении и иранской провинции Хорасан. Парфяне говорили на одном из древних иранских языков и занимались главным образом земледелием. Позднее, как уже отмечалось, они вошли в состав Мидийского царства, а при Кире II — в державу Ахеменидов. В 20-х годах IV в. до н. э. парфяне были покорены Александром Македонским. После его смерти в Западном Туркестане произошла миграция племен, среди которых одним из самых крупных стало племя кочевников-парнов — одной из ветвей среднеазиатского кочевого племени дахов. Последние заняли обжитую часть Парфии и ликвидировали некоторые греческие форпосты в Средней Азии. Селевк I и его сын Антиох I восстановили эти города, и Парфия на правах сатрапии вошла в состав государства Селевкидов (с 281 г. до н. э.).

Основателем Парфянского государства считается Аршак (греч. — Арсак), «человек неизвестного происхождения, но большой доблести», как писал о нем римский историк Юстин (II–III вв.)[13]. Вместе со своим братом Тиридатом он был вождем парнов и, возможно, являлся сатрапом бактрийских греков. По одной из версий, сатрап Парфии Андрагор восстал против Селевкидов примерно в то же время, что и бактрийцы, но после нескольких лет царствования был побежден парнами под предводительством Аршака, опиравшегося на союз племен дахов[14]. Это событие может быть отнесено к 246 г. до н. э. С этого момента Бактрия и Парфия окончательно отделились от государства Селевкидов, и преемникам Аршака на троне — Аршакидам (греч. — Арсакидам, араб. — Ашганидам) в ходе многотрудной борьбы против Селевкидов и могущественного Рима удалось создать новую мировую державу — Великую Парфию. 247 г. до н. э. стал первым годом Парфянской эры. Столицами государства, по мере расширения его границ, последовательно были Ниса, Дара, Гекатомпил, Экбатаны и Ктесифон на р. Тигр.

Сам Аршак погиб во время военного похода, и новым царем был провозглашен Тиридат, принявший имя Аршак II (246–211 гг. до н. э.)[15]. Аршакиды возводили свой род к ахеменидскому царю Артаксерксу II. Эта генеалогия являлась искусственной, хотя Аршакиды предпринимали все, чтобы сделать ее правдоподобной. Средневековая иранская традиция приписывала Аршакидам происхождение от легендарного героя Сийавуша, сына Кай Кавуса.

Подлинным основоположником могущества Парфянского царства стал Митридат I (Аршак VI). В годы его царствования (ок. 171–138/37 гг. до н. э.) государство Аршакидов превратилось в мировую державу. Около 151 г. до н. э. он захватил Мидию, а в завоевательных походах на восток дошел до границ Индии. Летом 141 г. Митридат I вступил в Селевкию на р. Тигр, а через год в Вавилонии разбил и захватил в плен селевкидского царя Деметрия II Никатора. После этой поб


убрать рекламу






еды Митридат I мог рассматривать себя в качестве наследника как Ахеменидов, так и Александра Великого. Парфяне стали хозяевами всего Иранского нагорья и Месопотамии[16].





Эллинистические государства





Средняя Азия, Парфия, Греко-Бактийское царство

При преемниках Митридата I, его сыне Фраате II и брате Артабане II, часть завоеванных Парфией территорий была утрачена, однако царь и Митридат II вновь восстановил могущество государства, став первым парфянским правителем, отчеканившим на своих монетах титул «царь царей». К концу своего правления (ок. 124-88 гг. до н. э.) Митридат II подчинил себе Великую Армению, где правил Артавазд, и взял в заложники юного царевича Тиграна, вскоре ставшего Тиграном II Великим, царем Армении (ок. 95–56 гг. до н. э.). Впоследствии родственная Аршакидам парфянским династия армянских Аршакидов (Аршакуни) станет правящей в Армении.

В период расцвета (I в. до н. э.) границы Великой Парфии простирались от гор Гиндукуша и реки Инд на востоке до Месопотамии на западе и включали в себя, в частности, практически всю территорию современного Ирана. Весь этот и последующий периоды развития Парфянского царства сопровождался его острым противостоянием Риму. Последний долго не считал Аршакидов главной силой на Востоке, и так продолжалось до середины I в. до н. э. В мае 53 г. до н. э. в битве при Харране (римляне называли этот город Карры) войска парфянского царя Орода II наголову разбили 40-тысячную армию знаменитого Марка Лициния Красса, победителя Спартака, который после окончания срока консульства получил в управление на пять лет провинцию Сирию (54 г. до н. э.)[17]. Остатки разгромленного войска, около 14 тыс. человек, бежали в Сирию, а сам Красс погиб в бою.

После этой битвы и до падения Парфии, т. е. без малого три столетия, Парфия и Римская империя провели в перманентных войнах между собой. Широкомасштабные парфянские войны вели многие императоры Рима: Октавиан Август (27 г. до н. э. — 14 г. н. э.), Тиберий (14–37), Нерон (54–68), Траян (98-117), Септимий Север (193–211). Военные действия шли с переменным успехом, так как население восточных владений Рима видело в парфянах потенциальных освободителей, в то время как жившие на западных границах Парфии народы, попавшие под власть Аршакидов, часто питали надежды на помощь римских легионов.

Первое и второе столетия нашей эры оказались для Парфянского государства очень тревожными: последние Аршакиды оказались неспособными предотвратить или хотя бы замедлить начавшийся процесс децентрализации, а постоянные войны с Римом окончательно ослабили страну. Достаточно сказать, что римляне трижды захватывали последнюю столицу Парфии — Ктесифон — при Траяне в 116 г., при Марке Аврелии около 164 г. и при Септимий Севере в 198 г. Соседняя с Ктесифоном Селевкия была разрушена римлянами в 165 г. Некогда могущественная держава оказалась на краю гибели, и нужен был лишь один решающий удар, чтобы она пала. И этот удар был нанесен, но не извне, что, казалось, было более естественным, а изнутри. Такой удар нанесли правители Парсы, древней родины династии Ахеменидов, сатрапии, находившейся под властью Аршакидов[18].

Благоприятные природно-климатические условия Парса дали возможность местному населению более трех тысячелетий назад развивать земледелие, ремесла и торговлю, способствуя тем самым формированию персидского этноса, совершенствованию его языка, материальной и духовной культуры. Здесь находились древние Пасаргады — одна из столиц Ахеменидов и место коронации их царей[19]. Пасаргады были построены ахеменидом Киром II и не были городом в современном смысле слова. Это был комплекс различных дворцовых зданий и культовых сооружений. Еще одной столицей Ахеменидов был другой «город персов» — Персеполь, заложенный в 520 г. до н. э. Дарием I в 43 км от Пасаргад. В конце 331 г. Персеполь был захвачен и разграблен Александром Македонским, а весной 330 г. до н. э. по его приказу сожжен дотла. На расстоянии нескольких километров от Персеполя на берегу реки Пул вар находился г. Истахр (Стахр).

Родоначальником персидской династии, положившей конец правлению Аршакидов, был Сасан (II в. н. э.) — местный правитель в Парсе и, скорее всего, одновременно жрец, маг , храма огня богини любви и плодородия, войны и победы Анахиты, под именем которой в Иране почиталось главное женское божество народов Востока — богиня Иштар (Астарта)[20].

Сын Сасана, Папак, последовал по стопам отца и также был, вероятно, религиозным главой и/или правителем Истахра. Около 209 г. н. э. потомки Сасана, Сасаниды, по всей видимости, полностью подчинили себе Парс и прилегающие к нему земли. В том же году Папак передал власть своему старшему сыну Шапуру, однако более весомыми оказались претензии на престол брата Шапура, Ардашира, являвшегося правителем крепости Дарабгерд[21]. Между сыновьями Папака разгорелась борьба за власть, и в 220 г. Истахр покорился Ардаширу, на стороне которого стояли высокопоставленные маги, мобéды , и авторитетные представители родовой знати. В результате этой междоусобицы Шапур, вероятно, был убит, и Ардашир начал вести активную борьбу против соседних властителей. Он присоединил к Парсу земли Исфахана и Кермана, около 223 г. после осады захватил Селевкию, заложив тем самым основу для появления на карте Сасанидской державы.

Читателя не должны удивлять приблизительные данные и даты, сопровождающие описание первых Сасанидов: подлинная история у иранцев начинается с воцарения Ардашира. Все, что произошло до этого, помнили смутно — это время эпических героев, легендарных событий и ярких поступков.

Существует по крайней мере четыре версии появления Сасанидов[22]:

Согласно преданию, вошедшему в раннеперсидскую хронику «Карнамак-и Ардашир-и Папакан» («Книга деяний Ардашира, сына Папака»), Сасан был пастухом у Папака, правившего в Истахре. Он происходил из рода Ахеменидов, но, скрываясь от преследований, хранил это втайне. Однажды Папак увидел вещий сон, предсказывающий, что сын Сасана будет правителем мира. Уверовав в пророчество сновидения, он отдал свою дочь в жены Сасану, и от этого союза родился сын, нареченный Ардаширом и возродивший Иран к могуществу и славе. Впоследствии этот эпизод был воспроизведен в великой поэтической эпопее Фирдоуси «Шахнаме»[23].

По версии византийского историка и поэта Агафия (VI в. н. э.), Папак был звездочетом, а Сасан — воином, остановившимся в его доме. Распознав в Сасане признаки величия, Папак свел его со своею женой, и от этой связи родился Ардашир.

Сасан был не сыном, а отцом Папака, возражает мусульманская традиция. Он являлся попечителем храма Анахиты в Истахре, когда в Фарсе правил царь по имени Гочихр из рода Базрангидов. Сасан женился на дочери Гочихра, и у них родился сын, нареченный Папаком. Позднее он восстал против Гочихра и убил его.

Большинство исследователей, основываясь на трудах ряда мусульманских авторов, склонно представлять генеалогию Сасанидов в следующем виде: Сасан был мелким правителем в Парсе, Папак — его сыном, а Ардашир — внуком.

Мы расположили эти версии в порядке возрастания их достоверности. К сожалению, даже открытие знаменитой трехязычной надписи сына Ардашира, Шапура I, на храме Анахиты в Истахре не проясняет ситуации. В ней Сасан носит только титул «владетель» и выступает в качестве предка Ардашира без указания степени родства. Папак назван дедом Шапура I. В надписи приведено и имя матери Папака — Денак, но не указано, была ли она женой Сасана.

Захватив единоличную власть и обретя силу, Ардашир посчитал, что пришло время для освобождения страны из-под власти Парфянского царства. В начале 224 г. он двинулся навстречу парфянскому войску, во главе которого стоял Аршакид Артабан V. Решающая битва произошла 20 апреля 224 г. на равнине Хормиздаган и завершилась полным разгромом парфян. Сам Артабан V был пленен, и по распоряжению Ардашира с него живого содрали кожу и вывесили ее в храме Анахиты. Точный год гибели Артабана V неясен. Обычно приводят 224, 226 или 227 гг. Путают карты найденные монеты последних Аршакидов. Судя по ним, после совместного правления Вологеза V (207–227 (?)) и Артабана V (213–224 (?)) следовало совместное правление Вологеза V и Артавазда, сына Артабана V, царствовавшего только один год — 226/27 г. Однако монеты Артабана V датируются и 227 г. Очевидно, со смертью Артабана V сопротивление Аршакидов не прекратилось, и монеты от имени Артабана V продолжали чеканить даже после его смерти[24].

В 226/27 г. Ардашир I Папакан был торжественно коронован и принял титул «царя царей», титул, который официально носили Ахемениды. При них он звучал труднопроизносимо для нас — хшайатйа хшайатенем , но со временем, претерпев фонетические изменения, принял более знакомый нам облик — шахиншах (шаханшах)[25] . При Ардашире I Парс не стал играть роли центра нового государства, столицей державы Сасанидов, как и в Парфянском царстве, стал Ктесифон. Именно в нем, чтобы унизить поверженную династию, и короновался Ардашир I, но любимой резиденцией первого шахиншаха-Сасанида стал заложенный им город Гур, ныне Фирузабад в Иране[26]. При первых Сасанидах вновь произошло объединение областей в единое государство, как это было ранее при Ахеменидах начиная с Дария I.

Государственным языком Сасанидской империи стало юго-восточное наречие, впитавшее в себя другие диалекты и получившее название забан-и пахлави , «пехлевийский язык», или просто пахлави (пехлеви) . Уже в конце III в. н. э. пахлави практически вытеснил древнеперсидскую письменность[27].

Сохраненная главным образом средневековыми арабскими источниками сасанидская традиция связывает создание почти всех атрибутов государственности с именем Ардашира I. В ней он представлен легендарным героем, человеком необычайной личной храбрости и решительности. Он был осмотрителен и умел выжидать, часто был жесток, но всегда вел себя как настоящий рыцарь, не прятавшийся в сражениях за спинами своих воинов. Ему приписывалось происхождение от древних властителей Ирана, что, несомненно, является более поздней интерполяцией, вызванной причинами политического характера в позднесасанидский период. Успехи Ардашира I объяснялись, скорее всего, тем, что в период кризиса страны родовой знати и городам необходимо было сильное государство, способное реанимировать могущество Ирана.

О внешней политике Ардашира I сохранилось мало достоверных сведений. По всей вероятности, при нем в состав Сасанидской державы входили лишь Парс, Хузистан и Атурпатакан (Южный Азербайджан). Правители некоторых местных династий, в частности в Мерве, Сакастане и Кермане, признали власть «царя царей». Однако такие обширные области, как Хорезм, Хорасан, Балх, Грузия и Армения, в этот период еще не входили в состав государства.

Традиционно напряженными были отношения с Римской империей. На западной границе Ирана военные действия с римлянами поначалу не носили регулярного характера. Начиная с 30-х годов III в. персидские всадники стали тревожить римские гарнизоны в Сирии, Каппадокии, Месопотамии и Армении. Эти территории были завоеваны Римской империей в ходе римско-парфянской войны 195–198 гг., которую успешно провел Септимий Север. В 232 г. римский император Александр Север (222–235) лично возглавил поход против окрепшего восточного соседа. Результаты этой скоротечной войны остались неопределенными: обе стороны выдавали себя за победителей[28].

Обстоятельства коренным образом изменились в 237 г., когда во главе персидской армии встал сын Ардашира I и наследник престола Шапур, чьи дальнейшие успехи в ратных делах позволяют называть его очень одаренным полководцем. В войне 238–240 гг. Шапур овладел небольшим, но самостоятельным городом-государством Хатрой (на севере современного Ирака). В 242 г. молодой император Рима Гордиан III, ставший цезарем в 238 г. в возрасте 13 лет, объявил войну Ирану и отправился со своей восточной армией навстречу противнику. В битве при Месихе римляне потерпели сокрушительное поражение, и Гордиан, по персидским источникам, был убит в бою (по другим, более достоверным данным, его смерть — дело рук Филиппа Араба, сына арабского шейха, ставшего новым римским императором (244–249)). Побежденные выплатили крупную контрибуцию, а Месиху персы переименовали в Пероз-Шапур (т. е. Победа Шапура).

На рубеже 30-40-х годов III в. важные политические события развернулись в самом Иране: умер шахиншах Ардашир I, и в 241 г. на престол вступил его сын Шапур I. Его торжественное коронование состоялось 20 марта 242 г., так как по древнему, еще ахеменидскому обычаю полагалось, чтобы эта церемония совершалась в первый день празднования иранского нового года, ноуруза (новруза) , и только с этого момента велось летоисчисление царствования нового властителя.

Престолонаследие при первых Сасанидах не имело строгих законов, поэтому шахиншах стремился назначить наследника еще при своей жизни, но это не спасало от междоусобиц. Престол мог быть занят только представителем рода Сасанидов. Ранее, по старой родовой традиции, трон переходил от брата к брату (от старшего к младшему в последовательном порядке). Однако уже в III в. н. э. все больше прав получал принцип прямого наследования от отца к сыну, рожденному желательно от двоюродной сестры шахиншаха, и с конца V в. власть передавалась преимущественно таким образом. Тем не менее мысль о том, что престол может быть занят иным представителем рода Сасанидов, многим часто не давала покоя и приводила к кровавой борьбе между различными группировками правящей фамилии.

Данное положение усугублялось тем, что в Иране издревле обычным явлением были кровосмесительные браки (ср. — перс. — хведода ). Так, Ардашир I был женат на собственной сестре (родной или сводной), дочери Папака по имени Денак, а Шапур I сделал «царицей цариц» свою собственную дочь Адур-Анахид (Атуранахит). И они не были здесь «первопроходцами»: известно, что на своей дочери был женат Артаксеркс II, а на родной сестре — Камбиз II[29]. Дабы избежать придворных интриг, обязательным считалось сохранение в тайне имени преемника до смерти самого властителя. Если умерший не оставлял после себя мужского потомства, то его жену или дочь выдавали за ближайшего родственника. Если же он не имел ни той, ни другой, то выдавали замуж его наложницу. В обоих случаях дети от этих браков считались детьми покойного[30].

Все 30 лет своего царствования Шапур I провел в перманентных войнах с Римской империей за право властвовать в Малой Азии. Через 10 лет после завершения первой войны (242–243), в 252 г., была развязана вторая ирано-римская война. Основные ее действия развернулись на территории Сирии. В 256 г. у крепости Барбалиса, в среднем течении Евфрата, произошло крупное сражение, победу в котором праздновали персы. В 260 г. военное счастье вновь улыбнулось Сасанидам. В решающей битве недалеко от Эдессы (Урфы), что находится в юго-западной части современной Турции, войска римского императора Валериана (253–260) были разбиты, а сам он попал в плен, где и умер.

По преданию, Шапур I везде возил с собой закованного в цепи 67-летнего императора, а дабы еще более унизить Валериана, он использовал его вместо подставки, вставая на него ногой, когда садился на лошадь[31]. Упоенный этим успехом, Шапур I разослал владыкам соседних стран послания, в которых сообщал о том, что им было разгромлено 70-тысячное войско римлян, Сирия, Киликия и Каппадокия преданы огню, опустошены и захвачены, а император Валериан и его окружение взяты в плен. Эти события произвели тогда ошеломляющее впечатление на современников[32].

Шапур I возомнил, что он может покорить Рим, войска которого терпели в Сирии поражение за поражением. Но так продолжалось до тех пор, пока римляне не обратились за помощью к Оденату (Узайне), правителю легендарного государства Тадмор (Пальмира), расположенного на перекрестке торговых путей в Сирийской пустыне. Оденат собрал войско, дал персам бой и, обратив их в бегство, преследовал до самого Ктесифона (262). И хотя хорошо укрепленного города ему взять не удалось, захваченная добыча, включая часть гарема Шапура I, скрасила эту относительную неудачу. Тем не менее общий перевес сил был на стороне Сасанидов: Рим постепенно утрачивал обширные территории в восточных провинциях своей империи, переходившие во владения Ирана.

Успешные войны с Римом дали возможность Шапуру I переключить внимание на восточное направление. Он предпринял удачные походы на Хорасан, Закавказье, Мерв, овладел побережьем Каспийского моря. Последовательность этих походов достоверно определить теперь трудно, но можно считать, что к 262 г. Сасанидская империя подчинила себе Месену (юг междуречья Тигра и Евфрата), управлять которой стал сын Шапура I, которого звали тоже Шапур; часть Армении, где «великим царем армян» стал старший сын Шапура I — Хормизд-Ардашир[33]; Гилян и прикаспийские области, где наместником был назначен сын шахиншаха — Варахран (Вахран)[34], после 262 г. он владел еще и Керманом; а также Сакастан, Турестан и западную часть Индии, куда был направлен еще один сын «царя царей» — Нарсе[35].

Во второй половине III в. земли государства Сасанидов простирались от Южной Месопотамии и Сирии на западе до р. Инд на востоке, от берегов Каспия на севере до Оманского полуострова на юге. Шапур I распространил свое влияние на Кушанское царство, Согд и Чач (Шаш). Полное подчинение Кушанского царства произошло уже в конце 60-х годов IV в. На востоке Иранского нагорья им был заложен новый город Нишапур (Красивый Шапур). При Шапуре I в стране в последний раз пользовались греческим языком для царских надписей.

В годы правления Шапура I раннесасанидское государство, представлявшее собой лишь федерацию отдельных царств и владений, шáхров , во главе которых стояли шахрдáры , находившиеся в разной степени зависимости от столичных правителей, окончательно стало централизованным и обрело название Ираншахр[36]. Управление наиболее важными провинциями-шахрами осуществлялось, как правило, сасанидскими царевичами, шах-задé  (букв, «рожденный шахом»).

В 272 г. умер Шапур I. Трон унаследовал Хормизд-Ардашир (272–273). Исторические хроники практически ничего не сообщают нам ни о нескольких месяцах его правления, ни об обстоятельствах смерти. Известно лишь, что он «удалился в место пребывания богов» в возрасте 45–47 лет, а его сыновья, Хормизд и Варахран, вероятно, не играли решающих ролей в дальнейшей истории Сасанидского государства.

После смерти Хормизда-Ардашира на престол претендовали два его брата, Варахран и Нарсе. Первый, как мы помним, наместничал в Гиляне, Прикаспии и Кермане, второй — в восточных шахрах государства. Знать и жрецы отдали предпочтение Варахрану (вероятно, либо Нарсе был младше соперника, либо он был рожден от наложницы). Три года царствования Варахрана I (273–276) прошли относительно спокойно. После его смерти шахиншахом стал его сын Варахран II. Нарсе вновь остался не у дел. Более того — около 276 г. его отозвали из богатых и влиятельных восточных провинций и, дабы ослабить его притязания на престол, послали на север, пожаловав титул «великого царя армян».

Варахран II родился, вероятно, не ранее 262 г., и в год коронации ему было всего около 14 лет. В целях укрепления позиций юного шах-заде его еще до воцарения женили на Шапурдухтак, внучке Шапура I. Царствовал Варахран II сравнительно долго — 16 лет (276–293), хотя положение на западной границе и внутри страны вряд ли можно было назвать спокойными. В 282 г. римский император Кар (282–283 или 284 гг.), не встретив на своем пути почти никакого сопротивления, дошел до столицы Сасанидов и подверг разграблению многие города. Месопотамия вновь оказалась в руках Рима. Только внезапная смерть императора, погибшего, как сообщают некоторые источники, от удара молнии в своем шатре на берегу Тигра, и начавшаяся в связи с этим борьба за престол в Риме остановили дальнейшее продвижение римских легионов[37]. В 283 г. восстал Хормизд, шурин Варахрана II и внук Шапура I, наместник в Сакастане, Турестане и Индии. Восстание было жестоко подавлено, а сам Хормизд был убит.

В эти тяжелые для страны годы «великий царь армян» Нарсе начал готовить государственный переворот. Тайно или явно его поддерживала часть придворной знати, шахрабы некоторых провинций и правители городов в Месопотамии, Сирии, Антиохии, Мидии и др. А главное — на стороне Нарсе выступила армия. В результате борьба Нарсе за престол фактически вылилась в борьбу против теократии, за сохранение единоличной власти в руках шахиншаха[38]. Решимость оппозиционеров подхлестнули события в Ктесифоне: в 293 г. в возрасте около 30 лет умер Варахран II, и дворцовая знать торжественно короновала совсем еще юного сына покойного шахиншаха, Варахрана III. В этих условиях Нарсе решился на открытое восстание. Не встречая серьезных преград, его армия подошла к Ктесифону и взяла столицу без боя. Новый шахиншах (293–302) венчался на царство и принял присягу верности у дворцовой знати. О судьбе же Варахрана III не сохранилось сколько-нибудь достоверных сведений, известно лишь, что ему фактически не пришлось поцарствовать: он даже не успел выпустить положенных по такому случаю своих коронационных монет[39]. Произошло довольно редкое в истории событие — при смене власти на престоле юный владыка оказался смещенным собственным двоюродным дедом. С этого момента власть в Сасанидской державе перешла к потомкам Нарсе, младшего из сыновей Шапура I.

После смерти Нарсе на престол вступил его сын Хормизд II (302–309). В годы его правления вновь вспыхнула династическая борьба за власть, но в результате победа оказалась на стороне представителей правящей ветви Сасанидов, и в 309 г. после смерти шахиншаха знать возвела на трон сына Хормизда II, младенца Шапура II, который с переменным успехом, зато беспрерывно, правил 70 лет вплоть до 379 г.

Существует предание, согласно которому шахиншахом Шапур стал, еще не родившись. В нем говорится, что, когда умер Хормизд II, его жена была беременна, и придворная знать, желая определить, будет ли ребенок мальчиком или девочкой, обратилась за предсказанием к астрологам. Звездочеты ответили, что женщина разрешится от бремени мальчиком. Удовлетворенные ответом царедворцы принесли шахскую корону и, держа ее над лежащей шахиней, дали клятву верности ее еще не рожденному сыну[40].

В период правления Шапура II Сасанидам удалось окончательно завоевать мощное Кушанское царство и укрепиться почти на всем побережье Персидского залива. Шапур II сплотил государство и вновь поднял авторитет власти шахиншаха. Им было осуществлено первое в Сасанидской державе целенаправленное, официально поддержанное властями гонение на христиан (примерно с 339 г., после того, как эта религия стала превращаться в господствующую в Римской империи).

В 359–363 гт. Шапур II провел успешную войну против Рима, в результате чего границы Сасанидской империи значительно продвинулись в западном направлении. Во время этой военной кампании римляне лишились своего императора Юлиана, того самого, который за свою антихристианскую деятельность был прозван «Отступником». Он погиб от ран в битве на р. Тигр в 363 г.

После смерти Шапура II власть перешла в руки его брата Ардашира II (379–383). В 383 г. на престол сел сын Шапура II, Шапур III, а в 388 г. последнего сменил брат Варахран IV (388–399). Другими словами, власть в течение 20 лет переходила из рук в руки в зависимости от прихоти мобедов и старейшин знатных родов.

Высший разряд иранского общества в этот период составляли представители рода Сасанидов — васпýхры (визпýхры) , верхушка знати вазýрги (вузурги)  и землевладельцы — азáты  (т. е. «свободные»). Шах-заде, главы местных администраций — шахрабы, и некоторые другие вельможи образовывали Совет шахиншаха. Знать, восседавшая в этом Совете, получала отличительные признаки: специальную скамейку (тахтá ), особую подушку и наголовную перевязь-диадему. Сам шахиншах и его сыновья шах-заде располагались на усыпанных драгоценностями тронах из слоновой кости. При дворе сложился изысканный церемониал, находившийся в ведении церемонимейстера — саларбáра, а также появилась масса придворных должностей. Характерно, что высший слой в этническом отношении состоял практически исключительно из персов, которые называли себя намдарáн  («благородные»), а прочих к их числу не относили[41]. В списках лиц, состоявших в услужении при дворе Сасанидских властителей, было упомянуто более 50 должностей и титулов государственных чиновников: вазург-фрамадáр  — первый министр, спахбáд  — военачальник, дабирбáд  — глава писцов, хутухгибáд  — глава ремесленников, вастриошбáд  — глава земледельцев и т. д. Высшим должностным лицом считался питиáхш  — член царской семьи, который исполнял роль заместителя шахиншаха во время его отсутствия в столице.

Говоря о высших слоях иранского общества, нельзя не упомянуть и представителей так называемых семи знатных родов, о которых говорит историческая традиция. В течение многих столетий они вершили делами, возводили на престол царей и выдвигались на руководящие посты при Ахеменидах, Аршакидах и Сасанидах. Это род Каренов в Нехавенде (Мидия), род Суренов в Сакастане, род Михранов в Рее, род Спандиада в Pare, род Спахпатов, вероятно, в Горгане, род Зек в Атропатене и, возможно, род Гева.

Названия большинства разрядов сасанидского общества были заимствованы у парфян. Выделение персов в качестве этнической элиты также не несло в себе ничего нового: еще в эпоху Ахеменидов персы, составлявшие основу могущества государства, были освобождены от уплаты податей и несения повинностей, за исключением одной — рекрутирования в армию.

Господствовавшей религией в Иране многие столетия был зороастризм — самая древняя из мировых религий откровения, государственная религия всех трех великих династий, существовавших на территории современного Ирана: Ахеменидов, Аршакидов и Сасанидов. Известно, что наряду с ним в Месопотамии были широко представлены различные древневосточные культы, астрологические и теологические идеи Вавилона, учения гностиков, культы эллинистических и римских божеств и, естественно, иудаизм и раннее христианство. Ряд исследователей считает, что распространение зороастризма было вызвано борьбой персов против эллинизма в эпоху Селевкидов[42].

Поэтому нет ничего удивительного в том, что еще Арадашир I после коронации, дабы сосредоточить в своих руках не только гражданскую и военную, но и религиозную власть, принял титул «Поклоняющийся Ахура-Мазде владыка Ардашир, шахиншах Ирана, происходящий от богов». В списках придворных правящего дома при первых Сасанидах не было должности верховного жреца: эти обязанности исполнялись самими шахиншахами.

Зороастрийцы, как известно, были огнепоклонниками. И каждый правитель, исповедовавший зороастризм, имел свой «персональный» огонь, торжественно зажигаемый в начале его царствования. Этот огонь постоянно поддерживался в переносном алтаре, о чем заботились специальные лица (данный ритуал заложили, по-видимому, Аршакиды). На колонне из Бишапура сохранилась надпись, составленная на парфянском и среднеперсидском языках, гласящая: «В месяце фравардине года 58, сорок лет огня Ардашира, двадцать лет огня Шапура, [а этот огонь] царь огней»[43]. Зная год воцарения Ардашира I (226/27), можно датировать эту надпись — около 266 г., а также определить первый год Сасанидской эры — около 208 г.: время, когда Папак либо поднял восстание против парфян, либо окончательно пришел к власти.

В зороастризме существенную роль играл культ верховного бога Ахура-Мазды[44], богини Анахиты и бога Митры. Особо почитался пророк Заратуштра[45], положивший начало новой религии и составивший древнейшую часть священной книги «Авеста» («Обоснованное изречение»). Из «Авесты» и пахлавийских хроник мы узнаём, что пророк зороастризма был сыном Поурушаспы из рода Спитама, являлся священнослужителем и жил в Восточном Иране или Средней Азии. За выступления с проповедью новой религии он подвергался преследованиям со стороны местного правителя Дурашрава и вынужден был покинуть родину. Впоследствии его покровителем и приверженцем стал Виштаспа, царь легендарной династии Кейянидов, при котором зороастризм распространился по всему Ирану. Согласно пахлавийскому сочинению «Датистан-и Диник», Заратуштра был убит Тур-и-Братарвахшем, одним из своих врагов, преследовавших его всю жизнь[46]. В вопросе датировки времени жизни Заратуштры данные источников сильно разнятся. Временной разброс при этом, что просто поразительно, составляет бо


убрать рекламу






лее 1000 лет: от XVII до V в. до н. э.[47]. В Европе имя Заратуштры было впервые упомянуто Платоном (V–IV вв. до н. э.). Античные авторы утверждали, что первым европейцем, ознакомившимся с учением магов, был Пифагор (VI–V вв. до н. э.), который, совершив путешествие в Вавилон, встретился там с самим Заратуштрой[48]. Греки называли пророка зороастризма одним из магов, хотя в «Авесте» не существует такого слова для обозначения жрецов, а Геродот называл магами представителей одного из мидийских племен[49].

По зороастрийской традиции, которой позднее следовали арабские источники, время жизни пророка соотносится с первыми Ахеменидами. По этим данным начало эры Заратуштры приходится на 258 год до Александра Македонского, т. е. на 558 г. до н. э., и совпадает с датой обращения в новую веру царя Виштаспы. Заратуштре в это время, по преданиям, было 42 года, а всего он прожил 77 лет. Поначалу зороастрийцы вели отсчет годов от «даты Заратуштры», однако уже в IV в. до н. э., ошеломленные победами Александра Великого, персы сменили хронологию и стали определять даты событий по формуле «столько-то лет до (или после) Александра»[50].

Говоря о зороастрийской хронологии, нельзя обойти вниманием один любопытный факт. Первые шахиншахи династии Сасанидов, завоевавшие, как мы помним, власть в ходе вооруженной борьбы с Аршакидами, сделали все, чтобы умалить заслуги своих предшественников. В сасанидской традиции, поддержанной многими мусульманскими авторами периода Средневековья, существует примечательное сокращение временного отрезка, прошедшего со времен Александра Македонского и до возвышения потомков Сасана. Великий хорезмиец аль-Бируни (973-1050), сопоставив имевшиеся у него хронологии ряда древних династий Востока, одним из первых математически доказал невозможность подобного временного разнобоя[51]. А его предшественник — известный историк, прозванный «арабским Геродотом», аль-Мас'уди (ок. 896 — ок. 956 г.) прямо заявлял, что Сасаниды намеренно исказили хронологию периода между Александром и Ардаширом I, сократив наполовину промежуток в 510 лет. Подобное сокращение, по мнению мусульманских авторов, было вызвано особым значением, которое зороастрийцы придавали числу «тысяча». По их представлениям, персидская держава должна была погибнуть через 1000 лет после начала эры Заратуштры, и этот роковой срок оказался в опасной близости к годам правления последних Сасанидов. Поэтому маги, пытаясь обмануть судьбу, решились на подобный хронологический подлог[52]. Эти представления базировались на словах Заратуштры, обращенных к царю Виштаспе, которые приводит аль-Бируни: «Власть останется в потомстве твоем тысячу лет»[53].

Заратуштра называл проповедуемую им религию «ден маздайасн », т. е. «вера поклоняющихся Ахура-Мазде»[54]. По преданию, текст «Авесты» был написан золотыми буквами на двенадцати тысячах коровьих шкур и хранился в Кала-и Истахр (Крепость Истахр) — трех башнях, расположенных в окрестностях столицы. Во время захвата государства Ахеменидов войсками Александра Македонского священное писание зороастрийцев было сожжено.

Первоначально зороастризм не являлся полностью монотеистической религией, так как не отрицал существования других отвергаемых им богов, но при этом признавал их только в качестве демонов — дэвов[55] . В своем ортодоксальном виде зороастризм на протяжении веков способствовал укреплению иранской государственности и сохранению условий, позволявших персам обрести положение господствующего этноса: иноземцы к исповеданию веры и отправлению культа не допускались. При таком последовательном подходе ассимиляция персов с другими народами исключалась, а этноним «иранец» со временем все более ассоциировался с понятием «зороастриец» и соответственно «не-иранец» воспринимался как «иноверец»[56].

К III в. н. э. «Авеста» сохранилась лишь отчасти и в различных списках (в том числе и в Ка'абе Зороастра), которые порой сильно отличались друг от друга. Только при Шапуре II текст Писания был приведен в порядок и систематизирован[57].

Согласно религиозным представлениям «Авесты», все население Ирана делилось на четыре сословия: жрецов-магов, воинов, писцов-дабиров  и земледельцев. Хотя подобное деление уже не полностью отражало реалии сасанидской эпохи, оно освящалось религией и традицией[58]. Духовное влияние зороастрийских мобедов не распространялось на приверженцев других религий, населявших Иран. Сирия и Северная Месопотамия были практически полностью заселены православными христианами, в конце IV и начале V в. разделившимися на секты несториан, монофиситов и др.[59] В Южной Месопотамии несколько городов было целиком заселено иудеями, рассеянными также и по другим регионам страны. Как иудеи, так и христиане в своих внутренних религиозных и гражданско-правовых делах пользовались на местах самоуправлением, включая надсмотр за сбором податей в государственную казну. Так горцы Дейлема, одной из прикаспийских областей, подчинялись своей родовой знати, христиане и евреи — органам самоуправления, а армяне находились под протекторатом шахиншаха. Иноверцы нередко подвергались преследованиям со стороны центральных властей, и в особенности страдали христиане, обвинявшиеся в годы ирано-византийских войн в том, что являются «друзьями римского императора»[60]. Поэтому, хотя христианство и получило распространение, оно не могло найти себе приверженцев в среде иранской аристократии, а тем более правящей династии. Кроме того, шахиншахи «не находили возможным поручить свою страну покровительству распятого бога, который не смог защитить самого себя»[61].

Наиболее влиятельным пропагандистом и реформатором зороастрийского вероучения при первых Сасанидах стал верховный жрец, магупатан-магупат  (более поздняя форма — мобедáн-мобéд , араб. — мубадан мубад ), Картир (Кирдэр). Его карьера началась, судя по всему, в последние годы правления Ардашира I, и тогда он носил скромный титул херпат  (служитель храма огня), а в списке придворных стоял на одном из последних мест после тюремщика и дворцового привратника. Заняв высокое положение в государственной иерархии при Шапуре I и Варахране I, он становится духовным наставником сына последнего — Варахрана II, занявшего престол не без активного содействия своего учителя. Именно при Варахране II Картир достиг высшей точки в своей карьере: он был возведен в ранг вазургов, ему были переданы функции «владыки» храма Анахиты в Истахре и распорядителя всех пожертвований, подносившихся в этот родовой храм Сасанидов, и, наконец, он был назначен верховным судьей государства.

Картир считался пророком, подобно Заратуштре, он был не только единственным толкователем «воли богов» и вершителем судеб всего Ирана, но и создателем первого канона государственной религии. Его деятельность привела к тому, что сасанидская монархия быстрыми темпами становилась теократией. В руках Картира сосредоточились организованные по всей стране корпорации магов, большие денежные средства и земли, которые принадлежали зороастрийским храмам. Он провозгласил доктрину «идеального государя», которой пытался следовать молодой шахиншах Варахран II. Согласно ей, владыка должен быть религиозен, всегда слушать советы духовного наставника, действовать согласно догматам зороастрийской веры.

Нам ничего не известно о том, как окончил свои дни этот реформатор зороастризма. Ко времени прихода к власти шахиншаха Нарсе Картеру было, вероятно, около 80 лет. В дальнейшем его имя исчезло со страниц официальных сасанидских хроник и религиозных книг. При очередном государственном перевороте этот глубокий старик был убит, и при Шапуре II вновь возобладала идея единства духовной и светской власти шахиншаха, главным проповедником которой стал магупатан-магупат  Атурпат Михраспандан[62].

Противоборство этих идейных течений в зороастризме проходило на фоне зарождения нового религиозного направления, занявшего, начиная с середины III в., видное место в Иране. Его основателем и пророком был представитель рода Аршакидов — Мани (215–276). Он выступил с проповедью в захваченном персами Вавилоне и объявил Иисуса Христа продолжателем дела не ветхозаветных пророков, а Будды и Заратуштры, а самого себя — «печатью пророков», т. е. последним из пророков и обещанным в Евангелии от Иоанна «Параклетом» (греч. «Утешителем»)[63].

Сохранились труды Мани: «Кефалийа» — посмертный сборник произведений, «Шапуракан» — труд, посвященный Шапуру I, «Книга исповедей» и др. В «Шапуракане» Мани писал: «Мудрость и [добрые] дела неизменно приносились людям посланниками Бога. Раз они были принесены в Индию через посланника, именуемого Буддой, другой раз — в страны Запада через посредство Иисуса. В настоящий последний век написано вот это откровение в страну Вавилонскую, и объявилось пророчество в лице моем, Мани, посланника бога Истины»[64].

Пропаганда нового учения — манихейства — была разрешена по всему Ирану шахиншахом Шапуром I, считавшим, что целям консолидации государства должна отвечать религия, которая была бы понятна в любой стране, на любом языке. В день собственной коронации он по протекции своего брата Пероза принял при дворе 25-летнего Мани, принял как пророка новой веры, призванной соединить в себе все известные религиозные учения. Уже к концу III в. учение Мани получило широкое распространение не только во всех частях державы Сасанидов, но и в других странах, привлекая последователей своей стройной замкнутой структурой, таинственностью мистических обрядов и заклинаний. Оно было популярно в Египте и даже в Риме, где приверженцем манихейства одно время был известный христианский теолог и церковный деятель Блаженный Августин (354–430). Разные секты и школы манихеев развивали свои идеи, и в результате их западные общины оказались близкими по взглядам к иудеям и христианам, а на востоке смыкались с неортодоксальными сектами зороастрийцев[65].

И все же манихейству не довелось стать идеологической основой государства Сасанидов. Слишком много было в нем пессимизма, обособленности и узости, запутанных философских построений. Но, пожалуй, самым главным было то, что учение Мани оказалось пронизанным идеалами демократии (в ее восточном понимании), которые не могли служить опорой централизованной Сасанидской державы.

Судьба Мани оказалась трагичной — через несколько лет после смерти своего всесильного покровителя Шапура I он был казнен (по другой версии — погиб, не выдержав пыток), а его учение было объявлено ересью.

Для обозначения адептов зороастризма неортодоксального толка и манихеев в Иране пользовались словом зиндики (зендики) , т. е. еретики, которое впоследствии вошло в мусульманский лексикон. Члены многочисленных манихейских сект были вынуждены осуществлять свою деятельность тайно, так как подвергались преследованиям не только со стороны зороастрийцев, но и позднее — со стороны христиан, иудеев и первых мусульман. Последователи Мани лишь дважды праздновали победу: на короткое время манихейство было признано государственной религией при шахиншахе Нарсе, который при коронации облагодетельствовал главу манихейских общин страны Иннайа, а в VIII в. манихейство ненадолго стало государственной религией Уйгурского царства.

Среди манихейских документов сохранилось предание о последней встрече Мани с Варахраном I. После долгого ожидания Мани был допущен в покои, где увидел шахиншаха в сопровождении Картира. «Напрасно ты явился!» — сказал Варахран I. «Разве я что-либо плохое сделал?» — спросил Мани. И услышал в ответ гневную отповедь властителя: «Я поклялся, что не дам тебе приходить в эту страну. Да что в вас [т. е. манихеях] такого особенного, что не ходите вы на бой и не охотитесь? Хотя бы вы лечили людей и лекарства изготовляли, — но вы не делаете [даже] этого!»[66].

В 399 г. на престол вступил шахиншах Йездигерд I, сын Шапура III, предпринявший попытку, судя по всему удачную, несколько ограничить власть знати и сумевший продержаться на троне до 421 г., но и он умер насильственной смертью. Преемником его на троне стал сын Варахран V Гур, взошедший на престол с помощью арабов из племени лахм и в связи с этим ставший чрезвычайно популярным в арабо-мусульманской литературе. Скромная и исторически незначительная фигура Варахрана V, по странной иронии судьбы, обрела бессмертие.

Под именем Бахрама Гура Варахран V сделался главным героем многочисленных повествований и эпических произведений средневековой восточной литературы. Стоит лишь упомянуть «Шахнаме» Фирдоуси, «Семь красавиц» («Хафт пайкар») Низами, «Восемь райских садов» («Хашт бехишт») Амира Хосрова Дехлеви, «Семь планет» («Саб'а-и саййара») Алишера Навои. Имя Бахрама Гура неоднократно встречается в произведениях Омара Хайяма и Са'ади.

В 438 г. Варахрана V сменил его сын Йездигерд II (438^57). В 459 г. после двухлетней междоусобной борьбы с воцарившимся на престоле братом, Хормиздом III, шахиншахом стал второй сын Йездигерда II Пероз (Фируз). С 70-х годов V в. он вел длительные войны на северо-востоке империи против кочевых племен кидаритов и эфталитов, овладевших Бактрией, но постоянно терпел неудачи. В последний раз сасанидская армия была разбита в 484 г., и шахиншах пал на поле сражения. Победителям достался гарем Пероза, обоз с государственной казной и бесчисленное множество пленных. Иран был обложен тяжелой данью, которую Сасаниды выплачивали вплоть до середины VI в. В качестве заложника у эфталитов был оставлен сын Пероза, шах-заде Кавад (Кубад).

После гибели Пероза на троне его сменил сын, Валаш (484–488). В 488 г. он был ослеплен и низложен знатью, возведшей на престол Кавада I, прибывшего с эфталитскими отрядами из плена. Умный и расчетливый политик, новый шахиншах ясно осознавал опасность оказаться марионеткой в руках вельмож. Нейтрализовать их влияние ему помогли придворные интриги, а также мощное маздакитское движение, охватившее страну в конце V — начале VI в.

В религии, проповедником которой был маг одного из зороастрийских храмов Маздаки Бамдад сын Хамадана, или просто Маздак, было мало чего нового. Она представляла собой разновидность зороастризма с добавлениями некоторых идей из проповедей Мани и неортодоксальных зороастрийских школ. Сделав Маздака своим ближайшим советником и верховным жрецом, Кавад I воспользовался его авторитетом и популярными призывами к всеобщему равенству. Он ограничил влияние дворцовой оппозиции и мобедов, получив тем самым широкую поддержку со стороны знати и землевладельцев-азатов.

Однако, как это часто бывает, размах движения вскоре приобрел столь явную «революционную направленность», что оно стало выходить из-под контроля властей. Знать всполошилась, сконсолидировала усилия и предприняла ряд кардинальных мер: совет «царя царей» в 494 (по другим данным, в 496) году сместил Кавада I с престола и заточил его в темницу, возведя на трон брата свергнутого шахиншаха — Замаспа. Но, совершив побег, низложенный шахиншах вновь получил помощь у правителя эфталитов Ахшунвара, на дочери которого (кстати, собственной племяннице) предусмотрительно женился, и в 499 г. опять взошел на престол Ирана.

В новых условиях Кавад I уже не нуждался в поддержке маздакитов и перестал оказывать им покровительство. В 528 г. в ходе «публичной теоретической дискуссии» по проблемам вероисповедания между мобедами, с одной стороны, и Маздаком — с другой, последний был объявлен отступником и арестован. Маздакитское движение оказалось подавленным, а его идейный вдохновитель и руководитель вместе со своими последователями был в том же году предательски убит по распоряжению сына Кавада I, Хосрова, во время пира, специально устроенного будто бы в честь Маздака. Существуют и другие описания смерти Маздака. По одной версии, Хосров приказал сделать на площади возвышение, а посредине его вырыть яму. Маздак был помещен в нее вверх ногами до пояса и засыпан землей[67]. По другим сведениям, Маздака поместили стоймя по грудь в яму и залили ее алебастром[68].

По преданию, которое мы находим в «Памятниках минувших поколений» аль-Бируни, у Хосрова, имевшего почетное прозвище — Ануширван («Бессмертная душа»), были и личные мотивы для убийства Маздака. Последний якобы сказал как-то Каваду: «То, чего ты [хочешь], не совершится, пока ты не дашь мне власти над матерью Ануширвана, чтобы я мог насладиться ею». Шахиншах вроде бы согласился и повелел отдать ее Маздаку. Узнав об этом, Хосров униженно умолял Маздака и целовал ему ноги, прося за мать. Наконец тот смилостивился и отказался от нее.

Став шахиншахом, Хосров первым делом повелел доставить к нему Маздака и его сподвижников. Он положил их в ямы лицом вниз и закопал, и они, как пишет аль-Бируни, умерли и были взяты на небо со стороны зада[69].

Хосров потом часто говаривал: «Стоит мне обратить внимание на что-либо, имеющее отношение к Маздаку, как я чувствую в носу, как воняли портянки Маздака, когда я целовал ему ноги»[70].

Шахиншах Хосров I Ануширван правил долгие 48 лет (531–579), и полулегендарной традицией представляется справедливым правителем, стремившимся к правосудию. Он провел упорядочение всей государственной, военной и налоговой системы, укрепив тем самым централизованную империю. Налоговая реформа Хосрова I коренным образом изменила существовавшую до этого в Иране практику взимания податей. Была создана устойчивая податная система, по которой при взимании налога, прежде всего земельного, были установлены твердые ставки в денежном выражении, что являлось более эффективным, чем практиковавшееся до этого взимание налога в виде доли урожая. В последнем случае общая сумма поступлений в казну ежегодно колебалась в зависимости от урожайности сельскохозяйственных культур и численности поголовья скота. По распоряжению Хосрова I был осуществлен обмер всех земель и составлены кадастровые списки. Подушный налог взимался по податной шкале в зависимости от категории налогоплательщика. От подушной подати освобождались лица, находившиеся на государственной службе, высшая знать, воины и жрецы-маги.

Государственное управление осуществлялось в соответствии со специально разработанными или усовершенствованными актами. Тексты со списками придворных должностей, описаниями дворцовых церемониалов, наставлениями наследникам престола и т. д. являлись рычагами управления, имевшимися в распоряжении шахиншаха, и регламентировали обязанности его подданных.

Хосрову I приписывают введение должностей четырех полководцев-спахбадов соответственно четырем частям света[71]. Одновременно с этим возрастает значение «хранителей границ» — марзбáнов . Реорганизация затронула и армию: отныне она становилась более тесно связанной с центральной властью и практически выводилась из подчинения местных администраций.

Правление Хосрова I было и временем завоеваний. В 540 г. персам удалось сравнительно легко захватить Антиохию. Около 558 г. Сасаниды в союзе с Тюркским каганатом положили конец могуществу эфталитов. Не позднее 570 г. был завоеван Йемен на южном побережье Аравийского полуострова, что обеспечивало господство на морских торговых путях в Красном море.

При Хосрове I значительно увеличилась в размерах столица государства — Ктесифон. В арабской передаче название города звучало как Тайсафун, а позже они называли его аль-Мадаин, т. е. «Города». Это объяснялось тем, что древняя Селевкия (носившая к тому времени название Вех-Ардашир) находилась на правом берегу Тигра, тогда как собственно Ктесифон стоял на левом берегу реки. Сообщение между двумя городами осуществлялось по плавучему мосту, соединявшему оба поселения в единый мегаполис. В этот период, по подсчетам специалистов, он вряд ли уступал по площади Костантинополю и имел около 150 тыс. жителей[72].

На годы правления Хосрова I приходятся первые попытки замещения зороастризма христианством, материальную и духовную поддержку носителям которого оказывали две шахиншахские жены-христианки. Наиболее важным законодательным актом Хосрова I явилось распоряжение о прекращении гонений на христиан. Тем самым было положено начало сближению европейской и восточной науки и культуры. Богатая библиотека шахиншаха постоянно пополнялась христианскими книгами, трудами античных авторов, расцвела литературно-переводческая деятельность. В стране стали открываться научные академии, многие из которых были основаны выходцами из Византии, получившими убежище в Иране. Наибольшую известность получила Академия Гундишапура, основанная в середине VI в. изгнанными из Афин в 529 г. по указу императора Юстиниана философами Платоновской академии. В ней были переведены на пахлави труды Гиппократа и Галена, трактаты Аристотеля и Порфирия, работы других античных авторов.

В 579 г. после смерти Хосрова I Ануширвана на престол вступил его сын Хормизд IV (579–590). Христианские и византийские хроники характеризовали годы его правления, да и самого шахиншаха, лично с самой неприглядной стороны, более поздние арабские источники — заметно сдержанней и разносторонне. Иранские же летописи считали Хормизда IV столь же справедливым и мудрым правителем, каким был его отец[73]. Так или иначе, но никто не отрицал его веротерпимого отношения к своим подданным-иноверцам.

Сохранилось письмо, авторство которого приписывается Хормизду IV, будто бы направленное им зороастрийским магам, требовавшим от властителя начать преследования христиан: «Так же как наш царский трон не может стоять на двух передних ножках, не опираясь на задние, так и наше государство не может быть устойчивым и в безопасности, если мы будем возбуждать гнев христиан и приверженцев других религий, которые не придерживаются нашей веры. Поэтому прекратите беспокоить христиан, но прилежно старайтесь делать добрые дела, так чтобы христиане и приверженцы других религий, увидев это, похвалили бы вас за это и почувствовали бы влечение к нашей вере»[74].

Приведем одну из нелестных характеристик Хормизда IV, данную в «Церковной истории» известным христианским хронистом и очевидцем событий Иоанном Эфесским: «Когда умер царь Хосров, после него воцарился один из его сыновей, по имени Хормизд, который был юноша страстный, грубый, малосообразительный, как об этом говорят его бесстыдные выходки и поясняют самые его дела. Когда он воцарился, он был так горд и неумен, так высокомерен и нахален, что даже не послал ромейскому императору [Тиберию И. — А.А. ], по царскому обычаю, символа царствования»[75].

Известно, что, став во главе государства, Хормизд IV ограничил влияние мобедов, в частности их роль в судопроизводстве, чем вызвал ожесточенное противодействие со стороны духовенства. По некоторым данным, он умертвил нескольких своих братьев и многих известных сановников, которые возвысились при его отце[76]. «Кадровые чистки» затронули также военачальников и верхушку знати. Все это, естественно, вызывало недовольство у различных слоев населения. Антишахские настроения были поддержаны могущественным сасанидским полководцем Варахраном, более известным под именем Вахрам Чобен (или Бахрам Чубин). Он был сыном Варахрана (Вахрама) Гушнаспа, одного из марзбанов провинции Азербайган (Южный Азербайджан), и принадлежал к знатному парфянскому роду михран.

К несчастью для Хормизда IV, в руках Вахрама Чобена находилась многочисленная и хорошо вооруженная армия, так как именно в этот период (589 г.) он возглавлял поход против тюркского кагана Шабэ (Сабэ). Вахрам восстал, и в стране началась кровопролитная междоусобная война.

Отстаивая свой трон, шахиншах заключил в тюрьму двух своих шуринов — Биндойа и Бистама (Густахма), подозревая их в организации внутридворцового заговора и стремлении возвести на престол Хосрова, своего собственного сына. Спасаясь от гнева отца, т. е. неминуемой смерти, Хосров бежал в Эдессу, где занял выжидательную позицию. Со своей стороны Вахрам Чобен также рассчитывал на трон, ссылаясь на свое происхождение от Аршакидов.

Хормизд IV тем самым оказался вынужденным вести борьбу на два фронта. Он направил против мятежников верные себе войска, однако ни усмирить Вахрама, ни предотвратить внутридворцовый переворот ему не удалось. В 590 г. придворная знать подняла мятеж и освободила из застенков Биндойа и Бистама. Они свергли Хормизда IV, ослепили его и призвали на трон Хосрова. Последний занял престол под именем Парвиза («Победоносный»), и население Ктесифона и местный гарнизон присягнули ему.

Узнав о перевороте в столице, Вахрам Чобен выступил против нового шахиншаха «не потому, что любил Хормизда, — как писал один анонимный сирийский хронист, — а потому, что не он совершил это дело»[77]. Двинувшийся навстречу противнику Хосров II потерпел поражение в битве на берегах реки Нахраван и, надежно упрятав свой гарем и «фамильные» драгоценности, вернулся в Ктесифон. В столице с его негласного разрешения Биндой и Бистам проникли в покои, где находился свергнутый Хормизд IV, и задушили его. Тем самым Хосров стал первым Сасанидским владыкой, согласившимся на убийство собственного отца, и за это деяние, как мы увидим ниже, он еще поплатится.

Спасаясь от преследований Вахрама Чобена, Хосров II и его приближенные вынуждены были бежать на запад, в Византию. Здесь беглый шахиншах направил посольство в Константинополь к императору Маврикию, прося о предоставлении военной помощи против узурпатора, занявшего престол 9 марта 590 г.[78].

Договор шахиншаха и императора о взаимной помощи был заключен в ходе обмена посланиями и дарами. Живописное описание этих посольств дошло до нас в изложении более поздней арабской хроники «Китаб аль-махасин ва-л-аддад», содержащей пересказ персидского текста сасанидской эпохи, который мы приведем здесь в сокращенном виде.

Посла Хосрова II ко двору Маврикия сопровождало 100 слуг, они двигались на верховых животных с золотыми седлами, усыпанными рубинами и изумрудами, и в ушах каждого всадника блестели золотые серьги с жемчугами. Посол привез в подарок стол из дерева анбар (амбры) размером в три локтя, усыпанный вокруг жемчугом; у стола было три ножки: одна в виде лапы льва, другая — ноги оленя, третья — лапы орла; в лапе льва был зеленый сапфир, под копытом оленя красный рубин, в когтях орла — куропатка из лазурита с рубиновыми глазами. Посреди стола стояли: чаша из йеменского оникса, наполненная рубинами, и золотая корзина с двумя сотнями крупных жемчужин и сотней колец из золота, украшенных драгоценными камнями, а также сосуды с мускусом и амброй.

В ответ на это Маврикий предоставил Хосрову 20 тыс. всадников, вооруженных с головы до ног, и средства на их содержание, тысячу тканых одежд, 20 девушек — дочерей славянских вождей, наряженных в атласные одежды, с золотыми серьгами в ушах, украшенными рубинами и жемчугами, а на головах у них были диадемы с драгоценными камнями. Караван состоял из нескольких тысяч вьючных лошадей и мулов, нагруженных золотом, жемчугом и дорогими тканями, а также 2 тыс. породистых коней с уздечками из литого золота, позолоченными седлами, попонами из атласа, расшитого золотом и жемчугами.

Все это было доставлено к Хосрову, и византийские послы просили извинения у шахиншаха за незначительность подарков[79]. Среди доставленных в Иран даров было несколько выдающихся произведений ювелирного искусства, доставшихся позднее арабам во время покорения Сасанидского Ирана. Остается добавить, что союз между двумя государствами был скреплен родственными узами: Хосров II получил в жены дочь Маврикия, Марию.

Получив военную и материальную помощь от императора и пообещав в ответ сделать ряд территориальных и политических уступок Византии, Хосров в битве в долине Данак разбил войска Вахрама Чобена, и тот бежал на восток за реку Амударью под покровительство тюркского кагана. Здесь Вахрам на средства кагана снарядил было новое войско для борьбы за престол в Иране, но не успел, так как был убит подосланным доверенным человеком шахиншаха. По этому случаю в Ктесифоне были устроены пышные торжества, и до самого падения Сасанидского государства этот день ежегодно отмечался как официальный праздник[80].





Государство Сасанидов





Византия и Иран в начале VII в.

Легендарному и воспетому поэтами средневекового Востока Хосрову II Парвизу (591–628) после восшествия на престол удалось освободиться от опеки Биндойа и Бистама, фактически приведших его к власти. Оба они были убиты: Биндой — по прямому указанию шахиншаха, а Бистама, находившегося на тюркской границе, заманили в засаду, которую устроил один из кушанских царьков.

По наиболее правдивой версии, смерть Биндойа произошла при следующих обстоятельствах.

Хосров с п


убрать рекламу






ридворными проводил лето в горах Хулвана. Как-то, наблюдая за игрой в конное поло и восхищаясь мастерскими ударами одного из игроков, он приказал Биндойу, в ведении которого находилось казнохранилище, выплатить игроку 400 тыс. дирхемов. Тот возразил, сказав, что казна не выдержит такого расточительства. Тогда Хосров повелел отрезать ослушнику руки и ноги. Приказ был тотчас же исполнен, а истекающий кровью полутруп несчастного толпа добила камнями[81].

Первые 14 лет своего правления Хосров II был занят в основном вопросами укрепления внутриполитического и экономического положения своей державы. Ситуация резко изменилась в конце 602 г., когда в Византии в результате восстания был свергнут и казнен император Маврикий, а его место на троне занял бывший центурион Фока. У Хосрова, давно искавшего предлог для «маленькой победоносной войны» против Константинополя, таковой теперь появился: шахиншах выступил в роли мстителя за убиенного монарха. В 604 г., воспользовавшись тем, что Византия практически стояла на пороге гражданской войны, Хосров дал приказ начать наступление.

Эта четвертьвековая война с Византией окончилась лишь в 630 г., уже после смерти Хосрова, и условно разделяется на две неравные части: с 604 по 622 г., когда персам сопутствовала удача, и с 622 г. до конца боевых действий, когда успех чаще праздновали византийцы[82]. В 605 г. Сасанидский Иран покорил всю Месопотамию и часть Армении, а весной 614 г. был захвачен Иерусалим, где в качестве добычи персам досталась одна из главных христианских святынь — Древо Креста, на котором был распят Иисус Христос.

Взятие города после 20-дневной осады сопровождалось невиданными погромами, издевательствами, зверствами и насилием. Инициаторами этих действий выступили иудеи, мстившие столь жестоким образом христианам за притеснения по отношению к себе со стороны властей Иерусалима. В результате погибли десятки тыс. человек.

Послов, которых византийский император Ираклий I (Фока как узурпатор был низложен и казнен в 610 г.) настойчиво направлял к Хосрову II с просьбами о мире, властитель Ирана в зависимости от собственного настроения или положения на полях сражений либо приказывал зверски мучить и убивать, либо с презрением отправлял восвояси. Самому же императору он, по свидетельству армянского историка Себеоса, писал: «Если Христос не смог спасти себя от евреев, убивших его на кресте, то как он поможет вам! Если даже ты сойдешь в бездны моря, я протяну руку и схвачу тебя, и ты увидишь меня таким, каким не хотел бы видеть»[83].

В 618 г. персы вторглись в Африку, оккупировали Египет и захватили его главный порт — Александрию. Однако успехи вскоре сменились поражениями: в союзе с хазарами император Ираклий I отвоевал Закавказье и подошел к Ктесифону. Святой крест был возвращен в Иерусалим, и в 628 г. Иран и Византия заключили очередной «вечный мир», который совпал по времени с важными внутриполитическими событиями, охватившими Сасанидскую державу.

В феврале 628 г. в результате дворцового переворота придворная аристократия возвела на престол старшего сына шахиншаха, Кавада II Шируйе, отстраненного от наследования власти Хосровом II в пользу Марданшаха, сына своей любимой жены, сирийки Ширин. Кавад стал одним из самых кровожадных властолюбцев в истории Востока: в борьбе за трон он лишил жизни 17 (или 18) братьев и казнил своего отца (29 февраля 628 г.).

По преданию, звездочеты как-то сказали Хосрову, что у одного из его сыновей родится мальчик и при нем трон рухнет, а Сасанидская держава погибнет. А знак тому будет такой, заверили мудрецы: на теле малыша будет чего-то недоставать. Раз так, решил Хосров, то не будет внуков у меня. С этой целью повелел он лишить всех своих 18 сыновей возможности встречаться с женщинами. Однако старший сын Шахрийар уговорил свою мать Ширин, чтобы она помогла ему тайно встречаться с полюбившейся девушкой из знатного рода. Так у Шахрийара родился мальчик, которого нарекли именем Йездигерд. В течение пяти лет скрывала верная слову Ширин от своего мужа, что у них есть внук. Шли годы, и начала замечать Ширин, что Хосров, старея, стал особенно нежен с маленькими детьми. И, найдя подходящий повод, обмолвилась: «Будь счастлив, повелитель, ты увидишь сына одного из своих сыновей». И вот, нарядив и надушив мальчика, Ширин привела его в покои властителя: «Это — Йездигерд, сын Шахрийара». Хосров посадил внука на колени и целовал его и играл с ним. Но вдруг, вспомнив пророчество, собственноручно снял с внука рубашку и стал придирчиво рассматривать тело ребенка. И сразу увидел, что на одном бедре чего-то не хватает[84]. Придя в ярость, шахиншах поволок внука, чтобы размозжить ему голову о землю, да помешала Ширин, которая, повиснув на Хосрове, умолила мужа не убивать мальчика. «Это несчастный человек, о котором мне говорили, — остынув молвил шахиншах. — Унеси его отсюда. Я не хочу его видеть»[85]. Йездигерд был увезен в родовые владения Сасанидов в Истахре и в течение нескольких лет воспитывался там вдали от столичных интриг.

Ухудшившаяся внутриполитическая ситуация в Иране обострила противоречия между интересами верхушки военного сословия, артештарáн , и мобедами, с одной стороны, и гражданской бюрократией (сословием писцов-дабиров) и дехканами — с другой. Последние желали сохранить сильную центральную власть и предотвратить распад государства, в то время как верхушка военной и жреческой знати не только проявляла пренебрежение к центральной власти, но и зачастую была склонна к обособлению и автономии.

Зороастризм при последних Сасанидах уже не мог служить опорой государства и престола, он был вынужден сам отстаивать свое право на существование. Манихейство, окончательно так и не искорененное мобедами и магами, получило широкое распространение на востоке, особенно в Средней Азии. Еще более внушительным выглядел рост влияния христианства. Несторианская церковь имела епископства и приходы по всей стране. «В целом христианство в Иране усилилось настолько, что могло бы… прийти на смену зороастризму…»[86].

Закончившаяся неудачами для Ирана последняя война с Византией подорвала производительные силы государства и разорила крестьян и горожан огромными налогами на военные нужды. В стране началась хозяйственная разруха. Вместе с тем эта война ослабила державу Сасанидов и в военном, и в политическом отношениях: отдельные шахры все более утрачивали связь с Ктесифоном, и ослабленная и раздробленная некогда могущественная империя оказалась не готовой противостоять мощному натиску грядущего арабского нашествия.

Властвование двух всесильных сасанидских шахиншахов под именем Хосров, охватившее без малого целое столетие, лишило это слово в памяти народов, населявших страны Востока, значения личного имени. Оно стало олицетворять не конкретную личность, а могущественного правителя, так же как это произошло позднее в Европе с производным от имени Карла Великого словом «король». Восточные поэты и историографы немало способствовали тому, чтобы превратить имя «Хосров» в нарицательное понятие со столь возвышенным значением. Кто знает, может быть, лишь благодаря гениям арабо- и персоязычной литературы Средних веков, и среди них таких титанов, как Низами и Фирдоуси, имя Хосрова II Парвиза и его, пусть порой и вымышленные, деяния и подвиги не канули в Лету и до сих пор продолжают увлекать читателей поэм «Хосров и Ширин».

(Добавим в скобках, что среди последних Сасанидов было по крайней мере еще два шахиншаха с именем Хосров.)

В октябре 628 г. эпидемия чумы лишила жизни шахиншаха Кавада II Шируйе, процарствовавшего всего восемь месяцев, и на престол был возведен его малолетний сын Ардашир III. Фактически правителем державы стал регент Мех Азергушнасп, бьюший «глава царского стола» при дворе Хосрова II. Недовольный приходом к власти сына Кавада, поднял восстание командовавший армией на западной границе империи влиятельный полководец Шахрвараз[87]. Он осадил Ктесифон, а после захвата столицы державы (апрель 630 г.) казнил Ардашира и возложил корону на себя. Однако вазурги не пожелали видеть на троне человека нецарского рода, и Шахрвараз через 40 дней был убит.

История донесла до нас имена двух женщин, совсем понемногу, но стоявших во главе великого государства после смерти Шахрвараза. Ими были две дочери Хосрова II Парвиза — Азармидухт и Бурандухт (Буран). Последняя и возглавила заговор против узурпатора, являвшегося… ее мужем, и в июне 630 г. взошла на престол. За время своего недолгого правления (до октября 631 г.) она проявила себя благочестивой и справедливой царицей. К числу ее благодеяний современники относили освобождение населения от недоимок, строительство и починку мостов и плотин, чеканку серебряной монеты, возведение храма огнепоклонников[88]. Матерью Бурандухт была уже знакомая нам византийская принцесса Мария (дочь императора Маврикия), и, как дочь христианки, она пользовалась поддержкой христиан, населявших империю.

Согласно некоторым источникам, Бурандухт была задушена военачальником Перозом (Фирузом), и в течение двух лет после ее смерти на шахиншахском престоле сменилось несколько правителей из династии Сасанидов и узурпаторов власти. Имена, продолжительность и порядок правления последующих властителей Ирана вызывали споры еще в Средние века. Некоторые из основных версий были сведены в хронологические таблицы аль-Бируни[89]. Подробный анализ этих вариантов мы можем найти в одной из работ российского востоковеда А.И. Колесникова и, дабы не утяжелять повествование, приведем его интерпретацию событий начала 30-х годов VII в.[90].

Дальний родственник Хосрова II (по другим данным, он не был Сасанидом) Пероз Гушнаспдех (араб. — Фируз Джушанасбенде) царствовал один-два месяца до декабря 631 г., когда был смещен и казнен. Отсутствие достаточного исторического материала не позволяет с уверенностью отождествить его имя с Перозом, убившим Бурандухт, хотя такая возможность не исключена.

Гушнаспдеха на престоле сменила Азармидухт (декабрь 631 май-июнь 632 г.). Арабские и персидские хроники пишут о ней как об энергичной правительнице, достойной наследнице своего отца Хосрова II. Среди ее активных политических шагов выделяют убийство влиятельного военачальника из Хорасана Фарруха Хормизда по прозвищу Зали Зару[91]. Последний либо был замешан в попытке дворцового переворота, либо пытался вступить с Азармидухт во внебрачную связь после ее отказа стать его женой. Финал этой драмы известен: сын Фарруха Хормизда, Рустам (Ростам) «Залезарович», чтобы отомстить за смерть отца, подступил во главе большого войска к резиденции Сасанидов, сверг и приказал ослепить (по другим сведениям, отравить) Азармидухт.

После смерти Азармидухт вазурги посадили на трон в Ктесифоне Хосрова Михргушнаспа, одного из потомков Ардашира I Папакана. Он сумел удержать трон в течение всего нескольких дней, был смещен и убит. Некоторые исследователи присвоили ему «порядковый номер» Хосров IV.

Предпоследним шахиншахом Сасанидской державы стал малолетний сын Хосрова II Фаррухзад Хосров (араб. — Хурразадхусра), находившийся у власти всю вторую половину 632 г. На рубеже 632 и 633 гг. он был либо смещен с трона, либо убит сторонниками воцарения малолетнего сына Шахрийара — Йездигерда (внука Хосрова II). Последнего державного Сасанида с именем Хосров в исторической литературе именуют либо Хосровом IV (не принимая во внимание мимолетное правление Хосрова Михргушнаспа), либо Хосровом V.

Двумя вызывающими наибольшие споры среди историографов фигурами на шахиншахском престоле были Хосров сын Кавада (Хосров III) и Хормизд V. Хосрова III одни источники считают внуком Хормизда IV (племянником Хосрова II Парвиза), другие, что менее вероятно, — внуком Хосрова I Ануширвана. Его трехмесячное правление помещают либо после Шахрвараза, либо после Пероза Гушнаспдеха. Так или иначе, ясно лишь одно — он был смещен с трона и убит. В свою очередь Хормизда V одна часть историографов считает внуком Хосрова II, другая — отождествляет его с Феррухом Хормиздом и причисляет к узурпаторам. Занимал Хормизд V сасанидский престол или нет, точно не известно. Однако на то, что он обладал большой властью и влиянием при дворе, указывает чеканка им собственных монет.

Последний шахиншах Сасанидской империи Йездигерд III, по общему мнению современных исследователей, был коронован знатью Истахра в конце 632 — начале 633 г. в династийном храме огнепоклонников, возведенном еще Ардаширом I. Разные авторы определяют его возраст в этот период в пределах от 8 до 16 лет, и о полновластном правлении юного государя можно говорить с известной осторожностью. Скорее всего бразды правления оказались в руках придворной знати[92]. Есть сообщения, что регентшей при сыне была шахиня-мать[93].

Арабы и зарождение ислама

 Сделать закладку на этом месте книги

Историки не располагают достоверными сведениями, из каких земель пришли предки арабов на Аравийский полуостров. Известно, однако, что уже в глубокой древности протоарабские племена жили во всех концах Аравии и называли ее Джáзират аль-áраб , т. е. «Остров арабов». Бóльшая часть этой территории была населена кочевниками-бедуинами[94], и лишь на юге, в Йемене, и в оазисах люди жили оседло и занимались земледелием.

Средневековые знатоки арабской генеалогии утверждали, что арабы будто бы произошли от библейского пророка Авраама (араб. — Ибрахим). Причем северные арабы якобы ведут свой род от Измаила (араб. Исмаил), авраамова сына от рабыни-египтянки Агари (араб. — Хаджар), а южные — от Иоктана, дяди Авраама.

Священное Писание мусульман, Коран, содержит сведения о более чем 30 пророках, имена которых известны нам из Библии. Это — Адам, Нух (Ной), Ибрахим (Авраам), Йакуб (Иаков), Йусуф (Иосиф), Муса (Моисей), Да'уд (Давид), Харун (Аарон), Идрис (Енох), Йуша (Иисус Навин), Сулайман (Соломон), Закарийа (Захария), Йахйа (Иоанн Креститель), Иса (Иисус Христос) и другие. Часть из них мусульманская традиция именует нáби , просто пророками, других расýл , т. е. посланниками Божьими.

Некоторые мусульманские авторитеты приписывали дар пророчества и женщинам — персонажам Корана. Это — Хавва (Ева), Йухабиз (Иохаведа), Сара, Хаджар (Агарь), Асийа (жена Фараона), Марйам (Мария, мать Иисуса Христа). Большинство этих имен впоследствии стали традиционными у мусульман[95].

Современные исследователи делят древние арабские племена по этническому происхождению на южно-арабские, входящие в группы кахлан  и кахтан , и северо-арабские, входящие в группы мудар  и рабийа . В каждую группу входило по несколько племен. Племена нередко получали название по своему общему предку, к имени которого прибавляли слово «бану » — «сыны». Каждое племя состояло из родов, объединявших по несколько семей.

Исключительно важными для живших в Аравии людей стали два разделенных веками события: одомашнивание аравийских одногорбых верблюдов — дромадеров (вторая половина II тысячелетия до н. э.), сделавшее кочевые племена бедуинов преобладающими среди других скотоводческих племен, а также появление и последующее широкое распространение верблюжьего седла с лукой (II–III вв. н. э.). Они повлекли за собой возникновение маневренных и быстроходных отрядов верблюжьей «кавалерии», что в корне изменило роль и место бедуинов в истории Аравии и Передней Азии. Эти «ноу-хау» позволили выделиться в рамках семитской этнолингвистической общности массиву племен Аравии, говоривших на близких друг другу диалектах. Этот массив можно считать протоарабской этнолингвистической общностью, поскольку в конечном счете именно от него ведут свое происхождение бедуинские племена, составившие в середине VII в. н. э. ядро арабской народности[96].

Согласно древним еврейским преданиям, после вавилонского столпотворения люди расселились по разным странам и стали жить отдельными племенами, говорившими на различных языках. Все они произошли от сыновей библейского Ноя. От Иафета — предки европейских народов. От Хама — египтяне, кушиты, туранцы и некоторые другие азиатские и африканские народы. А от Сема (Сима) — народы, заселившие западную Азию: ассирийцы, эламиты, арамейцы, евреи и арабы. Их потомки и получили по имени своего предка название — семиты[97].

Древнейшим южно-аравийским государством было Минейское царство, существовавшее приблизительно с 1200 по 650 г. до н. э. Около середины X в. до н. э. возникло Сабейское царство (Саба') со столицей городом-оазисом Марибом. Оно было заселено сабеями — народом, поклонявшимся небесным светилам. 300 лет просуществовало это царство по соседству с Минейским государством, но около 650 г. до н. э. было поглощено им.

Известная библейская легенда донесла до нас сведения о визите, который нанесла савская (сабейская) царица Никаула (араб. — Билкис) израильскому царю Соломону в X в. до н. э. Отметим любопытную деталь: во 2-ой статье конституции монархической Эфиопии было записано, что династия Хайле Селассие I, последнего императора государства, по прямой линии восходит к царю Соломону и царице Савской.

В ассирийских и вавилонских источниках племена, населявшие Аравию, были впервые зафиксированы примерно в 600 г. до н. э. под названием ариби (арубу, арабу) . В период возвышения Ахеменидской империи племена Аравийского полуострова были втянуты в региональные межгосударственные отношения. Во время похода Камбиза II на Египет (526–525 гг. до н. э.) бедуины оказали помощь иранской армии в переходе через Синайскую пустыню, за что были вознаграждены статусом союзников ахеменидских царей. В связи с этим, как утверждают античные источники, они никогда не были под игом персов. Скорее всего, Ахемениды и не предпринимали заведомо бесплодных попыток покорения обширных безводных пространств Аравийского полуострова. В годы правления Дария I (522–486 гг. до н. э.) Аравия являлась не сатрапией Ахеменидской империи, а была включена в состав подвластных ей территорий. При этом, судя лишь по Бехистунекой надписи, трудно определить, какая область имелась в виду. Большинство современных исследователей склонно локализовывать населенные тогда бедуинами земли территорией, простиравшейся от Нила до Персидского залива, включая и Сирию. В качестве «подвластных союзников» Ахеменидов жители Аравии не облагались данью, они должны были доставлять в Иран лишь ежегодные подношения. В их число входили пряности, алоэ, косметические средства, мирра, ладан и т. п.

В 115 г. до н. э. в Южной Аравии образовалось Химйарское царство (Химйара), просуществовавшее до 525 г. н. э. Последний правитель Химйары — Зу Нувас (517–525) принял иудаизму развернул преследования христиан, вызвав тем самым вторжение в Йемен войск христианской Абиссинии (современная Эфиопия), на территории которой существовало мощное Аксумское государство. В результате вся Южная Аравия на протяжении почти 50 лет (525–572) находилась под властью правителей Аксума. Когда в конце V в. Южная Аравия оказалась втянутой в борьбу за господство на торговых путях из Индии и Китая, развернувшуюся между двумя великими державами, Византией и Ираном, опорой Константинополя в регионе становится Аксум, а Химйарское царство, в свою очередь, подпало под патронаж Сасанидской империи.

Одним из наместников аксумского царя в Йемене был Абраха аль-Ашрам (535 — не позднее 570 г.). Около 570 г. он по просьбе византийцев собрал большое войско, усиленное специально обученными боевыми слонами, и с намерением выйти в тыл персам двинулся через Аравийский полуостров к иранской границе.

По сообщениям более поздних мусульманских источников, причины похода Абрахи были более прозаическими. Вот как они представлены в «Книге об идолах» («Китаб аль-аснам») Хишама ибн Мухаммеда аль-Калби: Абраха аль-Ашрам построил в г. Сана церковь из мрамора и позолоченного дерева и написал правителю Аксума: «Я построил для тебя церковь, подобно которой никто не строил. И я не оставлю арабов [в покое], пока не отвращу их паломничество от святилища…» Узнав об этом, один из вождей арабского племени кинана послал в Сану двух своих сородичей с поручением осквернить церковь, испражнившись в ней. Те так и сделали. Когда об этом узнал Абраха, он разгневался и спросил: «Кто осмелился на это?» Ему ответили: «Кто-то из поклоняющихся Ка'абе»[98]. И он разгневался и вышел в поход со слоном и эфиопами[99].

На своем пути Абраха не мог миновать Мекки, находившейся на караванном пути из Йемена в Сирию в гористой аравийской области Хиджаз. В то время это было небольшое поселение, число жителей которого не превышало нескольких тысяч человек, но имевшее многовековую историю и известное как место паломничества бедуинов[100]. Мекку, под названием Макораба (от араб, макраб  — «храм», «святилище»), еще во II в. н. э. упоминал знаменитый древнегреческий астроном и географ Птолемей. В 350 км к северу от Мекки лежал другой известный центр в Хиджазе — Йасриб (греч. — Йатриппа).

Последующий ход событий неясен в подробностях и оброс легендами. Согласно более поздней мусульманской традиции, Абраха будто бы ехал на слоне впереди войска. Но когда слон вошел в Мекку, население которой предусмотрительно укрылось в окружающих город горах, он дальше идти не пожелал и, более того, преклонил колени перед Ка'абой. И тут в дело вмешались высшие силы: против захватчиков была послана стая птиц абабиль , каждая из которых несла в клюве по кирпичу из обожженной глины, на котором было начертано имя того воина, на голову которого он должен был быть сброшен. В результате большая часть войска погибла, а оставшиеся в живых бежали, но по пути почти все были перебиты мекканцами. Сам Абраха, тяжелобольной, с трудом добрался до Саны, где вскоре и скончался[101].





Мекка. Храм Ка'аба

Датировка похода Абрахи до сих пор вызывает жаркие споры среди историков. Существуют объективные данные, позволяющие утверждать, что данная кампания была предпринята либо до 570 г., либо была осуществлена сыном Абрахи, Йаксумом[102]. Однако мы будем придерживаться традиционного взгляда, не нарушающего всю систему хронологии мусульманских первоисточников.

После неудавшегося похода Абрахи влияние Абиссинии в Аравии оказалось подорванным, чем не замедлили воспользоваться персы. В 572 г. Хосров I Ануширван послал на завоевание Йемена войско под предводительством полководца Вахриза. Местные жители подняли восстание в поддержку персов и изгнали абиссинцев из страны. Сасаниды утвердили свое господство над Йеменом, превратив его в одну из сатрапий Ирана. Это положение сохранялось вплоть до прихода на юг Аравийского полуострова первых мусульманских войск (628).

Из государств, существовавших на севере Аравии, наибольшую известность получило Набатейское царство, возникшее во II в. до н. э. Город Петра (Села, араб. — аль-Батра), столица этого государства, лежал на перекрестке торговых путей. При царе Харисе III (греч. — Арета III Филэллин) набатеи овладели Дамаском (около 85 г. до н. э.), а примерно в 82 г. до н. э. вторглись в Палестину и разгромили иудеев в битве при Адиде. Однако вскоре, когда Сирия стала римской провинцией (64 г. до н. э.), Набатейское царство оказалось в зависимости от Рима[103]. В 106 г. н. э. римский император Траян создал на его территории римскую провинцию под названием Аравия, положив конец правлению последнего набатейского царя Раббэля II (71-106).

Значительную роль в политической жизни региона первых веков н. э. играло государство Тадмор (Пальмира). Его значение особенно возросло после упадка Набатейского царства. В III в. н. э. столица государства Пальмира насчитывала около 30 тыс. жителей. Население Тадмора, возможно, составляли представители древнеарабского (или набатейского) племени самуд, упоминания о котором можно встретить в трудах античных авторов. Правителю Пальмиры, уже знакомому нам Оденату, удалось добиться почти полной независимости от Рима. Авторитет его был столь велик, что римский император Галлиен (253–268), сын Валериана, побежденного и униженного шахиншахом Шапуром I, даровал Оденату должность вице-императора Востока — дукс ориентис . Однако когда выяснилось, что царь Оденат стремится вести независимую политику, подосланные из Рима доверенные люди убили его (266/67). По другой версии, правитель вместе со старшим сыном Геродианом пал от руки своего племянника Меона. Существует и третье предположение, что к убийству мужа приложила руку жена Одената, Зенобийа (араб. Зайнаб), которая являлась мачехой Геродиану и хотела передать власть своему сыну Вабаллату. Как бы то ни было, но после гибели Одената Зенобийа стала полновластной правительницей-регентшей при малолетнем Вабаллате.

По свидетельству летописцев, Зенобийа была одной из самых образованных и умных личностей своего времени. К тому же она была очень привлекательна: «Матовая, смуглая кожа и черные поразительной красоты глаза, взгляд живой с божественным блеском. Она одевалась в роскошные одежды, умела носить военные доспехи и оружие»[104].

Укрепив свою власть в Тадморе, Зенобийа самонадеянно решила порвать с Римом. Ей удалось захватить территории Египта, Сирии и Палестины. Римский император Аврелиан (270–275), раздраженный тем, что Зенобийа стала чеканить монеты, на которых изображение цезаря сменилось ее собственным, объявил войну Пальмире. В 271 г. войска мятежной правительницы потерпели поражение под Антиохией, а спустя год и под Эмессой (совр. сирийский г. Хомс). Зенобийа с остатками армии укрылась за мощными стенами Пальмиры. Осада города продолжалась несколько месяцев, когда Зенобийа решилась на отчаянный шаг: преодолев окружение, она вместе с детьми тайно направилась к иранской границе, чтобы встретиться с Шапуром I и уговорить его объединить усилия в борьбе против ненавистного Рима. Однако по пути к возможному союзнику Зенобийа была схвачена (273) и вместе с дочерьми попала в лагерь Аврелиана. Вабаллату с небольшим числом верных людей удалось скрыться от погони и бежать в Армению. Заковав пленницу в золотые цепи и оставив в захваченной Пальмире свой гарнизон, император отправился в обратный путь. Впоследствии «азиатская Клеопатра» была пощажена и поселена в Тибуре (совр. Тиволи), неподалеку от Рима, а ее дочери были выданы замуж за представителей аристократических семейств[105].

После распада Римской империи в конце IV в., когда разгорелась борьба между Византией и Сасанидским Ираном, аравийские племена принимали участие в этом соперничестве то на стороне Ктесифона, то на стороне Константинополя[106].

На границе Месопотамии и Сирийской пустыни к началу IV в. сложилось новое государство с центром в Хире (Хирте). Его возглавляли представители арабского племени лахм (лахмиды). Хранящаяся в наше время в Лувре древнейшая арабская надгробная надпись из сирийского селения Немара свидетельствует, что первым «царем всех арабов», объединившим племена, кочевавшие вдоль границ Византии и Ирана от Дамаска и Антиохии на западе до берегов Тигра на востоке, был Амрулькайс (или Имрулькайс), сын Амра сына Адай. Он правил с 300 по 328 г.[107]. При его преемниках — Наамане I, Мундаре I и Мундаре III государство Лахмидов значительно укрепляется и достигает расцвета в последнее двадцатилетие VI в. при Наамане III сыне Мундара, известном по более поздним арабо-персидским источникам как ан-Ну'ман ибн аль-Мунзир. Последний, несмотря на вассальное положение страны по отношению к могущественному Ирану, способствовал распространению несторианского толка христианской церкви. Сасаниды тем не менее использовали несториан-лахмидов для защиты своих границ от набегов аравийских бедуинов. В ирано-византийских войнах лахмиды выступали союзниками Ктесифона. Вместе с тем Хира не была безвольным вассалом могучего северного соседа. Она очень часто оказывала значительное влияние на внутренние процессы и внешнеполитические акции державы Сасанидов. Общеизвестен факт, что в 421 г. Мундар I оказал решающую поддержку Варахрану V в его притязаниях на иранский престол.

Первоисточники сообщают, что шах-заде Варахран после своего рождения был отдан на воспитание лахмидам. Будучи уже юношей, он вернулся в Иран, где, видимо, не поладил с отцом, шахиншахом Йездигердом I, и вскоре вернулся в Хиру. После смерти Йездигерда, как писали позднее арабские историографы, сасанидская знать не захотела иметь на троне Варахрана, воспитанника бедуинов, слишком похожего на арабов своей внешностью, образом жизни и вкусами[108].

Византия, со своей стороны, для охраны собственных земель и участия в войнах против Сасанидского Ирана привлекала арабское племя гассанидов, которые были христианами-монофиситами. В VI в. гассаниды образов


убрать рекламу






али собственное государство в Сирии со столицей Джилика.

К племенам лахм и гассан тяготели бедуинские племена севера Аравийского полуострова, и арабы зачастую действовали согласованно, когда дело затрагивало их общие экономические или политические интересы. В течение первых веков н. э. арабские племена неоднократно шли на обострение отношений с Сасанидским Ираном, когда власть в Ктесифоне обнаруживала свою слабость.

В сирийской хронике Иешу Стилита, написанной не позднее 518 г., говорилось, что во времена шахиншаха Кавада I «арабы, которые находились под его властью, когда увидали беспорядок в его государстве, стали разбойничать, насколько хватает сил, по всей персидской земле»[109].

В 602 г. Хосров II Парвиз, опасаясь растущей мощи государства Лахмидов, захватил Хиру, сверг правившую династию и посадил своего наместника.

Бедуины Аравии в основной своей массе были язычниками-идолопоклонниками и многобожниками (араб. — маширикуна , ед. ч. — мушрик ), лишь среди оседлого населения, в оазисах, исповедовался иудаизм. Язычники традиционно обожествляли водные источники, деревья, скалы. Эту староарабскую религию и все, что было с нею связано, впоследствии мусульмане стали именовать словом джахилúйа , т. е. «невежество», «варварство». Тем не менее некоторые обряды и атрибуты идолопоклонников позднее вошли в ислам. Богов было много, имена некоторых из них говорят о связи пантеона бедуинов с пантеоном вавилонян. Особым почтением пользовались богини аль-Лат, аль-Узза («Великая») и Манат (богиня судьбы). Существовало также представление о верховном боге — Аллахе[110].

Изображения и изваяния божеств — каменные идолы (араб. — васан ) имелись во всех краях Аравии, но наиболее значительные и почитаемые из них были сосредоточены в мекканской Ка'абе.

По местным преданиям, Ка'аба была воздвигнута Сифом, сыном Адама и Хаввы (Евы), но святилище погибло во время потопа. Позднее оно было заново отстроено Ибрахимом (Авраамом) и его сыном Исмаилом. Рядом с Ка'абой до сих пор сохранилось «место стояния Ибрахима», мáкам Ибрахим , с отпечатком ступни этого библейско-коранического пророка. После завершения строительства Исмаил, согласно легенде, женился на дочери правителя Мекки и имел от нее много детей. Прямой потомок (согласно мусульманской традиции — сын) Исмаила, Аднан, является предком основоположника ислама Мухаммеда.

Принимая эту версию, следует признать, что Мухаммед был пусть дальним, но кровным родственником Иисуса Христа, так как последний, как мы помним из Библии, ведет свою родословную от другого сына Авраама (от жены Сарры) — Исаака. Следует отметить, что почитание Ибрахима мусульманами не несло на себе отпечатка каких-либо религиозных верований. Этот пророк не мог быть ни иудеем, ни христианином, ни мусульманином, ибо Тора, Евангелие и Коран были ниспосланы после его смерти. Ибрахим был, пожалуй, «просто» первым человеком, отвергнувшим многобожие.

В храме Ка'абы находился почитаемый издревле аль-хаджар аль-асвад  — черный камень метеоритного происхождения, являвшийся священным для аравийских племен, экономически связанных с Меккой. По преданиям, он был доставлен и передан пророку Ибрахиму архангелом Джабраилом (Джибрилом, т. е. библейским Гавриилом) и что это окаменевший ангел. В те стародавние времена он отличался такой белизной, что был виден за четыре дня пути до Мекки. Но со временем от грехов человеческих камень становился все темнее и темнее и стал наконец почти совсем черным. Паломники целовали камень, веря в то, что в грядущий день страшного суда ангел воскреснет и защитит тех, кто целовал его окаменелое тело.

Одним из многочисленных кочевых племен Аравии, издавна осевших в Мекке, было племя курейш (курайш). Незадолго до 500 г. н. э. его влияние в городе стало преобладающим. Курейшиты занимались торговлей и ростовщичеством и с годами обрели влияние и авторитет среди других местных племен. В племени курейш наиболее богатым считался род омейя (умаййа)[111], выделялись также роды áсад, мáхзум, 'áди, джýмах, зýхра, сахм, хáшим.

Первым, по всей видимости, реальным историческим лицом среди курейшитов был Кусайй ибн Килаб, живший в начале V в. н. э. Приведем историю его появления на свет, изложенную в пересказе арабских источников известным русским философом B.C. Соловьевым в труде «Магомет, его жизнь и религиозное учение».

В V веке в северную Аравию из Йемена переселилось племя озра. «Как-то спрашивали одного бедуина: какого ты племени? "Я из тех людей, — отвечал он, — которые умирают, когда любят". Слышавшая это женщина воскликнула: "Он озрит, клянусь Богом!" — Ибо Бену-Озра… славятся по всей Аравии своей безмерной страстностью в любви».

Из этого племени одна девушка, Фатима, вышла замуж за курейшита Килаба и родила в Мекке двух сыновей. Вскоре, овдовевши, она вернулась с младшим сыном к своему племени, вышла вторично замуж, родила еще одного ребенка, а первый ее сын получил прозвание Кусайй, что означает «выходец»[112].

Дальновидные члены племени курейш ежегодно устраивали торговые ярмарки в окрестностях Мекки, куда стекались многочисленные караваны со всего полуострова и соседних земель. Мекке как месту, где встречались представители всех аравийских племен, во многом обязана своим расцветом богатая доисламская джахилийская  поэзия. Неудивительно, что единый литературный арабский язык сложился на основе диалекта, на котором говорили мекканцы[113].





Черный камень Ка'абы

Захват Ираном юга Аравии (572) отрицательно сказался на экономическом положении Мекки. Племена бедуинов стали искать выход в набегах на соседние территории, возникла идея объединения племен в союзы, чтобы набеги, осуществляемые совместными усилиями, приносили большую военную добычу[114]. Этот процесс явился толчком к созданию учения ханúфов , возникшего в Йемене и получившего распространение в других концах Аравийского полуострова[115].





Макам Ибрахим

Ханифы отвергали поклонение племенным идолам, проповедовали единобожие (араб. — ат-тáухид ) и поклонение лишь одному из богов Аллаху, стремясь сделать его единственным и единым для всех аравийских племен. Ханифы многое в своем учении заимствовали в христианстве и иудаизме, но целиком не приняли ни того, ни другого. Они считали эти вероучения слишком сложными для миропонимания кочевников-бедуинов. Один из самых авторитетных арабских историографов Ибн Исхак (704–767) называет имена четырех ханифов, живших в Мекке в конце VI в. и имевших большое влияние среди жителей Хиджаза. Это бывший слепым Варака ибн Науфал из рода асад, Осман ибн Ховейрис, Убайдаллах и Зайд ибн Амр ибн Нуфайл.

«Единобожником (араб. — мувáххид ) в молодости был и сам основоположник и пророк ислама Мухаммед. В исламе уже давно канонизировано положение, что Мухаммед родился в «год слона», который сопровождал неудачливого Абраху во время его похода на Мекку. Хотя, объективности ради, следует признать, что нам достоверно не известен ни день, ни месяц, ни год рождения Мухаммеда. Это событие не отложилось точно в памяти современников и даже свидетелей появления на свет одного из многочисленных младенцев, лишь через 40 лет ставшего почитаемым Пророком, наби. Однако в связи с тем, что вся последующая история ислама так или иначе связана с этой датой, мы будем придерживаться канонизированной мусульманской хронологии. Согласно ей, будущий Пророк появился на свет через 54 дня после прихода в Мекку «людей со слоном», в ночь на понедельник 12 числа арабского месяца раби I на 40 году царствования Хосрова I Ануширвана, или в 882 году эры Александра Македонского, или 24 апреля 570 г. от Рождества Христова[116].

Более поздние арабские хроники сообщают, что в ночь рождения Мухаммеда произошло столь сильное землетрясение, что в Ктесифоне треснул свод в главном храме огнепоклонников. Возникновение этой легенды, видимо, восходит к евангельской притче о сотрясении мира в момент смерти Иисуса Христа. Мусульманские источники говорят также и о том, что Иисус провозгласил о пришествии после него еще одного и последнего пророка, имя которому будет Мухаммед[117].

«И вот сказал Иса, сын Марйам: "О сыны Исраила! Я — посланник Аллаха к вам, подтверждающий истинность того, что ниспослано до меня в Торе, и благовествующий о посланнике, который придет после меня, имя которому Ахмад"[118]»[119].

Это место Корана основано на тексте канонического Евангелия от Иоанна: «Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам, и Он, придя, обличит мир о грехе и о правде и о суде»[120].

Мусульманские источники считали, что здесь текст Библии искажен, и вместо Параклет («Утешитель») следует читать Периклит (греч. — «Славный»), что является синонимом имен Ахмад и Мухаммед.

Основанная на преданиях первая развернутая биография (сира ) Мухаммеда, составленная Ибн Исхаком, — «Сират расул Аллах» («Жизнеописание посланника Аллаха») — дошла до нас лишь в переработках и обширных выдержках в трудах более поздних авторов, среди которых следует выделить в первую очередь Ибн Хишама (ум. не позднее 834) и ат-Табари (838/39-923). Труд Ибн Хишама «Сират саййидина Мухаммад расул Аллах» («Жизнеописание господина нашего Мухаммеда, посланника Аллаха») и работа ат-Табари «Та'рих ар-русул ва-л-мулук» («История посланников и царей») неоднократно переиздавались в различных странах и используются практически всеми историками-востоковедами в качестве основных первоисточников[121]. При всем нашем уважении к дотошным биографам основоположника ислама следует признать, что история не сохранила ни одной бесспорной даты первых десятилетий жизни Пророка.

Полулегендарные сведения сохранились о предках и родителях Мухаммеда.

У известного средневекового риторика и филолога Абу-л-Хусейна Ахмада ар-Рази (ум. ок. 1005 г.) и его современника аль-Бируни мы можем найти полное имя Мухаммеда, а следовательно, и всю общепринятую мусульманами родословную (араб. — насаб ) Пророка по мужской линии:

Мухаммед ибн Абдаллах ибн Абд аль-Мутталиб ибн Хашим ибн Абд Манаф ибн Кусайй ибн Килаб ибн Мурра ибн Ка'б ибн Лу'айй ибн Галиб ибн Фихр ибн Малик ибн ан-Надр ибн Кинана ибн Хузайма ибн Мудрика ибн Илйас ибн Мудар ибн Низар ибн Ма'ад ибн Аднан[122]. Последний из перечисленных предков Мухаммеда, как мы помним, был потомком библейско-коранического пророка Измаила.

Простая возможность сохранения в памяти подобной, пусть даже и легендарной, многовековой родословной должна вызывать чувство уважения, но никак не удивления: каждый бедуин обязан был знать всех своих предков вплоть до 12-го колена.





Аравия в начале VII в. (источник Большаков О.Г.  История халифата. Т. I. Ислам в Аравии, 570–633 гт. М: Наука, 1989, с. 28–29)





Район Мекки в начале VII в. (источник Большаков О.Г.  История халифата. Т. I. Ислам в Аравии, 570–633 гт. М: Наука, 1989, с. 53)

Прадед основоположника ислама, Амр, по широко распространенному преданию, был очень гостеприимным человеком, часто устраивал для своих соплеменников угощения и при этом сам крошил хлеб и мясо в популярное местное блюдо под названием сарид . Поэтому он и получил прозвище «Хашим», т. е. «Крошитель»[123]. Со временем это слово стало названием одного из маловлиятельных, но благородных курейшитских родов, во главе которого был вначале сам Амр, а после его смерти — дед Мухаммеда, Абд аль-Мутталиб. Хашим умер в Газе в возрасте 25 лет во время поездки по торговым делам в Сирию. Его малолетний сын Шайба провел свое детство в Йасрибе, на родине матери, которую звали Сельма бинт Амр. В Мекку его привез младший брат Хашима, аль-Мутталиб. Мекканцы приняли светловолосого юношу за раба аль-Мутталиба и прозвали его «раб аль-Мутталиба» — Абд аль-Мутталиб. Под этим именем Шайба вошел в историю ислама[124].

У Абд аль-Мутталиба от пятерых жен было 10 сыновей: аз-3убайрч аль-Харис, Хаджл, Дирар, аль-Мукаввим, Абд аль-Узза, Хамза, Абу Талиб, Абдаллах и аль-Аббас, а также 6 дочерей: Умайма, У мм Хаким (аль-Байда, «Белокожая»), Барра, Атика, Сафийа и Арва[125]. Из всех сыновей Абд аль-Мутталиба видную роль в истории ислама сыграли только пятеро — аз-Зубайр, Абд аль-Узза, Абу Талиб, Абдаллах и аль-Аббас. Известность впоследствии обрели и многие из их потомков.

Отец будущего Пророка, Абдаллах ибн Абд аль-Мутталиб, стал небогатым торговцем. Примерно в 569 г. он женился на Амине бинт Вахб ибн Абд Манаф, девушке из благочестивой небогатой курейшитской семьи.

Более поздние мусульманские предания приписывали Абдаллаху небывалое совершенство. Он очаровывал соплеменниц столь сильно, что в ночь свадьбы будущих родителей Пророка 200 поклонниц Абдаллаха умерло от разрыва сердца[126].

От этого брака и появился на свет единственный мальчик, нареченный Мухаммедом, но Абдаллаху не довелось увидеть своего сына: он находился в это время по торговым делам в Йасрибе (по другим версиям, в Сирии) и в возрасте 25 лет умер на обратном пути вскоре после рождения (или за два месяца до рождения) будущего Пророка. Мухаммед был не первым сыном у отца, о чем свидетельствует кунйа Абдаллаха — Абу Кусам, но лишь он дожил до преклонных лет. Наследство, оставленное Абдаллахом, состояло из пяти верблюдов, нескольких овец и рабыни-абиссинки Барака (Баракат)[127]. Она стала вольноотпущенницей в семье Мухаммеда.

По обычаям тех мест новорожденного мальчика отдали на попечение кормилицы. Ею стала бедуинка племени бану са'ад Халима бинт Аби Зу'айб.

Ибн Хишам так приводит ее рассказ: «Не было ни одной женщины среди нас, которой бы не предлагали посланника Аллаха, но каждая отказывалась, когда ей говорили, что он сирота. Это потому, что мы все рассчитывали на щедрость отца ребенка и говорили: "Что может сделать мать и дед сироты?", вот и не хотели его… Когда же мы решили возвращаться, я сказала мужу: "Клянусь Аллахом… я пойду к этому сироте и возьму его". Он ответил: "Я не против этого. Может быть, Аллах в нем пошлет нам свое благословение"»[128].

В течение четырех-пяти лет Мухаммед воспитывался в кочевой семье Халимы и ее мужа аль-Хариса ибн Абд аль-Уззы. Вскоре, на обратном пути из поездки на могилу мужа, Амина умерла, оставив сына круглым сиротой в шесть лет. С тех пор Мухаммед воспитывался в семье своего деда, а через два года, после смерти Абд аль-Мутталиба (около 578 г.), заботы о сироте взяли на себя дядя Абу Талиб и его жена Фатима бинт Асад ибн Хашим[129].

С юных лет будущий пророк ислама пас овец и коз, был погонщиком верблюдов и часто недоедал. Никому в голову не могла прийти мысль, чтобы учить мальчика грамоте: обучение было дорогим, и большинство курейшитов не умело ни читать, ни писать. В 12 лет Мухаммед принял участие в длительной поездке Абу Талиба по торговым делам в Сирию. Лет с 15 он начал самостоятельную жизнь и к 20 годам снискал среди окружающих репутацию амúна , т. е. верного, честного, трудолюбивого и надежного человека. Впрочем, это никак не повлияло на общественное положение Мухаммеда среди курейшитов, о чем свидетельствует отказ Абу Талиба выдать за него свою дочь Фахиту.

Вскоре, по рекомендации Абу Талиба, Мухаммед становится приказчиком, а с 595 г. и мужем богатой вдовы Хадиджи, дочери Хувайлида (Халида) из рода асад. Она активно участвовала в караванной торговле мекканцев с Сирией, и, будучи у нее в услужении, Мухаммед не раз проявлял преданность и торговую смекалку. Несмотря на разницу в годах, а по наиболее распространенной версии, 25-летний Мухаммед был на 15 лет моложе жены, брак оказался счастливым[130]. Свидетельством тому может послужить тот факт, что в течение 25 лет совместной жизни с Хадиджей Мухаммед не взял себе в жены или в наложницы, как это было принято, ни одной другой женщины.

Хадиджа уже была дважды замужем и от этих браков имела дочь и двух сыновей. От Мухаммеда она родила еще двух сыновей и четырех дочерей. Старшего сына, умершего в двухлетнем возрасте, звали аль-Касим, и, по обычаю, его отец получил кунйу Абу-л-Касим, на которую с гордостью отзывался. После аль-Касима Хадиджа родила подряд четырех дочерей — Рукаййу, Зайнаб, Умм Кулсум[131] и Фатиму, а затем еще одного сына — Абдаллаха. Второй мальчик умер в младенчестве, а из всех дочерей лишь Фатима ненадолго пережила Мухаммеда. В 623 г. в возрасте 17 лет она вышла замуж за двоюродного брата отца, Али ибн Аби Талиба, сына Абу Талиба[132], с семилетнего возраста воспитывавшегося в семье будущего Пророка. Ее старшие сестры к этому времени уже покинули отчий дом: Рукаййа и Умм Кулсум вышли замуж за сыновей Абд аль-Уззы (дяди Мухаммеда), а Зайнаб была выдана за двоюродного племянника Хадиджи — Лакита ибн ар-Раби', более известного по кунйе Абу-л-Ас.

Удачный брак принес Мухаммеду материальный достаток и позволил уделить необходимое время для размышлений на религиозные и морально-этические темы. Согласно преданиям, Мухаммед получил первое откровение новой религии от Джабраила (архангела Гавриила) на горе Хира в окрестностях Мекки в месяце рамадан 920 года эры Селевкидов, т. е. в 610 г. от Рождества Христова.

Пророческая стезя — удел избранных, выдающихся личностей, ибо Бог не выбирает в пророки обычных людей. На безусловную неординарность Мухаммеда указывает не только то, что миссия пророка ислама была возложена именно на него, но и то, каким образом он толковал сокровенные знания. Ведь для того, чтобы донести до сознания людей сущность и все нюансы новой веры, необходимо не только уметь созерцать предметы и явления материального мира, но и зрить и чувствовать мир духовный, недоступный пониманию простого человека. С другой стороны — если бы предложенное Мухаммедом толкование божественного оказалось недоступным для понимания его современников, то он не обрел бы последователей и, скорее всего, сам Пророк и его миссия были бы преданы забвению.

Первыми уверовали в проповедь 40-летнего Пророка его домочадцы: Хадиджа, Али ибн Аби Талиб, а также вольноотпущенник Зайд, приемный сын Мухаммеда. Зайд ибн Хариса был родом из племени калб и еще юношей был захвачен в плен во время набега, продан в рабство и оказался в доме Хадиджи, которая подарила его своему супругу. Мухаммед тяжело переживал отсутствие в семье сыновей, поднимавших авторитет мужчины в глазах окружающих, поэтому публичное, осуществленное перед Ка'абой усыновление Зайда можно психологически рассматривать как жест отчаяния.

Поначалу женщин, оберегая их репутацию, отдельно от их отцов или мужей в религиозное движение не вовлекали. Даже замужние дочери самого Мухаммеда оставались до поры до времени в стороне от ислама, а младшей — Фатиме — было всего пять лет. Вскоре приняли веру другие курейшиты: авторитетный купец Абу Бакр ибн Осман[133] из рода тайм, племянник Хадиджи аз-Зубайр ибн аль-Аввам из рода асад, двоюродный брат Пророка Джафар ибн Аби Талиб, Са'ад (Са'д) ибн Аби Ваккас и Абд ар-Рахман ибн Ауф из рода зухра, а также Талха ибн Убайдаллах. Затем уверовали Абдаллах ибн Са'ад (Са'д) и его молочный брат Осман (Усман) ибн аль-Аффан из рода омейя, чья бабушка по материнской линии была тетей (сестрой отца) Пророка. Некоторые злые на язык курейшиты, правда, утверждали, что мусульманином (араб. — мýслим , т. е. «предавший себя» Аллаху) Османа сделали не убеждения, а любовь к красавице Рукаййе, дочери Мухаммеда, которую тот не хотел отдавать замуж за идолопоклонника. К этому моменту отношения между Мухаммедом и его дядей Абд аль-Уззой стали открыто враждебными из-за проповедей Пророка и того, что его дочери уверовали в новую религию, и Рукаййа и Умм Кулсум после нескольких лет замужества были с позором возвращены в отчий дом.

В первые годы число последователей Пророка, считая только мужчин, едва ли превышало 30–40 человек. Проповедь велась тайно, и около 614 г. первые мусульмане взамен дома Мухаммеда избрали местом своих встреч дом аль-Аркама ибн Аби-л-Аркама из рода махзум. Годом позже в ислам обратились: влиятельный дядя Пророка, знаменитый на всю Мекку силач и неустрашимый воин Хамза ибн Абд аль-Мутталиб; один из мекканских франтов, избалованный матерью юноша Мус'аб ибн Умайр из рода абдаддар и храбрый, деятельный и энергичный Омар (Умар) ибн аль-Хаттаб из рода ади. Омар стал сороковым (или, по другим подсчетам, сорок пятым) мусульманином и последним из принявших ислам в доме аль-Аркама. Впоследствии мусульманские историографы подчеркнуто делили первых сподвижников Пророка на тех, кто принял ислам «до дома аль-Аркама», «в доме аль-Аркама» и «после дома аль-Аркама».

В первое время пророческая миссия Мухаммеда, как мы видим, оказалась малодейственной, и зародившаяся мусульманская община, ýмма , объединявшая людей разных возрастов, достатка и общественного положения, росла очень медленно. За десять лет неустанной проповеди Мухаммеду удалось обрести лишь около 150 твердых последователей, главным образом из курейшитских родов хашим, зухра, джумах, тайм и ади. Враждебно восприняла проповеди Пророка мекканская знать. Их доводы мы находим в тексте Корана:



«И говорят неверные: "Колдун и лжец он!
Ужель он обратил богов всех в одного?
Сие, поистине, диковинная вещь!"
И вот вожди их удалились (говоря):
"Ступайте и блюдите верность вашим божествам,
И если вы откажитесь от них,
Сие, поистине, есть то,
Чего они от вас желают;
В последней вере[134] мы ни о чем подобном не слыхали,
Сие — лишь измышление, и только.
Ужель из всех нас (лишь) ему
Ниспослано сие послание?"»[135].

На неверие в свою пророческую миссию Мухаммед реагировал жестко и откровенно:



«Да, в них о послании Моем живут сомненья!
Но Моей кары им пока вкусить не приходилось»[136].

Обвинения Мухаммеда в колдовстве и обмане представляются абсолютно неоправданными: мы знаем, что проповедовавшийся пророком ислама монотеизм не был его изобретением и известен нам, например, по иудаизму и христианству. «Понятие единого бога, — как справедливо отмечал известный ученый-тибетолог Б.И. Кузнецов, — не принадлежит к числу таких открытий, которые совершаются отдельными людьми, а является результатом сложного и многотысячелетнего развития идей, возникших на Ближнем Востоке»[137].

В своих речах новый Пророк посягнул также на, казалось бы, незыблемые кровнородственные связи бедуинов, противопоставив им сообщество единоверцев, объединенных подчинением себя воле и руководству единого Бога — Аллаха:



«О вы, кто верует!
Вы не берите в покровители себе
Ваших отцов и ваших братьев,
Если они любовь к неверию предпочитают вере.
А те из вас, кто в покровители берет их,
(Дозволенное Богом) преступают»[138].
«Верующие ведь — братья!»[139].

Наиболее активными врагами Пророка стали: богатейший купец и глава рода омейя Абу Суфйан Сахр ибн Харб и его жена Хинд бинт Утба ибн Раби'а; влиятельный аль-Валид ибн Мугира из рода махзум и его племянник Амр ибн Хишам, прозванный сподвижниками Пророка как Абу Джахл, т. е. «Отец невежества», язычник; дядя Мухаммеда и его бывший тесть Абд аль-Узза, получивший прозвище Абу Лахаб (т. е. «Отец [адского] пламени»), женой которого была также воспылавшая ненавистью к Пророку Умм Джамил — сестра Абу Суфйана. Двум последним персонально была «посвящена» целиком небольшая глава Корана, 111 сура:



«Во имя Аллаха
Всемилостивого и Благосердного!
1.
Проклятие рукам Абу Лахаба!
И сам он — будь он проклят!
2.
Ему богатство не поможет,
Добро накопленное не спасет!
3.
Гореть ему во пламенном Огне!
4.
И будет проклята его жена Носительница дров![140]
5.
Чью шею обовьет крученый жгут»[141].

В конце концов политическая обстановка в Мекке так накалилась, что совет старейшин потребовал от хашимитов лишить Мухаммеда покровительства. Однако Абу Талиб, глава рода хашим, хотя и не уверовал в пророчества племянника, не допустил его изгнания. Во-первых, он был сильно привязан к нему лично, а во-вторых, и это более важно, подобный поступок обязательно был бы воспринят всеми как позор и являлся бы свидетельством слабости не только самого Абу Талиба, но и всего рода. И все же Мухаммед был вынужден искать поддержки за пределами Мекки. Выход оставался один — переселение туда, где можно было бы укрыться от гонений со стороны идолопоклонников. Пророк предложил некоторым из своих приверженцев — тем, кто не мог рассчитывать на помощь и содействие родственников, направиться под покровительство нéгуса  (араб. — ан-наджаши ) — правителя христианской Эфиопии. В 615 г. в два этапа было осуществлено первое переселение мусульман. В числе покинувших Мекку (83 человека, не считая детей) находились Осман ибн аль-Аффан, Рукаййа и Джафар ибн Аби Талиб.

Прошло еще четыре года тяжелого враждебного противостояния уммы Мухаммеда и остальных курейшитов. Наступил 619 г., положивший начало цепи весьма печальных событий в жизни Пророка. Достиг предела своей жизни Абу Талиб, верный друг и надежный покровитель Мухаммеда. По разным источникам, в год смерти ему было 80–90 лет.

По преданию, разгневавшись на нерадивого раба, Абу Талиб взвалил себе на плечи большой мешок с домашней утварью, чтобы показать, сколько в состоянии перенести здоровая спина, однако надорвался: напряжение для человека в его возрасте оказалось слишком велико [См.: 148, с. 185].

«Опомнись и прими ислам, — умолял Мухаммед умирающего Абу Талиба, — и я смогу заступиться за тебя в День Воскресения». Но тот оставался непреклонным: «Если я сейчас приму ислам, — объяснял он опечаленному племяннику, для которого обращение в новую веру всеми уважаемого патриарха явилось бы крупной победой, курейшиты подумают, что я просто испугался смерти» [Цит. по: 110, с. 254].

Он так и умер язычником, оставив после себя добрую память и незапятнанную репутацию.

После кончины Абу Талиба главой хашимитов стал его брат Абд аль-Узза, т. е. все тот же непримиримый и ненавистный враг Пророка Абу Лахаб. Однако даже он первоначально подтвердил прежнюю позицию Абу Талиба — не лишать Мухаммеда покровительства.

Через некоторое время после смерти Абу Талиба (различные первоисточники указывают разное время: от трех дней до нескольких месяцев) на Мухаммеда обрушивается новое несчастье — в возрасте 65 лет скончалась Хадиджа, горячо любимая жена, верный друг, первый человек, уверовавший в его пророческую миссию. С уходом из жизни Абу Талиба и Хадиджи никто и ничто уже больше не удерживало Мухаммеда в родном городе. Последней каплей стало исключение Пророка из клана хашимитов, инициированное Абу Лахабом по совету Абу Джахла.

В присутствии большого числа свидетелей Мухаммеду был задан вопрос, куда после воскресения, в ад или рай, попадет почитаемый Абд аль-Мутталиб, дед Пророка, взявший на себя заботы по его воспитанию после смерти родителей? Ответ Мухаммеда, положившего в основу формирования уммы веру в единого Бога, а не кровнородственные узы, был честен — в ад. Это было воспринято соплеменниками как публичное оскорбление «чести и достоинства» хашимитов, и Мухаммед был объявлен хали , т. е. изгоем[142].

Дело ислама в Мекке со всей очевидностью оказалось проигранным. Сложность положения Мухаммеда заключалась в том, что бежать ему, собственно, было некуда. Впрочем, покидать Мекку в одиночку, как того хотели его враги, Пророк не собирался. Он искал место, куда можно было бы перебраться вместе со всей уммой. Вначале он сделал тайную попытку заручиться поддержкой населения одного из крупнейших оазисов Аравии — Таифа, но его жители ответили на его проповедь градом камней. Тогда Мухаммед после двух лет непростых переговоров заключил соглашение о защите и покровительстве с племенами аус и хазрадж, жившими в оазисе Йасриб. По преданию, переговоры между мусульманами и жителями Йасриба о переезде Пророка и его приверженцев велись при посредничестве дяди Мухаммеда, аль-Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба. Мухаммед, хотя и был курейшитом, не выглядел в Йасрибе совсем ч


убрать рекламу






ужаком: его прабабушка Фатима бинт Амр, мать Абд аль-Мутталиба, и предки его матери Амины были выходцами из этого оазиса.

Летом 622 г. немногочисленная мусульманская община (около 150 человек) небольшими группами стала покидать Мекку и вскоре вся оказалась в Йасрибе. Мухáджирами , «переселенцами» — так стали называть этих беженцев современники. Принявшие ислам жители Йасриба получили прозвание ансáров  (ед. ч. — насир , «помощник»), ибо Мухаммеда они воспринимали не в качестве покровительствуемого, а как духовного главу новой общины. Вообще же всех сподвижников Пророка называли асхáбами  (ед. ч. — сахúб , «друг», «спутник»).

По преданиям, последним из всех ближайших сподвижников и соратников Пророка скончался 94-летний Джабир ибн Абдаллах ибн Амр аль-Ансари (603–697). Последним же мусульманином, заставшим Мухаммеда живым, был Абу-т-Туфайл Амир ибн Васила аль-Лайси, умерший в 718/19 г. И хотя в год смерти Пророка он был, судя по всему, младенцем, его также причисляют к асхабам.

Наиболее распространенная точка зрения относит день начала переселения мухаджиров на 16 июля, а окончание на 20 сентября 622 г. Поэтому различные авторы называют разные даты, чаще всего — 16 июля, 14, 20 и 21 сентября.

Сам Пророк покинул Мекку последним в сопровождении Абу Бакра и его слуги, а также проводника по имени Сабит ибн Кайс ибн Шаммас. Эта четверка беглецов на верблюдах, скрытно и заметая следы от посланной вслед погони, после двухнедельного перехода 24 сентября была уже в четырех километрах от Йасриба в местечке Куба. Название этой смены жительства, своего рода исхода, горстки людей вошло в историю на всех языках народов мира под словом «хúджра » («прекратить общение», «покинуть», «переселиться»).

Дата хиджры через некоторое время станет отправной точкой мусульманского летоисчисления. Поэтому далее по мере возможности мы будем, следуя установившейся традиции, приводить датировку важнейших событий не только по григорианскому, но и по мусульманскому календарю (год хиджры, сокращенно — г. х.), приняв в качестве отправной точки день 16 июля 622 г.

Летоисчисление в Аравии велось по лунному (точнее, по лунно-солнечному) календарю. Год имел 354 дня, на 11 дней меньше солнечного, и делился на 12 месяцев, не совпадающих по числу дней с месяцами григорианского календаря. Нечетные месяцы составляли 30 дней, четные — 29. Каждый третий год являлся високосным (355 дней).

Названия месяцев мусульманского календаря: мухаррам, сафар, раби' аль-авваль (раби I), раби' ас-сани (раби II), джумади-л-ула (джумада I), джумади-л-ухра (джумада II), раджаб, ша'бан, рамадан (перс. — рамазан), шавваль, зу-л-ка'да, зу-л-хиджжа.

В течение семи месяцев, пока строился дом для Пророка, Мухаммед находил приют у Абу Аййуба Халида ибн Зайда — одного из йасрибинцев, принявших ислам. Переселившись в город и утвердившись в нем, Мухаммед начинает вести активную конфронтационную политику по отношению к Мекке, жители которой были объявлены им врагами ислама. Следует отметить, что основоположник ислама был на первых порах лишь верховным арбитром, а не правителем оазиса, и лишь несколько позже Йасриб обретет название аль-Мадúнат ан-нáби  («Город Пророка»), или просто Медина.

В первые годы хиджры Мухаммед отнюдь не был окружен фанатиками, рвущимися в бой за дело ислама. Йасриб издревле населял большей частью простой люд, который сам обрабатывал свои сады и пашни, и затяжная война с Меккой грозила ему разорением[143]. И здесь новому пророку приходилось использовать все свое красноречие, дабы преодолеть инертность асхабов:



«Предписано вам сражение, а оно ненавистно для вас.
И может быть, вы ненавидите что-нибудь, а оно для вас благо,
и может быть, вы любите что-нибудь, а оно для вас зло,
поистине, Аллах знает, а вы не знаете!»[144].

Первые военные операции мусульман против своих земляков-мекканцев и всех остальных идолопоклонников осуществлялись в лучших традициях того времени, т. е. происходили, в основном, на караванных путях и являли собой тривиальные грабежи. Впервые мусульмане напали на мекканский караван и захватили его в 623 г.

В марте следующего года асхабы, числом чуть более 300 человек, под предводительством Мухаммеда у колодцев Бадр («Полнолуние») разгромили мекканский отряд примерно в 1 000 человек с сотней коней и 700 верблюдами, посланный под предводительством 70-летнего Абу Джахла для охраны каравана из 1 000 верблюдов с богатым грузом, который возвращался из Сирии под началом Абу Суфйана. Сам караван сумел отклониться от встречи с неприятелем. Эта первая крупная победа Пророка и его сподвижников вошла во все мусульманские хроники и оказала очень большое влияние на умонастроения арабов, укрепив веру асхабов в пророчества Мухаммеда и поколебав позиции его противников. Сама битва датируется обычно 17 или 19 рамадана 2 г.х. (13 или 15 марта 624 г.).

Бой, по традиции, начался с единоборств. Мекканцев представляли Утба ибн Раби'а, тесть Абу Суфйана, со своим старшим братом Шайбой и сыном аль-Валидом. Помериться силами с ними было доверено соответственно Хамзе ибн Абд аль-Мутталибу, Убайде ибн аль-Харису и Али ибн Аби Талибу. Али и Хамза быстро справились со своими соперниками и поспешили на помощь Убайде, которому 73-летний Шайба отрубил ногу в голени. Общими усилиями они зарубили Шайбу и вынесли Убайду с поля боя[145].

В числе 50 погибших во время этой битвы мекканцев оказались сам Абу Джахл, а также Ханзала — один из сыновей Абу Суфйана. Мусульмане потеряли всего 14 человек — шесть мухаджиров, включая Убайду, скончавшегося от ран на обратном пути, и восемь ансаров.

Как гласят мусульманские хроники, Абу Джахл в пылу сражения очутился в самом эпицентре схватки и, когда ему отрубили мечом ногу, упал на землю, выкрикивая проклятия в адрес Пророка. Оказавшийся рядом мухаджир Абдаллах ибн Мас'уд придавил ему грудь ногой и с размаху отсек голову.

В дальнейшем прозвище Амра ибн Хишама — Абу Джахл — произносилось мусульманами с обязательным добавлением: «Да будет он проклят Аллахом!» И презрение к нему мусульмане сохранили на века: посетивший Мекку в 1050 г. известный географ и путешественник Насир-и Хусрау писал, что дом этого непримиримого врага Пророка был превращен в отхожее место[146].

В плен к мусульманам попал дядя Пророка, аль-Аббас, сыгравший важную роль в подготовке условий для успешного проведения хиджры. Был пленен сын Абу Суфйана, Амр, а также двоюродные братья Пророка — Науфал ибн аль-Харис и Акил ибн Аби Талиб (старший брат Али). Среди пленных оказался и зять Мухаммеда (муж Зайнаб) Абу-л-Ас Лакит ибн ар-Раби. Когда дочь Пророка в качестве выкупа за супруга прислала из Мекки ожерелье, подаренное ей когда-то Хадиджей, растроганный победитель битвы отпустил Абу-л-Аса безвоздмездно. Величина выкупа за каждого из других представителей богатых семейств Мекки была очень большой и составляла в среднем 4 тыс. дирхемов[147].

Арабы застали в Византии золотую, а в Иране — серебряную монетную систему и заимствовали и ту и другую. 10–20 серебряных драхм  (греч. — drachme) составляло 1 золотой динар  (лат. — denarius). Арабы называли серебряную монету весом в 4,25 г. дирхемом . Позднее динары чеканились лишь в столицах мусульманской империи, Дамаске или Багдаде, а дирхемы — в главных провинциальных городах. Появились и медные монеты — фельсы  (от греч. — obolos), имевшие только местное значение[148].

Следует отметить, что покупательная способность дирхема была достаточно высока. Поэтому приводимые здесь и далее суммы, ввиду сложности пересчета на современные денежные единицы, нужно больше воспринимать не столько как реальные деньги, а как условные единицы счета.

Впрочем, если быть точным, такие попытки предпринимались. Приведем расчеты, сделанные О.Г. Большаковым: если судить по оптовой цене на золото на международном рынке, то 1 динар можно, пишет он, приравнять к 50–60 современным американским дол., а драхму или дирхем — приблизительно к 4–5 дол. При Мухаммеде в Аравии самое ценное домашнее животное — взрослая верблюдица стоила 10 динаров (100 дирхемов), верблюд примерно вдвое дешевле, корова — 6, овца — 1 динар. В Египте в те годы, к примеру, 1 динар мог обеспечить ежемесячный прожиточный минимум семье с двумя-тремя детьми[149].

В битве при Бадре рядом с Мухаммедом находился Мус'аб ибн Умайр, державший в руках копье, к древку которого был прикреплен белый флаг. Мухаджиры и ансары бились под черным стягом, их знаменосцем был зять Пророка, Али. Общепринятый в настоящее время цвет ислама — зеленый и символ — полумесяц не украшали знамена первых мусульман: они вошли в обиход под влиянием персов много лет спустя после смерти Мухаммеда.





Центральный Хиджаз в начале VII в. (источник Большаков О.Г.  История халифата. Т. I. Ислам в Аравии, 570–633 гт. М: Наука, 1989, с. 98)





Район между Мединой и Бадром (источник Большаков О.Г.  История халифата. Т. I. Ислам в Аравии, 570–633 гт. М: Наука, 1989, с. 97)

Радость первой крупной победы мусульман над непокорными мекканцами была омрачена горькой для Мухаммеда и его близких вестью: в день победы при Бадре в Медине умерла его дочь Рукаййа. Ее кончина опечалила Пророка как отца и озаботила как политика — соотношение сил среди его ближайших соратников нарушилось, ибо влиятельный сподвижник Мухаммеда, Осман ибн аль-Аффан, утратил с ним родственную связь. Решение проблемы было найдено быстро, и равновесие оказалось восстановленным: Осман вторично стал зятем Пророка, получив в жены Умм Кулсум, за что в мусульманской традиции удостоился уважительного прозвища Зу-н-нурайн («Обладатель двух светочей»). Доставшаяся в битве при Бадре добыча, ганима,  — 115 верблюдов с поклажей, 14 лошадей, вооружение, продукты и ткани — по повелению Мухаммеда была разделена следующим образом: одна пятая часть всех трофеев, хумс , была выделена Пророку, его семье, асхабам, а также сиротам и неимущим, три пятых досталось всадникам и, наконец, оставшаяся пятая часть была разделена среди пехотинцев. Такой порядок, внушенный Мухаммеду, по его словам, свыше, в дальнейшем стал законом при разделе военной добычи.

Справедливости ради отметим, что приблизительно такой же порядок раздела военных трофеев существовал в Аравии и ранее. По древнему бедуинскому обычаю, часть добычи поступала в распоряжение главы племени или рода и при этом не считалась целиком его собственностью. Этот «фонд» предназначался для удовлетворения общественных нужд, материальной поддержки беднейших соплеменников и т. п.

После гибели Абу Джахла в битве у колодцев Бадр курейшитов возглавил Абу Суфйан — старый недруг Мухаммеда. Непримиримый Абу Лахаб, не принимавший участия в этом походе из-за болезни (проказы), был с брезгливостью отвергнут всеми и скончался через несколько дней, после того как известие о поражении при Бадре достигло Мекки.

В 625 г., после того как мусульмане в очередной раз ограбили мекканский караван, разгневанный Абу Суфйан собрал около 3 тыс. воинов, 400 из которых были облачены в кольчуги, в том числе 200 всадников, и выступил против Медины. 7 шавваля (23 марта) в сражении у горы Ухуд (Оход), что в пяти километрах севернее Медины, ополчение Мухаммеда, состоявшее, по разным данным, от 700 до 1 000 воинов, было наголову разбито. Поначалу исход боя склонялся в пользу мусульман, однако лучники, прельстившись скорой победой и богатой добычей, покинули свои боевые позиции и, вопреки приказу Мухаммеда, стали преследовать врага. Абу Суфйан воспользовался брешью в обороне противника, обошел неприятеля с флангов и нанес ему решающий удар.

Кавалерией мекканцев, внесшей решающий вклад в победу над мусульманами и их сторонниками, командовали Халид ибн аль-Валид, сын извечного врага Пророка аль-Валида ибн Мугиры, и Икрима, сын Абу Джахла, рвавшийся к отмщению за смерть отца. Мекканцы, полагая, что дело сделано, не сумели до конца воспользоваться плодами победы. Частично этому помешали героически проявившие себя на поле сражения Хамза, Али, Омар, Абу Бакр и Осман. Трое последних получили ранения, что говорит об их мужественном поведении в бою, а Али победил в единоборстве, предворявшем битву. Сам Мухаммед чудом не попал в плен и был дважды ранен: камнем из пращи в лицо и мечом в колено. Данное обстоятельство было впоследствии призвано служить аргументом для поддержания веры среди приверженцев ислама:

«И Мухаммед — только посланник, до которого были посланники. Разве ж если он умрет или будет убит, вы обратитесь вспять?»[150].

На поле битвы осталось лежать около 70 убитых асхабов и среди них дядя Пророка — Хамза. Мекканцы же потеряли, по разным данным, лишь от 19 до 24 человек.

Дядя Пророка Хамза был сражен рабом-абиссинцем по имени Вахши. За голову удалого хашимита его хозяин — Джубайр ибн Мут'им обещал ему свободу. Вахши владел мастерством метать копья точно в цель. Копье, пущенное умелой рукой, угодило Хамзе в низ живота.

У убитых мусульман мекканцы не только снимали доспехи и одежду — законные трофеи победителей, — но и, дав выход ненависти, отрезали носы и уши, вспарывали животы. Особенно неистовали женщины, сопровождавшие мекканцев в походе. Возглавляемые Хинд, женой Абу Суфйана, они уродовали трупы поверженных врагов, мстя за смерть своих отцов, мужей и сыновей, павших в долине Бадр. Сама Хинд, в отместку за смерть сына и отца, с торжествующими воплями уродовала тело Хамзы: из отрезанных у него и других мусульман ушей она сделала себе ожерелье. Она попыталась также съесть сердце Хамзы, вырезанное услужливым Вахши, но не смогла перебороть отвращения.

«Счастье войны переменчиво, — философски изрек, глядя на все это, Абу Суфйан, — за Бадром следует Ухуд»[151].

Поражение в битве при Ухуде столкнуло первых мусульман с определенной демографической проблемой: и без того немногочисленная умма лишилась многих зрелых мужчин. В мусульманской общине появилось много незамужних девиц, вдов, сирот. Остро стал вопрос о материальной и социальной незащищенности мусульманок. В этих условиях единственным решением была официальная легализация в исламе полигамии как средства, наделяющего женщин правом иметь семью и детей:



«Возьмите в жены тех,
Которые любимы вами,
(Будь то одна иль) две, иль три, или четыре.
Но если есть в вас страх,
Что справедливости вы к ним не соблюдете,
Возьмите в жены лишь одну…»[152].

Торжество победителей, однако, было преждевременным. Мусульмане проиграли сражение при Ухуде, но не были окончательно побеждены. В середине марта 627 г. большое по местным меркам войско мекканцев, 4 тыс. человек, вновь двинулось походом на Медину. По пути к этому отряду присоединились воины союзных племен асад, сулайм, гатафан, надир и некоторых других. В результате общая численность войска антимусульманской коалиции возросла до 9 тыс. человек[153]. Ситуация для города и первых мусульман, сумевших собрать в ополчение лишь около 3 тыс. бойцов, стала угрожающей. Положение спас бывший раб, первый иранец, принявший ислам, Салман аль-Фариси (Салман Персиянин), посоветовавший Мухаммеду окружить Медину рвом и земляным валом (араб. — хандак ), за которыми укрывались бы лучники. 20 дней, днем и ночью, работали горожане, чтобы осуществить этот замысел, выкопав ров длиной 6 км, шириной 4 м и глубиной 2 м. И их труды не пропали даром: новый в практике бедуинов военно-тактический прием сорвал осаду города. Когда 8 зу-л-ка'да 5 г. х. (31 марта 627 г.) мекканцы и их союзники подошли к Медине, то были неприятно удивлены невесть откуда появившимся рвом, делавшим их ударную силу — конницу — беспомощным табуном.

С появлением в умме Салмана Персиянина были связаны весьма любопытные обстоятельства. Пророк ислама широко пропагандировал и по возможности практиковал выкуп рабов, принявших новую религию. Национальная или расовая принадлежность раба при этом не имела никакого значения. Когда Салман, захваченный некогда кочевниками и проданный в рабство в Йасриб, принял ислам, на выручку к нему тотчас же поспешили мусульмане. В умме были собраны деньги, необходимые для выкупа его из рабства. Однако хозяин Салмана не соглашался отпустить его, пока им не будет выполнена порученная ранее работа — посадка необходимого числа финиковых пальм.

Тогда сам Мухаммед и другие мусульмане сообща за несколько дней выкопали ямы и засадили их сеянцами. Новообращенный Салман обрел досрочную свободу и на всю жизнь сохранил верность и признательность Пророку[154]. В дальнейшем авторитет этого соратника Пророка возрос настолько, что после смерти (657) над его могилой близ Мадаина (Ктесифона) была воздвигнута мечеть, ставшая местом паломничества.

Это противостояние у стен Медины получило в мусульманских источниках название «битва у рва», хотя о «битве» можно говорить с очень большой натяжкой: в ней пало шесть сподвижников Пророка и три мекканца. В то же время эта стычка стала переломным моментом в противоборстве Медины и Мекки, ибо со всей ясностью показала, что перевес сил теперь оказался на стороне Мухаммеда и ислама.

В конце шавваля 6 г. х. (март 628 г.) Мухаммед сделал очень важный политический шаг, который привел в результате к признанию уммы мекканцами. В этом году мухаджиры и ансары по призыву Пророка решили совершить так называемое малое паломничество в Мекку, 'ýмру , дабы показать тем самым, что они почитают Ка'абу как священное место.

Мухаммед уже дома надел одеяние паломника, ихрáм : два куска белой материи, один из которых оборачивается вокруг бедер (изар ), а другой набрасывается на плечи (рида' ). Паломники гнали с собой 70 жертвенных верблюдов, среди которых, как вызов, находился любимый верблюд Абу Джахла, захваченный при Бадре.

Близ Мекки, в долине Худайбийи, путь 1,5 тыс. паломникам преградил вооруженный отряд мекканцев. После долгих препирательств враждующие стороны согласились на переговоры. Интересы мусульман защищал Осман ибн аль-Аффан. Переговоры шли трудно, все были в напряжении, и вдруг разнесся слух, что Осман убит. Мухаммед, возмущенный вероломством, решился на крайнюю меру: стоять насмерть. В этих условиях лишь полная уверенность в преданности соратников давала надежду на успех. И Пророк призвал всех присягнуть ему в том, что они готовы умереть за дело ислама. Он встал в тени дерева, и все присутствовавшие чередой подходили к Мухаммеду и ударом своей ладони о его ладонь как бы подтверждали свою преданность новому вероучению и самому Пророку. Этот символический акт вошел в историю ислама под названием бай'aт ар-ридван [155].

Вскоре оказалось, что слух о смерти Османа был ложным, и, благодаря его усилиям, мекканцы согласились признать Мухаммеда равноправной стороной в переговорах и пошли на заключение договора. Его подписание мекканцы поручили главе рода амир Сухайлу ибн Амру, человеку, отказавшему Мухаммеду в покровительстве после неудачи Пророка в Таифе, одному из организаторов похода на Бадр, плененному в этом сражении и выкупленному за 4 тыс. дирхемов.

Текст договора известен в нескольких вариантах, вот его изложение по Ибн Исхаку: «Это то, на чем заключили мир Мухаммед, сын Абдаллаха, и Сухайл, сын Амра. Они договорились об устранении от людей войны на 10 лет, в течение которых люди будут в безопасности и оставят друг друга в покое с [такими] условиями: того из курейшитов, кто придет к Мухаммеду без разрешения своего попечителя, он вернет им, и того, кто придет к курейшитам, из тех, кто с Мухаммедом, они не будут возвращать ему; между нами прекращается вражда, и не будет ни ограблений, ни козней; если кто хочет вступить в союз с Мухаммедом и [заключить с ними] договор — вступит в него, а кто хочет в союз с курейшитами и [заключить с ним] договор — вступит в него; ты уходишь от нас в этом году и не войдешь к нам в Мекку, а когда наступит следующий год, мы уйдем от тебя, и ты войдешь в нее со своими товарищами и пробудешь в ней три дня, и будет с тобой [только] оружие путника: меч в ножнах, ни с чем другим не войдешь в нее».

Договор подписали в качестве свидетелей мусульмане: Абу Бакр, Омар ибн аль-Хаттаб, Абд ар-Рахман ибн Ауф, Абдаллах ибн Сухайл (сын Сухайла ибн Амра), Са'ад ибн Аби Ваккас и Мухаммед (по другой версии, Махмуд) ибн Маслама. С противоположной стороны упоминаются только Микраз ибн Хафс и Хувайтиб ибн Абд аль-Узза (сын Абу Лахаба)[156].

После этого Мухаммед повелел своим спутникам совершить заключительные обряды паломничества — жертвенное заклание животных и пострижение волос и затем пустился в обратный путь.

Договор с Меккой поднял авторитет Мухаммеда и его общины среди других племен Аравии. При этом Пророк проявил себя искушенным политиком, не объявив принятие ислама в качестве непременного условия данного политического союза. В его пользу говорило и то, что еще в 624 г. он призвал мусульман молиться, обращаясь лицом не в сторону Иерусалима, а в сторону Мекки. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на его сторону стали переходить люди, увидевшие в новой религии большие потенциальные возможности как консолидирующей силы для всех аравийских племен. Именно такими людьми были принявшие ислам в 629 г. Амр ибн аль-Ас и Халид ибн аль-Валид, ставшие впоследствии знаменитыми арабскими полководцами.

В начале января 630 г., следуя букве соглашения, Мухаммед во главе 10 тыс. вооруженных сторонников вновь подошел к Мекке. Дядя Мухаммеда, аль-Аббас, организовал встречу Пророка с практически безвластным теперь Абу Суфйаном.

Склонившись перед Мухаммедом в присутствии асхабов, Абу Суфйан твердо произнес: «Свидетельствую, что ты Пророк и посланник Божий! Я сделал все, чтобы изгнать тебя, я боролся с тобой как мог! Но ты и Аллах, который руководствует тобой, непобедимы!.. Курейшиты ждут от тебя милосердия, Мухаммед! Они готовы принять ислам и присягнуть тебе, Пророк и посланник Аллаха! Они готовы сражаться на пути Аллаха своими душами и своим имуществом, клянусь тебе! Никто не выступит против тебя, если я скажу курейшитам, что они могут рассчитывать на твое милосердие!».

«Аллах милостив и милосерден, Абу Суфйан! — ответствовал Мухаммед своему злейшему врагу, причинившему ему столько бед и страданий. — Возвращайся к курейшитам — те, кто покорятся, будут прощены»[157].

Стороны договорились о бескровной сдаче города мусульманам. В пятницу 21 рамадана 8 г. х. (12 января 630 г.) Мекка капитулировала, и, согласно договору, мекканцы сохранили все свои привилегии. Они приняли догмат о единстве Аллаха и согласились на удаление из Ка'абы всех языческих идолов. Когда Ка'аба была очищена, Мухаммед совершил в ней молитву и обратился к присутствующим с речью, в которой были весьма примечательные слова: «Аллах покончил с родовой гордостью: вы все происходите от Адама, а Адама Аллах создал из праха. Кто из вас благочестивее, тот и благороднее»[158]. Другими словами, было заявлено, что отныне мусульмане должны вести свою родословную от общего с иудеями и христианами прародителя.

Мекканцев, принявших ислам, Мухаммед сразу же включил в привилегированный разряд верующих: не просто как мусульман, а в качестве мý'минун , т. е. уверовавших проникновенно и надежно. Среди них была и неистовая Хинд, жена Абу Суфйана. Мухаммед принял ее покаяние и отпустил с миром. Был также прощен принявший ислам Вахши, убивший при Ухуде Хамзу ибн Абд аль-Мутталиба.

Прощая виновных, Мухаммед не забыл о воздаянии изменникам и предателям. Еще перед вступлением в Мекку, когда мусульмане получили приказ не убивать никого, кроме тех, кто выступит против с оружием в руках, Пророк объявил вне закона целый ряд лиц. Это — Абдаллах ибн Са'ад, который записывал откровения Мухаммеда, а затем усомнился в их божественной природе и вернулся к язычеству; Абдаллах ибн аль-Хатал из племени тайм, которого Пророк послал собирать дань, а он сбежал с собранным скотом в Мекку; две певицы, распевавшие песенки, высмеивающие Мухаммеда; аль-Хувайрис ибн Нукайз, грубо обошедшийся с Фатимой и Умм Кулсум на их пути из Мекки в Медину в дни хиджры и изнасиловавший собственную дочь за то, что она приняла ислам; Микйас ибн Дубаба, бежавший в Мекку после того, как, мстя за брата, убил одного из ансаров; некая Сара, которая пыталась предупредить мекканцев о выступлении Мухаммеда; и, наконец, Икрима ибн Аби Джахл. Впрочем, из всех перечисленных лиц казнены были только четверо: Абдаллах ибн аль-Хатал, Микйас, аль-Хувайрис и одна из певиц по имени Асма бинт Марван из рода аус. Остальным удалось на время скрыться и позднее выпросить себе помилование. Аль-Хувайриса убил Али, отомстив ему за оскорбление, нанесенное Фатиме. Икрима был прощен по ходатайству своей жены Умм Хаким, принявший ислам, а Абдаллах ибн Са'ад — по просьбе Османа ибн аль-Аффана.

О довольно неординарном событии — убийстве женщины, певички Асмы, сохранилось следующее предание, которое мы приведем в пересказе Р.Дози. Раздраженный ее издевательскими стишками, Пророк как-то воскликнул: «И кто избавит меня от этой женщины!» Слова эти услышал один из асхабов, Умайр (более точно идентифицировать не удается), и ночью, когда она спала, убил ее. На следующее утро Мухаммед спросил его: «Это ты убил дочь Марвана?» «Да, — ответил Умайр, — но скажи, должен ли я чего-нибудь бояться за свой поступок?» «Решительно ничего, — ответил основоположник ислама, — ведь это пустяк»[159].

Очень жесткое отношение Пророка к певицам (читай — к поэтессам) было вызвано, собственно, не только тем, что они распевали позорящие его стихи. Выражение «поэт в России — больше, чем поэт» более чем подходит для Аравии тех лет. Поэты воспринимались бедуинами как прорицатели, кахины . Неслучайно слово «поэт», ша'ир , означает по-арабски «знающий», ибо бытовало поверье об их могуществе, ясновидении и способности общаться с джиннами. Немудрено, что в проповедях Мухаммеда поэты-прорицатели рассматривались в качестве заблудших противников ислама:



«Поистине, сие есть слово
Достойного посланника (Аллаха),
А не поэта —
О, как же мало веруете вы!
Не прорицателя, —
О, как же мало вас увещевают!
Сие — послание Владыки всех миров»[160].

В ознаменование союза с мекканцами Пророк взял себе в помощники сына бывшего врага Абу Суфйана, Му'авийю. К этому времени Мухаммед уже был зятем Абу Суфйана, так как за год до падения Мекки взял в жены его дочь Рамлу (Умм Хабибу), овдовевшую мусульманку, уверовавшую в проповеди Пророка 15 лет назад. Умм Хабиба вошла в семью Мухаммеда, у которого к тому времени уже было семь жен.

После похорон Хадиджи Пророк женился 14 раз, и в год его смерти законных жен у него было девять. Женами Мухаммеда, вошедшими в его дом, были: Сауда бинт Зама'а (Зам'а), Аиша (Айша) бинт Аби Бакр, Хафса бинт Омар, Хинд бинт Аби Умаййа (Умм Салама), Зайнаб бинт Хузайма, Джувайрийа (Барра) бинт аль-Харис, Зайнаб бинт Джахш (Умм аль-Хакам), Сафийа (Софья) бинт Хуйай ибн аль-Ахтаб, Рамла бинт Аби Суфйан (Умм Хабиба) и Маймуна бинт аль-Харис.

30-летняя Сауда стала женой Пророка несколько месяцев спустя после смерти Хадиджи. Бедная и некрасивая, она была вдовой мусульманина ас-Сакрана ибн Амра, который был братом Сухайла ибн Амра и умер в Эфиопии в числе переселенцев в 615 г. Этим браком Мухаммед подавал своим приверженцам пример любви и милосердия к ближнему. Впоследствии он хотел развестись с ней, но она упросила его сохранить за собой место жены, передав за это свое право на брачное ложе Аише. Умерла Сауда в 673 г.

Аиша (613/14-678) была по возрасту самой младшей и любимой женой. 50-летний Пророк обручился с ней, когда ей было всего около шести лет, и ввел в дом девятилетней. Примечательно, что до Мухаммеда Аиша уже была помолвлена с мусульманином Ибн Мутимом. В год смерти Пророка ей исполнилось всего 18 лет. Похоронена Аиша в мечети омейядов в Дамаске.

В год своего замужества с Мухаммедом (624) 18-летняя Хафса уже успела стать вдовой: ее первый муж, мусульманин Хунайс ибн Хузафа ас-Сахми, умер от ран после битвы при Бадре. Она была дочерью Омара ибн аль-Хаттаба. Об отношении Пророка к Хафсе говорит тот факт, что именно ей он впоследствии передал рукописи божественных откровений — тексты, легшие в итоге в основу Корана. Умерла Хафса в 665 г.

Хинд была дальней родственницей Абу Суфйана. В 25 лет она осталась вдовой после смерти мужа Абу Саламы, мусульманина, скончавшегося от ран после битвы при Ухуде. Абу Салама вошел в историю ислама тем, что оказался самым первым переселенцем во время хиджры. От первого брака Хинд имела четверых детей и в их числе сына Саламу, отчего чаще именовалась по кунйе Умм Салама. По преданиям, она была очень красива и до свадьбы с Мухаммедом (625), будучи в 30-летнем возрасте, отвергла предложения о замуже


убрать рекламу






стве со стороны Абу Бакра и Омара. Умерла Умм Салама в 678 или 681 г.

30-летняя Зайнаб бинт Хузайма была вдовой мусульманина, скончавшегося от ран после битвы при Бадре. После свадьбы с Мухаммедом (626) прожила всего несколько месяцев, став единственной после Хадиджи женой Пророка, умершей при его жизни.

Барра была дочерью аль-Хариса ибн Аби Дирара, главы покоренного мусульманами аравийского племени бану мусталик. В конце 626 г. она попала в плен и была взята в жены Пророком, пораженным ее красотой[161]. Имя «Барра» означало «благо», «благочестие», и, побоявшись дурного предзнаменования — вдруг придется расстаться с женой, нареченной таким многозначительным именем, и люди станут говорить: «Посланник Аллаха лишился благочестия» — Мухаммед дал ей новое имя, Джувайрийа, что является уменьшительным от слова «Покровительствуемая». Умерла Джувайрийа в 675 г.

Двоюродная сестра Мухаммеда (дочь Атики бинт Абд аль-Мутталиб), Зайнаб бинт Джахш, была женой Зайда — приемного сына Пророка. Заметив как-то, что 38-летняя Зайнаб приглянулась Мухаммеду, Зайд развелся с ней. Ради брака с Зайнаб, последовавшего в 627 г., Мухаммед расторгнул договор об усыновлении Зайда, который стал именоваться по своему настоящему отцу — Зайд ибн аль-Харис. Умерла Зайнаб в 640 г.

Обстоятельства брака Мухаммеда и Зайнаб бинт Джахш сразу вызвали большие дискуссии и долго впоследствии обсуждались в мусульманской литературе. Пророк женил 40-летнего приемного сына на своей 25-летней двоюродной сестре около 614 г., уплатив за жениха щедрый дар. Этот брак оказался несчастливым. Зайнаб, принадлежавшая к высшему кругу мекканской «аристократии», с пренебрежением отнеслась к внешне неприглядному Зайду, и к тому же бывшему рабу. Оскорбленный Зайд пожелал немедленного развода, но Мухаммед отговорил его, дабы не вызывать кривотолки после пышно отпразднованной свадьбы[162].

Женитьба Мухаммеда на Зайнаб вызвала недовольство у некоторых сподвижников Пророка. Однако досужие разговоры утихли, когда основателю ислама было ниспослано откровение, вошедшее впоследствии в Коран (Сура 33, айат 37). Приведем его здесь в поэтическом переводе Валерии Пороховой:



«Ты вспомни (Мухаммед!), как ты сказал тому,
К кому Аллах был благ, и ты щедротами осыпал:
"Ты должен удержать супругу при себе
И гнева Господа страшиться".
Но ты тогда сокрыл в своей душе
То, что Аллах (готов был тотчас) обнаружить,
Ведь ты людей боялся,
Хотя тебе бояться Бога надлежит.
Когда же Зайд осуществил по нужному (обряду)
Свое желание с женой (расстаться),
Тебя Мы с нею браком сочетали,
Чтоб верующим не было стесненья
Брать в жены (разведенных) жен приемных сыновей,
После того, как те по своему желанью
Ее по нужному (обряду) отпустили от себя,
Ведь неминуемо свершается (задуманное Богом)»[163].

17-летняя иудейка Сафийа в 628 г. попала в плен к мусульманам после захвата ими оазиса Хайбар. Мухаммед приказал казнить ее мужа Кинану ибн Аби-л-Хукайка, предводителя побежденных, и в том же году женился на ней. Сафийа на 50 лет пережила Пророка и умерла в 682 г. последней из всех жен Мухаммеда.

Дочь Абу Суфйана, Рамла, была замужем за мусульманином по имени Абдаллах и овдовела в Эфиопии. Она вернулась в Аравию в составе последней группы мусульман, которых возглавлял Джафар ибн Аби Талиб, и была взята Пророком в жены в конце 628 г. От первого брака Рамла имела дочь Хабибу и под кунйей Умм Хабиба вошла в историю ислама. Умерла Умм Хабиба в 664 г.

С овдовевшей 51-летней Маймуной, своей последней законной женой, бывшей вдовой, Мухаммед сыграл свадьбу в Мекке после совершения малого хаджа. Этот брак Пророка, как и большинство предыдущих, был связан с политическим расчетом: Маймуна являлась свояченицей Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба и Джафара ибн Аби Талиба, а также была тетей Халида ибн аль-Валида. Умерла Маймуна в 658 г.

Мухаммед женился еще на четырех женщинах, но по разным причинам дал им развод, прежде чем разделил с ними ложе. Мусульманские историографы называют различные имена несостоявшихся жен Пророка. Чаще всего среди них упоминаются: аль-Малика бинт Ка'б аль-Лайси, Асма бинт Ну'ман, Фатима аль-Килабийа и Алийа бинт Забйан. Одна из женщин — Умм Шарик бинт Джабир аль-Хаким — сама предложила себя Пророку.

После завоевания Мекки Мухаммед предпринял попытку сосватать овдовевшую Фахиту бинт Аби Талиб (Умм Хани), с которой безуспешно надеялся связать свою судьбу в молодости. Но получил от нее отказ в духе Татьяны Лариной: «Ей-богу, я любила тебя во времена язычества, а уж как [люблю] при исламе! Да только я женщина с малыми детьми и боюсь, что они будут тебе мешать»[164].

У Мухаммеда было также несколько наложниц, среди которых мы выделим двоих: Райхану и Марйам. Райхана, дочь Симеона из иудейского арабского племени бану курайза, досталась Мухаммеду как пленница в 627 г. и, по преданиям, была первой красавицей среди соплеменниц. Марйам (Мария), коптянка, была прислана Пророку в 628 г. в знак расположения из Египта патриархом Александрии Георгием (аль-Мукаукисом)[165]. В апреле или, по другим данным, в конце 630 г. Марйам родила Мухаммеду сына, нареченного необычным для бедуинов именем Ибрахим в честь великого пророка, продолжателем дела которого считал себя Мухаммед. 60-летний основатель ислама, у которого после смерти Хадиджи не родилось ни одного ребенка, очень привязался к малышу. Однако по настоянию собственных законных жен, за спиной которых стояли влиятельные отцы — сподвижники Пророка, он вскоре удалил от себя Марйам и сына. Домочадцы Мухаммеда, следуя местным традициям, воспринимали Марйам только как умм аль-валад  — мать ребенка, родившую сына от своего господина, в отличие от умм аль-ибн , «матери сына», — свободной женщины.

С неприязнью со стороны жен Мухаммеда Марйам столкнулась сразу же по прибытии в дом Пророка. В первый же день она, сняв с себя дорогие украшения, одежды и обувь, босая и с непокрытой головой, подошла к двери домика Аиши. «Твой господин взял себе новую рабыню, — произнесла она грудным голосом. — Скажи мне, как я могу тебе услужить». Аиша не ответила. Марйам постучала потом в дверь Хафсы: «Ты дашь работу своей служанке? Твой господин приказал, чтобы я жила в его доме». «Чем дальше ты будешь держаться от меня, тем лучше будет для нас обеих!» — услышала она в ответ. Лишь Умм Салама приютила Марйам, так как ей нечего было терять — благосклонность Мухаммеда к ней давно остыла[166].

По преданиям, Марйам с сыном однажды утром исчезла из дома. Ее долго искали и наконец нашли далеко от Медины на дороге, ведущей к Красному морю. Марйам и Ибрахим были мертвы. Посланные за беглецами поразились тому, как эта субтильная девушка с ребенком на руках могла уйти так далеко. Говорят, что громче всех рыдала по умершим неутешная Аиша[167]. Эти драматические события произошли в 632 г. незадолго до смерти Мухаммеда, иногда называется даже точная дата — 27 января[168].

Наличие у Мухаммеда гарема объясняется отнюдь не проявлением чрезмерной чувственности. Он следовал традиционным восточным представлениям, согласно которым многоженство было обязательным атрибутом авторитетности и достоинства каждого мужчины, в особенности того, кто претендовал на роль влиятельного политического деятеля и/или духовного наставника. С другой стороны, как мы отмечали, женитьбы Пророка на дочерях Абу Бакра, Омара ибн аль-Хаттаба и Абу Суфйана были вызваны также желанием укрепить личные связи со своими соратниками или нужными союзниками.

Право Мухаммеда на многочисленные браки и содержание наложниц было получено свыше:



«О пророк! Мы разрешили тебе в жены тех,
Кому ты дал их дар предбрачный,
И тех, кем овладели твои руки:
Из пленниц, что Аллах тебе (в походах) даровал;
И дочерей сестер и братьев твоего отца,
И дочерей сестер и братьев матери твоей,
Которые с тобой (в изгнание) переселились,
И женщину, уверившую в Бога,
Что безраздельно всю себя пророку отдала,
Если пророк ее взять в жены пожелает —
Но это только для тебя (О Мухаммед!),
(Как для пророка),
И не показано для прочих верных;
Мы знаем, что назначили Мы им
Касательно супруг их и невольниц,
Чтоб не было стеснения тебе,
Или греха на твою душу, —
Аллах, поистине, прощающ, милосерд!
Ты можешь (свой ночной визит)
По своему желанию к одной (жене) отсрочить,
И пригласить к себе другую,
Иль ту принять, которой раньше пренебрег,
И в этом на тебе греха не будет:
Так будет легче освежать их очи.
Пусть не печалятся они
И удовольствуются тем, что ты даешь им — всем им,
(Как обязал тебя Аллах), —
Аллах ведь знает, что у вас в сердцах.
Поистине, Он знающ и воздержан.
Но впредь других брать в жены не дозволено тебе,
Иль этих — заменять другими,
Даже когда тебя пленит их красота,
За исключением невольниц,
Которыми ты можешь завладеть, —
Аллах — над каждой вещью страж!»[169].

Для каждой из жен Пророка было построено по небольшому глинобитному дому так, что все они образовывали маленький квартал. Всех жен Мухаммед в конце своей жизни обеспечил наделами земли, позднее из казны им выплачивались значительные «пенсии». Вся семья и потомки Пророка почтительно именовались аль-ахль аль-байт  («людьми Дома») и высоко почитались мусульманами. Рассказы жен и детей основателя ислама о его жизни, поступках и высказываниях становились каноническими, а сами они были наделены статусом лиц священных и оберегаемых. Единственным ограничением, которому они должны были следовать, был запрет вступать в новые браки. Откровение по этому поводу (сура 33, айат 53) было ниспослано Мухаммеду после того, как стало известно о намерении Талхи ибн Убайдаллаха жениться на Аише после смерти Пророка.

На поверхностный взгляд может показаться странным тот факт, что подавляющее большинство жен Пророка были вдовами. Здесь следует учитывать, что родоплеменная традиция в Аравии поощряла женитьбу на разведенных женщинах и вдовах родственников или близких людей. Более того, женитьба на вдове брата вообще считалась долгом порядочного человека. Поэтому нас не должно удивлять то, что одна из первых мусульманок — Асма бинт Умайс — после смерти мужа Джафара ибн Аби Талиба была взята замуж Абу Бакром, а после его смерти — Али ибн Аби Талибом[170]. Другой пример: Умм Кулсум бинт Укба (двоюродная племянница Пророка) вышла замуж за аз-Зубайра ибн аль-Аввама, после развода с ним — за Абд ар-Рахмана ибн Ауфа, а после его смерти — за Амра ибн аль-Аса.

Вернемся, однако, к основной теме нашего повествования.

В Медине были установлены основы мусульманской веры — определены пять канонических обязанностей (араб. — рукн ) каждого «правоверного» мусульманина:

1. Шахáда  (от араб, шахида  — «свидетельствовать») — формула исповедания, содержащая символ веры ислама: ла илáха úлла Ллáху ва Мухáммадун расýлу Ллáхи , т. е. «нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед посланник Аллаха». Шахада содержит два основополагающих догмата ислама. Первая ее часть называется ат-таухид  и содержит утверждение о единственности и единости Аллаха. Вторая — ан-нубувва  — утверждение пророческой миссии Мухаммеда. Троекратное произнесение шахады является главной частью ритуала принятия в ислам.

2. Салáт  (салят , перс. — намáз ) — каноническая молитва, совершаемая 5 раз в день. Первые мусульмане совершали три молитвы в день, как и в прежних домусульманских верованиях в Аравии. Ежедневная пятикратная молитва была заимствована из зороастризма и была установлена уже после смерти Мухаммеда.

3. Сáум  (перс. — рузá , тюрк. — уразá ) — пост, полное воздержание в светлое время суток от еды, питья, курения, употребления наркотических веществ, исполнения супружеских обязанностей, развлечений, удовольствий и т. п. Саум был установлен Пророком в 624 г. и является обязательным в течение рамадана, 9-го месяца мусульманского календаря.

4. Закáт  (закят ) — налог на имущество и доходы, идущий в пользу нуждающихся мусульман: неимущих, бедняков, несостоятельных должников и т. п., а также отличившихся в «войне за веру».

5. Хадж  (хаджж ) — паломничество в Мекку к Ка'абе, совершаемое в первые десять дней месяца зу-л-хиджжа. Основные его обряды и порядок действий были установлены Пророком в 632 г.

В Медине Мухаммедом была воздвигнута первая в городе мечеть (араб. — мáсджид , т. е. «место поклонения») и определены часы и порядок молитв. Собственно, первая специальная постройка для молитвенных собраний в виде квадратного двора с навесами вдоль стен была сооружена в первые дни после хиджры в селении Куба, где остановился Пророк. Такая же мечеть позже была построена и у дома Мухаммеда. Было установлено, что мечеть — это не просто какая-то постройка, а ритуально освященное здание, предназначенное исключительно для молитвенных собраний и общений с Аллахом. Отметим, что эти мечети поначалу были ориентированы не на Мекку и не на Иерусалим, а на восток, т. е. так же, как христианские базилики того времени. Позднее направлением, куда должны были обращаться во время моления мусульмане (араб. — кúбла ), была выбрана Мекка, а точнее — Ка'аба. Выбор киблы на Ка'абу стал поворотным пунктом в истории ислама, ибо ознаменовал собой окончательный разрыв учения Мухаммеда с иудаизмом и христианством.

Обязанности имама , т. е. предстоятеля на молитвенных собраниях, в первые годы после хиджры исполнял сам Мухаммед, а в его отсутствие Абу Бакр или Омар ибн аль-Хаттаб[171]. Был назначен и первый му'аззúн (муэдзин) , чьи обязанности заключались в том, чтобы возвещать призыв верующих к молитве — азáн [172]. Им стал вольноотпущенник Билал ибн Рабах, громогласный темнокожий сын черной рабыни, долгие годы служивший слугой, помощником, привратником и телохранителем Пророка.

Мусульманские источники сообщают, что Билал уверовал в ислам еще тогда, когда был рабом у курейшита-язычника Абу Хузайфы Омейи (Умаййи) ибн Халафа аль-Джумахи. Тот издевался над ним, требовал отречься от Мухаммеда. В конце концов Абу Бакр, отдав Омейе своего раба-язычника, обменял Билала и предоставил ему свободу. Намек на эти события, согласно мусульманской традиции, содержится в 92 суре Корана.

В мединский период были заложены основы общеарабского государства, а сам ислам стал не только религиозным течением, но и мощным политическим фактором. Из аморфного монотеистического течения, разновидности учения ханифов, каким он проповедовался в Мекке, ислам превратился в самостоятельную религию. Процесс формирования практически всех атрибутов этой новой мировой религии был по историческим масштабам до удивления стремительным. «Ислам при жизни своего создателя, — отмечал известный российский востоковед академик В.В. Бартольд, — пережил процесс развития, который пережил буддизм от Шакьямуни до Ашоки, христианство от Христа до Константина Великого»[173].[174]

В мединский период произошел окончательный разрыв мусульман с иудеями и христианами, что было вызвано главным образом отказом последних признать в Мухаммеде пророка. В расписанной позже чуть ли не по часам биографии основателя ислама не сохранилось ни одного свидетельства того, что он был знаком с текстом Библии. Перевода Священного Писания христиан на арабский язык в доисламский период, видимо, не существовало вообще, а более или менее распространенный и полный перевод Ветхого и Нового Завета появился не ранее XI в. Немало скрытых врагов ислама было и среди членов мединских племен аус и хазрадж. Эти люди получили название мунафикýн , т. е. «лицемеры», «притворщики».

По распространенному преданию, Мухаммед послал правителям сопредельных стран письма, в которых предлагал им отречься от веры предков и впредь поклоняться Аллаху как единственному истинному Богу, пророком которого он провозгласил себя. К Георгию (аль-Мукаукису) с этим посланием был отправлен Хатиб ибн Аби Балта'а, к Хосрову II Парвизу — Шуджа ибн Вахб аль-Асади (по другим сообщениям, Абдаллах ибн Хузафа ас-Сахми), к византийскому императору Ираклию I — Дихйа ибн Халифа, а к эмирам Омана — Амр ибн аль-Ас. Послания были направлены также негусу Эфиопии, византийскому наместнику Дамаска, правителям Бахрейна, Йемамы и Бусра.

Приведем один из наиболее ранних сохранившихся вариантов послания, направленного сасанидскому шахиншаху:

«[Во] имя [А]ллаха всемилостивого и милосердного! От Мухаммеда, раба Аллаха и посланника Его, Хосро[ву] — великому из персов. Мир тому, кто следует правильному пути и верует [в А]ллаха и посланника Его и свидетельствует, что [нет] божества, кроме Аллаха единого. Нет Ему сото[ва]рища, и истинно Мухаммед — Его раб и послан[н]ик Его. Призываю тебя молиться к Аллаху, ибо истинно я — посланник Аллаха ко всему человечеству, чтобы предупредить тех, кто живет, и утвердить Слово против неверующих. Прими ислам — и ты спасен. А если ты откажешься от него, то на тебе вина магов»[175].

Впрочем, достоверность этого текста подвергается сомнению современными исследователями[176].

Хосров II, придя в неистовство от наглости «погонщика верблюдов из Мекки», разорвал полученное письмо на куски, обрывки его бросил в реку, а послов Пророка повелел выгнать прочь. Когда Мухаммеду доложили об этом, он будто бы сказал: «Как он разорвал письмо мое, так разорвется его государство»[177].

До начала распространения ислама не было ни одного движения ни этнического, ни военного, ни религиозного, — которое ставило бы своей целью объединить всю территорию Аравии и всех живущих на ней людей[178]. Ислам не был связан с определенной этноплеменной общностью: в Коране мы не встретим общего этнонима для жителей полуострова. Лишь к середине VII в. ислам постепенно стал религией новой формирующейся этносоциальной общности, принявшей в качестве самоназвания слово аль-араб , т. е. араб[179].

В целом, процесс подчинения Мухаммеду и принятия новой веры не был простым. В месяц джумада I 8 г. х. (27 августа — 25 сентября 629 г.) во время усмирительного похода против гассанидов трехтысячный отряд под командованием Зайда ибн аль-Хариса в долине My'та, близ реки Иордан, неожиданно столкнулся со значительно превосходящим его по силе и численности войском гассанидского правителя Шурахбила ибн Амра. Зайд решился на неравный бой и потерпел сокрушительное поражение. В этом бою полегло много мухаджиров и ансаров, и среди них оказались сам бывший приемный сын Пророка, а также двоюродный брат Мухаммеда, Джафар ибн Аби Талиб. В средневековой мусульманской литературе Джафар получил прозвание ат-Тайара, «Летающий», так как будто бы взамен отрубленных в битве рук он получил от Аллаха крылья, на которых вознесся в рай[180]. А Зайд впоследствии стал одним из немногих современников Пророка, лично упоминаемых в Коране (правда, не в связи с этой битвой, а, как мы помним, по поводу брака Мухаммеда и Зайнаб бинт Джахш).

Халиду ибн аль-Валиду, принявшему участие в этом походе, с трудом удалось собрать обратившихся в бегство мусульман и осуществить организованное отступление. За это он получил от Мухаммеда почетное прозвище «Меч Аллаха».

В начале 630 г. в открытую вооруженную борьбу против мусульман вступили племена сакиф и хавазин. Объединенные медино-мекканские силы последователей Пророка 30 января того же года наголову разбили этого противника в сражении в долине Хунайн.

В начале 632 г. Мухаммед со всей своей семьей совершил свое единственное «большое паломничество», аль-хадж аль-акбар . Оно вошло в историю ислама под названием хиджат аль-вада , т. е. «Прощальное». 25 зу-л-ка'да 10 г.х. (25 января) большой караван с родственниками и сподвижниками Пророка выступил из Медины и через девять дней вошел в Мекку, где к паломникам присоединился Али ибн Аби Талиб. 5 числа священного двенадцатого мусульманского месяца зу-л-хиджжа Мухаммед и его спутники приступили к исполнению ритуалов хаджа, завершив его жертвоприношением 100 верблюдов, специально приведенных из Медины для заклания. С этого момента Мекка окончательно становится священным мусульманским городом, аль-Харам  — запретным для «неверных», местом обязательного паломничества приверженцев ислама.

После завершения хаджа Мухаммед при посредстве громогласного глашатая Рабийи ибн Убаййи обратился к собравшимся паломникам с речью, в которой призвал их жить в мире и братстве между собой, отказаться от обычая кровной мести, хорошо обращаться со своими женами и рабами. «Будь свидетелем моим, Аллах, что я передал твое послание людям», — завершил он свое последнее публичное выступление.

Во время хаджа Мухаммед в физическом отношении был совершенно здоров: не делал себе поблажек, исполняя обряды хаджа, спал под открытым небом, отдыхал, прислонясь к скале. Однако по возвращении в Медину (май 632) Пророк почувствовал сильное недомогание: у него начались головные боли, мучила лихорадка, которые вскоре усугубились обширными отеками ног и периодической кратковременной потерей сознания. Мухаммед стойко переносил страдания и не позволял себя лечить. Предвидя приближение конца, он избрал местом своего пребывания дом любимой Аиши. Как и подобает пророку, он отдавал последние распоряжения и отпустил на волю всех своих рабов. Будучи не в состоянии руководить молитвой, Мухаммед поручил исполнять обязанности имама Абу Бакру.

Умер Мухаммед на руках Аиши. Согласно мусульманской традиции, это скорбное событие произошло в час дня 12 числа раби I через десять лет и два месяца после хиджры (в понедельник 8 июня 632 г.), и прожил Пророк 62 года 9 месяцев и 9 дней. Перед смертью он не сделал каких-либо распоряжений относительно своего преемника. По преданию, кроме личного оружия и кольчуг после смерти основоположника ислама остались: сотня овец, несколько ездовых верблюдов и лошадей, носильные вещи, непритязательный домашний скарб и кровать с ворсистым одеялом[181].

Среди асхабов возник спор относительно места погребения Пророка. Мухаджиры хотели вернуть его в Мекку, «место его рождения, место утешения его души, место, где ступала его нога, местопребывания его семьи, место, [где он клал наземь] свое седло». Ансары настаивали на похоронах в Медине, потому что это — «город его убежища, стержень его победы». Некоторые сподвижники Пророка предлагали перенести его в Иерусалим, потому что это — «место погребения пророков и из него он вознесся на небо». Но вскоре все пришли к единому мнению совершить погребение в Медине, ссылаясь при этом на слова самого Мухаммеда: «Пророков хоронят там, где они умерли»[182].

Мухаммед был погребен в могиле, которую погруженные в траур первые мусульмане вырыли с наступлением ночи на том самом месте, где он умер. В дальнейшем место погребения Пророка и похороненных впоследствии рядом с ним Абу Бакра и Омара ибн аль-Хаттаба вошло в состав мечети, где их простые, покрытые красным гравием могилы были окружены пышными гробницами[183]. Эта мечеть стала второй святыней ислама после мечети вокруг Ка'абы и, начиная со второй половины X в., превратилась в объект паломничества, а сама Медина получила эпитет ат-тайиба , «благая». (Отметим в скобках, что третьей по значимости священной мусульманской мечетью считается мечеть аль-Акса («Удаленная»), находящяяся в Иерусалиме.)

После смерти Мухаммеда среди асхабов возникли разногласия относительно того, кому быть главой осиротевшей мусульманской общины. Часть ансаров была склонна к выбору вождя племени хазрадж, испытанного мухаджира Са'ада (Са'да) ибн Убада аль-Хазраджи. Назывались также имена Абу Бакра, мухаджира Абу Убайды ибн аль-Джарраха, Омара ибн аль-Хаттаба. Споры утихли, когда по совету самого Омара «заместителем посланника Аллаха» было решено провозгласить Абу Бакра. Омар при этом принял в свое ведение судопроизводство, а Абу Убайда — финансы. Официально титул «заместитель посланника Аллаха» использовался, как правило, в развернутой форме: халúфату расýли-л-лáхи , однако в просторечии от него осталась только первая часть — халúф .

Актом, подтверждающим избрание Абу Бакра халифом, было общее публичное согласие мусульман (ар-рида , или ридан ). Аналогичная процедура избрания через присягу — прикосновение рукой — сопровождала впоследствии выдвижение на халифат первых четырех халифов.

В личности Абу Бакра воплотились черты, характерные для многих первых сподвижников и соратников Пророка. Большинство из них стояло у истоков и было ядром нового религиозного движения. Это были, как правило, жители оседлых поселений, имевшие обширные родоплеменные, деловые и родственные связи, их генеалогии были хорошо известны современникам. Принадлежность к многочисленным родственным семейным кланам, наличие почитаемых предков и стойких связей с племенем всегда выступали в Аравии в качестве необходимой предпосылки для того, чтобы иметь возможность выдвинуться в высшие слои социальной структуры местного общества. Хотя Мухаммед в своих откровениях и объявлял равноправными всех приверженцев ислама, включая рабов, изгоев и чужеземцев, материальный достаток, родовитость и знатность все еще продолжали оставаться слишком почитаемыми достоинствами и позволяли некоторым из его ближайших асхабов становиться первыми среди равных.

Абу Бакр не принадлежал к высшей знати курейшитов, но он был достаточно родовит для того, чтобы его выдвижение в качестве «заместителя» Мухаммеда не противоречило местным представлениям о принципах социальной иерархии. Первый халиф был купцом, но не совершал далеких путешествий и не был самым богатым среди соплеменников. Его денежное состояние, не превышавшее поначалу 40 тыс. дирхемов, быстро уменьшилось до 5 тыс., так как он оставил торговлю, жертвовал деньги на нужды уммы и выкупал рабов, принявших ислам. Он владел небольшим стадом мелкого скота, а после хиджры стал собственником земельного участка около Медины[184]. В те годы богатство, хотя оно и составляло одну из основ власти, больше ценилось, когда его раздавали, а не накапливали.

Абу Бакр был ближайшим советником Пророка, который очень ценил его политическое чутье. Именно ему Мухаммед поручил возглавить первое паломничество мусульман из Медины в Мекку в 631 г. Именно он активно поддержал идею заключения мира в Худайбийе — решения, ставшего важным шагом на пути становления первого исламского государства. Недаром его еще при жизни Пророка называли «второй из двух».

Набожный мусульманин, первый халиф отнюдь не был фанатиком. Ради пользы дела и торжества ислама он готов был вступать в союз с «неверными», прощать вероотступников. В нем совмещались черты человека старого и нового времени, что помогало ему находить союзников и партнеров даже среди противников мусульманского движения. В этом Абу Бакр также следовал предначертаниям Пророка, который не был апологетом насильственного распространения ислама среди неарабов. Напротив, впервые за многие сотни лет был провозглашен принцип: «Ла икрáха фи-д-дúни » — «Нет принуждения в вере»[185].

В период своего недолгого руководства уммой и государством (632–634), умело сочетая силу, уговоры и награды, он покончил с внутренними мятежами, а затем использовал начавшиеся арабские завоевательные походы, чтобы положить конец раздорам среди племен Аравии[186].

Глава 2

В едином государстве

 Сделать закладку на этом месте книги

Первые столкновения и завоевание Ирана арбами

 Сделать закладку на этом месте книги

Арабские завоевания, результатом которых явилось установление арабского господства и распространение ислама в государствах Азии, Африки и Европы в VII и VIII вв., совершались в несколько этапов.

Прелюдией арабского нашествия была битва в Месопотамии у водопоя в урочище Зу-Кар, когда несколько тысяч бедуинов, в основном из многочисленной группы племен бакр ибн ваил, кочевавших на северо-востоке Аравии, разбили сасанидский двухтысячный пограничный отряд, подкрепленный тремя тысячами союзных с персами арабов. Источники указывают различные даты этого сражения, варьирующиеся от 604 до 611 г., и не имеют единого мнения относительно местоположения Зу-Кара, локализуя его или между современными городами Басрой и Мединой, или — между Васитом и Куфой






87" type="note">[187]
. Правящая верхушка Ирана не оценила по достоинству этого грозного предзнаменования, а шахиншах Хосров II Парвиз не предпринял действенных мер для защиты страны от набегов с юга.

Собственно говоря, приграничные стычки между племенами бедуинов, кочевавших на севере Аравийского полуострова, и сасанидскими гарнизонами спорадически происходили и ранее. Источники содержат много свидетельств подобного рода локальных конфликтов, приведем один из них. 109

Около 585 г., в годы правления Хормизда IV, вооруженные отряды групп племен кахтан и ма'ад, предводимые «голубоглазым» Амром и «кривым» аль-Аббасом, двинулись на север и подошли к Евфрату, грабя все на своем пути. Сохранился совет мобедана-мобеда Хормизду IV о том, как избежать этой напасти: «Те же арабы, что пришли из пустыни, — люди бедные и набросились на эти места от голода. Ты им пошли имущество и провиант, чтобы они вернулись к себе». Шахиншах, более обеспокоенный войной с Византией, угрозой нападения хазар с севера и эфталитов и тюрок с востока, следовал этому совету, и бедуины вернулись в родные края[188].

Первые крупные завоевательные походы были осуществлены в без малого 30-летний период правления первых четырех «праведных» халифов — Абу Бакра, Омара, Османа и Али (632–661)[189]. Обоснования и практические распоряжения относительно распространения ислама за пределами полуострова, в первую очередь среди арабов, населявших территории Ирана и Византии, были сделаны самим Мухаммедом. В последние годы жизни Пророка власть Медины распространилась на ряд приграничных районов на севере, и был задуман новый, более основательный поход на восток от реки Иордан. Собралось уже войско, которое разбило лагерь на расстоянии дневного перехода от Медины. Но двинуться вперед оно не могло: все были встревожены болезнью Мухаммеда, приведшей вскоре к его смерти.

Следуя во всем основному правилу — точно исполнять предначертания Пророка, — Абу Бакр, став халифом, направил стянутые войска на север. Командование походом было возложено на одного из видных асхабов, 20-летнего Усаму ибн Зайда аль-Калби. Собственно, поручение возглавить поход в пределы Византии старшему сыну любимого Зайда было сделано незадолго до смерти самим Пророком. Мухаммед поклялся, что только Усама должен отомстить за гибель своего отца в долине My'та. Однако долгосрочный вывод значительной части боеспособных приверженцев ислама из Хиджаза оказался невозможным ввиду активизации деятельности «идеологических противников» мусульман, агитировавших против учения Мухаммеда и призывавших население к возврату к язычеству, к неповиновению первому халифу (так называемое движение ридда , т. е. «отступничество»). Поэтому уже через два месяца выступивший было в первый крупный завоевательный поход Усама поторопился вернуться назад, успев лишь совершить демонстрацию намерений и силы у византийской границы.

У первого халифа появилась возможность бросить все верные делу ислама силы для искоренения ридды. В 633 г. Абу Бакр послал войска под командованием Халида ибн аль-Валида на подавление движения, возглавлявшегося «лжепророком» (араб. — мутаннáби ) Мусайлимой[190]. Он происходил из племени ханифа, населявшего богатую восточно-аравийскую область Йемама, и являлся наиболее авторитетным и, следовательно, самым опасным из противников учения Мухаммеда. Как и основоположник ислама, он проповедовал монотеизм и говорил, что получает откровения, которые излагал рифмованной прозой.

В свое время Мусайлима послал с гонцами письмо Пророку: «От Масламы, посланника Аллаха, Мухаммеду, посланнику Аллаха — мир с тобой! А затем [скажу]: [Аллах] сделал меня твоим соучастником во власти. Мне принадлежит половина земли и курейшитам половина земли, но курейшиты — народ враждебный [Аллаху]». Пророк следующим образом ответил Мусайлиме: «От Мухаммеда, посланника Аллаха, Мусайлиме, лжецу. Мир тому, кто последовал по правому пути! А затем [скажу]: поистине исход [уготован] богобоязненным»[191].

В битве при Акрабе последователи «лжепророка» потерпели поражение, а оставшиеся в живых бежали в селение Убад, где забаррикадировались в окруженном садом доме Мусайлимы. Один из мусульманских воинов, Бара ибн аль-Малик (брат слуги Пророка, Анаса ибн аль-Малика), смог, пробравшись внутрь, открыть ворота сада и впустить своих. Завязался рукопашный бой, в результате которого «все находившиеся в саду враги были перебиты; всего ханифитов пало в битве и в саду до 10 000»[192]. Среди победителей в сражении пало много знатных мухаджиров и ансаров. В их числе были Зайд ибн аль-Хаттаб, старший брат Омара, еще раньше, чем будущий халиф, принявший ислам, а также ас-Са'иб, брат аз-Зубайра ибн аль-Аввама. Общее число убитых мусульман, по разным источникам, колеблется от 700 до 1 700 человек[193]. Однако главное дело было сделано — с «лжепророком» Мусайлимой было покончено. Убиение Мусайлимы позже приписывалось многим асхабам, в их числе значились и Му'авийа ибн Аби Суфйан, и Абд ар-Рахман ибн Аби Бакр (сын первого халифа), но чаще всего называлось имя Вахши — того самого, который в битве при Ухуде сразил в единоборстве Хамзу, дядю Мухаммеда. «Я убил самого лучшего и самого худшего из людей», — часто говорил потом Вахши, до конца своей долгой жизни сражавшийся за предначертания Пророка, хотя не раз был наказан плетьми за пьянство[194].

По рассказу Ибн Исхака, Халид ибн аль-Валид осмотрел место сражения, чтобы убедиться, действительно ли убит Мусайлима. Увидев тело статного и красивого ханифита Мухаккима, Халид, не знавший Мусайлиму в лицо, решил, что именно этот человек и есть «йемамский пророк». Но сопровождавшие его люди сказали: «Это не он». «Потом вошли в сад и нашли труп человека малорослого, желтого и тупоносого», и Халид был поражен услышав: «Это ваш враг, вы избавились от него»[195].

Другой «лжепророк», Тулайха (Талха) ибн Хувайлид аль-Асади, также потерпел поражение в борьбе с приверженцами ислама, но был помилован как шурин Мухаммеда (брат Хадиджи) и участвовал в дальнейших завоевательных походах (погиб не позднее 645 г.). Был пленен мусульманами и также помилован еще один оппозиционер, Аль-Аш'ас ибн Кайс, принявший позднее участие в завоеваниях и ставший наместником в Азербайджане.

По мере подавления ридды Абу Бакр отсылал на север каждую тысячу освободившихся людей, резонно полагая, что каждый успех вовне, каждое известие об удачном набеге возбудит в беспокойных племенах Аравии желание примкнуть к военным действиям, подающим блестящие надежды на будущее.

Вскоре неудержимые волны арабских завоевателей стали накатываться на сопредельные земли. Среди примкнувших к походам были и представители отличившейся при Зу-Каре группы племен бакр ибн ваил. Среди бакритов наиболее влиятельными и многочисленными были три племени: иджл, са'лаба и шейбан. Вождя племени шейбан, Мусанну ибн аль-Хариса, мусульманская историография и историческая традиция приписывают к первым из бакритов, принявших ислам. Именно он возглавлял походы соплеменников на приграничные районы Византии и державы Сасанидов.

Известия о предыдущих удачных набегах бакритов, несомненно, доходили до слуха Абу Бакра. Сохранилось предание о том, что Мусанна выступил инициатором похода мусульман против Ирана, написав первому халифу письмо, в котором извещал его о слабости персов, своих победах и просил Абу Бакра оказать ему военную поддержку. Вскоре из Медины последовало официальное предложение мобилизовать всех желающих отличиться в его племени и стать под командование испытанного в боях Халида ибн аль-Валида, уже мобилизовавшего под свои знамена 500 мединцев и мекканцев. В ходе подготовки к выступлению к мусульманам примкнули многие «сочувствующие», и в результате образовалась солидная численностью для этих мест армия — 10 тыс. человек. Вскоре к ней присоединился Мусанна со своим восьмитысячным отрядом бакритов[196].

Окружение шахиншаха Йездигерда III не могло не видеть, что молодой властитель не обладает и толикой той власти и силы, которой располагали его прославленные предки. Но вряд ли кто-либо в Иране мог предположить, что серьезная опасность для независимости страны может возникнуть не со стороны извечного врага — Византии или неудержимых тюрков Средней Азии, а со стороны тайев  (так здесь называли бедуинов Аравии), поскольку последних Сасаниды всегда презирали и не считали сильным противником[197]. На население Аравии смотрели как на беспокойных соседей, которые вызывали не более чем раздражение из-за нарушения спокойствия приграничных областей. Однако именно арабы нанесли своим северным соседям такой удар, равный которому они не испытывали со времен Александра Македонского.

Здесь необходимо остановиться на одном весьма важном обстоятельстве. Дело в том, что ни в откровениях или высказываниях самого Пророка (если не брать в расчет приписываемых ему призывов к владыкам мира принять ислам), ни в Коране не содержится и намека на идею завоевания мира. Пределы распространения ислама как единой монотеистической веры ограничивались лишь территорией населенного арабами Аравийского полуострова и поселений арабских племен за его пределами. Коран содержит утверждение о том, что Мухаммеду поручена миссия передать арабам ниспосланные ему откровения на их родном языке (сура 16, айат 103; сура 26, айат 195). Осознание необходимости повсеместного распространения ислама появилось лишь в ходе первых завоевательных походов мусульман. «Если бы у Абу Бакра и его ближайшего окружения имелся какой-то обдуманный план действий, справедливо отмечает О.Г. Большаков, — то, покончив с риддой, они прежде всего попытались бы как-то организовать управление огромным, больше сасанидской империи государством, организовать армию и только после этого затевать рискованную войну против двух великих держав. Но ничего подобного заметить не удается»[198]. Вот почему, полагает исследователь, Абу Бакр не предполагал начинать завоевания до получения известий об успешных действиях Халида ибн аль-Валида[199].

В начале 633 г. (12 г. х.) Халид двинулся к устью Евфрата в сасанидские владения. Большую долину Месопотамии, районы, граничащие на западе с Сирийской пустыней (араб. — Бадийат аш~Шам ), а на востоке доходящие до Мидийских гор, бедуины издревле называли ас-Савáд , что приблизительно означает «черная страна», или Ирак[200]. Здесь, как и много веков назад, Сасанидская держава продолжала использовать Хиру для охраны своих земель от набегов с юга. Арабам надо было прежде всего захватить этот главный форпост персов и затем уже переправляться через Евфрат. Но Абу Бакр интуитивно решил иначе: он разделил посланные им войска. Последовал приказ Халиду — обойти эту линию обороны и вторгнуться в южную оконечность ас-Савада, а отряду под руководством Ийада ибн Гамна — направиться через степи на Хиру, дабы отвлечь возможный удар неприятеля во фланг основным силам.

Сасанидский «хранитель границ», марзбан Южной Вавилонии Хормизд стянул свои войска к местечку аль-Кавазим (аль-Казим), расположенному в двух днях пути к югу от современной Басры на территории Кувейта, где столкнулся с отрядами мусульман и их союзников. До нас не дошло ясной картины этого боя, но, так или иначе, персы были разбиты, а сам Хормизд, по преданию, пал от руки Халида. Это сражение получило у арабов название «цепного боя», так как в передних рядах персидского войска кольчуги воинов были сцеплены между собой цепями, дабы лишить кого-либо возможности отступить под натиском врага. Такой прием ведения боя издревле использовался в иранской армии, но арабы столкнулись с ним впервые. По этой или иной причине, но спастись от смерти или рабства удалось лишь немногим из побежденных. Среди них были два сасанидских полководца, Кавад и Анушаджан, потомки самого Ардашира I. Победителям досталась драгоценная корона Хормизда стоимостью в 100 тыс. драхм, которую Абу Бакр разрешил Халиду оставить себе[201].

Далее в течение года арабы и персы сталкивались в локальных сражениях еще не раз: у Мазара на берегах Валаджи, у Уллайса, в районе аль-Фирада, и во всех случаях перевес был на стороне мусульман и их союзников. Летом 634 г. благоприятная для арабов весть пришла и от границ с Византией. 30 июля около местечка Аджнадейна близ Иерусалима в кровопролитном сражении армия мусульман численностью 24–27 тыс. человек разгромила 70-тысячное византийское войско, которым командовал Теодорих, брат императора Ираклия I[202].

Халид стоял всего в трех днях пути до Ктесифона, когда из Медины для завоевания Сирии и Палестины Абу Бакр послал три большие колонны ополченцев. Халид, получив распоряжение стать, не скрывал своего недовольства по поводу вынужденного ожидания. Но последующие события оправдали прозорливую предусмотрительность халифа: движение «сирийских» отрядов вскоре замедлилось, а их предводители оказались вынужденными просить подкреплений.

В это время в Медине развернулись важные политические события. Во вторник 23 августа 634 г. (22 джумада II 12 г. х.) скончался Абу Бакр. Исламская традиция переносит это печальное событие на день раньше, стремясь подчеркнуть, что первый халиф умер в один день недели с Пророком. Причина смерти была исключительно бытовой: за полмесяца до этого Абу Бакр помылся, его продуло, и началась сильная лихорадка. Родные и близкие предлагали позвать врача, но халиф, по примеру Мухаммеда, отказался от лечения. Похороны были совершены в ту же ночь безо всякой помпезности: в присутствии родственников и узкого круга соратников первый из «праведных» халифов был погребен рядом с Пророком. Женщины пытались устроить в доме покойного традиционное оплакивание, но самый влиятельный из мухаджиров Омар ибн аль-Хаттаб пресек этот языческий обычай. В тени Омара особых претендентов на место халифа не оказалось, и старые мухаджиры и ансары присягнули ему как новому руководителю уммы и государства, второму по счету «заместителю» Пророка.

Один из наиболее ярких ближайших сподвижников и родственников Пророка Омар ибн аль-Хаттаб всегда пользовался непререкаемым авторитетом среди курейшитов и первых мусульман. «Мухаммед думал, Абу Бакр говорил, Омар действовал», — так охарактеризовал первые три вершины в исламе известный арабист Р. Дози[203].

Это был крупный высокий человек, в любом окружении возвышавшийся над другими. Его лысую голову обрамлял венчик седых волос, а лицо украшала красная от хны борода.

Курейшитский род ади, к которому принадлежал Омар, не был достаточно богат. Амр ибн аль-Ас из рода сахм как-то воскликнул: «Я видел аль-Аса ибн Ваила. [т. е. своего отца. — А.А. ], одетого в золототканую парчу, а аль-Хаттаб ибн Нуфайл [т. е. отец Омара. — А.А. ] грузил дрова на осла в Мекке»[204].

Смена халифов в Медине несколько задержала начало завоевательных походов мусульман. Наконец, весной 635 г. Халид получил повеление Омара выступить в Сирию во главе конного отряда в 3 тыс. всадников. Вне себя от бешенства, он воспринял этот приказ как проявление очевидной немилости к себе и желание вырвать у него из рук плоды столь близкой победы, но вынужден был подчиниться. Отобрав лучших воинов, элитой которых были около 300 мухаджиров и ансаров, Халид двинулся к столице Сирии — Дамаску. Командование над оставшейся частью войска он поручил Мусанне ибн аль-Харису, который временно перенес свой штаб в Хиру.

Совершив нелегкий, утомительный переход через пустыню, отряд Халида беспомощно стал у стен города, не имея ни сил, ни технических средств, ни опыта, необходимых для штурма столь крупного укрепленного населенного пункта. Оставалась одно — взять Дамаск на измор и одновременно вести дипломатические переговоры с городскими властями, суля населению пощаду в случае сдачи города.

Известный мусульманский историограф аль-Балазури в «Книге завоеваний стран» («Китаб футух аль-булдан») приводит текст обращения Халида к жителям Дамаска:

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного. Это — то, что Халид ибн аль-Валид дает жителям Дамаска, если он вступит в город. Он им дает гарантию неприкосновенности их жизни, их имущества, их церквей и городских стен. Ни одно из их жилищ не будет разрушено или заселено [мусульманами]. На этом им — завет Аллаха, покровительство его посланника, да благословит его Аллах да приветствует, халифов и верующих. Пока жители Дамаска будут платить подушную подать, с ними, кроме добра, ничего не будет сделано»[205].

Следует отметить, что обещания, данные Халидом, были выполнены. Лишь через 70 лет, в 705 г., было нарушено одно из обязательств: крупнейшая дамасская церковь Иоанна Крестителя была поделена на мусульманскую и христианскую части, а позднее и вся церковь подверглась реконструкции, став всемирно известной мечетью Омейядов.

После многомесячной осады и долгих непростых переговоров комендант города с благословения местного епископа сдал Дамаск. Это событие произошло 3 сентября 635 г. (14 раджаба 14 г. х.).

Осознав, что вторжение мусульман обернулось столь крупным завоеванием, император Византии Ираклий I сосредоточил крупную армию на севере Сирии. Численность византийских войск, по преувеличенным, судя по всему, арабским данным, достигала 200 тыс. человек. Общая же численность бойцов у мусульман и их союзников, по явно преуменьшенным сведениям тех же арабских источников, не превышала 24 тыс. Более реальные цифры можно найти в византийских хрониках, определивших общую численность арабского войска в 24–36 тыс. человек, а его противника — почти в два раза больше — 50 тыс.[206].

Решающее сражение между противоборствующими сторонами произошло в конце августа 636 г. (джумада II 14 г. х.) в районе восточного притока Иордана, реки Йармук. Византийцы потерпели крупное поражение.

Анонимный сирийский летописец писал: «И были побеждены ромеи, обратились в бегство и бежали от арабов, которые начали уничтожать их мечами. Смешались ромея и не знали, куда бегут… Так как они бежали поспешно, они падали с высоких утесов, разбивались, и умерло их много тысяч, больше тех, что были убиты в бою»[207].

На боеспособности византийских войск отрицательно сказался разлад между входившими в них греческими и армянскими частями, который накануне сражения вылился в открытое вооруженное столкновение. Но этим неприятности для Ираклия I не закончились: неожиданно для него в ходе битвы на сторону противника переметнулся отряд под командованием гассанидского царя, малика, Джебела ибн аль-Айхама.

Общие потери противника, по сведениям арабских историографов, составили от 70 (аль-Балазури, ат-Табари) до 102 (Ахмад аль-Куфи) тыс. человек[208]. Другими словами, мы ненамного ошибемся, если скажем, что византийцы потеряли убитыми около половины своего войска. Но и мусульманам эта победа досталась дорогой ценой: на поле боя было похоронено около 4 тыс. убитыми и втрое больше должно было выбыть из строя из-за ран и увечий.

После битвы при Йармуке мусульмане и их союзники стали практически полновластными хозяевами в Сирии и стремились закрепить достигнутый успех. В 638 г. после двухлетней осады им сдался Иерусалим, а в 640 г. после семилетней блокады — Кайсарийа (Цезария).

Вернемся, однако, к части арабского войска, оставшегося в Хире. После ухода отряда Халида ибн аль-Валида персы перешли к активным действиям, всерьез рассчитывая изгнать «верблюжатников»-тайев с захваченных ими земель. Известие о выступлении в дальний поход Халида со значительным отрядом ободряющим образом подействовало на упавших было духом ктесифонских властей. Для предстоящей экспедиции против занятой противником Хиры была снаряжена армия под предводительством полководца Хормизда, тезки своего неудачливого предшественника. Но Мусанна ибн аль-Харис вовремя двинулся навстречу неприятелю и после упорной битвы разбил персов у развалин Вавилона (634 г., 12 г. х.). Успех этот, правда, омрачился невосполнимыми потерями в его войске, которое стало нуждаться в срочном и значительном подкреплении. Мусанна лично поспешил в Медину и застал Абу Бакра на смертном одре. Новоизбранный халиф Омар ибн аль-Хаттаб обещал исполнить просьбу заслуженного и испытанного военачальника.

Как гласят предания, по приказу Омара во дворе мечети в Медине воткнули знамя, являвшееся как бы призывом халифа к «правоверным» собраться, чтобы выступить в поход против Сасанидского Ирана. Мусанна сорвал голос от зажигательных речей, рассказывая мединцам и посланцам из других мест о своих победах, о несметных сокровищах Сасанидов, о восхитительных белокожих рабынях, о плодородных землях, уже отвоеванных у персов.

После недолгих колебаний первым шагнул к стягу Абу Убайд ибн Мас'уд, житель Таифа из племени сакиф, а за ним потянулись и другие. Всего добровольцев набралось около 1 тыс. человек. «Ты будешь их предводителем», — решил Омар, протянув знамя Абу Убайду[209].

Из мрака и беспорядков, которые как бы дымкой покрывают события и обстоятельства последних лет царствования династии Сасанидов, мало-помалу выступает новое действующее лицо. Это был спахбад (командующий войсками) провинции Хорасан Рустам сын Фарруха Хормизда, казненного, как мы помним, по приказу сасанидской шахини Азармидухт. Верно оценив возможные последствия вторжения мусульман и их союзников, Рустам повелел составить списки всех способных носить оружие и в результате собрал два больших ополчения. Одно из них под предводительством бывшего наместника Иллайса полководца Джабана переправилось через Евфрат и двинулось по направлению к Хире, другое под командованием двоюродного брата Хосрова II по имени Нарсе расположилось в местности Каскар (Южная Вавилония).

Осторожный Мусанна собрал разбросанные посты и стал отступать, чтобы соединиться с выступившим из Медины подкреплением под командованием Абу Убайда ибн Мас'уда. Войска встретились, и Абу Убайд всеми силами нанес удар по лагерю Джабана в ан-Намарике, небольшой крепости к югу от Хиры. Сражение завершилось победой мусульман. Сам Джабан попал в плен, но тут же получил свободу за скромный выкуп, так как воин, пленивший его, не знал, кто попал в его руки. Часть разгромленного войска Джабана бежало к Нарсе и, объединившись, стала ждать подкрепления со стороны армии под командованием полководца Джалинуса[210]. Но Абу Убайд упредил противника и в местечке ас-Сакатийа, что между Хирой и Зандавердом, разгромил Нарсе. Последний бежал, оставив победителям свой лагерь со всем имуществом и большими запасами продовольствия[211].

В ответ Рустам выдвинул из Ктесифона новое 12-тысячное войско и вновь направил его на Хиру. У местечка Кус ан-Натиф вблизи развалин Вавилона сасанидский полководец Бахман Джазавайх (Джадуйе) встретился с неприятелем. Началась ожесточенная битва, исход которой долгое время был неясен. Арабы отбили все атаки, нанесли противнику значительный урон, но достичь перевеса им мешал персидский боевой слон, вклинившийся в расположение мусульман. Тогда Абу Убайд лично решил вывести из строя эту главную силу иранцев. Он бросился на слона и, изловчившись, сумел отрубить ему хобот, но либо был затоптан обезумевшим от боли животным, либо раненый слон упал и задавил его (существует также версия, что Абу Убайд попал в плен, и Бахман дал приказ растоптать его ногами другого слона)[212]. После этого преимущество перешло к сасанидским воинам, мусульмане дрогнули, и только мужество и полководческий талант Мусанны позволили спасти их от полного истребления.

Это одно из немногих в противостоянии с Сасанидским Ираном поражений мусульманских войск произошло в конце ноября 634 г. (рамадан 13 г. х.). Оставив на поле битвы от 1,8 до 4 тыс. человек убитыми и тяжело раненными, оставшиеся 2 тыс. арабов бежали до самой Медины[213]. Сам Мусанна был ранен копьем: оно проткнуло кольчугу, и кольцо от нее осталось в ране. Данное сражение в мусульманской историографии получило название «битва у моста», так как главные события развернулись у плавучего моста через Евфрат по дороге из Хиры в Ктесифон.

По преданиям, персы, занявшие левую, восточную, сторону Евфрата у плавучего моста, коварно предложили арабам: «Или вы переправляйтесь на наш берег, и тогда мы не будем препятствовать вашему переходу, или разрешите нам переправиться к вам». Бесхитростные арабы поддались на уловку и переправились через мост, ослабив свои боевые порядки, и были атакованы и опрокинуты персидскими войсками.

По счастливой для мусульман случайности Бахман не смог воспользоваться плодами своей победы: известия об очередных волнениях в Ктесифоне заставили его вернуться в столицу. Это обстоятельство арабы использовали в полной мере, и было собрано новое ополчение, весомую часть которого составили арабы-христиане племени бану намир. Ставший во главе этого войска Мусанна вновь двинулся на север и столкнулся с персами у Бувайба (по другой версии, у Нухайла), близ Хиры. В сафаре 14 г. х. (март-апрель 635 г.) в тяжелой битве арабы наголову разбили 12-тысячное войско персов, которым командовал Михран сын Махруйе Хамадани, представитель одного из семи знатнейших персидских родов. Сам Михран был убит рукой некоего юноши из племени таглиб, всадившего в полководца нож по самую рукоятку[214].





Центральный Ирак в начале VII в. (источник Большаков О.Г.  История халифата. Т. I. Ислам в Аравии, 570–633 гт. М: Наука, 1989, с. 214)

Встревоженный неудачами Рустам решил собрать новое ополчение из всех шахров Ирана и призвал под свои знамена все знатное военное сословие, артештаран . На сборы и снаряжение ушло около года. В середине 636 г. (15 г. х.) Мусанна доносил в Медину: около аль-Мадаина концентрируются войска, готовые к решительным действиям против мусульман и их союзников. Однако только к осени 636 г. огромное персидское войско смогло двинуться навстречу противнику.

Нельзя сказать, что арабы теряли время даром, следя за мобилизацией персидских войск. Они накапливали силы и укреплялись на захваченных территориях, проводили рекогносцировку местности, готовясь к решающим событиям. Осторожный Мусанна вновь, как и прежде, стал стягивать разбросанные отряды к Хире, где под прикрытием Евфрата стал поджидать очередное обещанное подкрепление из Аравии. Халифу Омару удалось собрать значительные силы и под командованием одного из старейших и преданных мухаджиров Са'ада ибн Аби Ваккаса направить их в помощь Мусанне. Са'ад отличался как меткий стрелок и в мусульманской историографии среди прочего был отмечен тем, что являлся «первым, кто пролил кровь за ислам», ранив в стычке верблюжьей костью одного из хулителей Пророка.

К этому времени арабы уже успели наголову разбить византийскую армию в битве при Йармуке и снять осаду Дамаска. В результате, практически все их силы теперь могли быть направлены к театру военных действий против Сасанидской империи. Главнокомандующим объединившихся арабских войск Омар назначил верного Са'ада. Мусульмане покинули Хиру и расположились лагерем у местечка Кадисия, к которому стали подтягиваться и главные силы их противника. Во время приготовления к сражению арабы понесли первую утрату: умер Мусанна. Са'ад, следуя традиции, взял в жены вдову соратника Сельму и с удвоенной энергией стал готовиться к решающим действиям.

Несколько месяцев простояли друг против друга, подтягивая подкрепления и не решаясь первыми нанести опрометчивый удар, лучшие силы противоборствующих сторон.

Вокруг овеянного славой старинного сасанидского знамени сплотился весь цвет иранского воинства. Впереди выступали всадники на лошадях, закованных в броню. Среди них высились 33 боевых слона с башнями для стрелков, а далее располагалось бесконечное, так должно было казаться арабам, и хорошо вооруженное пешее войско. В середине персидского лагеря находилась ставка Рустама, а сам он, руководя последними приготовлениями, часто восседал на возвышении на троне, усыпанном драгоценными камнями. В ходе подготовки к сражению Рустам получил высший военный пост, став иранспахбáдом , т. е. главнокомандующим войсками всего Ирана.

Напротив, на расстоянии видимости, развернулось многотысячное арабское войско, основную массу которого составляли пехотинцы и всадники на верблюдах. Прибывшие из отдаленных районов Ирана персидские воины пренебрежительно разглядывали впервые увиденных ими арабов-тайев — загорелых, запыленных, косматых верблюжатников, в рваных грязных одеждах и сандалиях на босу ногу, с саблями в тряпичных ножнах, со щитами из бычьей кожи. «Где уж сравняться с нами этим пожирателям змей, которые не знают даже стремян?» — недоумевали они.

Пока противники готовятся к сражению и изучают друг друга, не будет излишним дать самое общее представление о степени организованности и боеспособности противостоящих сил, об используемой в те годы военной стратегии и тактических ухищрениях.

В Сасанидской империи наиболее дальновидные властители превосходно учитывали значение хорошо обученной и сильной армии. Военная рефо


убрать рекламу






рма, которую провел Хосров I Ануширван, подняла дисциплину армии, усовершенствовала ее организацию и вооружение. Сражения осуществлялись, как правило, по заранее определенной и с годами отработанной схеме. Конница выстраивалась впереди пехоты, но при наступлении обычно раздвигалась, давая возможность выдвинуться пешим воинам. Правое крыло и середина войска вели наступление, левое же крыло, предназначавшееся для обороны, принимало при необходимости участие лишь в решающих фазах сражения, а также должно было предотвращать возможность обхода войск неприятелем. Военная наука персов предписывала откладывать битву при неблагоприятном стечении обстоятельств, вступать в бой только в том случае, если это неизбежно. Считалось предпочтительным начинать сражение ближе к вечеру, чтобы в случае неудачи иметь возможность отступить в темноте с меньшими потерями. Имелись наставления по использованию внезапных ночных нападений, завлечению врага по ложному следу, применению скрытых рвов, приемам устрашения врага громкими звуками труб, криками и шумом. Широко использовались разведка, диверсии, засады и т. п.

В боевых построениях персидских войск важное место отводилось специально обученным слонам и кавалерии. Всадники были цветом армии, они мобилизовывались из числа родовитых дехканов и азатов — независимых крестьян-собственников[215].

Полное облачение и вооружение сасанидского конного воина мы находим в «Сасанидских этюдах» известного русского востоковеда К.А. Иностранцева. Оно включало: шлем и кольчугу, латы на теле, руках и ногах, меч, копье, щит, палицу, секиру или булаву, а также колчан с двумя луками и тридцатью стрелами. Лошадь всадника была защищена доспехами[216].

Приведем еще одно, более живописное, описание облачения персидского кавалериста, оставленное Аммианом Марцеллином, римским историком греческого происхождения, принимавшим непосредственное участие в войнах с Ираном (вторая половина IV в. н. э.):

«Железные бляшки [панцирей всадника] так тесно охватывали все члены, что связи совершенно соответствовали движениям тела, а прикрытие лица так хорошо прилегало к голове, что все тело казалось закованным в железо, и падавшие стрелы могли вонзиться только там, где через маленькие отверстия, приходившиеся против глаз, можно было кое-что видеть, или где через ноздри с трудом вырывалось дыхание»[217].

Среди пехоты особое место отводилось лучникам, для которых были разработаны подробные инструкции по правилам стрельбы из лука, чтобы удар стрелы был силен и меток. Персы издревле славились своим искусством метать стрелы, об этом писал еще Геродот. Часть войска из числа менее подготовленных ополченцев использовалась для подсобных и земляных работ[218].

Арабское войско в первой половине VII в. несколько отличалось от персидского. Оно также состояло из пехотинцев и всадников, причем в качестве основной ударной силы выступала «верблюжья кавалерия». Данное обстоятельство было отчасти вынужденным: у бедуинов, населявших пустынную и сравнительно бесплодную Аравию, коневодство развито не было, а сами лошади были достаточно большой редкостью. Большую часть коней арабы обрели во время первых завоевательных походов против Византии.

Мелкие арабские войсковые единицы, такие как десятки, состояли из членов одного рода, а более крупные соединения — из представителей одного племени. Преимущество подобной организации воинских формирований состояло прежде всего в том, что в бою рядом друг с другом находились не просто хорошо знакомые, а близкие люди, земляки и родичи, что содействовало сплочению боевых подразделений. Недостаток же выражался в том, что все родоплеменные распри могли перенестись и на само войско.

Вооружены арабы были неизмеримо слабее, чем персы. У них не было нужного количества тяжелых мечей, не было тяжело вооруженной конницы[219]. В бою они старались защитить наиболее уязвимые, с их точки зрения, места — живот и пах[220]. Какие уж тут доспехи! Практически все преимущество арабского войска заключалось в полководческих талантах его военачальников, а также в подвижности и легкости боевых подразделений. Мусульманское ополчение не имело обременительных обозов и тылов, оно без заметных потерь преодолевало пустыни и степи, теряясь поначалу лишь при осадах городов и укрепленных пунктов противника. Подвижность арабского войска позволяла ему осуществлять рейды в тыл врага, захватывать или уничтожать его обозы, выводить из строя подъездные пути, мосты и т. п.[221].

Численность войск, противостоявших при Кадисии, точно не установлена до сих пор, так как современники сражения и последующие поколения историографов и литераторов с обеих сторон из понятных соображений преувеличивали силы противника и преуменьшали свои. Однако ясно, что число их измерялось десятками тысяч, причем персы имели ставший уже традиционным заметный численный перевес. Так, например, по данным аль-Куфи, численность иранских войск составляла около 100 тыс. человек. Ат-Табари сообщает о 120 тыс. По сведениям Ибн Исхака, 60 тыс. представляло только артештаран, «профессиональных военнослужащих», состоявших на государственном учете, а их сопровождали еще оруженосцы и рабы. Комментируя эти утверждения, А.И.Колесников в своей монографии «Завоевание Ирана арабами. (Иран при "праведных" халифах)» полагает, что, учитывая склонность мусульманских историков к преувеличению численности «неверных», иранское ополчение было ненамного больше арабского и составляло около 30 тыс. человек[222].

Вернемся, однако, к противостоянию арабских и персидских войск при Кадисии.

Перед битвой Са'ад направил в Ктесифон к Йаздаджирду, так по-арабски звучало имя Йездигерда III, посольство из 14 своих соратников во главе с ан-Ну'маном ибн Мукаррином, о чем сообщают почти все авторы-мусульмане, писавшие об арабских завоевательных походах (в частности, ат-Табари, аль-Балазури, аль-Бал'ами и др.). Эти источники сводят мотивы вражды, в основном, к отказу иранской стороны от принятия ислама. Точку зрения персов на причины противостояния мы можем найти на страницах эпоса Фирдоуси «Шахнаме». Рустам пишет своему брату: арабы предлагают поделить территорию Сасанидской империи от Кадисии до берегов Евфрата, требуют предоставить им «коридор» к одному из торговых центров в Месопотамии для осуществления торговых операций, заявляют, что не будут претендовать на сасанидский трон, довольствуясь лишь сбором пошлин и дани. Однако все это только пустые слова, замечает Рустам, и за ними последуют беспрерывные войны[223].

Длительность переговоров с послами Са'ада разные авторы определяют в пределах от трех дней до одного месяца. Сторонам не удалось договориться: иранская знать категорически отвергла принятие ислама, равно как не могла представить себя в положении данников полунищих бедуинов. Арабы, со своей стороны, имея за плечами столько выигранных сражений, не соглашались на уступки Сасанидам. В результате компромиссный мир окончательно стал невозможным.

Источники донесли до нас слова Йездигерда III, обращенные к Ну'ману ибн Мукаррину и его спутникам. Исходя из прошлого опыта общения с бедуинами, шахиншах поначалу предпочел откупиться. Он так окончательно и не понял значения всех тех перемен, которые буквально в течение последних 10–15 лет перевернули жизнь арабов, ставших мусульманами:

«Если нищета и нужда выгнали вас из пустынь, то мы пожалуем вам одежду и пищу. Мы будем великодушно обращаться с вашими вождями. И мы дадим вам правителя, который станет управлять вами с кротостью и мудростью»[224].

Когда же окончательно стало ясно, что мусульмане не уступят и переговоры оказались бесплодными, тон и смысл изречений последнего властвующего Сасанида стал более откровенным:

«Мы отпускаем вас обратно с миром. И только потому, что нет в обычае у нас иначе поступать с послами. И если б не были вы таковыми, за ваши предерзостные речи распорядился бы лишить вас жизни. Желания ваши мы приняли во внимание. Вон в нем земля, — небрежно ткнув рукой в сторону лежавшего на полу мешка, заключил разговор Йездигерд. — Это все, что вы получите от меня. А по возвращении передайте своему старшему [т. е. Са'аду ибн Аби Ваккасу. — А.А. ], что наш Рустам через несколько дней похоронит его со всем его воинством во рву Кадисии»[225].

Перед битвой Рустам провел смотр своим войскам и приступил наконец к активным действиям. Напротив небольшой крепости Кудайса персы в течение ночи построили плотину через реку Атик и начали переправу. Они заняли ее западный берег и стали разворачиваться в боевые порядки. 18 боевых слонов при этом было сосредоточено в центре, остальные 15 (8 и 7) были направлены соответственно на правый и левый фланги[226]. Мусульманское войско заняло боевые позиции под стенами Кудайса, и противник внимательно следил за тем, как Саадиваккас (именно так несколько искаженно произносилось персами имя арабского полководца) распределил свои силы. Сам главнокомандующий не мог участвовать в непосредственной подготовке к битве из-за мучительной болезни — все тело было усыпано фурункулами — и управлял войсками из Кудайса. Руководство боевыми действиями на поле боя Са'ад поручил своему заместителю Халиду ибн Урфуте.

Перед тем как вступить в столкновение, Са'ад и Рустам еще несколько дней обменивались парламентерами. Арабская сторона повторила свои предложения, высказанные ранее Йездигерду III. В ответ Рустам предложил отступное: «Правителю вашему Омару — 1 000 динаров, Са'аду — 500, по 200 — ста главным вождям, по 100 — тысяче младших военачальников и по 20 — всем воинам»[227]. Мусульмане, естественно, отвергли эти предложения, и накануне ставшего уже неминуемым сражения Са'ад распределил по отрядам авторитетных лиц старых сподвижников Пророка, а также храбрецов и поэтов, — которые должны были своим присутствием и яркими речами поддерживать боевой дух воинов ислама.

По мусульманским источникам, битва при Кадисии началась с единоборства двух наиболее искушенных в военном искусстве воинов от каждой стороны. В этом поединке был обезоружен, а затем и взят в плен васпухр по имени Хормизд[228]. Непосредственные боевые действия между основными силами противников начались после полуденной молитвы мусульман, на которой им была прочитана сура Корана «Добыча». После троекратного повторения такбира «Аллах акбар» арабы бросились вперед.

В обстановке опасности и условиях боевых действий мусульмане совершали так называемую «молитву страха». При этом моление организовывалось таким образом, что, когда оно совершалось одной частью войска, другая находилась в боевой готовности. Затем стороны менялись местами.

«Но чтобы осторожны были и при себе оружие имели»[229].

В начале битвы персы сдержали атаку и направили против арабского племени баджила почти половину своих слонов. Эффект атаки «живой бронетехники» был настолько ошеломляющим, что только помощь воинов племени асад спасла баджилитов от полного истребления. Вслед за слонами Рустам бросил в бой конницу. Чтобы предотвратить разгром, Са'ад, произнеся такбир, распорядился приступить к новой фазе сражения, когда в дело вступают главные силы[230].

Несмотря на имевшийся некоторый опыт предыдущих сражений против персов, арабы поначалу не смогли ничего противопоставить мощи боевых слонов. Персидские лучники, по 20 на каждом слоне, находясь в укрытиях — паланкинах, безбоязненно осыпали противника градом стрел, а вид необычных животных наводил ужас на арабскую конницу и боевых верблюдов. Положение атакованных было критическим, пока им на помощь не подоспели воины племени тамим. Одни из них копьями поражали хоботы слонов, другие сосредоточили огонь на лучниках. Перелом произошел тогда, когда наступавшие, увлекшись атакой, завязли в гуще противника. Атака персов захлебнулась, и они вынуждены были отступить. Бой по инерции продолжался до сумерек, после чего обе стороны вернулись на исходные позиции. Этот первый день битвы при Кадисии получил в арабо-мусульманской традиции название йаум Армас  (день Армаса), очевидно, по названию места, где схватка была наиболее ожесточенной[231].

Утро следующего дня стороны посвятили освобождению поля битвы от убитых и тяжело раненных. В это время на помощь к арабам подоспел отряд из Сирии, присланный халифом Омаром после взятия Дамаска. Его численность, по разным данным, составляла от 6 до 10 тыс. воинов. Приток свежих сил поднял моральный дух мусульман, и тактическое превосходство перешло к ним, так как основная ударная сила сасанидского войска — боевые слоны — были изранены накануне. Заимствовав военные ухищрения противника, арабы установили паланкины на своих верблюдах. Они атаковали чаще и результативней и нанесли значительный урон центру персидского войска. И вновь боевые действия были остановлены с наступлением темноты. Второй день сражения в арабоязычных источниках получил название йаум аль-агвас , т. е. «день помощи»[232].

Утро третьего дня началось, как и сутки назад, с расчистки места сражения. На поле брани лежало 2–2,5 тыс. убитых и тяжело раненных арабов и около 10 тыс. персов. Более значительные потери последних частично объяснялись тем, что иранцы, в целом, были мало приспособлены и подготовлены к боевым действиям в условиях засушливой местности. Позднее Фирдоуси в «Шахнаме» неоднократно упоминал о невероятной жажде, изнурявшей и воинов, и коней[233].

Третья по счету фаза сражения вновь началась с единоборства, но о нем арабо-мусульманские источники ничего не сообщают: либо эта прелюдия боя продолжалась недолго и, в общем, ничего не решила, либо, что более вероятно, она закончилась не в пользу мусульман. Сасаниды к этому времени пополнили свое войско новыми боевыми слонами, и утром третьего дня они заняли места в боевых порядках. Но теперь животных охраняли не только лучники, но и пешие воины и всадники, чтобы во время атак мусульман не давать противнику поражать наиболее уязвимое место — хобот. Однако эффективность применения этой тактики вновь была сведена на нет из-за того, что боевые слоны, оказавшись под подобной опекой, утрачивали воинственный настрой и становились небоеспособными. Кроме того, арабы нашли-таки возможность поразить хоботы и глаза двух главных слонов, которые в ярости обратились вспять и увлекли за собой остальных животных, вызвав панику в персидских боевых порядках. К вечеру бой приобрел характер всеобщей рукопашной свалки, и потери с обеих сторон были очень большими. Однако ни арабам, ни персам так и не удавалось добиться решающего преимущества, и наступление сумерек противники встретили в боевых порядках[234].

Наутро четвертого дня сражения обе стороны, собрав оставшиеся силы, ринулись в бой, и некоторое время все еще трудно было отдать кому-либо предпочтение. Когда поднялось солнце, в лицо персам подул сильный ветер с запада, он обрушил на них тучи песка и черной пыли. Шквальным порывом был сорван и сброшен в Атик навес над золотым троном Рустама. Этим воспользовались арабы, и в одной из атак им удалось, прорвав центр, пробиться к ставке сасанидского главнокомандующего. Тот сделал неудачную попытку скрыться, но, на его беду, зорким оказался глаз у Хилала ибн Алкамы: он настиг Рустама и тут же прикончил его[235].

Автор «Шахнаме» великий Фирдоуси не мог не отступить от исторической правды и описать столь бесславный конец легендарного героя. Поэтому в эпосе Рустам погибает в поединке с Са'адом: иранский полководец в поединке низвергает врага на землю и сходит с коня, чтобы отделить ему голову от тела, но пыль застилает ему глаза. Этим воспользовался Са'ад и нанес Рустаму несколько коварных ударов, оказавшихся смертельными[236]. Как бы то ни было, имя Рустам, означающее буквально «сильный ростом» или «могучий», стало нарицательным, и в большинстве языков, на которые был переведен великий эпос, ассоциируется с обликом непобедимого богатыря.

Гибель Рустама вызвала смятение в сасанидском войске, и принявший на себя командование Джалинус отдает приказ отступить на восточный берег Атика. Во время этой спешной и неподготовленной переправы многие отступавшие утонули или были убиты преследователями. В руки мусульман стараниями воина Абу Михджана попало государственное знамя Сасанидского Ирана — дарафш-и кавэйани,  — изготовление которого приписывалось легендарному герою иранских народных сказаний кузнецу Кавэ (Каве). Обшитый леопардовыми шкурами и богато украшенный драгоценными камнями кожаный передник кузнеца был в глазах персов-зороастрийцев бесценен. Стоимость ему определили беспристрастные арабы: 1 млн 200 тыс. драхм[237].

Описание главной святыни Сасанидского Ирана мы можем найти в «Шахнаме» Фирдоуси:



«И кожу, что поднял кузнец на копье,
Царь знаменем сделал, украсив ее
Румийской парчой, ослепляющей взор:
На золоте чистом алмазный узор.
Почтил его царь, добрый видя в ней знак.
Вознесся, как месяц, сияющий стяг.
Он был золотист, и лазорев, и ал,
Владыка его кавеянским назвал.
И каждый на трон восходивший потом,
Все множил каменья на знамени том.
И молотобойца передник простой
Невиданной в мире блистал красотой.
В парче и шелках удивительный стяг
Сиял, разгоняя томительный мрак.
Сказал бы, то солнце в глубокой ночи
Взошло, разливая надежды лучи»[238].

После битвы арабы сперва убрали с поля боя своих убитых и раненых. «Неверными» же занялись мусульманки и их дети: они добивали раненых персов, снимали доспехи и вооружение, оставляя поверженные тела на растерзание птицам и шакалам. Выражая таким образом свое презрение к врагу, неосведомленные выходцы из центральных районов Аравийского полуострова, скорее всего, и не подозревали, что во многом следуют традиционному зороастрийскому похоронному обряду. А попавшие в плен персидские воины с удивлением смотрели на то, как уважительно, с их точки зрения, победители обходятся с телами поверженных противников.

В вопросе датировки сражения при Кадисии мнения средневековых и современных историографов расходятся. Ат-Табари помещает дни боев среди событий 14 г. х., Ибн Исхак — в конце 15 г. х., аль-Балазури — в 16 г. х. (соответственно 636, 637 и 638 гг.)[239]. Отечественные востоковеды датируют битву также по-разному: А.И. Колесников — концом сентября 636 г.[240], Е.А. Беляев начало сражения относит к 31 мая или 1 июня 637 г.[241], О.Г. Большаков не сомневается, что первый день битвы состоялся 27 шавваля 15 г. х. (2 декабря 636 г.)[242] и т. д. Так или иначе ясно одно: сасанидская армия потерпела столь чувствительное поражение, что лишь чудо могло спасти теперь Иран от завоевания.

Сражение при Кадисии было настолько жестоким и кровопролитным, что мусульмане оказались не в состоянии целенаправленно преследовать отступающего в панике неприятеля. В течение двух месяцев после окончания битвы армия Са'ада оставалась в Кадисии. Пока войско отдыхало и залечивало раны, сам полководец слал гонцов к Омару, ожидая распоряжений относительно дальнейших действий. Халиф счел наиболее эффективным, чтобы войска наступали в направлении аль-Мадаина (Ктесифона), однако повелел оставить обозы с женщинами и детьми в районе Атика.

После продолжительной вынужденной передышки арабы двинулись вперед и вновь, теперь уже беспрепятственно, заняли Хиру, а затем и всю Месопотамию, где лишь одна хорошо укрепленная столица Сасанидов оставалась в руках персов. Потребовалась бы многомесячная осада, и арабы наверняка заплатили бы дорогую цену за взятие Ктесифона, если бы в один прекрасный для них день город не был оставлен персами без сопротивления. Пока удивленные этим обстоятельством, в ожидании подвоха арабы ломали себе голову, не зная, что предпринять, сасанидский двор во главе с шахиншахом Йездигердом III бежал в укрепленный город Хулван в Мидийских горах. Ворота города открыли арабам сами жители столицы.

У ног завоевателей лежал «сокровищ полон Ктесифон». Поистине невероятной должна была показаться «провинциалам»-бедуинам тьма богатств, которая внезапно попала им в руки. Государственную казну, насколько это оказалось возможным, Сасаниды, правда, большей частью успели вывезти в Хулван, но многие драгоценности шахиншахского двора, самые богатые в мире в тот период, остались нетронутыми во дворце и целиком достались победителям. Этот знаменитый дворец, развалины которого сохранились до наших дней, арабы называли айван Кисры  (дворец Хосрова). Его строительство было начато при Шапуре I и завершено Хосровом II Парвизом, т. е. продолжалось почти 400 лет!

Сделаем небольшое отступление, чтобы составить хотя бы общее представление о суммах, имевшихся в распоряжении династии Сасанидов. Эти данные были зафиксированы мусульманскими авторами, в частности ат-Табари, откуда время от времени попадают на страницы современных изданий[243]. Итак, денежные поступления в иранскую казну ежегодно составляли сотни миллионов драхм (в 608 г., к примеру, — 600 млн). Все эти деньги хранились в специальных столичных казнохранилищах, последнее из которых было выстроено Хосровом II. В 603 г. была осуществлена перечеканка монет по новому образцу. За вычетом сумм, которые были выплачены на содержание войска, серебряных монет оказалось 200 тыс. мешков (паусанов ). На тридцатом году правления Хосрова II, в 620 г., когда завоевания византийских областей сосредоточили в руках сасанидского владыки новые богатства, казна удвоилась и имела, за вычетом средств на содержание войска, около 400 тыс. паусанов с серебряными монетами общим весом в 1 млрд 600 млн мискадей (иранская мера веса, равная в среднем 4,64 г.). Следовательно, не составит большого труда подсчитать, что вес одного лишь серебра, хранившегося в государственной казне Ирана, составлял почти 7,5 тыс. т!

При официальном разделе стоимость добычи, доставшейся победителям в Ктесифоне, была определена ими в 900 млн дирхемов. Среди сокровищ, попавших в руки арабов, современники называли государственные венцы и мантии, бесконечные ряды усыпанного драгоценностями оружия, среди которых выделялся меч Хосрова I Ануширвана, а также редкостной красоты ювелирные изделия.

Так, арабы по достоинству могли оценить великолепие серебряного верблюда в натуральную величину со всадником из золота, коня кованого золота с золотой попоной до колен и тяжелым рубиновым ожерельем на шее, с зубами из алмазов и рубиновыми глазами[244].

Среди диковинок шахиншахского дворца привлекало внимание золотое дерево, подаренное Хосрову II византийским императором Маврикием во время обмена дарами в 590 г., когда Константинополь оказал Хосрову поддержку в борьбе за сасанидский трон. Листья его были искусно выточены из изумрудов, плоды — из жемчугов, ветки — из красных рубинов, а их основание — из оникса[245].

Из других даров византийского императора выделялась механическая игрушка в виде игрока в конное поло, популярное спортивное состязание, зародившееся в древнем Иране. Всадник из золота сидел на серебряном коне, глаза которого были из белого оникса с черными зрачками. В руке всадник держал великолепно сделанный из золота саульджан , биту для игры в поло. Рядом с ним располагалась серебряная площадка, посреди которой находился шар из красного корналина. Эту площадку поддерживали два серебряных быка. Когда конь мочился водой, она своим действием приводила в движение весь механизм: игрок ударял саульджаном по шару и отбрасывал его на край площадки, при этом быки двигались, а всадник начинал быстро скакать[246].

Но более всего арабов поразил знаменитый государственный ковер шахиншахского двора. Это неповторимое произведение ткацкого и ювелирного искусства имело, по описаниям современников, 70 локтей в длину и 60 локтей в ширину (около 900 кв. м.). Ковер представлял собой изображение сада с серебряными дорожками на золотом фоне и лужайками из изумруда, ручейками из жемчугов, цветами и плодами из алмазов, рубинов и других драгоценных камней[247]. Кроме мечети, во всей Медине трудно было найти помещение, где можно было расстелить этот ковер как подобает. Халиф Омар не знал, что с ним делать, и тогда по предложению Али ибн Аби Талиба чудо-ковер был, к сожалению, уничтожен: его разрезали на куски и поделили. Фрагмент ковра, доставшийся самому Али, был вскоре им продан за 20 тыс. дирхемов[248].

Пока арабские воины наслаждались победой, в 150 км к северу от Ктесифона у городка Джалула в предгорьях Загроса стала собираться новая сасанидская армия под предводительством Хурразада, брата Рустама. Войско мусульман под командованием Хашима ибн Утбы (племянника Са'ада ибн Аби Ваккаса) блокировало иранцев. Осада длилась с весны по осень 637 г., после чего арабы ворвались в Джалулу, захватили лагерь неприятеля, вынудив остатки его разбитой армии бежать. Однако авангард мусульман настиг беглецов и в короткой и жестокой схватке у местечка Ханакин завершил разгром. Хурразад храбро сражался и пал на поле брани.

Сасанидский двор мог пока еще чувствовать себя в относительной безопасности в укрепленном Хулване, в то время как значительная часть страны вплоть до Мидийских гор оказалась под властью мусульман. Олицетворением захвата и покорения этой части державы стала воздвигнутая в аль-Мадаине первая мечеть.

Далее на юго-восток неустойчивый мир наступит несколько позже. Здесь, начиная с устьев Евфрата, равнина тянется далеко на восток, где обрамляется цепью высоких гор, являвшихся границей Фарса, древней родины персов. Эта равнина вместе с предгорьями называлась Хузистаном. Правитель провинции, энергичный васпухр Хурмузан, участник сражения при Кадисии, настойчиво продолжая отбиваться от наседавших мусульман, после падения Ктесифона продержался еще целый год. Но в итоге его войска были разгромлены, а сам он оказался в плену и был доставлен в Медину к Омару. Халиф хотел казнить пленника, но Абу Бакра, «внебрачный» сын Абу Суфйана, отговорил его, указывая, что эта казнь ужесточит сопротивление иранских правителей, а помилование склонит их к переговорам. Омар проявил милосердие и согласился сохранить жизнь представителю одного из семи знатнейших иранских родов при условии, что тот примет ислам. Хурмузан, рассудив, что лучше быть живым мусульманином, чем обезглавленным зороастрийцем, выполнил это требование. Этот поступок знатного иранца имел тогда, говоря современным языком, большой общественный резонанс.

Хурмузан оказался первым высокопоставленным вельможей знатного рода из покоренных земель Сасанидской империи, оказавшимся в Медине. Его появление произвело на местных жителей такое большое впечатление, что отразилось в народном предании. В нем, правда, дается иная мотивировка действий главных персонажей. Согласно этой легенде, Омар повелел казнить Хурмузана, но тот, ссылаясь на жажду, попросил перед смертью дать ему воды. Когда ему подали полную чашу, Хурмузан взял ее, но ко рту не поднес. Далее последовал поучительный диалог между пленником и халифом:

— Что же ты не пьешь? — спросил его Омар.

— Я боюсь, что меня казнят раньше, чем я успею напиться, — ответил Хурмузан.

— Тебя не казнят, пока ты не выпьешь эту воду, — сказал Омар.

Услышав эти слова, Хурмузан выплеснул воду наземь.

— Казнить его! — повелел Омар.

— Но ведь ты обещал не делать этого, — возразил Хурмузан.

— Пока ты не выпьешь воды, — ответил Омар.

— Но я еще не выпил ее, — возразил пленник.

— Да поразит тебя Аллах! — воскликнул халиф, — я помиловал тебя, сам того не ведая.

Так, по преданию, Хурмузан избежал казни[249].

Халиф держал Хурмузана при себе в Медине, сделал советником с «окладом» в 2 тыс. дирхемов и ни разу не получил повода для раскаяния в своем решении, так как новообращенный перс, хорошо знавший страну предков, не раз давал ему верные советы. Позже, после покушения на Омара, оказавшегося смертельным, на Хурмузана, вероятно безвинного, пало подозрение в организации заговора, и сын второго халифа умертвил его.

Война в Хузистане не отвлекла Омара от забот, связанных с обустройством новых больших областей, доставшихся арабам. Уже в 638 г. (17 г. х.) близ Хиры был заложен новый город Куфа, ставший позднее столицей покоренного Ирана. Здесь было расквартировано многочисленное войско Са'ада ибн Аби Ваккаса, первого наместника Куфы. Этому передовому пограничному посту была подчинена Басра — первый крупный город-крепость, заложенный мусульманами на сасанидской территории. Его строительство было начато в 638 г. в устье Тигра и Евфрата на месте заброшенного иранского укрепленного военного поселения.

В 640 г. была получена весть, что Йездигерд III покинул Хулван и с оставшейся верной частью двора направился вглубь страны, опасаясь попасть в окружение после занятия ара


убрать рекламу






бами Хузистана. По распоряжению Омара две трети войска, расположенного в Куфе, с частью гарнизона Басры и пограничными отрядами двинулось в сторону Иранского нагорья наперерез беглому шахиншаху. В 642 г. (21 г. х.) у Нехавенда, к югу от Хамадана (Экбатаны), арабы под предводительством ан-Ну'мана ибн Мукаррина после ряда небольших побед вновь встретились со значительными силами неприятеля. Персы, предводимые старым опытным полководцем Фирузаном (некоторые источники называют его и другим именем — Марданшах), и на этот раз обладали численным превосходством: по подсчетам, их было примерно 60 тыс. против 40 тыс. мусульман[250]. Исход почти трехдневного упорного сражения, в самом начале которого пал ан-Ну'ман, долго оставался неопределенным, и тем не менее арабы вновь вырвали победу, а Фирузан был убит. Судьба державы Сасанидов была окончательно решена. Это была последняя для иранцев битва, в которой удалось собрать все оставшиеся лучшие военные силы страны. После сражения при Нехавенде всякое организованное сопротивление со стороны зороастрийского Ирана стало уже невозможным.

В 643 г. (22 г. х.) арабами была захвачена древняя столица Мидии г. Рей, пали Зенджан, Кумис, Казвин и Адербейджан. На следующий год к ним добавились Кум, Кашан, Испахан и Хамадан.

По преданиям, в Хамадане мусульмане захватили сокровища казны Йездигерда и его личные драгоценности, которые были сокрыты в большом храме огнепоклонников. «Что там самоцветы, — сказал будто бы халиф Омар. — Нет ценней добычи, чем сам повелитель персов или, на худой конец, его голова». И повелел разделить драгоценные камни и ювелирные изделия среди воинов[251].

В 644–645 гг. арабские отряды через Белуджистан подошли к границам Индии. В этот же период по суше через Хузистан и морем через Бахрейн арабы вторглись в провинцию Фарс. Местные жители оказывали долгое и упорное сопротивление мусульманам. Ополчение во главе с наместником Фарса по имени Шахрак было разбито арабами в кровопролитном сражении у Рейшехра, близ Тавваджа. Центр провинции, Истахр, был покорен в 648/49 г. войсками Абу Мусы Абдаллаха аль-Аш'ари, наместника халифа Омара в Басре. В 650 г. мусульмане вторглись в Керман и Систан, в 651 г. овладели Хорасаном и подошли к рубежам Средней Азии.

В 651 г. (30/31 г. х.) держава Сасанидов пала. Иран был завоеван арабами почти целиком. Независимыми оставались только районы Балха, Гура, Забулистана и Кабула, а также прикаспийские области Дейлем, Гилян и Табаристан. Некоторые из них были покорены позже (Балх окончательно лишь в 707 г.), а Дейлем, Гур и Кабул так и остались не завоеванными арабами.

Двор Иездигерда III, спасаясь от арабского нашествия, из Хулвана бежал сначала в Испахан, оттуда в Истахр, затем в Керман, потом в Систан и Хорасан и, наконец, в Мерв. Положение шахиншаха, его близких и сопровождавшего их небольшого отряда преданных лиц было трагичным. После битвы при Нехавенде у Иездигерда не осталось ни войска, ни фактической власти, а после падения Хамадана — и материальных средств. Вассальные марзбаны восточных провинций Ирана не вцдели смысла в поддержке обедневшего и безвластного «царя царей». Правитель Мерва, Махуйе (по другому чтению — Махавейхи), даже не захотел пустить его в город. После почти 15-летних скитаний, растеряв всех своих спутников, шахиншах закончил свой полный трагизма жизненный путь недалеко от Мерва в 651/52 г. (31 г. х.).

О смерти Иездигерда III сохранились разные сведения. Большая часть источников сходится на том, что шахиншах нашел свое последнее прибежище на мельнице на берегу реки Мургаб. Прельстившись драгоценностями и одеждами, мельник убил последнего властвовавшего Сасанида во время сна, а тело бросил в реку. Там оно было выловлено местными христианами, и мервский митрополит Илия похоронил «царя царей», отдав должное человеку, чья бабушка Ширин, жена Хосрова И, покровительствовала христианам в Иране.

По другой версии, Иездигерда ограбил и убил некий каменотес, а тело его похоронили в деревянном гробу жители Мерва[252]. Возможно, что шахиншах пал от руки подосланного безызвестного наемного убийцы.

В «Истории посланников и царей» ат-Табари приводит речь Илии, в которой тот обосновывает свое отношение к Йездигерду:

«Вот убит царь персов, сын Шахрийара сына Кисры [Хосрова II. — А.А. ]. А Шахрийар — дитя благоверной Ширин, справедливость которой и благодеяния по отношению к людям ее веры без лицеприятия нам известны. У этого царя христианское происхождение, не говоря о том почете, который приобрели христиане в царствование его деда Кисры, и благоденствии, которым они пользовались прежде, в царствование царей из его предшественников, когда для них было построено несколько церквей и их вера укреплялась. Поэтому нам надо скорбеть об убиении этого царя ради его благородства, в меру благодеяний его предков и его бабки Ширин, которые они оказывали христианам. И вот я решил построить для него наус  [мавзолей. — А.А. ] и перенести его тело с почестями, чтобы предать его погребению в нем»[253].

Хотя мы не знаем точно, каким был конец последнего из возведенных на трон представителей династии Сасанидов, предки которого в течение четырех столетий управляли огромной страной, имя его не забыто окончательно. Оставшийся в живых один из сыновей Йездигерда III, Пероз (Фируз), с личными приверженцами бежал за Амударью и в поисках покровительства и поддержки после долгих мытарств дошел до Дальнего Востока. Здесь он оказался в роли жалкого просителя при дворе танского императора Тай-цзуна[254]. Всех переселившихся в Индию зороастрийцев и их потомков там стали называть парсами . До сих пор в Индии маленькая община приверженцев зороастризма, которые являются дальними потомками спутников последнего сасанидского шахиншаха, бежавших туда от мусульман, ведет летоисчисление от 16 июля 632 г., дня вступления Йездигерда III на престол[255].

Описание первого этапа арабских завоеваний было бы неполным без краткого упоминания о походах мусульман в западном направлении, хотя это и выходит за рамки данной работы.

Около 640 г. арабские войска под командованием Амра ибн аль-Аса и его сына Абдаллаха форсировали Нил и подошли к Файюмскому оазису. В 641 г. византийцы сдали мусульманам Александрию (араб. — Искандерийа).

Здесь нам стоит опровергнуть широко распространенную версию о том, что халиф Омар дал приказ сжечь рукописи богатейшей Александрийской библиотеки, фонды которой составляли около 700 тыс. единиц хранения. При этом он якобы даже сказал: «Если в этих книгах сказано не то, что написано в Коране, их следует уничтожить, а если сказано то же самое, что написано в Коране, то они не нужны»[256].

Ни один из авторов, живших в первые века ислама, не сообщает о таком событии. Впервые сообщение о сожжении библиотеки арабами-мусульманами появляется лишь в XIII в. и повсеместно проникает на страницы научно-популярных публикаций.

В действительности Александрийская библиотека была сожжена около 389 г. н. э. согласно эдикту римского императора Феодосия I Великого[257].

В 644 г. византийский флот напал на Александрию и снова завладел ею, но уже через два года православные христиане вынуждены были окончательно покинуть Египет[258]. Вся Северная Африка была завоевана столь же стремительно: в 642 г. была подчинена Киренаика, в 643 г. Триполис, в 647 г. — Ифрикийа (Тунис).

Таким образом, арабы-мусульмане в течение двух десятилетий не только положили конец самостоятельному политическому существованию великой Сасанидской державы, но и «попутно» подчинили себе огромные территории, входившие в состав Византийской империи в Азии и Африке.

В захватнических войнах арабы обходились с вооруженным неприятелем достаточно жестко, но в то же время они не особенно нарушали общепринятых норм ведения боевых действий и правил обращения с пленными. За исключением только Халида ибн аль-Валида, насколько известно, ни один из первых арабских полководцев не запятнал своего щита невинной кровью. Арабам было чуждо стремление к систематическому и варварскому опустошению целых областей, к чему успели приучить современников сасанидские и византийские воинства за все время растянувшегося на целые столетия противоборства. В целом, арабы нанесли намного меньший урон покоренным народам, чем позднее это сделали тюрки, а тем более монголы. Принимая капитуляцию Иерусалима, халиф Омар заверил жителей города, многие месяцы с оружием в руках противостоявших мусульманам, что их жизням и имуществу ничего не угрожает, и сдержал свои обещания.

По преданию, после падения Иерусалима Омар попросил местного патриарха Софрония показать ему святые для христиан места. Когда халиф находился у Гроба Господня, наступило время молитвы, и Омар прервал «экскурсию», чтобы совершить этот обряд. Патриарх предложил ему совершить молитву прямо в храме, на что Омар ответил: «Если я так поступлю, то мусульмане захотят завладеть этим местом, говоря: "Здесь молился Омар"». С этими словами халиф вышел из здания и совершил молитву прямо на земле[259].

После этого, говорят источники, Омар потребовал указать ему место для постройки мечети, и Софроний указал ему на скалу Мория (ас-Сахра), издревле почитавшуюся как место, где библейский пророк Авраам собирался принести в жертву своего сына Исаака. К тому времени ас-Сахра была вся загажена мусором и нечистотами, которые сваливали сюда христиане-византийцы, дабы унизить иудеев. Тогда Омар на глазах присутствующих принялся за расчистку этого святого для израильтян места[260].

Вокруг скалы было начато возведение знаменитой мечети Куббат ас-Сахра (Купол скалы), называемой также Мечетью Омара. Она неоднократно достраивалась и реконструировалась и сохранилась до нашего времени в том виде, в каком была отстроена в конце VII века при омейядском халифе Абд аль-Малике. Рядом с ней Омар построил первую примитивную мечеть аль-Акса, которая при омейядском халифе аль-Валиде I (начало VIII в.) была заменена капитальным зданием.

О «войне за веру» в мусульманском праве, шариáте  (араб. — аш-шари 'а ) потом сложилась целая литература. Большинство догматов ислама по вопросу «о войне и мире» вот уже почти полтора тысячелетия комментируется в работах представителей различных научных школ и направлений. Мы не станем ввязываться в эту полемику. На том, что представляет собой «священная война», джихад [261], мы остановимся позже. Здесь лишь отметим, что канонический ислам не запрещает ведение войны, однако ограничивает ее развязывание рядом условий: войну нельзя вести ни ради захвата территорий, ни для достижения расового превосходства, ни в целях захвата власти. Она может быть начата только с целью утверждения мусульманской веры, установления справедливых, с точки зрения ислама, общественных отношений, искоренения зла в тех их проявлениях, как они представлялись в предначертаниях Пророка. Другими словами, Аллах дарует свою милость людям и лишает их ее не в зависимости от принадлежности человека к той или иной религии, национальности или его положения в обществе, а исключительно сообразно его деяниям. Все мусульмане помнят слова, ниспосланные Мухаммеду при Худайбийи и вошедшие в Коран (сура 2, айат 190):

«Сражайтесь во имя Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не нападайте первыми. Воистину, не любит Господь нападающих первыми»[262].

Первые арабские завоевания являли собой переворот, равный которому по масштабам и быстроте древний и средневековый мир не видел со времен Александра Македонского. В связи с этим напрашивается естественный вопрос: в чем состояли причины, давшие возможность первым мусульманам совершить эти победы? Александр Великий в свое время, как известно, разрывал беспорядочные массы персидских войск ударами непобедимой фаланги, племена гуннов под предводительством Аттилы подавляли хорошо вооруженные легионы римлян неудержимым потоком своих могучих тел. Здесь же мы сталкиваемся с парадоксальным явлением: людские и материальные ресурсы, превосходство в вооружении и военном искусстве — все это было на стороне и Византии, и Ирана.

В середине VII в. вся совокупность военных сил арабов, рассеянных на огромных пространствах от восточной Персии до Карфагена, составляла около 250–300 тыс. человек[263]. В этот период мусульманам почти всегда приходилось противостоять по меньшей мере двойной силе неприятеля. Причину того, что, несмотря на все это, они почти всегда выходили победителями, не следует, как уже отмечалось, видеть в одном лишь религиозном фанатизме, воодушевлявшем последователей Пророка. Отдавая должное действительной храбрости арабов, их презрению смерти, причины успехов мусульман нужно искать в другом. Династия Сасанидов с самого начала владычества в Иране была во многих отношениях стеснена в управлении из-за могущества магов и представителей высшего сословия (васпухракан). Начиная с конца VI в., как мы видели, в недрах самой династии возникали раздоры, ведшие к дворцовым переворотам. Крупные шахрдары, особенно приграничных провинций-шахров, становились постепенно все более самостоятельными, ослабляя центральную власть.

Сасанидская военная мощь опиралась на систему ополчений, требовавшую для сбора войск значительного времени и не дававшую возможности вводить строгую дисциплину. Кроме того, в больших решающих сражениях у иранцев ощущался очевидный недостаток общего руководства[264].

Согласно легенде, Йездигерд III направил халифу Омару послание, в котором говорилось: «Во всем мире нет двора более многолюдного, чем наш двор, нет казнохранилища более благоустроенного, чем наше казнохранилище, нет войска более отважного, чем наше войско, никто не имеет столько людей и снаряжения, сколько находится у нас».

Омар ответил так: «Да, двор ваш — многолюден, но челобитчиками; ваше казнохранилище благоустроено, но неправильными налогами; ваше войско отважно, но непослушно. Когда уходит державность, не приносит пользы снаряжение и многолюдство»[265].

Таким образом, с одной стороны, мобильность, воодушевление в сочетании с храбростью и строгой дисциплиной, воинское дарование полководцев, не стесненных догматами и застывшей рутиной, и не особенно многочисленные войска арабов-мусульман, а с другой — неповоротливость, разлад, духовная немощь, богатство и большой перевес в численности у иранцев[266].

И на чьей стороне оказался перевес, когда сошлись две эти силы, мы уже знаем.

Пути к сближению

 Сделать закладку на этом месте книги

Население стран и областей, в которых появлялись арабы-завоеватели, подчас смотрело на них как на избавителей от тяжелого гнета местных властителей. В отличие от них, арабы предлагали более сносные условия существования в случае подчинения своему господству. Вследствие этого значительная часть местного населения не только не оказывала сопротивления мусульманам, но и выступала в качестве их союзников. Еще перед походом на Сирию в 634 г. Абу Бакр дал войскам следующие наставления: никого не обманывайте и не крадите; не поступайте вероломно; не увечьте и не умерщвляйте детей, стариков и жен; не сдирайте коры с пальм и не жгите ее; не рубите плодовые деревья; не уничтожайте посевы; не умерщвляйте овец, быков, верблюдов сверх того, что понадобится для поддержания жизни. Если встретитесь с отшельниками, напутствовал первый халиф, не трогайте их[267]. Нельзя не отметить, что для того жестокого времени подобные предписания были достаточно гуманны, и тем более удивительно то, что они, как правило, соблюдались.

Завоевание Ирана арабами и включение его в состав халифата привело к ряду важных последствий. Одним из них была миграция оседлого и кочевого арабского населения на север. Наиболее быстрыми темпами был арабизирован Ирак (ас-Савад), населенный семитскими народами сирийцами (арамеями) и отчасти евреями. Миграция арабов сопровождалась устройством военных поселений, где стали располагаться резиденции наместников халифов, назначавшихся, в основном, из числа асхабов и отличившихся военачальников. Эти поселения быстро разрастались, превращаясь в города, и становились центрами, где по преимуществу и создавалась новая общемусульманская культура. Наиболее яркий тому пример — города Хира, Куфа и Басра.

Другим важным следствием первых завоевательных походов явилось формирование у бывших кочевников «национального самосознания». До этого времени бедуины Аравии не использовали в качестве самоназвания термин «арабы». Этим словом на древних языках, как мы уже отмечали, обозначались жители безводных мест вне зависимости от их местонахождения, и оно не несло в себе какого-либо этнического содержания. «Этноним аль-'араб, как самоназвание, — пишет исследователь этого вопроса П.А. Грязневич, — появляется в широком обиходе впервые, по-видимому, среди мусульманских армий, вступивших на территории византийской Сирии и сасанидского Ирана в 30-40-х годах VII в. Тогда впервые огромная и разрозненная масса племен, принадлежавших к разным генеалогическим группам, оказалась перед лицом общего врага, объединенная не только общностью языка, но и общим командованием, общей целью и общей верой»[268].

В захваченных странах арабы познакомились с таким общественным обустройством и экономическими отношениями и формами собственности, которые еще не были известны в Аравии. Находясь на более низком уровне общественного развития по сравнению с покоренными народами, арабы не могли сразу овладеть методами сложного аппаратного управления и подавления. Да они и не видели особой надобности в этом, вполне удовлетворяясь захваченной добычей и сбором дани с населения (араб. — фай ). Завоеватели до поры до времени оставили нетронутыми торгово-экономические связи и административно-налоговый аппарат в покоренных странах, а сами заняли место верхнего господствующего слоя. Остались в прежнем виде и органы местного самоуправления, в том числе судебные учреждения и службы правопорядка. Местное население само заботилось о благоустройстве населенных пунктов, следило за исправным состоянием дорог, мостов, колодцев и т. п. «Если провинция или народ признают тебя, — напутствовал своих наместников Абу Бакр, — то заключи с ними соглашение и держи свое обещание. Пусть они руководствуются своими законами и установленными обычаями, собирай с них дань так, как договоришься с ними. Оставь им их религию и землю»[269].

При Сасанидах земледельцы выплачивали в государственную казну поземельный налог — хараг (харака)  и подушную подать — гезит . Арабы учли всю выгоду старой иранской налоговой системы и приспособили ее в своих интересах. В произношении арабов слово «хараг» стало звучать как харáдж , и «гезит» — как джúзйа . Поначалу делопроизводство на покоренных землях, как и до завоеваний, велось на персидском языке на территории бывшего Ираншахра, на греческом — в Сирии и на коптском (наряду с греческим) — в Египте. Составление списков податного населения и учет податей были поручены прежним служащим местных налоговых ведомств. Они не только фиксировали податные поступления, но и зачастую распределяли их даже среди самих арабов.

В Аравии, как уже отмечалось, господствовали родоплеменные связи, и арабы-бедуины не проявляли интереса к земле как средству материального производства. Поэтому все имевшиеся на полуострове возделанные земли они рассматривали как общинную собственность. Однако арабские завоевания привели к необходимости урегулирования земельных отношений, и все обрабатываемые земли были разделены на четыре категории:

1. Земли, возделываемые самими мусульманами, — ýшра , которые не облагались хараджем.

2. Земли, принадлежащие владельцам-неарабам, принявшим ислам. Эти земли приравнивались к ушра и не подлежали хараджу.

3. Земли, завоеванные у «неверных». Они либо разделялись между мусульманами, становясь ушра, либо целиком передавались во владение уммы, обретая статус так называемых вакфных  (вакуфных ) земель. В обоих случаях харадж не выплачивался.

4. Земли, облагаемые хараджем:

а) брошенные прежними владельцами и сдаваемые мусульманами в аренду;

б) владельцы которых заключили с мусульманами договор о выплате хараджа[270].

Собственностью уммы, т. е. фактически государственными, стали земельные владения византийского императора и сасанидского шахиншаха, их родственников и приближенных, а также земли феодалов, сражавшихся против мусульман с оружием в руках и павших на поле боя или бежавших из своих владений.

Доходы, стекавшиеся в Хиджаз, были поистине огромны. По утверждению аль-Балазури, из одного лишь ас-Савада во времена халифа Омара ежегодно в бейт аль-мал  (государственную казну) поступало только в виде хараджа около 100 млн дирхемов[271]. Для внесения известного порядка в распределение этих поступлений Омар учредил специальное управление — диван . Это слово — персидского происхождения, оно означало «список», «реестр», а затем — «ведомство», «управление». В него стали вноситься отдельные лица и племена, за которыми было признано право на получение денежных средств, взимавшихся с покоренного населения[272]. Всего во второй половине VII в. диван включал около 40 тыс. человек[273].

По описанию аль-Балазури, которое мы находим в «Книге завоеваний стран», назначение годовых «пенсий» среди родственников и ближайших сподвижников Пророка, а также других отличившихся мусульман происходило следующим образом:

«Умар, завоевав Ирак и Сирию и собрав харадж, созвал сподвижников посланника Аллаха и сказал: "Я решил назначить ата  [денежное содержание. — А.А. ] тому, кто на это имеет право". Они ответили: "Поистине, ты правильно решил, повелитель верующих!" "С кого начнем?" — спросил он. "С тебя", — ответили они. «Нет, я себя помещу там, где меня поместил Аллах, я начну с семьи посланника Аллаха…" Умар так и поступил. Он назначил Аише, матери верующих 12 тысяч [дирхемов], остальным женам пророка [кроме Джувайрийи и Сафийи. — А.А. ]… по 10 тысяч [дирхемов]. Али ибн Аби Талибу он назначил 5 тысяч [дирхемов] и столько же всем хашимитам, участвовавшим в сражении у Бадра.

Когда Умар собрал народ для утверждения дивана, а это было в месяце мухаррам 20-го года [между 21 декабря 639 и 19 января 640 г. — А.А. ], первыми были занесены в список хашимиты, потом другие по порядку в зависимости от степени родства с посланником Аллаха… Когда люди были равны по степени родства, преимуществом пользовался тот, кто первым принял ислам…

Он [Умар] назначил каждому, кто принял ислам одновременно с участниками сражений у Бадра, кто эмигрировал в Абиссинию, участникам сражения у Ухуда — по 4 тысячи дирхемов.

Он назначил сыновьям участников сражения у Бадра по 2 тысячи дирхемов, не считая аль-Хасана и аль-Хусейна [сыновей Али ибн Аби Талиба]. Этих последних он приравнял по их доли к их отцу из-за их [близкого] родства с посланником Аллаха… и назначил каждому из них по 5 тысяч дирхемов.

Он назначил аль-Аббасу ибн Абд аль-Мутталибу 5 тысяч дирхемов из-за его [близкого] родства с посланником Аллаха…

Он назначил каждому, кто принял ислам при завоевании Мекки, по 2 тысячи дирхемов. Он назначил юношам, способным носить оружие, сыновьям мухаджиров, столько же, сколько тем, кто принял ислам при завоевании Мекки».

Не обошлось и без притязаний на большую долю при дележе добычи:

«Он назначил Усаме ибн Зайду 4 тысячи [дирхемов], а Абдаллах ибн Умар ибн аль-Хаттаб [т. е. собственный сын халифа Омара. — А.А. ] ему сказал: «Ты мне назначил 3 тысячи дирхемов, а Усаме 4 тысячи, хотя я участвовал в сражениях, в которых не участвовал Усама". На это Умар ответил: «Я ему увеличил эту сумму из-за того, что посланник Аллаха… его любил больше, чем тебя, а его отца больше, чем твоего отца"»[274].

По другим источникам известно, что годовое денежное содержание получили и другие достойные того лица:

• Сафийа бинт Абд аль-Мутталиб (тетя Пророка и мать аз-Зубайра ибн альАввама) — 6 тыс. дирхемов;

• жены Пророка Джувайрийа и Сафийа (как бывшие невольницы) — по 6 тыс. дирхемов;

• Омар ибн Аби Салама (сын Умм Саламы, жены Пророка) — 4 тыс. дирхемов;

• принявшие ислам после клятвы при Худайбийи и участники первых походов до сражений при Йармуке и Кадисии — по 3 тыс. дирхемов;

• участники сражений при Йармуке, Кадисии, Джалуле и Нехавенде — по 2–2,5 тыс. дирхемов;

• участники сражений после Кадисии и до завоевания Ктесифона — по 1 тыс. дирхемов и далее по убывающей, имея в виду участие в боях, вплоть до 641 г., от 500 до 200 дирхемов.

Не были обойдены, получив «компенсацию», и вдовы участников сражений:

• при Бадре — по 500 дирхемов,

• после Бадра до Худайбийи — по 400 дирхемов,

• до Кадисии — по 300 дирхемов,

• при Кадисии — по 200 дирхемов[275].

Постоянные жалования полагались также и участникам сражений — неарабам, присоединившимся к мусульманской армии в ходе завоевательных походов. И размеры этих пособий отнюдь не выглядели унизительными — от 2 до 2,5 тыс. дирхемов в год[276].

Пособия выплачивались даже новорожденным, включая подкидышей. Их родители или опекуны получали по 100 дирхемов, причем по мере взросления ребенка эта сумма ежегодно увеличивалась[277].

Для того чтобы обеспечить на более или менее продолжительный срок господство арабского меньшинства над все увеличивавшимся в ходе завоеваний большинством покоренных народов, рассеянным на обширной территории, завоевателям было необходимо выделиться из общей массы людей, сохранить в себе дух динамичности, воинственности и чувство превосходства. Этого можно было достичь лишь в том случае, если араб останется, в сущности, тем, кем он был всегда: бедуином, не привязанным к какому-то клочку земли, чувствующим себя как рыба в воде под открытым небом и как дома в открытом лагере. Вот почему халифом Омаром было строго предписано, чтобы ни один араб-мусульманин вне Аравии не приобретал недвижимое имущество и не занимался земледелием, что в первых завоевательных походах неукоснительно соблюдалось.

Известны случаи, когда Омар отнимал земли даже у ближайших сподвижников Пророка. Так лишился излишков своих земель Билал ибн Рабах. Как передает историк Йахйа ибн Адам (ум. в 818 г.), между халифом и первым в истории ислама му'аззином произошел следующий диалог:

««Билал, ты просил посланника Аллаха, чтобы он тебе пожаловал длинную и широкую полосу земли, — сказал Омар. — Он пожаловал ее тебе, ибо посланник Аллаха никому не отказывал в том, о чем его просили, а ты не можешь осилить то, что в твоих руках". «Да, это так", — ответствовал Билал. Тогда Омар сказал: «Посмотри и то, что ты можешь или не можешь осилить, отдай его нам, с тем, чтобы мы разделили между мусульманами". Билал возразил: «Клянусь Аллахом, я этого не сделаю, эту землю мне пожаловал посланник Аллаха". Омар убежденно ответил: «Клянусь Аллахом, ты это наверняка сделаешь"»[278].

Следуя предначертаниям Пророка, Омар запрещал мусульманам в завоеванных землях заниматься даже торговыми делами, ибо считал, что болтовня на базарах отвлекает от ислама[279].

Стремление воздвигнуть преграды между победителями и побежденными ярко проявилось в тех предписаниях, которые Омар включил во время своего пребывания в Сирии в условия сдачи Иерусалима (638). С этого момента местным «неверным» запрещалось толковать смысл высказываний Пророка и насмехаться над мусульманскими обрядами. Запрещалось без их согласия прикасаться к мусульманам, совращать их с пути веры, покушаться на жизнь «правоверных» и их имущество. Возбранялось помогать врагам ислама и укрывать шпионов. Немусульмане обязывались отличаться от арабов одеждой, их жилища не должны были возводиться там, где поселились мусульмане, им запрещалось демонстративно пить вино, выставлять назло приверженцам ислама символы своей веры и публично ухаживать за свиньями. Они должны были также избегать шумного совершения традиционных обрядов похорон и не имели права носить оружие, а также ездить верхом, кроме как на ослах или лошаках (помесь жеребца и ослицы)[280]. Объективности ради отметим, что эти предписания были во многом объяснимы и не всегда соблюдались пунктуально[281].

Следует сказать, что многие из ограничений мало к чему обязывали немусульман, поскольку их образ жизни и внешний облик еще значительно отличались от того, к чему привыкло население Аравии. Сохранилось описание торжественного въезда в покоренный Иерусалим халифа Омара:<


убрать рекламу






/p>

Повелитель правоверных восседал на ничем не украшенном верблюде, к седлу которого была привязана деревянная миска, а также мешок с черствыми ячменными лепешками и сушеными финиками. Подобно простым воинам, он был одет в потертый плащ из верблюжьей шерсти. Скромный вид «заместителя» посланника Аллаха поразил жителей города, привыкших к пышным выездам не только византийских императоров, но и местных патриархов[282].

В первые два века с начала возникновения ислама ограничения в правах иноверцев были невелики, а многие из перечисленных и приписываемых халифу Омару запретов, судя по всему, появились в трудах мусульманских авторов более позднего периода (с конца VIII в.). Современный христианский богослов и священник (sic!) Рудольф Фрилинг по этому поводу пишет: «Арабские завоеватели, как правило, отличались… большей веротерпимостью, чем христианские народы — к стыду последних. Те жители покоренных территорий, которые отказывались принять ислам, должны были платить подушную подать, их считали гражданами второго сорта, несколько ограничивали в правах и подвергали иным видам дискриминации. Однако если вспомнить о том, как относились к инакомыслящим тогдашние христиане, трудно не оценить мягкости религиозной политики Мухаммада»[283]. Аналогичный вывод мы можем найти в размышлениях видного государственного и общественного деятеля Индии Джавахарлала Неру: «Арабы, особенно в начале своего пробуждения, были полны энтузиазма и веры, — отмечал он в одном из писем дочери Индире Ганди. — Тем не менее они были терпимыми людьми, существует множество примеров их терпимости в вопросах религии… Конечно, самой примечательной чертой этого периода истории был контраст между терпимостью мусульман-арабов и нетерпимостью христиан в Европе»[284].

В целях укрепления всевластия ислама и владычества мусульман халиф Омар в апреле 637 г. (раби I 16 г. х.) инициировал введение мусульманского календаря. До этого, как мы помним, население Хиджаза вело отсчет лет, начиная с «года слона» — даты похода Абрахи (570). Упоминавшийся нами ранее Хурмузан, пленник, а затем советник Омара, консультировал халифа по вопросам о летоисчислениях, принятых у персов и византийцев. После долгих размышлений и споров было решено принять за начало летоисчисления дату хиджры. При этом за первый день новой эры был принят не действительный день начала хиджры, а первое число первого месяца того же года, мухаррама, соответствующий, как мы помним, 16 июля 622 г.[285]

Итак, на какие категории, с точки зрения мусульманской веры и законов шариата, подразделяли арабы соседние народы и отдельных лиц из числа иноверцев и новообращенных?

Мусульмане изначально с уважительным пониманием относились к вероучениям «людей Писания», т. е. иудеям и христианам, особенно — не из числа арабов. Во времена первых завоевательных походов на Сасанидский Иран достаточно сдержанное отношение было проявлено и к вероучению зороастрийцев.

Аль-Балазури приводит следующее предание:

«У мухаджиров в мечети [Медины] было место для сидения. Умар садился там вместе с ними и беседовал о том, что доходило до него из дел различных стран. Однажды он сказал: "Я не знаю, как поступить с магами". Абд ар-Рахман ибн Ауф поднялся и сказал: "Я свидетельствую о том, что посланник Аллаха… сказал: "Поступайте с ними согласно правилам, применяемым к людям [священного] писания""»[286].

Здесь нам необходимо остановиться на следующем важном обстоятельстве. Речь идет о комментариях часто цитируемого 29 айата 9 суры Корана, содержащего наставления мусульманам в их отношениях к «людям Писания». Нет сомнения в том, что в зависимости от варианта перевода этого айата предлагается та или иная интерпретация его смысла. Одни исследователи делают вывод о чрезмерной жестокости арабов-завоевателей по отношению к иноверцам, другие — об их терпимости к инакомыслию.

В наиболее распространенном (и долгое советское время в единственном доступном) переводе Корана, осуществленном известным востоковедом академиком И.Ю. Крачковским, этот айат представлен следующим образом:

«Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день, не запрещает того, что запретил Аллах и Его посланник, и не подчиняется религии истины — из тех, которым ниспослано писание, пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными»[287].

В своих комментариях к тексту автор перевода делает пометку, что слова «из тех, которым ниспослано писание», возможно, являются интерполяцией, вставленной для того, чтобы джизйа распространялась исключительно на неарабов[288]. (И.Ю. Крачковский при этом ссылается на мнение П. Казановя — P. Casanova. Mohammed et la fin du monde. Etude critique sur Pislam primitif. Paris, 1911–1921.)

«Жесткий» вариант толкования вытекает из перевода последних двух фраз айата, сделанного около 100 лет назад Г.С. Саблуковым:

«… Покуда они не будут давать выкупа за свою жизнь, обессиленные, уничиженные»[289].

Аналогичный смысл мы видим и в стихотворном переводе Корана Т.А. Шумовским:



«Такие истину отвергли — воюйте с ними там и тут,
Покуда откупа не вносят и к униженью не придут»[290].

А вот вариант М.-Н.О. Османова:



«…[сражайтесь до тех пор],
пока униженно не станут платить они джизйу
руками своими»[291].

Эти варианты исподволь вызывают образ закованных в кандалы изнуренных невольников, взывающих о пощаде, принужденных выкупать свои жизни у безжалостных поработителей. Комментируя подобный подход, В.В. Бартольд справедливо отмечал: «Если в Коране говорится об уплате подати неверными «в унижении", то из этого не следует, что взимание подати было связано с унизительными обрядами. Для жителя Северной Аравии, до Мухаммеда не знавшего деспотической власти, унижением казался сам факт уплаты подати деньгами или натурой»[292].

И вот в переводе окончания айата Валерией Пороховой мы видим другое содержание:



«До тех пор,
Пока они вам дань платить не станут,
Своею собственной рукой, в смирении покорном»[293].

В примечаниях к тексту она следующим образом передает смысл, который несет в себе этот айат: «Призыв к сражению с агрессивно неверными в Коране постоянно, без единого исключения, оговаривается условием начала такого сражения (когда неверные — агрессивно враждебны и «не удерживают рук от вас") и его окончания (когда они сложат оружие и примирятся с соседствующим инаковерием и, если хотите, инакомыслием и внесением своего гражданского вклада в государственную казну… того общества, частью которого они являются), того, что сейчас именуется налогообложением»[294].

Анализ исторических материалов и документов позволяет нам говорить, что приведенный В. Пороховой комментарий более полно и точно характеризует отношение первых мусульман к иноверцам. Они проявляли известную веротерпимость к «людям Писания» вне зависимости от того, были они покорены в ходе завоеваний или нет. Поэтому в их глазах «люди Писания» не являлись «неверными», они были просто немусульманами. В Коране немусульмане (будь то «люди Писания», язычники или многобожники) объявлены не врагами ислама, а «заблудшими» (сура 2, айат 198; сура 4, айат 116). Для их обозначения арабы использовали слово «кафúр » (первоначальное значение «неблагодарный»). Слово «герб » — «зороастриец», а потом «неверный» вообще (отсюда тюркское гяур  или гявур ) иного происхождения, нежели «кафир», но получило то же значение. Со временем слово «кафир» стало толковаться в несколько иной плоскости. «Человек, отрицающий Бога, называется кафиром (укрывателем), потому что скрывает за своим неверием то, что присуще его натуре и сохранено в его собственной душе…»[295].

Здесь нам следует отметить еще один весьма важный момент, о котором почему-то, как правило, забывают. И иудеи, и христиане, и мусульмане всегда верили, верят и будут верить, как это ни может многим показаться парадоксальным, в одного единого Бога. Другими словами, использование в данной работе для обозначения Всевышнего арабского слова «Аллах» ни в коем случае не должно создавать впечатления, что у мусульман был (и есть) свой Бог, отличный от Бога иудейского или христианского. Ибо в Коране сказано:



«Не препирайтесь с обладателями Книги [т. е. с евреями],
Иначе как с достоинством и честью,
Используя наилучший довод,
Помимо тех, кто вам несправедливо
Чинит (намеренное) зло,
И говорите: «Мы верим в то,
Что нам ниспослано и вам.
Наш Бог и ваш, поистине, един,
И лишь Единому Ему мы предаемся"» (выделено мной. — А.А. )[296].

Многие из основополагающих положений Корана содержатся в Библии, толкование которой, согласно исламу, было искажено иудейскими жрецами.

В Коране неоднократно прямо говорится, что священное Писание мусульман было ниспослано людям в подтверждение того, что ранее было изложено в Торе и Евангелии (см., напр., суру 2, айаты 41, 89, 91).



Воистину, содержится он [т. е. Коран]
в писаниях народов древних»[297].

Если «люди Писания» не противостояли арабскому нашествию и распространению ислама с оружием в руках (такие либо уничтожались, либо обращались в рабство), а были согласны покориться, то они составляли категорию аль-ахль аз-зúмма , т. е. «людей, находящихся под защитой». Легальное положение последних в мусульманском государстве основывалось на заключении с ними договора о защите — 'акд аз-зимма . Согласно этому соглашению между победителями и побежденными, зúмма (зúммии)  — это подчинившиеся мусульманам иноверцы, вне зависимости от их этнической принадлежности обязавшиеся повиноваться и платить установленную подать — джизйу. В этих случаях зимма объявлялись людьми, находящимися под защитой и опекой мусульманского государства, и им разрешалось (с некоторыми ограничениями) исповедовать веру предков, поклоняться своим богам, а также гарантировалась свобода личности и имущества.

Отметим один любопытный факт: во многих отношениях положение зимма было более предпочтительным, чем арабов-идолопоклонников. Известный мусульманский правовед и государственный деятель VIII в. Абу Йусуф аль-Куфи в связи с этим писал: «Решения по отношению к арабам не похожи на решения по отношению к неарабам, ибо с последними вели войну с тем, чтобы они либо приняли ислам, либо платили джизйу, а с арабами вели войну только с тем, чтобы они приняли ислам — они должны были либо умереть, либо принять ислам»[298].

Зимма должны были судиться между собой по законам своих религий. Если же судился мусульманин с зимма, то они должны были судиться по мусульманским законам. В первое десятилетие хиджры и даже в годы арабских завоеваний подобное разбирательство было достаточно объективным, и никогда решение не выносилось в пользу мусульманина-правонарушителя.

Аль-Балазури приводит следующее предание:

«Один мусульманин убил человека из народа [священного] писания. Дело было для судебного разбирательства передано Пророку… Посланник Аллаха… сказал: "Я имею преимущественное право выполнять обязательство защиты — зимма убитого". Потом по его приказу убийца был предан смерти»[299].

Договор с зимма считался нарушенным, если они позволяли себе публично, при свидетелях-мусульманах, оскорбительные отзывы о Пророке и его вероучении. Кроме того, зимма считались нарушившими договор еще в трех случаях: 1) при неуплате джизйи; 2) если зимма ударит мусульманина; 3) если зимма вступит в брак или просто в связь с мусульманкой. В таких случаях зимма мог быть, смотря по обстоятельствам, казнен или продан в рабство. Массовый отказ зимма от уплаты налогов или от покорности властям рассматривался как коллективное нарушение договора, и в это место для наведения порядка направлялись войска[300].

О том, как следует взимать джизйу с населения, с которым арабы заключили договор о своем покровительстве, писал в своей «Книге хараджа» («Китаб альхарадж») Абу Йусуф аль-Куфи:

«Джизйа подлежит взиманию со всего населения, [проживающего] в Саваде, и с других — населения Хиры и прочих городов, [населенных] иудеями, христианами, магами, сабиями, самаритянами, не считая только христиан из племени таглиб и населения Наджрана[301].

Джизйа взимается с мужчин этих городов, исключая женщин и подростков: с богатого — 48 дирхемов, с человека со средним достатком — 24 дирхема, а с бедного земледельца, живущего своим трудом, — 12 дирхемов.

Она взимается с них ежегодно, а если они доставят [джизйу] в виде другого имущества: вьючных животных, утвари и им подобных, то их принимают и притом берут по их стоимости. Но в качестве джизйи не принимают: ни дохлятины, ни свинины, ни вина…

Али ибн Аби Талиб — да почтит лицо его Аллах — как нам передают, брал с них джизйу толстыми и тонкими иглами и засчитывал их в счет харажда с их головы.

Джизйу не взимают с бедных, получающих милостыню, со слепых, не имеющих ни профессии, ни работы, с парализованных и больных хроническими болезнями, получающих милостыню, но если они состоятельны, с них джизйу взимают так же, как с [состоятельного] слепого.

В таком же положении монахи в монастырях: если они состоятельны, с них джизйу взимают, а если они бедны и получают милостыню от богатых, с них джизйу не взимают…

Джизйа не берется и с престарелого человека, который не располагает каким-либо имуществом и который не в состоянии работать…

При взимании джизйи с населения не избивают никого из этого населения, не подвергают телесным наказаниям, не выставляют на солнце и [не подвергают] другим пыткам, не вешают на людей предметов, к которым у них чувство отвращения. С ними следует обращаться мягко, в темницу сажают лишь для того, чтобы они уплатили требуемую сумму, и не выпускают их из тюрьмы, пока они не выплатят джизйу сполна»[302].

В качестве «квитанции» об уплате джизйи налогоплательщикам надевали на шеи свинцовые бирки-печати — практика, заимствованная арабами в завоеванных странах[303].

Помимо «людей Писания» и зимма, третьей большой категорией людей были новообращенные мусульмане из числа коренного населения захваченных земель. Принятие ислама не ставило их в равноправное положение с мусульманами-арабами. Местный житель, обратившись в новую для него веру, выпадал из своей общины, но, не будучи арабом и не состоя в кровном родстве с завоевателями, должен был примкнуть к какому-либо арабскому роду или племени. При этом он рассматривался не в качестве равноправного члена общины, а как мáула  (мáвла , мн. ч. мавали ), т. е. как зависимый, клиент[304].

Этим нарушался провозглашенный Мухаммедом принцип равенства всех мусульман независимо от происхождения, но тем не менее такой порядок сохранялся довольно долго.

И все же принятие ислама было делом привлекательным, так как приносило ощутимые материальные выгоды: во-первых, мавали освобождались от уплаты джизйи (нанося тем самым весомый урон мусульманской казне) и, во-вторых, как мы помним, за каждым новым приверженцем «истинной веры» признавалось право на участие в дележе государственных доходов. Халиф Омар настоятельно предписывал своим наместникам, чтобы каждый новообращенный немедленно получал возможность пользоваться годовой «пенсией» — ата. При этом следует отметить, что размеры этих выплат были таковы, что принятие веры победителей приносило материальную выгоду только представителям городских низов и сельским беднякам: они и так не имели земли, которой запрещалось владеть «правоверным» на покоренных территориях. По этой причине, несмотря на высокую земельную подать-харадж, многие крупные землевладельцы в Иране продолжали оставаться хранителями своей веры, находясь по отношению к исламу в более или менее скрытой оппозиции. Данное обстоятельство подчас приводило к массовому обращению в ислам необеспеченных слоев населения покоренных арабами стран.

«Мне стало известно, — писал один арабский наместник, наиб, местному должностному лицу, — что жители Согда [историческая область в Средней Азии в бассейнах рек Зеравшан и Кашкадарья. — А.А. ]… не стали искренними мусульманами. Они приняли ислам только ради того, чтобы избежать подушного налога. Расследуй это дело и узнай, кто обрезан, исполняет все предписания веры, искренен в своем обращении в ислам и может читать стихи Корана. Такого человека освободи от налога». Сообщается, что в результате этого расследования 7 тыс. согдийцев вольно или невольно отказались от исповедания ислама[305].

«Барское» отношение к мавали не следует рассматривать как следствие проявления арабами-мусульманами высокомерия или осознания ими собственной исключительности. Более того, в первые годы завоеваний простые мусульмане в обиходе придерживались взгляда: каждый, принявший ислам, становится арабом[306]. Суть заключалась в другом — арабы-завоеватели подсознательно стремились оградить себя от смешения с покоренным населением, избегая любой возможности раствориться в его массе. Поэтому женитьба маулы-неараба, как и зимма, на арабке считалось действием недозволенным и каралось порой очень жестоко, вплоть до смертной казни.

В первое время мавали не были равноправными даже при совершении религиозных обрядов: они должны были строить себе отдельные мечети, куда арабы не заходили, а если и молились вместе с ними, то располагались позади арабов в задних рядах. Любопытно при этом то, что многие мавали, особенно перешедшие в ислам из зороастрийцев и христиан, «по инерции» проявляли гораздо больше религиозного рвения, чем первые мусульмане-арабы, не придававшие решающего значения обрядовой и догматической стороне своей веры. И это неудивительно — бедуины, составлявшие основную массу войск в первых завоевательных походах, не могли знать всех нюансов вероучения Пророка, а составление канонического текста Корана началось позже, в середине VII в., когда первый этап арабских завоеваний уже завершился.

В военных походах маула сражался в ополчении того арабского рода или племени, к которому он был «приписан». Число таких мавали-ополченцев во времена завоевательных походов было довольно значительным, и подчиненное положение не мешало им занимать высокие государственные или военные должности.

В ходе завоеваний арабы захватывали много пленных и заложников, обращаемых потом в рабство. Знаком того, что человек является пленником, была отрезанная у него надо лбом прядь волос[307]. Именно рабы составляли основную массу «неомусульман», принявших ислам без оглядки. Одной из главных причин, побуждавших их к такому решению, было то, что рабу, ставшему мусульманином, предоставлялась свобода, и он переходил в разряд мавали. Попутно следует отметить, что и отношение к рабам, оставшимся верными своей исконной вере, со стороны мусульман было достаточно гуманным. В этом они следовали указаниям Пророка. Арабский историограф Абд ар-Рахман ибн Абд аль-Хакам (IX в.) приводит следующие слова Мухаммеда, регламентирующие отношения хозяев-мусульман к рабам: «Не нагружайте на них того, что непосильно [для них], кормите тем, что едите сами, одевайте в то, что носите сами. Если вы довольны, то держите их, а если они вам противны, то продайте. Но не истязайте творений Аллаха»[308].

Следует, наконец, отметить, что если человек становился мусульманином лицемерно, то отрекаться от новой веры было смертельно опасным. Вероотступничество, от кого бы оно ни исходило, считалось одним из самых серьезных преступлений, хотя в Коране не содержится каких-либо конкретных наказаний за подобное деяние. Вероотступник муртáд  — не только перестает быть членом уммы, но и лишается всех гражданских прав: его брак расторгается, его рабы и рабыни освобождаются, а имущество конфискуется в пользу государства. Сам же муртад, если он схвачен, должен быть предварительно с целью увещевания заключен в тюрьму, а затем мог быть и казнен. Но никогда казнь за вероотступничество не считалась законной, если совершивший этот грех человек не имел возможности покаяться.

Абу Йусуф аль-Куфи приводит письмо омейядского халифа Омара II (VIII в.) к одному из своих наместников с описанием необходимых мер воздействия к муртаду: «Убеждай его вернуться в ислам. Если он примет ислам, то отпусти его, если откажется, прикажи растянуть его на кресте. Если [вновь] откажется, свяжи его, приставь копье к сердцу и снова убеждай. Если вернется в ислам, отпусти его, а если откажется, тогда убей»[309].

Нам остается лишь пояснить, что в глазах мусульман распятие на кресте считалось самой позорной пыткой и казнью.

Учение раннего ислама многих иноверцев привлекало простотой, тем более что некоторые важнейшие представления об окружающем мире и религиозные обряды: вера в рай и ад, в конец мира и Судный день (араб. — йаум ад-дин ), совершение молитвы, обязанность давать подаяния — были хорошо знакомы[310].

К тому же, принимая ислам, иранцы-зороастрийцы, например, освобождались от многих жестко регламентированных церемоний, обрядов и обязательств, которые с рождения и до могилы определяли их жизнь и привязывали к магам. Ислам же к тому времени еще не успел разработать свою собственную строгую схоластическую догматику и потому меньше сковывал независимое мышление[311]. Первоначально к новообращенным-мавали предъявлялось в качестве обязательных только два ритуальных требования: совершать молитву-салат и вносить некоторую сумму в пользу бедных — закат.

Тем не менее многое удерживало иранцев-зороастрийцев от принятия новой религии. Это были обычаи и привычки, верность многовековой религии предков, которая по сути своего учения и нравственному значению нисколько не уступала в величии вере завоевателей, а во многом и превосходила ее. Не следует забывать при этом, что традиционному зороастризму был свойственен еще больший, чем исламу, дух нетерпимости к проявлениям инакомыслия — вспомним судьбы Маздака и Мани! Вероучение Заратуштры считало подлинным человеком исключительно правоверного зороастрийца, а к народам, исповедующим другие религии, внушало относиться с высокомерием и пренебрежением. Они для него — неарийцы, «двуногие», «люди-насекомые», к которым неприменимы слова, относящиеся к людям: они не рождаются, а «вываливаются», не умирают, а «околевают», не ходят, а «валятся» или «несутся», и их истребление угодно Ахура-Мазде[312].

Ислам в первое время воспринимался иранцами как чуждое учение со священным Писанием на непонятном языке, навязанное в массе своей грубыми и малообразованными бедуинами. Он содержал обычаи и предписания, непривычные для зороастрийцев: обрезание крайней плоти, положение о «чистом и нечистом мясе», обязательства по воздержанию от употребления вина, обязанность преклоняться далекому и священному для мусульман Черному камню в мекканском храме Ка'аба и т. п.

Мусульманское и зороастрийское вероисповедания расходились во взглядах на процедуру моления: если зороастриец должен был стоять, выпрямившись перед милостивыми богами, то мусульманин должен был пасть перед Аллахом, касаясь во время салата земли пальцами ног, коленями, ладонями, носом и лбом.

На бытовом уровне различия в вере часто проявлялись в, казалось бы, незначительных вещах. Так, в первоначальном исламе не было никаких следов враждебного отношения к собаке как к нечистому животному. Подобно плевку в огонь, дурное обращение с этим древнейшим из одомашненных зверей являлось внешним проявлением некоторого высокомерия мусульман к традиционным верованиям персов[313].

Неприязненное отношение к исламу со стороны зороастрийского жречества во многом определялось влиянием материальных факторов. Переход в разряд мавали населения покоренного Сасанидского Ирана лишал мобедов всех привилегий и авторитета в обществе[314], рядовые же маги, помимо понесенного «морального ущерба», зачастую вообще оставались без средств к существованию.

Все вышеизложенное привело к тому, что Иран по большей части оставался зороастрийским при первых четырех «праведных» халифах. Распространенное мнение о массовом обращении покоренного арабами населения в ислам в первой половине VII в. следует признать не совсем точным: исламизация иноверцев оказалась в действительности более длительным процессом, и он не завершился в ряде стран Арабского Востока и поныне (Египет, Ливан, Иордания).

Заметим попутно, что несколько иным, по сравнению с зороастрийцами, было отношение к пророчествам Мухаммеда со стороны иудеев и христиан. Многие христиане, к примеру, принимая ислам, искренне считали, что новая религия это не что иное, как одна из новых христианских сект, тем более, что в ней Иса аль-Масих (Иисус Христос) признан одним из главнейших пророков, предрекших появление Мухаммеда.

Существует весьма авторитетное мнение, что Хиджаз являлся идейной колыбелью не только ислама, но и иудаизма и христианства. Ф.Энгельс по этому поводу писал: «Приводимая в книге бытия генеалогия, выдаваемая за генеалогию Ноя, Авраама и т. д., является довольно точным перечислением бедуинских племен того времени по степени родства их диалектов и т. д…. Еврейское так называемое священное писание есть не что иное, как запись древнеарабских религиозных и племенных традиций»[315].

Характерно при этом, что исламская традиция категорически запрещает мусульманам давать детям имена христианских апостолов Иоанна, Павла, Петра, Матфея. В то же время разрешено нарекать их именами пророков и персонажей из Ветхого Завета, причем только в арабском кораническом произношении: Ибрахим, Муса, Сулайман, Иса, Марйам и т. д.[316].

Ответ на вопрос о превосходстве той или иной религии над другой пока не может быть дан, ибо сказано в Коране (сура 22, айат 17):

«Воистину, в день Воскресения рассудит Господь уверовавших [в Коран] с иудеями, сабеями, христианами, огнепоклонниками и многобожниками. Поистине, ведомо Ему все сущее»[317].

Вернемся, однако, к событиям, происходившим на родине арабов, в Аравии. Осенью 644 г. здесь разразился трагический политический катаклизм: второй «праведный» халиф Омар был смертельно ранен в мечети Медины. Нападавшим оказался перс-христианин родом из Нехавенда по имени Фируз, известный также по кунйе Абу Лу'лу'а. Он был одним из рабов-пленников старого мухаджира аль-Мугиры ибн Шу'бы и работал плотником и каменотесом. Говорят, что он даже вызвался как-то соорудить невиданную для здешних мест постройку — ветряную мельницу[318]. Накануне трагической развязки Фируз принес халифу жалобу на своего господина, который потребовал с него непосильный оброк — два дирхема в день. Омар, выслушав прошение, опрометчиво отделался шуткой. Доведенный до отчаяния перс решился на убийство одного из ближайших сподвижников Пророка.

Приведем описание этого события, как оно изложено в «Истории халифата» О.Г. Большакова:

«В среду 3 ноября, раздобыв кинжал о двух лезвиях, Файруз раньше всех пришел в утренних сумерках в мечеть, закутав лицо, чтобы его не узнали, и встал около Умара. Едва Умар начал молитву и, провозгласив "Аллах велик!", простерся ниц, Файруз трижды вонзил кинжал ему в живот и бросился к выходу. "Эта собака убила меня", — простонал Умар. В полутьме окружавшие не сразу поняли, что произошло, потом бросились ловить убийцу, который, пробиваясь к выходу, ранил еще двенадцать или тринадцать человек. Наконец кто-то набросил на Файруза плащ, и тот, поняв, что спасения нет, заколол себя»[319].

Промучившись три дня, Омар умер от полученных ран 1 мухаррама 24 г. х. (7 ноября 644 г.) в возрасте около 60 лет. Эти трое суток, до избрания нового халифа, умму возглавлял мухаджир Сухайб ибн Синан.

Выдающаяся роль халифа Омара в деле становления ислама и арабского государства была еще при жизни отмечена современниками и до настоящего времени не оспаривается никем. Как справедливо отмечал столетие назад известный немецкий востоковед А.В. Мюллер, «без Омара ислам продержался бы успешно только в Аравии и никогда не стал бы религией полумира»[320]. Омар первым получил почетное прозвание 'Амúр аль-му'минúн  («Повелитель правоверных»), ставшее после этого составной частью обращения ко всем арабским халифам и мусульманским властителям.

После избрания халифом Омара называли Халифат халифат расул Аллах  («Заместитель заместителя посланника Аллаха»). Историю же появления титула «'Амир аль-му'минин» мы приведем со слов из


убрать рекламу






вестного мусульманского историографа и языковеда Хилала ас-Саби (X–XI вв.) в его труде «Установления и обычаи двора халифов».

Как-то наместник Омара в Ираке послал в Медину двух асхабов, чтобы они доложили халифу о положении дел. Это были Лабид ибн Раби'а и Ади ибн Хатим. Когда они прибыли в Медину, то оставили своих верблюдов во дворе мечети, а сами вошли внутрь, где застали Амра ибн аль-4Аса. "Сообщи о нас повелителю правоверных», — сказали они ему. Тот ответил: "Вы угадали его имя», и, придя к Омару, приветствовал его: «Салам алейкум, 'Амир аль-му'минин!» Омар удивился: «Что означают твои слова, Ибн аль-'Ас, непременно оставь это». Тот ответил: «Вот прибыли Лабит и Ади, вошли в мечеть и сказали: "Сообщи о нас повелителю правоверных". Я им ответил: "Вы угадали его имя". Ведь ты повелитель, а мы правоверные». В мечети Абу Муса Абдаллах аль-Аш'ари провозгласил об этом, и с тех пор так же делалось для каждого, кто становился халифом[321].

Омар не взял на себя ответственности назвать имя своего преемника и предложил шестерым наиболее авторитетным сподвижникам Пророка избрать из своей среды нового халифа. Этой высокой почести были удостоены: Абд ар-Рахман ибн Ауф, Али ибн Аби Талиб, Осман ибн аль-Аффан, аз-Зубайр ибн аль-Аввам, Талха ибн Убайдаллах и Са'ад ибн Аби Ваккас. Обязанности секретаря этого совета (араб. — шурá ) исполнял сын Омара, Абдаллах[322]. В результате достигнутого соглашения третьим халифом стал 70-летний зять Пророка Осман ибн аль-Аффан.

Начало почти 12-летнего правления Османа (644–656 гг., 23–35 г.х.) было спокойным и не требовало никаких серьезных решений. В отличие от Омара, ему не надо было формировать основы рождающейся государственной машины, достаточно было лишь поддерживать ее в рабочем состоянии. Снаряженные предшественником Османа армии продолжали завоевательные походы и не требовали от нового халифа особого вмешательства в ратные дела. Однако более важным для курейшитов было то обстоятельство, что новый халиф снял все ограничения на участие мухаджиров и ансаров в завоевательных походах, введенные Омаром с целью сдержать их стремление к обогащению и роскошной жизни[323].

Еще в годы правления Омара представители рода омейя прочно обосновались в Сирии. После завоевания Дамаска (635) его наместником стал Абу Убайда ибн аль-Джаррах. Этот старый сподвижник Пророка был необычайно предан исламу: при Бадре он в единоборстве зарубил собственного отца, сражавшегося на стороне мекканцев. Эпидемия чумы, охватившая Сирию и ас-Савад в 639 г. (18 г. х.), в течение считанных месяцев последовательно свела в могилу Абу Убайду и двух его преемников — Му'аза ибн Джабалу и Йазида ибн Аби Суфйана. После смерти последнего наместником стал другой сын Абу Суфйана — Му'авийа.

При Османе влияние омейядов и их сторонников стало преобладающим не только в Сирии, но и в Аравии и завоеванных областях. Новый халиф смещал наместников, назначенных Омаром, и ставил на посты своих родственников[324]. Так был смещен покоритель Египта Амр ибн аль-Ас, вместо него Осман назначил наместником своего молочного брата Абдаллаха ибн Са'ада, а 25-летний Абдаллах ибн Амир ибн Курайз, двоюродный племянник халифа по материнской линии, в 649 г. стал наместником в Басре, своего же троюродного племянника, аль-Валида ибн Укбу, халиф направил в Куфу.

Получившие широкое распространение семейственность и подкуп вызывали всеобщее недовольство. Расхищалась мусульманская казна, средства которой должны были распределяться среди всех членов уммы. Справедливости ради следует сказать, что на закате жизни влиятельный мухаджир и зять Пророка Осман, по-видимому, уже не стремился к личному обогащению, хотя известно, что в молодости он любил хороших лошадей, благовония и молоденьких рабынь.

Вся родня Османа, которой он оказывал предпочтение в ущерб интересам асхабов, в той или иной степени была ранее враждебной по отношению к Мухаммеду и его проповедям. Укба, отец аль-Валида (наместника Куфы), был казнен по приказу Пророка после Бадра; дядя халифа, аль-Ас ибн Са'ид (ибн Аби-л-Ас), отец Са'ида ибн аль-Аса, сменившего чуть позже аль-Валида на посту наместника, был одним из гонителей основателя ислама, сражался против него при Бадре и был там убит. Из всех стариков омейядов только за отцом Абдаллаха ибн Амира, Амиром ибн Курайзом, не числилось никаких подобных «грехов», возможно, потому, что он из-за слабоумия не вовлекался в активную политику[325].

Огромное влияние на Османа приобрел аль-Хакам ибн Аби-л-Ас, дядя халифа и двоюродный брат Абу Суфйана, человек очень богатый и ранее враждебный исламу. При халифе Омаре он участвовал в завоевательном походе из Бахрейна в Фарс. Сын аль-Хакама, Марван, сделался главным советником Османа и своим вмешательством в управление государством вызывал ненависть жителей Хиджаза. Особенно недовольны были мухаджиры и ансары, фактически отстраненные омейядами от активной политической деятельности.

Дело дошло до того, что в шаввале 35 г. х. (апреле 656 г.) три ополчения из Куфы, Басры и Египта под предлогом осуществления 'умры («малого паломничества») подошли к Медине. Куфийцев возглавлял аль-Малик ибн аль-Харис по прозвищу аль-Аштар, египетским ополчением командовали Кинана ибн Бишр и Абдаллах ибн ас-Саба, иудей из Йемена, принявший ислам. Последнего еще называли Ибн Сауда, т. е. «сын чернокожей».

Эти недовольные правлением Османа «паломники» в основной своей массе были выходцами из арабских низов и рассчитывали на поддержку старых недругов третьего халифа — Али ибн Аби Талиба, Талхи ибн Убайдаллаха и аз-Зубайра ибн аль-Аввама, но те вели себя нерешительно. Жители Медины остереглись впустить прибывшие отряды в пределы города, и «паломники» расположились лагерем у его стен.

Дальнейший ход событий не совсем ясен в подробностях, так как наиболее ранние из дошедших до нас источников относятся ко времени правления династии Аббасидов (после середины VIII в.), которые были резко настроены против омейядов и преуменьшали их роль в истории ислама и арабского государства. То же самое можно сказать и о хронологии таких важных, с точки зрения истории ислама, событий, как дата убийства Османа, день и место его захоронения, время принятия присяги новым «заместителем» Пророка. Поэтому принятую нами датировку следует считать, в известной мере, приблизительной, а разброс мнений и их анализ заинтересовавшийся читатель может найти в фундаментальном труде О.Г. Большакова[326].

Итак, согласно первоисточникам, Осман вступил в переговоры с недовольными при посредничестве Али ибн Аби Талиба, обещал удовлетворить их жалобы и отстранить от власти некоторых наместников областей. Марван ибн аль-Хакам настоятельно советовал халифу арестовать бунтовщиков. Трудно сказать, чем мог бы завершиться возникший конфликт, если бы в это время люди из египетского ополчения не перехватили письмо Османа своему наместнику в Египте Абдаллаху ибн Са'аду, в котором ему предписывалось схватить зачинщиков мятежа после их возвращения на родину и отрубить им руки и ноги. Возмущенные этим актом предательства «паломники» восстали, вошли в город, окружили дом халифа и потребовали от него отречения от власти. Осман отказался. После 10 недель осады дома халифа среди осаждавших распространился слух о том, что на помощь властям идут войска, посланные наместниками из Басры и Дамаска. Медлить дольше было уже нельзя. 18 зу-л-хиджжи 35 г. х. (17 июня 656 г.) восставшие рассеяли стражу и ворвались в дом, где помимо халифа находились его ближайшие родственники и сторонники.

Среди оборонявшихся в доме Османа были не только омейяды, но и представители других курейшитских родов, среди которых следует выделить Абдаллаха ибн аз-Зубайра ибн аль-Аввама и аль-Хасана ибн Али (внука Пророка). В завязавшейся потасовке Абдаллах был ранен, а сраженный Марван ибн аль-Хакам упал без сознания, и это его спасло — его посчитали убитым и не тронули.

По преданию, благочестивый в старости Осман в момент нападения на свой дом читал Коран, но вид священной книги не охладил пыла нападавших: кто-то ударил халифа рукояткой меча, кто-то ткнул наконечником стрелы, и кровь «заместителя» Пророка оросила листы священного Писания мусульман. Старик потерял сознание и упал. Когда его поволокли за ноги к выходу, жена халифа Наила и его дочери заголосили. Наила бросилась на тело мужа, защищая его от ударов мечей, но ее, также раненую, оттащили в сторону. Вслед за этим чей-то удар мечом в грудь окончил жизненный путь третьего халифа, первого исламского властителя, погибшего от руки мусульманина[327].

В убийстве Османа самое деятельное участие принимал сын первого «праведного» халифа Мухаммед ибн Аби Бакр, который, по преданию, схватил халифа за бороду и воскликнул: «Гляди, Бог тебя покарал, старый дуралей!» На что Осман ответствовал: «Я не дурак, мое имя Осман, я повелитель правоверных!»[328]. По другой версии, ворвавшихся в дом возглавлял другой сын первого халифа — Абдаллах ибн Аби Бакр[329], хотя большинство мусульманских авторов включают его в число раненых при осаде Таифа (630) и позднее умерших от ран. Абдаллах, по этим данным, скончался в Медине задолго до описываемых событий (в 632 г.)[330].

Коран, окрапленный кровью халифа, так называемый «Османов Коран», в дальнейшем выставлялся в качестве реликвии на всеобщее обозрение во многих мечетях. Тело же самого Османа, по разным данным, от одного до пяти дней оставалось непогребенным, а затем было предано земле, но не рядом с Пророком и двумя первыми халифами, а либо в отдаленном углу городского кладбища, либо в принадлежавшем Осману саду Хашш Каукаб, разбитом на месте бывшего еврейского кладбища[331].

По воспоминаниям очевидцев, во время траурной процессии тело Османа покоилось не на погребальных носилках (араб. — табут ), а на двери, сплетенной из пальмовых листьев. Само же погребение было совершено без соблюдения необходимых ритуалов[332].

Хоронившие заставили замолчать начавшую было голосить дочь Османа, Аишу (либо, по другой версии, его жену Наилу), дабы враги покойного не смогли обнаружить и осквернить могилу халифа[333].

Любопытен состав инициаторов и участников похорон халифа, которые этим шагом солидаризировались с омейядами и дистанцировались от Али, Талхи и аз-Зубайра, не принявших участия в траурной церемонии. Среди них: сын аз-Зубайра, Абдаллах; сын Абу Бакра, Абд ар-Рахман; Абу Джахм Амир ибн Хузайфа; Джубайр ибн Мут'им; племянник Хадиджи, жены Пророка, аль-Хаким ибн Хизам; сын Абу Лахаба, Хувайтиб ибн Абд аль-Узза; племянник Абд ар-Рахмана ибн Ауфа, аль-Мисвар ибн Махрама и др. Все они были представителями курейшитской племенной знати, которые вступились за честь своего соплеменника и отдали ему последний долг[334].

Потомок мухаджира Абдаллаха ибн Мае'уда, историк аль-Мас'уди писал, что в день убийства в личной казне Османа находилось 150 тыс. динаров и 1 млн дирхемов[335].

После убийства Османа несколько его родственников и личных друзей бежало в Сирию, где представили Му'авийе ибн Аби Суфйану вещественное доказательство смерти халифа — пропитанную кровью рубашку. Она была вывешена на мúнбаре  (кафедре) мечети в Дамаске. Наместник Сирии поднял клич: «Отомстим за Османа!»[336].

Пожалуй, одним из немногих факторов, позволяющих мусульманам всех толков, направлений и школ до сих пор с почтением произносить имя третьего «праведного» халифа, явился его личный вклад в дело подготовки канонического текста Корана. Ко времени Османа каждый крупный провинциальный центр имел свою авторитетную версию Корана: в Басре это была редакция Абу Мусы Абдаллаха аль-Аш'ари, в Куфе — Абдаллаха ибн Мас'уда, в Сирии — Убаййи ибн Ка'бы, в Медине — Зайда ибн Сабита и Хафсы бинт Омар. Из-за разночтений священной книги мусульман между приверженцами ислама вспыхивали серьезные разногласия, заканчивавшиеся порой кровопролитием. Осман понял, что подобная ситуация может иметь негативные последствия, и отдал распоряжение составить собрание всех зафиксированных откровений Пророка и подвергнуть их тщательному анализу, чтобы отсеять недостоверные сведения. Этот новый свод должен был обрести официальный статус единственного.

За основу был взят вариант священного Писания, имевшийся у вдовы Мухаммеда, Хафсы. Почетная обязанность по подготовке сводного текста Корана была возложена на Зайда ибн Сабита, с юных лет выполнявшего у Пророка обязанности варракúна , секретаря-писца. В год смерти Мухаммеда ему было около 17 лет. С составленного им при содействии Абдаллаха ибн аз-Зубайра, Са'ада ибн аль-Аса и Абд ар-Рахмана ибн аль-Хариса нового текста, оставшегося в Медине, было снято три копии, которые отослали в Дамаск, Куфу и Басру с наставлением размножить списки, сделать их достоянием всех мусульман, а имеющиеся другие варианты священного Писания собрать и сжечь. Зайд ибн Сабит за проделанную работу был щедро вознагражден: из государственной казны он получил 100 тыс. дирхемов[337].

По преданию, Осман собственноручно переписал новый текст священного Писания, и со временем в различных частях мусульманского мира появились рукописные Кораны, каждый из которых претендовал на то, что именно он был написан рукой халифа и окроплен его кровью. Таких рукописей было по крайней мере пять: в мечети Амра в Египте, в главной мечети Дамаска, во владении халифов в Багдаде, в мечети Кордовы (Испания) и так называемый самаркандский куфический Коран, текст которого был факсимильно издан в Санкт-Петербурге в 1905 г. В.И. Успенским и С.И. Писаревым.

Несмотря на распоряжение Османа уничтожить остальные списки Корана, многие из них какое-то время сохранялись и находили приверженцев. Сохранились сведения, что у жившего в конце IX — начале X в. египетского историка Ибн Кудайса был список Корана, отличавшийся от османовой редакции[338]. По утверждению ряда источников, отказался уничтожить свой список Абдаллах ибн Мас'уд: «Да я читал [слышанные] из уст посланника… семьдесят сур, когда Зайд ибн Сабит с двумя косичками еще играл с мальчишками»[339]. И это мнение принадлежало личности весьма авторитетной в исламе, человеку с незаурядной судьбой и несгибаемой волей. В юные годы Абдаллах был рабом и пас стада у курейшитов. Еще до хиджры он принял ислам, став мухаджиром. В битве при Бадре именно он снес саблей голову Абу Джахлу. Ибн Мас'уд еще при жизни ценился как тонкий знаток ислама и достоверный и надежный мухáддис , передатчик хадúсов  преданий о словах и действиях пророка Мухаммеда. От него сохранилось 848 преданий, не подвергающихся сомнению[340].

Хадисы («новости», «известия», «рассказы») состоят из двух частей: собственно рассказа, матн , которому предшествует иснáд  («возвращение») — цепь передатчиков предания. Хадисы не считались равноценными и делились на достоверные — сахих , хорошие — хасан  и слабые — да'иф .

Считалось, что наиболее достоверные хадисы восходят к близким родственникам Пророка и асхабам. Мусульманская традиция считает, что всякий из мусульман, кто хоть раз видел Мухаммеда, уже является сахибом. Правдивыми признавались и иснады, восходящие к таби'и  («следующие»). Это были мусульмане, уже не заставшие Пророка живым, но общавшиеся с асхабами или являвшиеся их потомками в первом поколении. Слабыми считались хадисы, имевшие пропуск в иснаде, либо исходившие от лиц, живших в более поздние времена.

Толкование смыслов Корана (араб. — ат-тафсир аль-Кур'ан ) — задача вселенского масштаба. Ею уже на протяжении почти полутора тысяч лет занимаются ученые и богословы различных вероисповеданий, религиозных школ и течений на всех континентах. Известному своим благочестием и эрудированностью сыну халифа Омара, Абдаллаху, потребовалось восемь лет на изучение только одной 30-40-страничной второй суры Корана «Корова».

Сложилась целая наука о понимании и толковании Корана — 'илм аль-Кур'ан ва-т-тафсир . Она стала изучать исторические обстоятельства, при которых появились те или иные откровения, их последовательность, лексические особенности и достоинства, репутацию и генеалогию мухаддисов и т. д. Работа эта — беспредельна, ибо все помнят слова Пророка: «Кто высказал о Коране собственное мнение и был прав, тот все равно ошибся». И мы дадим лишь наиболее общие представления о его структуре и содержании.

Канонизированный при Османе текст Корана содержит 114 сур различной длины (от 3 до 286 айатов, а всего, по различным вариантам счета, от 6 204 до 6 236 айатов). Первая сура — «Фатиха» («Открывающая») — восхваляет Аллаха и широко используется в качестве самостоятельной молитвы, являясь как бы аналогом христианского «Отче наш». Остальные суры расположены, за небольшими исключениями, в порядке уменьшения их объема и без учета хронологической последовательности. Все суры по времени ниспослания откровений принято делить на мекканские (610–622 гг., 90 сур) и мединские (622–632 гг., 24 суры). Большая часть сур имеет собственные развернутые названия, некоторые озаглавлены либо предваряются лишь отдельными буквами арабского алфавита или их сочетаниями.

Таинственные буквы в начале некоторых сур Корана (таковых 29) и их толкование многие века вызывают острую полемику. Одна часть исследователей видит в них символику, понять смысл которой людям еще предстоит либо вообще не дано[341]. Другая — все же пытается расшифровать их смысл, чаще всего интерпретируя загадочные буквы как сокращенные имена лиц, которым принадлежали экземпляры записей Корана, использованных Зайдом ибн Сабитом. Приведем в качестве примера вариант некоторых трактовок, предложенный известным немецким востоковедом Теодором Нёльдеке (Nöldeke. Geschichte des Qorans. 1860. S. 215):

араб. яз. (транслитерация) русск. яз. интерпретация
алиф лям ра алр аз-Зубайр (ибн аль-Аввам)
та ха тх Талха (ибн Убайдаллах)
алиф лям мим ра алмр аль-Мугира (ибн Шу'ба)
ха мим хм Абд ар-Рахман ибн Ауф
и т. п.*

* См.: Крымский А.  История арабов и арабской литературы, светской и духовной (Корана, фыкха, сунны и пр.). Ч. I. I–IV. М., 1911, с. 167.

Бóльшая часть текста Корана представляет собой оценку Аллахом, вещающим устами Мухаммеда, воззрений противников Пророка из числа язычников-многобожников, иудеев и христиан. Писание содержит поучительные рассказы и назидательные истории, восходящие к иудео-христианским преданиям, вошедшим в Библию. В качестве главного источника ислама Коран несет в себе наставления, правила, распоряжения и запреты религиозного, этического, юридического, хозяйственного, военного и бытового характера.

Коран, как мы уже успели заметить, полон сюжетов, освещающих реальные события в Аравии начала VII в., а многие неназванные сторонники и противники новой веры узнаваемы. Он содержит богатый фактический материал о жизни самого Пророка. Без Корана мы располагали бы еще менее достоверными данными о жизни Мухаммеда, чем о личности Иисуса, тем более что, в отличие от основоположника ислама, лично воспроизводившего ниспослания Аллаха, составившие текст священного Писания мусульман, ни одно из живых слов Иисуса при его жизни не вошло в Евангелия, написанные, как известно, в трактовке его апостолов уже после смерти Христа.

Остается лишь добавить, что канонический текст Корана написан прозой с нечастой рифмой (араб. — садж ). Известный арабский историк и философ Ибн Халдун позднее писал: «Мы не можем определить стиль Корана, назвав его определенно рифмованной прозой, так же как не можем сказать, что Коран написан прозаической рифмой»[342]. И.Ю. Крачковский называл язык Корана «песенным, без отражения языка горожан»[343]. Как мы помним, Мухаммед считал поэзию олицетворением идолопоклонничества. Однако он выделял стихотворцев, которые писали на религиозные темы, прославляя ислам. Наиболее близкими ему из известных поэтов были Ка'б (Ка'аба) ибн Зухайр и Хассан ибн Сабит, воспевавшие новую религию.

Вернемся, однако, к политическим последствиям убийства третьего халифа. Они оказались не такими, какими ожидались явными и негласными противниками Османа. Али ибн Аби Талибу, Талхе ибн Убайдалллаху и аз-Зубайру ибн аль-Авваму стало ясно, что подозрение в соучастии в убийстве неминуемо должно пасть на того, кто примет халифат из рук восставших. Египтяне, счастливо избежавшие четвертования, желали видеть во главе уммы и государства Али, басрийцы поддерживали кандидатуру Талхи, а куфийцы — аз-Зубайра. Каждый из них поначалу отказывался стать во главе осиротевшей мусульманской общины и государства. Наконец, после долгих переговоров, Али заявил о своей готовности принять власть, если его согласится признать умма. «Его преимуществом, — отмечает О.Г. Большаков, — помимо близости к пророку было то, что, не занимая никаких административных постов, он не создавал поводов настроить людей против себя строгостью, наказаниями или несправедливостью…, более того, он нередко выступал защитником обиженных, хотя… не проявлял открытой вражды к халифу»[344]. Сторонники Али сумели переубедить сомневавшихся, и на пятый день после смерти Османа, 24 июня 656 г. (25 зу-л-хиджжи 35 г. х.), после проведения официальной присяги во главе мусульманского государства стал новый халиф.

Таким образом, при избрании всех четырех «праведных» халифов умма руководствовалась не принципом наследования власти по признаку кровного родства, а тем, насколько тесно претендент на пост халифа был связан с Пророком и как проявил себя в качестве достойного мусульманина в боях за веру или в пропаганде идей ислама. Лишь немногие из асхабов отказались присягнуть, пожалуй, самому близкому из сподвижников Пророка. Число этих «отказников» в различных источниках не совпадает ни по количеству, ни по составу. В общей сложности называлось 16 имен и среди них — Зайд ибн Сабит, Хассан ибн Сабит, Мухаммед ибн Маслама, Усама ибн Зайд, участник битвы при Бадре Фадала ибн Убайд и другие. Но особенно болезненным для себя новоизбранный халиф должен был воспринять уклонение от присяги Абдаллаха ибн Омара и Са'ада ибн Аби Ваккаса[345]. Покоритель Ктесифона вскоре удалился от дел и умер в забвении не позднее 675 г. (55/56 г. х.).

Наиболее серьезным противником Али стал наместник Сирии и Палестины Му'авийа ибн Аби Суфйан, назначенный на эту должность еще халифом Омаром и пользовавшийся поддержкой подавляющего большинства арабских племен к северу от Аравии. Его реакция на кровавые события в Медине и избрание халифом Али была неоднозначной. С одной стороны, Му'авийа осудил убийц Османа и отказался признать избрание Али, а с другой — он не оказал какой-либо реальной помощи осажденным и не заявил о своих претензиях на халифат. Скорее всего, могущественный наместник занял выжидательную позицию, предпочитая до поры до времени довольствоваться синицей в руках.

Али игнорировал совет аль-Мугиры ибн Шу'бы и Абдаллаха ибн аль-Аббаса (двоюродного брата Пророка) признать Му'авийу законным наместником и стал снимать омейядов и их ставленников с выгодных должностей и постов, отбирать земли, полученные ими при халифе Османе. Эта жесткая позиция Али по отношению к омейядам вызвала открытое недовольство Му'авийи, и когда халиф отправил в Дамаск послание, в котором пообещал сохранить за Му'авийей пост наместника, то оно около двух месяцев оставалось без ответа. Все это время Му'авийа использовал для подготовки общественного мнения о неизбежности выступления против новоизбранного халифа. Свою лепту в «антиалийскую пропаганду» внесла вывешенная окровавленная одежда Османа, а также изобилующие подробностями рассказы об убийстве халифа очевидцев событий в Медине.

Наконец Му'авийа принял решение. В конце августа 656 г. он вручил свиток своему посланнику с наказом — по прибытии в Медину держать его так, чтобы был виден адрес: «От Му'авийи ибн Аби Суфйана Али ибн Аби Талибу». Этот демонстративный акт должен был показать всем, что сирийский наместник не признает Али халифом и ставит его ниже себя. Когда же Али в присутствии приближенных вскрыл свиток, то увидел в нем лишь начертанную формулу «бисми-ллáхи-р-рахмáни-р-рахúм » («во имя Аллаха, милостивого, милосердного»)[346]. Это было уже открытым оскорблением, требовавшим решительной ответной реакции[347].

Сгоряча Али хотел было тут же начать поход на Дамаск, но его отговорили от этого опрометчивого решения. Когда же он обратился за поддержкой к Талхе ибн Убайдаллаху и аз-Зубайру ибн аль-Авваму, то они не выразили никакого желания содействовать халифу, а испросили разрешения отправиться в Мекку для совершения «малого хаджа». Али не мог отказать им в таком благом намерении, хотя понимал, что это лишь предлог, чтобы выйти из-под его контроля[348]. Помимо Талхи и аз-Зубайра в Мекку, ставшую центром притяжения оппозиционеров, стянулись многие недовольные избранием Али халифом. Среди них мы видим Марвана ибн аль-Хакама и его братьев Абд ар-Рахмана и Йахйу, Са'ида ибн аль-Аса, Утбу ибн Аби Суфйана, а также лишившихся своих постов наместников Абдаллаха ибн Амира и Йа'лу ибн Мунйу.

Деятельное участие в оппозиционном движении приняла энергичная Аиша, еще в молодости затаившая обиду на Али, который усомнился однажды в ее верности Пророку.

Речь идет об инциденте, произошедшем во время похода Мухаммеда против аравийского племени бану мусталик, когда его 13-летняя жена была обвинена некоторыми сподвижниками Пророка (Али, Абдаллахом ибн Убаййем и другими) в неверности мужу и предосудительной связи с молодым и красивым Сафваном ибн аль-Му'атталом. Основоположник ислама счел последовавшие на это оправдания Аиши обоснованными, а обвинения в прелюбодеянии — ложными. Более того, в подтверждение своего решения о невиновности Аиши он сослался на полученные им по этому поводу откровения, которые позже вошли в текст Корана.

Приведем здесь два первых айата 24 суры в переводе В.Пороховой:



«И те, кто ложь тебе принес — из вашего числа,
Но не считайте это злом себе, — напротив! Это — благо вам!
Ведь каждому из тех людей воздастся
По соответствию их доли этого греха.
А тот, кто основную тяжесть (клеветы)
Себе (на плечи) положил,
Тот подлежит великой каре.
Так отчего же вы,
Уверовавшие (в Бога) девы и мужи,
Услышав эту (клевету),
О добром не подумали и не сказали:
"Здесь очевидна клевета и ложь!"»[349].

Аиша попыталась привлечь к походу против Али двух вдов Пророка — Умм Саламу и Хафсу, но те отказались. Всего оппозиционерам удалось собрать под свои знамена около 700 человек, среди которых было много бедняков, которые получили для участия в походе оружие и верблюдов[350]. Часть видных асхабов покинула Али, отказавшись сражаться против него или за него. Среди них такие видные сподвижники Пророка, как Абдаллах ибн Омар, Усама ибн Зайд и Мухаммед ибн Маслама.

Сторонников Али было тоже немало. В годы правления Османа недовольство, охватившее низы арабского общества, сделало личность двоюродного брата Пророка очень популярной. Притязания Али на халифат поддерживала большая часть мавали, которая надеялась с его помощью добиться равноправного положения с арабами-мусульманами. Первыми зачинателями аш-ши'aт Али , «партии Али», были четыре его приверженца: Микдад ибн аль-Асвад, Салман аль-Фариси, Аммар ибн Йасир, а также Абу Зарр аль-Гифари, ставший подлинным организатором «партии Али» и возглавивший ее приверженцев — шиитов. Еще при избрании первого халифа в 632 г. он вместе с Салманом и Микдадом выступил в поддержку кандидатуры Али в противовес Абу Бакру. Даже в цитадели омейядов Дамаске и в присутствии самого Му'авийи Абу Зарр в своих проповедях выступал против роскоши и жадности правящих верхов, против неравенства и провозглашал наследственное право на халифат Али и его сыновей от дочери Пророка, Фатимы, — аль-Хасана и аль-Хусейна. Му'авийа отослал Абу Зарра в Медину к Осману, но и там он продолжал свои проповеди, в качестве ключевого звена которых выдвигалась идея о превосходстве близкого физического родства с Пророком над благородством сподвижничества.

Другим видным пропагандистом «партии Али», одним из первых идеологов шиитской религиозной доктрины был Абдаллах ибн ас-Саба, выступивший, как мы помним, против Османа во главе ополчения египтян. Ибн ас-Саба указывал, что у каждого из прежних великих пророков был свой уполномоченный (араб. — васи ): у Моисея — Аарон, у Иеремии Варух, у Иисуса — Петр; таким же васи у Мухаммеда не мог быть никто иной, кроме Али. Ибн ас-Саба создал также учение о «возвращении», радж'а , пророка Мухаммеда[351]. Али пришлось удалить от себя Ибн ас-Сабу, который неумеренным восхвал


убрать рекламу






ением компрометировал его в глазах мусульман. По преданию, халиф даже приказал сжечь группу сабаитов, последователей Ибн ас-Сабы, которые провозгласили четвертого халифа живым богом. В ответ на это фанатичные сабаиты заявили: «Теперь мы знаем, что ты действительно бог, ибо только бог наказывает огнем»[352].

Недовольные избранием Али халифом, собравшиеся в Мекке, не имели четкого плана совместных действий. Все сходились во мнении, что необходимо вооруженное выступление, но по поводу направления главного удара возникли споры. Часть оппозиционеров предлагала пойти в Сирию и объединиться с Му'авийей, некоторые, в частности Аиша, были склонны разом разрешить проблему, попытавшись захватить Медину, наконец, Абдаллах ибн Амир убедил всех двинуться в поход на Басру, где он несколько лет был наместником и пользовался большим влиянием.

Али стало известно о подготовке и целях похода оппозиционеров. Об этом он был извещен Умм Саламой, направившей со своим сыном Омаром письмо халифу, независимо от нее сообщение о заговоре отправила и Умм аль-Фадл, вдова аль-Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба. С войском, собранным для похода на Дамаск, Али двинулся на перехват мятежников, но не успел, и в первых числах октября 656 г. Талха, аз-Зубайр и Аиша во главе отряда, выросшего по пути до 3 тыс. человек, подошли к Басре и укрепились в ней.

5 или 6 декабря Али подошел к Басре и остановился в местечке аль-Хурайба. Талха и аз-Зубайр вывели свои отряды из города и устроили лагерь в его пригороде аз-Завийа. По сведениям мусульманских источников, соотношение противостоящих сил было таковым: 20 тыс. человек у Али и 30 тыс. у оппозиционеров[353]. Три дня враждующие стороны вели переговоры и казалось, что все завершится примирением. Однако «непримиримые» сторонники Али — аль-Малик аль-Аштар, Ибн ас-Саба, Ади ибн Хатим и другие — спровоцировали сражение, без ведома Али напав на рассвете на лагерь противника.

В завязавшейся битве военное счастье отвернулось от соперников Али: их наиболее воинственный и энергичный предводитель Талха был ранен отравленной стрелой в ногу. Обильное кровотечение остановить не удалось, и он умер от потери крови. Басрийцы дрогнули и стали отступать. 76-летний аз-Зубайр не смог остановить бегущих, отчаявшись, он покинул поле боя и был убит Амром (или Умайром) ибн Джурмузом. По наиболее распространенной версии, Талха пал от стрелы Марвана ибн аль-Хакама, отомстившего за убийство халифа Османа. А время, место и обстоятельства гибели аз-Зубайра в различных источниках излагаются по-разному[354].

Мы не склонны здесь давать категоричные оценки и вставать на сторону Али или поддерживать притязания его противников. Но иногда одна деталь, одно слово, оброненное вскользь, больше говорят о человеке, чем ему хотелось бы.

Как-то Пророк, гласит предание, решил пожаловать аз-Зубайру участок земли такого размера, сколько он сможет покрыть галопом своего коня. Аз-Зубайр припустил скакуна, и когда тот устал и готов был остановиться, он, желая еще больше увеличить надел, бросил вперед свой кнут. И тогда, как передает нам известный мусульманский правовед аль-Маварди (ум. в 1058 г.), обескураженный поступком авторитетного мухаджира Мухаммед сказал: «Дайте ему землю до места падения его кнута»[355].

Казалось, бегство басрийцев, потерявших своих предводителей, остановить было невозможно, и воины Али уже готовы были торжествовать победу. Однако отступавшие достигли места, где на рыжем верблюде в обитом железом паланкине (араб. — махмáл  или михмал ) восседала Аиша, и, защищая «мать верующих», образовали оборонительное кольцо. Сражение возобновилось с новой силой. Эта разгоревшаяся вокруг верблюда Аиши схватка стала решающей, из-за чего все сражение между сторонниками и противниками Али в мусульманской историографии получило название «верблюжья битва» (или «битва у верблюда», «день верблюда»).

В повальной рукопашной схватке у ног Аиши погибли многие сотни бойцов с обеих сторон. Сын аз-Зубайра Абдаллах сцепился с аль-Маликом аль-Аштаром, они катались по земле, и Абдаллах кричал: «Убейте его вместе со мной!» Их с трудом разняли и развели. Наконец воинам Али удалось прорваться к верблюду и перерезать ему сухожилия. Огромное животное с диким ревом рухнуло на землю, паланкин, утыканный стрелами, «как дикобраз», опрокинулся, накрыв собой Аишу. Битва на этом сразу приутихла. Мухаммед ибн Аби Бакр вытащил из-под обломков паланкина свою старшую сестру, а Али отругал ее за то, что ввязалась в неженское дело[356].

По завершении битвы Али запретил своим воинам убивать тех, кто не оказывает сопротивления или укрывается в домах, а также добивать раненых, уродовать убитых и заниматься грабежами. Несмотря на это. потери в стане побежденных были очень большими: по различным источникам, они составили от 5 до 30 тыс. человек[357].

12 декабря Али вступил в Басру. В своей речи, произнесенной в мечети, он осудил мятежников и жителей города, оказавших им содействие. Однако единственным наказанием басрийцев оказался лишь раздел среди победителей 6 млн дирхемов, хранившихся в городской казне. Присмиревшая Аиша под присмотром Мухаммеда ибн Аби Бакра была с миром отправлена в Мекку, а позднее вернулась в Медину. Наместником Басры Али назначил Абдаллаха ибн аль-Аббаса[358]. Здесь же он женился на Лайле бинт Мае'уд Нехшели.

Али, понимая, что в Хиджазе, где сильно сказывалось влияние омейядов, ему не найти прочной опоры, в первых числах января 657 г. перенес свою резиденцию в Ирак, в Куфу. Однако и здесь его позиции оказались не столь прочными.

О сложном положении Али говорит приписываемый ему текст обращения к жителям Ирака, в котором халиф упрекает их в строптивости и позволяет себе следующее грубоватое сравнение: «Вы, жители Ирака, похожи на беременную женщину, которая во время родов выкинула свое дитя, лишилась своего мужа и после длительного вдовства досталась другому, который ей не по сердцу»[359].

Все первые месяцы 657 г. обе основные противостоящие стороны, боровшиеся за власть в халифате, были заняты укреплением своих политических позиций и сбором войска. Али расставлял верных себе людей наместниками провинций и принимал в Куфе делегации от городов и областей, прибывавшие с изъявлениями покорности. В итоге власть халифа вскоре стала распространяться на 4/5 халифата. Му'авийа, в свою очередь, сосредоточил все усилия на том, чтобы обрести полный контроль над богатым Египтом, который в случае становившейся все более неизбежной войны с четвертым халифом мог создать угрозы удара с тыла. Одновременно и Али, и Му'авийа стремились заручиться поддержкой видных мухаджиров и ансаров, старейшин родов и племен. Обращения Му'авийи к Абдаллаху ибн Омару, Са'аду ибн Аби Ваккасу и Мухаммеду ибн Масламе, отказавшимся поддержать Али во время его избрания халифом, оказались безрезультатными. Из всех авторитетных сподвижников Пророка союзником сирийского наместника согласился стать лишь Амр ибн аль-Ас, получивший заверение, что в случае победы он получит в пожизненное «кормление» покоренный им когда-то Египет[360].

В итоге, собрав внушительные и примерно равные по численности армии (а по подсчетам, в войске Али было не менее 50 тыс. человек[361]), Али и Му'авийа двинулись навстречу друг другу. В середине мая 657 г. войска встретились в северной части Месопотамии у разрушенного византийцами селения Сиффин, в 40 км от местечка Ракка на Евфрате.

В течение целых двух месяцев противоборствующие стороны простояли лагерями друг против друга, перемежая мелкие стычки с поисками путей возможного примирения. Наконец на рассвете 19 июля (1 сафара), не придя к компромиссу, Али и Му'авийа стали строить войска в боевые порядки. Развернувшееся сражение продолжалось девять дней с перерывами на ночь и для молитв. Убежденность сторон в своей правоте была столь велика, что зачастую в единоборствах сталкивались представители одних и тех же племен, родов и даже близкие родственники[362]. На стороне Али в развернувшейся битве, по сообщению аль-Мас'уди, сражалось 87 участников битвы при Бадре (17 мухаджиров и 70 ансаров)[363]. Однако этим испытанным бойцам и сподвижникам Пророка противостоял не менее опытный и влиятельный противник, и горьким и обидным для Али был факт, что в стане врага сражался его родной брат Акил.





Театр военных действий между Али и Му'авийей (источник Большаков О.Г.  История халифата. Т. III. Между двух гражданских войн, 656–696 гг. М.: Изд. фирма «Восточная литература», 1998, с. 32)

Накал сражения нарастал с каждым днем, и вместе с безвестными воинами гибли знатные люди. На четвертый день боя от руки аль-Малика аль-Аштара пал сын халифа Омара Убайдаллах, а Али потерял верного Аммара ибн Йасира.

В ходе битвы правое крыло войска шиитов, которым командовал аль-Малик аль-Аштар, и его центр под предводительством самого Али разбили и потеснили противника. Наиболее активными и храбрыми бойцами в войске Али проявили себя курра'  (ед. ч. — кари' ), чтецы Корана, знавшие текст священного Писания мусульман наизусть.

По преданию, во время атаки сошлись в единоборстве Али и Амр ибн аль-Ас. Халиф ударом копья сбросил соперника с коня, и тот вверх тормашками повалился на землю. Арабы в ту пору еще не переняли у иранцев моды носить штаны, и Амр позорно заголился перед многочисленными свидетелями поединка. Али посчитал для себя достаточным подобное унижение противника и не стал добивать упавшего[364].

Последний бой был столь ожесточенным, что воины не смогли прерваться на вечернюю молитву и были на грани физического истощения. Известный шиитский историк аль-Минкари приводит слова одного из участников битвы: «Мы были покрыты пылью и кусали друг друга и дошли до того, что стояли, глядя друг на друга, и не мог ни один человек из двух войск броситься на противника и сразиться с ним»[365].

Перевес в сражении был на стороне Али. От полного разгрома воинство Му'авийи спасла хитрость Амра ибн аль-Аса, предложившего призвать Али следовать «Книге Аллаха». И на рассвете перед удивленными воинами Али предстала процессия сирийцев, прикрепивших к своим копьям свитки Корана подобно тому, как в наши дни несут транспаранты на демонстрациях. Слышны были крики: «Аллах, Аллах! Подумайте о ваших женах и детях и о том, кто останется для [отражения] румов, тюрок и персов!»[366].

Али и многие из его окружения понимали, что это — уловка, предпринятая противником, чтобы избежать неминуемого поражения. Однако отказ от принятия предложения решить спор по Корану мог лишить халифа морального превосходства, и Али согласился на переговоры. Таким образом, битва при Сиффине завершилась как бы вничью. Если в стане Му'авийи с подобным исходом были согласны все, то среди соратников Али возникли разногласия. Некоторые, во главе с аль-Маликом аль-Аштаром, были, безусловно, за продолжение сражения, другие, и среди них аль-Аш'ас ибн Кайс и покоритель Истахра Абу Муса аль-Аш'ари, решительно выступали за примирение, многие колебались.

Третейскими судьями были избраны Амр ибн аль-Ас и аль-Аш'ари. Они должны были, опираясь на текст Корана, разрешить спор: кто, Али или Му'авийа, больше достоин, чтобы стать во главе уммы и мусульманского государства. Оба войска в результате, похоронив убитых и забрав раненых, возвратились по своим домам.

Недовольная подобным исходом часть сторонников Али выдвинула лозунг: «Ля хýкма úлля иллáхи », т. е. «Нет судебного решения, кроме как Божьего». По их мнению, поскольку Али одержал победу, вступать в переговоры с врагом значило идти против суда Аллаха. Разочаровавшись в халифе как вожде, значительная часть войска Али (от 8 до 12 тыс. воинов) разбила свой лагерь в селении аль-Харура, что неподалеку от Куфы. Они провозгласили своими целями войну до победы и последующий созыв совета для избрания нового халифа.

Политическая программа, выдвинутая харуритами , состояла из четырех пунктов: 1) провозглашение суверенитета уммы, в которой все должны быть действительно равны между собой; 2) выборность халифа членами уммы; 3) право уммы не только на низложение халифа, но и на его казнь, если он в своей деятельности поступился интересами мусульманской общины; 4) право на выдвижение и занятие места «заместителя» Пророка не только представителей племени курейш, но и любого мусульманина, включая раба, если он свято выполняет предписания Аллаха[367]. Исходя из этих принципов, они избрали своим предводителем Шабаса ибн Риб'и ат-Тамими, а имамом-предстоятелем на молитве — Абдаллаха ибн аль-Кавва аль-Йашкури.

Это размежевание положило начало новой самостоятельной ветви в исламе — хариджитской. Хариджиты[368] , именно так в дальнейшем стали называть харуритов и их последователей, как и шииты, были изначально только участниками политического движения и лишь позднее сформировали собственную религиозную школу. Али пришлось лично усмирять раскольников. Используя где подкуп, где посулы, халиф погасил недовольство харуритов, и они вернулись в Куфу.

Часть мусульман-шиитов по различным соображениям либо не решалась судить о том, кто был прав — Али или Му'авийа, — либо признавала права на верховную власть со стороны Му'авийи. В мусульманской литературе они получили название муджииты[369] .

Возможность появления в исламе различных ответвлений выглядела в глазах последователей Пророка, как ни странно, естественным событием. Мусульманская ересиографическая традиция приписывает Мухаммеду хадис о том, что иудеи распались на 71 секту, христиане — на 72, а умма распадется на 73 секты, из которых лишь одна спасется и попадет в рай, а остальные будут низвергнуты в ад. Это изречение Пророка все последующее время служило обоснованием неизбежности расколов в мусульманской общине[370].

Как показало дальнейшее развитие событий, предложение о переговорах было использовано Му'авийей для того, чтобы выиграть время, собрать новые силы и вновь попытаться низвергнуть Али. И действительно, после того, как третейский суд, разбиравший конфликт между халифом и сирийским наместником, ни к чему не привел, междоусобная война возобновилась (весна 658 г.).

В новых условиях в политическом отношении позиции Али сильно ослабились. Недовольными невыгодным для халифа исходом третейского суда оказались и хариджиты. Собравшись в марте 658 г. в доме Абдаллаха ибн Вахба ар-Расиби, они решили открыто выступить против Али, передавшего на людской суд то, что должно быть во власти только Аллаха. Присягнув Ибн Вахбу как руководителю, заговорщики мелкими группами покинули Куфу и направились на север.

Али был поставлен перед необходимостью бороться на два фронта: и против сирийцев, и с хариджитами. Он сначала решил покончить с «внутренними» врагами и развернул против Абдаллаха ибн Вахба и его сторонников мощную пропагандистскую кампанию. Халиф объявил об амнистии хариджитам, чем вызвал брожение и раскол в их среде. Около сотни хариджитов, изменив своему предводителю, вновь перешло на сторону Али, другие вернулись в Куфу, третьи — бежали в Хулван. В результате в распоряжении Ибн Вахба осталось, по разным подсчетам, от 2,8 до 4 тыс. бойцов. Войско халифа было в несколько раз больше.

17 июля 658 г. (9 сафара 38 г. х.) в местечке ан-Нахраван, что в 60 км севернее аль-Мадаина, войско Али разгромило противника. Хариджиты сражались отчаянно и были почти все поголовно перебиты. На поле боя осталось около 400 тяжелораненых, которых халиф не позволил добивать и разрешил родственникам взять на излечение. Сам Али, вероятно по заниженным данным мусульманских историографов, потерял убитыми не более 12–13 человек[371].

Победа при ан-Нахраване, как ни странно, еще больше подорвала позиции Али: он лишился поддержки наиболее рьяных сторонников его прав на халифат, сформировавших хариджитскую оппозицию, более непримиримую и жестокую, чем приверженцы Му'авийи и убиенного халифа Османа. Росло число недовольных Али и среди вождей племен, обиженных его непродуманной финансовой политикой, уравнивавшей доходы бедняков и родовитых мусульман.

Му'авийа, внимательно следивший за событиями в Ираке, решил воспользоваться ослабленным положением Али и предпринял ряд активных действий. В 658–660 гг. посланные им отряды практически беспрепятственно совершили несколько вторжений в глубь территорий, подвластных халифу. Однако главным обретением сирийского наместника стал Египет. Именно в те дни, когда Али приближался к ан-Нахравану, Амр ибн аль-Ас во главе небольшого войска (от 4 до 6 тыс. человек) пересек границу Египта, чтобы завоевать его для себя вторично, но уже не по приказу законно избранного халифа. Наместнику Али в Египте 25-летнему Мухаммеду ибн Аби Бакру, ставшему приемным сыном халифа после его женитьбы на Асме, вдове Абу Бакра, а также Кинане ибн Бишру (предводителю египтян при осаде дома халифа Османа) удалось в ответ собрать лишь 2 тыс. человек. Поэтому исход битвы у Фустата, в верховьях дельты Нила, где сошлись противники, был заранее предрешен. Самоотверженный Кинана был убит в бою, а Мухаммед бежал, пытался скрыться, но был выдан и попал в руки сирийцев. Абдаллах ибн Аби Бакр, брат Мухаммеда, сражавшийся на стороне Му'авийи, попытался было добиться для него помилования, но все было тщетно: 22 июля 658 г. (14 сафара 38 г. х.) сын первого халифа был казнен[372].

Обстоятельства гибели Мухаммеда ибн Аби Бакра позднее обросли легендами. По одной из версий, он был убит в бою, по другой — был казнен, по третьей был сожжен в брюхе дохлого осла, куда спрятался от преследователей. Так или иначе, но весть об убийстве Мухаммеда, считавшегося одним из главных виновников смерти халифа Османа, была воспринята в Дамаске и Медине как праздник. Сохранились сведения, что вдова Пророка Умм Хабиба, вместе с Наилой прикрывавшая тело Османа, на радостях зарезала барана и послала кусок жареного мяса Аише, сказав ей потом, что она съела мясо своего брата. Говорят, что Аишу долго рвало, и она после этого так и не могла заставить себя притронуться к жареному мясу[373].

Успехи на полях сражений, несостоятельность Али оказать какое-либо противодействие замыслам Му'авийи позволили тому предпринять следующий важный шаг в борьбе за власть. В присутствии вождей племен в иерусалимской мечети аль-Акса сирийский наместник объявил себя халифом. Источники расходятся в точной датировке этого события, причем разброс по времени составляет несколько лет: от апреля 658 г. до февраля 662 г. Этот разнобой объясняется, скорее всего, тем, что Му'авийа неоднократно принимал присягу то от одних, то от других вождей племен, наместников, жителей городов и провинций, признававших в нем «заместителя» посланника Аллаха. Здесь важен тот факт, что данное событие произошло, как говорится, при живом халифе (в европейской науке принято датировать начало халифата Му'авийи 660 годом), и противопоставить этому что-либо действенное у Али уже не было ни сил, ни возможности. Но не это, а ненависть со стороны хариджитов решила участь четвертого «праведного» халифа.

Во время хаджа 39 г.х. (апрель-май 660 г.) Абд ар-Рахман ибн Мулджам аль-Муради, хариджит, спасшийся в числе немногих после битвы при ан-Нахраване, встретился в Мекке с двумя единомышленниками, и они сговорились убить трех главных виновников раскола среди мусульман — Али, Му'авийу и Амра ибн аль-Аса. В ночь с 14 на 15 рамадана 40 г. х. (22 января 661 г.) Ибн Мулджам и два его сообщника остались в мечети Куфы, растворившись среди мусульман, ожидавших начала предрассветной молитвы. Когда Али вошел в мечеть, Ибн Мулджам и один из его сподручных Шабиб ибн Баджра бросились к халифу с криком: «Суд принадлежит Аллаху, а не тебе, Али, и не твоим людям с мечами!» Шабиб первым настиг халифа, но его удар мечом оказался неудачным. Ибн Мулджам оказался более расторопным, и его меч опустился на голову Али. «Не упустите этого человека!» — успел крикнуть тяжело раненный халиф, и все навалились на Ибн Мулджама. В суматохе остальные покушавшиеся сумели выскользнуть из мечети. Шабибу в результате удалось скрыться, а третий хариджит, так и не успевший напасть на Али, позднее был убит собственным двоюродным братом в наказание за участие в заговоре (имя этого покушавшегося достоверно не известно). Ибн Мулджама от самосуда разъяренных мусульман спасли слова Али: «Душу за душу, если умру, то убейте, а если останусь, то сам разберусь с ним».

Испытывая невыносимые боли, то и дело теряя сознание, Али продержался почти двое суток. Смерть настигла халифа вечером субботы 16 рамадана 40 г. х. (23 января 661 г.), но поскольку за начало суток арабы считали наступление темноты, то мусульманские историографы датируют кончину Али 17-м числом.

Покушения на Му'авийу и Амра были осуществлены, но завершились безрезультатно. Хариджит, намеревавшийся зарубить Му'авийу во время молитвы, нанес удар сзади, но, по счастью для дамасского халифа, именно в этот момент он склонился в поклоне, и удар пришелся на его большие ягодицы. А Амр вообще не пострадал: покушавшийся на его жизнь хариджит обознался и убил вместо него другого, похожего на Амра человека. Даты совершения этих покушений достоверно не известны[374].

По распространенному преданию, Али перед кончиной завещал привязать свое тело к верблюду, выпустить его в пустыню и там, где животное остановится и в изнеможении опустится на колени, похоронить тело. Верблюд с телом Али, пройдя около 20 км, остановился и прилег. Скорбные свидетели исполнения последней воли покойного якобы похоронили на этом месте четвертого «праведного» халифа, насыпали над могилой большой холм, вокруг которого разбили лагерь. Так возник город ан-Наджаф, что в переводе означает «Холм». У него есть и другое, обиходное, название — Машхад-Али (араб. — машхáд , перс. — мешхед  переводится как «место гибели за веру»). Позднее по распоряжению аббасидского халифа Харуна ар-Рашида здесь, над могилой Али, была сооружена первая гробница. Однако по сведениям более достоверных мусульманских источников, Али был похоронен той же ночью или на южной окраине Куфы, или во дворе собственной резиденции. Причем он завещал сделать могилу незаметной, чтобы хариджиты не смогли надругаться над телом. Была ли осуществлена эта последняя воля покойного, нам не известно, но уже к концу IX в. местонахождение могилы Али было утеряно[375].

Али не выразил своей воли относительно преемника, однако окружавшие умирающего халифа не сомневались в том, что им должен быть его старший сын аль-Хасан. Наутро 24 января аль-Хасан возглавил молитву в соборной мечети Куфы и объявил о смерти своего отца. Двоюродный брат Пророка, Убайдаллах ибн аль-Аббас, предложил собравшимся присягнуть аль-Хасану, с чем все согласились, совершив обряд рукобития.

Первой акцией аль-Хасана стало наказание убийцы отца. Согласно наиболее распространенной версии, Ибн Мулджам был зарублен лично аль-Хасаном, исполнившим волю покойного казнить убийцу ударом за удар, но не уродовать. Осознавая неотвратимость возмездия, хариджит просил отпустить его, чтобы он мог убить Му'авийу, а потом уже казнить, но это предложение было отвергнуто. Обезглавленное тело Ибн Мулджама было брошено на растерзание толпе, а то, что потом от него осталось, завернули в циновки, облили нефтью и сожгли[376].

Почитаемый и обожествляемый не только шиитами, но и по истечении времени подавляющим большинством мусульман, Али после смерти стал легендарным героем, шахúдом , т. е. человеком, мученически погибшим за веру[377]. Все знали, что он был глубоко предан воспитавшему его Мухаммеду и делу ислама. Существуют многочисленные хадисы о том, что Пророк вручил Али в качестве символа своего особого доверия меч, который имел собственное название — зу-л-фикáр  (т. е. «обладающий позвонками», «ребристый»). Последний «праведный» халиф, как мы помним, входил в число наиболее близких людей к Мухаммеду и был одним из десяти асхабов, которым тот еще при жизни обещал место в раю.

Перечень сподвижников Пророка, которым тот гарантировал место в раю, известен, и его с некоторыми незначительными разночтениями можно встретить во многих первоисточниках. Здесь мы приведем имена этих уже знакомых нам лиц в той последовательности, как они даны в «Книге о религиях и сектах» («Китаб аль-милал ва-н-нихал») известного мусульманского историографа и теолога Мухаммеда ибн Абд аль-Карима аш-Шахрастани:

«Ведь Пророк… сказал: "Десять из моих сподвижников [будут] в раю: Абу Бакр, Омар, Осман, Али, Талха, аз-Зубайр, Са'ад ибн Аби Ваккас, Са'ид ибн Зайд, Абд ар-Рахман ибн Ауф, Абу Убайда ибн аль-Джаррах"»[378]. Отметим, пользуясь случаем, что многих из своих верных сподвижников Пророк еще при их жизни наградил почетными лакабами, которые часто используются и поныне: Хамзу ибн Абд аль-Мутталиба — Асадаллах («Лев Аллаха»); погибшего при Бадре Амра ибн Абд Амра ибн Надлу — Зу-н-йадайн («Двурукий», т. е. хорошо владеющий мечом обеими руками); Джафара ибн Аби Талиба ат-Таййар («Летящий в рай»); Абу Бакра — Ас-Сиддик; Омара — аль-Фарук («Попечитель»); Османа — Зу-н-нурайн и т. д.[379].

Весть о смерти Али больше всего поразила боготворивших его сабаитов. Сам же Абдаллах ибн ас-Саба отказался верить в нее, заявив: «Он не умер и не умрет, пока не завладеет миром»[380].

Религиозный до фанатизма четвертый «праведный» халиф был искренен и честен. В моральном отношении он отличался редкой щепетильностью, был чужд честолюбия и стяжательства. Несомненно, он был стойким и храбрым воином — принимал участие в битвах при Бадре, Ухуде, где, по преданию, получил 16 ран, и почти во всех походах при Мухаммеде. Шиитские источники, превознося Али, утверждают, что в битве при Сиффине Али в один день поразил 523 врага[381]. Недаром враги называли его Абу Тураб, «Отец праха», а сам воинственный Али намеревался назвать своего сына- первенца именем Харб, т. е. «Война».

Образ статного красавца, невольно рисующийся при этом в воображении, как ни странно, не имеет ничего общего с внешним обликом реального Али. К концу правления Османа он достиг 56-летнего возраста. По описаниям современников, это был широкоплечий и тучный, невысокий человек с очень смуглой кожей, большими глазами и тяжелым взглядом. Он выглядел старше своих лет из-за совершенно седой широченной бороды, заслонявшей грудь от плеча до плеча. Обширную лысину окаймлял венчик белых волос, спадавших гривой на предплечья. Большой живот — следствие многолетнего малоподвижного образа жизни — не мешал ему при случае предпринять дальнюю поездку верхом[382].

Именно Али явился одним из «виновников» появления в Коране самого известного из ограничений — запрета на употребление вина. Существует хадис, восходящий к самому Али:

«Устроил для нас угощение 'Абд ар-Рахман ибн 'Ауф и напоил вином. Ударило оно в голову нам. И в этот момент наступило время молитвы ритуальной. Поставили меня имамом, и стал я читать: «Скажи: "О вы, неверные! Не поклоняюсь я тому, чему поклоняетесь вы. Поклоняемся мы тому, чему поклоняетесь вы"»[383]. И ниспослал Аллах: "О вы, которые уверовали! Не творите молитвы, будучи пьяными [и ждите,] покуда не сможете следить за речью своей"»[384].

Халиф Али был главой большой семьи. У него было восемь или девять жен, несколько невольниц, трое приемных сыновей и, по разным данным, от 24 до 37 собственных детей. Если прибавить к ним внуков и внучек, слуг и мавали, то число его домочадцев превышало сотню человек[385]. От Фатимы, дочери Пророка, у Али было пятеро детей: помимо уже упомянутых аль-Хасана и аль-Хусейна, еще один сын — Мухсин, умерший в младенчестве, и две дочери — Зайнаб и Умм Кулсум.

Али обладал всеми качествами, пригодными для репутации святого, но совсем не имел способностей политика государственного масштаба. Боязнь ответственности перед Аллахом за пролитие крови мусульман делала его нерешительным и склонным к компромиссам. И чего в этом было больше, достоинств или недостатков, решать не нам. Отсутствие честолюбия нередко удерживало его от решительных действий против своих врагов. Для шиитов, и поныне обожествляющих Али едва ли не больше, чем самого Пророка, он остается не только халифом и имамом, но и святым героем, идеальным «рыцарем ислама».

Поскольку в Коране не было прямого упоминания Али, его последователи стали прибегать к аллегорическому толкованию откровений и утверждали, что Зайд ибн Сабит при составлении списка проповедей Пророка намеренно исключил из него все упоминания об Али и его правах на халифат. По этой причине приверженцы аш-ши'ат Али не признавали подлинности некоторых сур и считали фальсифицированной османову редакцию Корана. И к исламскому символу веры — шахаде шииты стали доба


убрать рекламу






влять собственную концовку: «… ва Али вали Аллах » («… и Али — наместник Аллаха»).

Для примера приведем одно из аллегорических толкований шиитами слов Корана. В 19 и 22 айатах суры «Милосердный» читаем:



«Он [Аллах] грань установил меж двух морей,
Готовых слиться…
И из обеих вод выходят жемчуг и кораллы»[386].

Считалось, что под «двумя морями» подразумевались Али и Фатима, а под «жемчугом и кораллами» имелись в виду их сыновья аль-Хасан и аль-Хусейн.

В эти же годы (середина VII в.) не в противовес, а параллельно этому видные мухаджиры и ансары стали собирать материалы о жизни и деятельности Пророка. В этой работе приняли участие и вдовы Мухаммеда во главе с Аишей. Так постепенно была создана Сýнна  (араб. «путь», «образец», «пример»), ставшая наряду с Кораном руководством в жизни мусульман.

Создатели Сунны — ущемленные в правах асхабы — объявили себя в ней хранителями истинного вероучения и правоверными мусульманами, а представителей других ответвлений в исламе — непоследовательными мусульманами. Сунна, таким образом, стала идеологическим оружием хиджазских сподвижников Мухаммеда в их борьбе за чистоту ислама. Представители этого правоверного ислама, мусульманские «староверы», стали именовать себя аль-ахль ас-сунна ва-л-милла , «люди Сунны и общины» (другой вариант — аль-ахль ас-сунна ва-л-джама 'а , «люди Сунны и согласия»), или просто суннитами .

Нам часто приходится сталкиваться с весьма распространенным заблуждением, будто бы одно из основных различий между суннитами и шиитами состоит в том, что последние не признают Сунны. «Это, — как отмечал известный венгерский востоковед И. Гольдциер, — коренная ошибка, совершенно извращающая сущность шиитства и в большинстве случаев вызванная, вероятно, антитезой между терминами сунна и ши'а. Ни один шиит не потерпел бы, чтобы его считали противником принципа сунны»[387]. Разница состоит в том, что «шиитская Сунна» не во всем совпадает с суннитской. У шиитов есть свои собственные хадисы, именуемые ахбар  (мн. ч. от хабар  — «известие», «извещение»), и они отвергают большинство хадисов, иснад которых восходит к заведомо явным противникам Али — Аише, Талхе ибн Убайдаллаху, аз-Зубайру ибн аль-Авваму и др. Шиитские сборники хабаров содержат предания о высказываниях и деяниях не только Пророка, но также и Али и его потомков. Существует немало хадисов и хабаров, безоговорочно признаваемых как суннитами, так и шиитами.

Вернемся, однако, к ситуации, сложившейся в халифате после убийства Али. В Аравии, Ираке и иранских провинциях известие о смерти четвертого халифа не вызвало особых волнений, а присяга его старшему сыну аль-Хасану была воспринята как естественный ход событий. У большинства мусульман жизнь и деятельность аль-Хасана не вызывала негативных ассоциаций. Омейяды не могли обвинить его в причастности к смерти Османа, так как все знали об участии аль-Хасана в защите дома третьего халифа. Хариджиты, обрадованные вестью о смерти Али и не скрывавшие своего негативного отношения к наследственной передаче власти, все же не могли предъявить претензий аль-Хасану за кровопролитие в ан-Нахраване. Что же касается шиитов, то они всегда считали, что главой мусульман, и духовным — имамом, и политическим — эмиром , должен быть только представитель Алидов (араб. аль-Алавийа , или аль-Алавийун ) — прямой потомок Али, желательно от Фатимы, дочери Пророка, которую они почитали как святую и именовали не иначе как аз-Захра Аллах , «Свет Аллаха».

Все складывалось для аль-Хасана самым благоприятным образом, и, скорее всего, он спокойно провластвовал бы до конца своих дней, если бы не имел грозного соперника в лице сирийского наместника Му'авийи, также претендовавшего на власть. В течение двух месяцев аль-Хасан пытался склонить Му'вийу присягнуть себе, направив в Дамаск по крайней мере два послания, в которых обосновывал свои претензии на халифат особыми правами членов «семьи Пророка» (араб. — авлийа'уху ). В ответ Му'авийа, ссылаясь на решение третейского суда, отверг доводы аль-Хасана и предложил ему отказаться от халифата, обещав сделать его своим преемником. Аль-Хасан отверг это предложение, и обе стороны стали готовиться к более решительным действиям.

В мае 661 г. армии Му'авийи и аль-Хасана двинулись навстречу друг другу. Авангард войска аль-Хасана встретился с противником у города Маскин на реке Тигр и стал лагерем напротив врага, ожидая подхода главных сил. Аль-Хасан в это время двигался к аль-Мадаину и стал на кратковременный отдых в местечке Сабат. Именно здесь произошли события, в корне изменившие всю политическую ситуацию в Халифате.

По наиболее правдивой версии, по прибытии в Сабат аль-Хасан убедился, что большинство его воинов не склонно в очередной раз ввязываться в братоубийственную войну. И во время утренней молитвы он вдруг неожиданно заявил: «Я вижу, что большинство из вас уклоняется от войны и боится сражений, а я не намерен вести вас к тому, что вам ненавистно». Среди хариджитов, находившихся в войске аль-Хасана, это заявление вызвало настоящий взрыв: «Отрекся аль-Хасан от религии, как отрекся от нее его отец!» Недовольные набросились на своего предводителя, содрали с него верхнюю одежду, и только приближенные сумели спасти аль-Хасана от расправы. Но дело этим не закончилось: когда шиитский имам, покинув мечеть, направился в Сабат, к нему приблизился ветеран завоевательных походов Джаррах ибн Синан аль-Асади и ударом кинжала распорол ему бедро до самого паха. В ответ аль-Хасан ударил Джарраха мечом, оба упали, подоспевшие спутники аль-Хасана добили покушавшегося, а потерявшего сознание шиитского лидера отвезли в аль-Мадаин[388].

После событий в Сабате аль-Хасану стало ясно, что его противостояние Му'авийе лишено всяческих перспектив, и он поручил своему троюродному брату Абдаллаху ибн Науфалу сообщить сирийскому наместнику о своем отречении от халифата при соблюдении ряда условий. По наиболее достоверным данным, в подписанное вскоре соглашение вошли следующие пункты: 1) Му'авийа будет следовать Книге Аллаха и обычаю его Пророка; 2) Му'авийа не назначает преемника, а передает решение о нем совету мусульман; 3) всем людям повсюду гарантируется неприкосновенность; 4) неприкосновенность гарантирована всем сторонникам Али и его приверженцам, им самим, их имуществам, женам и детям; 5) аль-Хасану, его брату аль-Хусейну и всей семье Пророка не будет причиняться вреда ни явно, ни тайно, где бы они ни были. Наряду с этим, практически все первоисточники сообщают и о финансовых условиях, поставленных аль-Хасаном. В результате, как сообщается, он получил постоянный ежегодный харадж с округа Дарабджерд, равный 5 млн дирхемов[389].

Договор между аль-Хасаном и Му'авийей был решительно отвергнут аль-Хусейном, и когда летом 661 г. в Куфе состоялся акт публичной присяги аль-Хасана новому халифу, аль-Хусейн отказался совершить обряд рукобития.

Подписанное соглашение позволило Му'авийе не допустить проявлений враждебности со стороны многочисленных сторонников Алидов, тем более что халифат после его смерти должен был перейти в руки аль-Хасана. К тому же время работало против омейядского халифа: он был старше аль-Хасана лет на 20–25 и в год подписания договора разменял седьмой десяток.

Однако ожиданиям Алидов не удалось сбыться: через восемь лет, ранней весной 669 г., аль-Хасан неожиданно почувствовал себя плохо и через полтора месяца скоропостижно скончался (13 апреля 669 г., 5 раби I 49 г. х.). Эта смерть была настолько своевременной и выгодной для Му'авийи, что у всех последующих поколений шиитов не было и тени сомнений в том, что аль-Хасан был отравлен по наущению халифа, замыслившего передать власть по наследству своему сыну Йазиду. Были справедливыми эти обвинения в умышленном убийстве или нет, сказать теперь трудно, известно лишь, что при жизни Му'авийи подобные суждения не высказывались даже наиболее ярыми противниками халифа, включая аль-Хусейна[390].

Шиитская молва считала, что отравительницей аль-Хасана была его жена, Джа'да бинт Аш'ас ибн Кайс, которой Му'авийа якобы пообещал 100 тыс. дирхемов и замужество со своим сыном Йазидом. Утверждалось, что обещанная сумма была выдана, а в замужестве было отказано. «Я хочу, чтобы Йазид был жив», так мотивировал Му'авийа свой отказ выполнить вторую часть обещания[391].

Джа'да не была единственной женой аль-Хасана, через его гарем прошло около 70 женщин. Следуя предначертаниям Пророка, он довольствовался постоянно четырьмя женами, но при этом часто разводился то с одной, то с другой и брал себе новую, за что получил прозвище «Митлак» («Расторгающий браки»)[392].

Перед смертью аль-Хасан выразил желание, чтобы его похоронили рядом с Пророком, Абу Бакром и Омаром, т. е. в доме Аиши. Однако это вызвало резкое противодействие со стороны наместника Медины Марвана ибн аль-Хакама и его многочисленных родственников. В возникшей перепалке участники похоронной процессии — Алиды и их противники — схватились было за оружие, но кровопролитие предотвратил сводный брат аль-Хасана, Мухаммед ибн Али, уговоривший разгоряченного аль-Хусейна похоронить покойного рядом с могилой матери на мединском кладбище аль-Баки'[393].

Омейяды и шииты

 Сделать закладку на этом месте книги

Му'авийа I был полноправным халифом 20 лет, с 660 по 680 г. (40–60 г. х.). В этот период было улучшено экономическое положение Сирии, ставшей центром Омейядского халифата. Вооруженной опорой первой мусульманской династии стали сиро-арабские племена, имевшие южноаравийское происхождение и переселившиеся в Сирию, Палестину и ас-Савад в IV–V вв. н. э. Под влиянием местного населения они восприняли некоторые элементы культуры Византии и обратились в христианство. Сирийских арабов называли также калбитами — по названию племени бану калб. Долгие годы калбиты вели борьбу за влияние в регионе с кайситами (кайсанитами) — представителями племени бану кайс 'айлан, населявшего северную и северо-восточную часть Аравийского полуострова. Генеалогически династия Омейядов была ближе к кайситам, но, учитывая сложившееся в Сирии соотношение сил в пользу калбитов, оказывала им всяческую поддержку. Одной из жен Му'авийи I и матерью Йазида была кал битка Маису н бинт Бахдал ибн Унайф.

В глазах мусульман жизнь и деяния первого омейядского халифа были сотканы из противоречий. Как мы помним, он был сыном многолетнего врага Пророка — Абу Суфйана, но отец искупил свою вину перед исламом, приняв участие в завоевательных походах и лишившись зрения в битве при Йармуке. Старший брат Му'авийи, Ханзала, и дед по материнской линии, Утба, погибли, сражаясь против Мухаммеда при Бадре, а мать, «неистовая Хинд», уродовала тела первых мусульман, павших в битве при Ухуде, но в то же время его сестра Рамла (Умм Хабиба) была одной из первых мусульманок и женой Пророка. Сам Му'авийа поздно принял ислам, но затем по крайней мере в течение двух лет был секретарем Мухаммеда и записывал его откровения, а впоследствии с его слов передавались хадисы, большинство из которых до сих пор не подвергаются сомнению[394].

Внешне шестой по счету халиф (если пятым считать аль-Хасана) выглядел неказисто. Он был коренаст и коротконог, имел непропорционально большую голову и большие навыкате глаза, которые придавали его лицу грозное выражение. Му'авийа любил поесть всласть, вследствие чего обзавелся большим животом и толстым задом. Он ценил острое слово и заразительно хохотал, трясясь всем телом и заваливаясь на спину[395].

Все годы своего правления Му'авийе приходилось учитывать интересы различных влиятельных племенных группировок и религиозных течений, появившихся в исламе. Он старался не создавать себе лишних врагов, всячески поддерживал сторонников и был терпим по отношению к явным недругам. Многочисленные достоверные данные свидетельствуют о том, что первый омейядский халиф, вопреки широко распространенному среди шиитов мнению, с известным пиететом относился даже к главному своему противнику — Али, не говоря уже об остальных прямых потомках Пророка.

Прожив большую часть своей долгой жизни в христианской Сирии, Му'авийа обрел важную человеческую черту — веротерпимость. Как мы помним, ни один из «праведных» халифов не инициировал гонений на иноверцев, однако Му'авийа отличался от своих предшественников, выходцев из далекой Мекки, более обширными познаниями относительно общих корней и взаимопереплетений иудаизма, христианства и ислама. В его глазах деловые качества подвластных ему людей очень часто превалировали над религиозной принадлежностью или родовитостью[396].

При Му'авийи I Омейядский халифат не был единым государством с централизованным управлением. Наместники провинций, наибы, действовали совершенно самостоятельно. Назначаемые халифом на высокие посты, эти представители родовой аристократии арабских племен лишь исправно присылали в Дамаск хумс — пятую часть военной добычи и податей. Египет был передан в полное распоряжение Амра ибн аль-Аса, почетный (и только!) пост наместника Медины был оставлен за Марваном ибн аль-Хакамом, а в Куфу был направлен аль-Мугира ибн Шу'ба.

Наместником в Басру Му'авийа I послал решительного и надежного Зийада ибн Убайда, выходца из таифского племени сакиф, с которым мекканский род омейя еще в доисламские времена состоял в тесных экономических и родственных отношениях. Людская молва приписывала его отцовство Абу Суфйану, отцу Му'авийи, и Зийада в насмешку прозвали Ибн Абихи, т. е. «сын своего отца», «безродный». Пользуясь полной самостоятельностью в управлении и безграничным доверием Му'авийи I, в 665 г. официально признавшего его своим братом, Зийад стал фактически соправителем халифа. После смерти от чумы аль-Мугиры ибн Шу'бы (около 670 г.) Зийад получил в управление Куфу, а вместе с ней и власть над всеми восточными провинциями халифата. Источники отмечают, что этот могущественный наместник был первым мусульманским правителем, перед кем шествовали телохранители, а по бокам двигались колонны придворной стражи: тем самым было положено начало получившему впоследствии широкое распространение стремлению подражать порядкам, существовавшим при Сасанидах.

Чтобы понять двусмысленность сыновьего положения Зийада ибн Абихи, нам необходимо остановиться на статусе детей, рожденных в мусульманских семьях. Это тем более важно, что, как мы уже отмечали, в истории Халифата, впрочем как и других мусульманских государств, было немало случаев, когда сыновья владык от рабынь и наложниц наследовали власть.

Согласно социальным нормам и правилам поведения «правоверных» — фикху  (араб. — аль-фикх ), а также мусульманской юрисдикции, шариату, все рожденные в браке дети считаются законными. Законными являются также дети, рожденные от господина рабыней или наложницей, в случае, если он признал их своими. При этом не проводится различий между детьми жены и детьми от рабыни или наложницы: они одинаково свободны и равноправны. Незаконными (т. е. не имеющими права претендовать на наследование и обладание собственностью) считаются дети, рожденные в прелюбодеянии, а также рожденные в законном браке, но не признанные главой семьи в качестве своих детей.

Во второй половине VII в. в Ираке и на востоке Ирана широкую социальную базу обрели шииты. В этих районах большинство населения, если не принимать во внимание численность рабов и рабынь, составляли персы. Имеются сведения о том, что на ярмарках в Куфе уже при халифе Али во всеобщем употреблении был персидский язык. Народами Ирана издревле, задолго до ислама, было глубоко усвоено положение, что шахиншах есть воплощение божественного духа, который переходит от отца к сыну и присущ всем поколениям властителей. Поэтому для каждого перса казалось полной бессмыслицей избрание главы государства, за что ратовали хариджиты. Став мусульманином, перс-маула и думать не мог о необходимости искать себе владыку вне потомков дома Пророка. Легко заметить, что эти воззрения были созвучны представлениям тех арабов, которые по другим, конечно, мотивам были привязаны к Али, и как легко в данных обстоятельствах могло произойти слияние персидского мировоззрения с шиитским.

Некоторые исследователи считали, что шиизм был порождением персов, своего рода иранским осмыслением идей ислама, «реакцией иранского духа против арабизма». Отсюда стремление видеть в суннитском исламе «религию арабов», а в шиитском исламе (как и в мусульманском мистицизме — суфизме ) — «религию иранцев». Данное предположение об иранском происхождении шиизма в историческом плане все же представляется спорным. Первыми шиитами были, несомненно, арабы, и лишь при Омейядах к ним примкнуло много персов-мавали, особенно в Ираке и Иране[397]. Мавали стремились избавиться от своей унизительной, с их точки зрения, зависимости и получить равные с арабами права, что им и обещали шииты.

В конце 671 г. по Куфе прокатились волнения шиитов, возглавляемых Худжром ибн Ади аль-Кинди, давним соратником Али и аль-Хасана. Зийаду ибн Абихи пришлось использовать все свое красноречие и применить срочные меры, чтобы погасить разгоревшиеся страсти. Чтобы предотвратить репрессии против куфийцев, Худжр, получив от Зийада гарантии сохранения жизни, сдался. Он был закован в кандалы и вместе с небольшим числом наиболее непримиримых сторонников отправлен в Дамаск. Халиф Му'авийа I позволил взять на поруки тех, кто отказался от своих убеждений, а оставшихся семь человек, включая Худжра, приказал обезглавить.

Известие об убиении невооруженных мусульман, в общем-то ничем не нарушивших предписаний ислама, быстро облетело Халифат и произвело самое негативное впечатление на большинство последователей Пророка. Шиитские историографы позднее стали считать Худжра первым шиитским мучеником, буквально сложившим голову за веру. Главным виновником случившегося был признан Зийад, но ему недолго пришлось нести на себе это клеймо — в рамадане 53 г. х. (август-сентябрь 673 г.) он скоропостижно скончался, то ли заразившись чумой, то ли от заражения крови[398]. Вскоре после смерти Зийада наместничество над восточными провинциями было передано в руки его сыновей Убайдаллаха, Абд ар-Рахмана, Абада, Салма и Йазида.

После смерти аль-Хасана пункт договора Му'авийи с Алидами о переходе власти к старшему сыну Али отпал сам собой. Аль-Хусейн ибн Али мог, конечно, видеть себя преемником своего старшего брата аль-Хасана, однако практически для этого уже не было никаких оснований. Предусмотрительный Му'авийа I тем не менее не собирался оставлять вопрос о передаче власти на волю случая. Он решил закрепить право своего старшего сына Йазида на халифат, добившись предварительной присяги ему как наследнику.

Это был принципиально новый политический акт со стороны Му'авийи I, направленный на закрепление власти в Халифате за своими потомками. Заручившись поддержкой своего дамасского окружения и некоторых наместников, он решил направиться в Хиджаз, чтобы склонить к присяге Йазиду наиболее авторитетных мухаджиров и ансаров. В начале лета 676 г. (раджаб 56 г. х.) во время умры халифу пришлось использовать все свое дипломатическое искусство, чтобы склонить жителей священных городов к признанию сына наследником и нейтрализовать серьезных противников, не прибегая к репрессиям.

Вымученная присяга Йазиду была воспринята большинством мусульман без особого энтузиазма. Его образ жизни, пристрастие к развлечениям, охоте и пирушкам никак не увязывались в их сознании с образом «заместителя посланника Аллаха». И тем не менее все шло к тому, чтобы во главе Омейядского халифата стал человек, впервые в истории ислама объявленный вали ахд , т. е. наследником власти при жизни повелителя правоверных. С этого момента все последующие халифы уже не избирались, как ранее, а определялись или назначались на основании либо воли предшественника, либо принадлежности претендента к правящему роду или династии.

Среди тех, кто поначалу отказался присягнуть Йазиду, были сыновья «праведных» халифов — Абд ар-Рахман ибн Аби Бакр, Абдаллах ибн Омар, аль-Хусейн ибн Али, а также Абдаллах ибн аз-Зубайр и Аиша. Нейтральную позицию занял Абдаллах ибн аль-Аббас.

Узаконенная передача власти по наследству сводила до минимума круг лиц, могущих претендовать на титул халифа. И это естественно: первый омейядский халиф ничем не выделялся в глазах мусульман — ни близким родством с Пророком, ни весомым вкладом в развитие ислама. Единственное, чем могли похвастать Омейяды, так это принадлежностью к курейшитам.

Вопрос о путях и способах достижения власти, наследовании или избрании, был актуален не только в политическом, но и в идеологическом отношении. Весьма точными представляются в связи с этим рассуждения О.Г. Большакова: «Мухаммед не претендовал на то, что ему даны сверхъестественные способности. Свою миссию он видел в точной передаче ниспосылаемых через него откровений. Вся миссия заключалась в том, чтобы донести их без утайки до всех соплеменников, до всех арабов…

Но для нового поколения и особенно для новообращенных из христиан и иудеев, да даже из зороастрийцев, привыкших к идее сакральности царской власти, вероучитель был немыслим без ауры благодати, он приобретал у них черты Богочеловека и мессии. Он оказывался не передатчиком диктуемого свыше, а хранителем сокровенного знания, недоступного простым смертным и передаваемого от избранного к избранному. Эта идея в корне противоречила учению Мухаммеда, для которого скрыть часть откровения от общины было немыслимо.

Из этой же среды скорее всего могла прийти и идея династийного наследования сокровенного знания, поскольку у подавляющей массы арабов наследственная "царская" власть не вызывала симпатий»[399].

Ловко и хитро отвоевавший себе великую империю Му'авийа I сумел лучше управлять ею, чем был в состоянии сделать последний «праведный» халиф. Между тем в глазах народов, населявших Иран, его соперник остался благороднейшим человеком, а имя сирийского наместника, провозглашенного первым омейядским халифом, стало для многих мусульман синонимом проклятого.

Чтобы не быть уличенными в предвзятости, приведем и диаметрально противоположные данные. В 827 г., т. е. почти через 150 лет после смерти Му'авийи, аббасидский халиф аль-Мамун захотел ввести в действие указ, предписывающий проклинание Му'авийи I во время мусульманской проповеди, хутбы, но столкнулся со столь сильным протестом со стороны населения, что вынужден был отказаться от своего намерения. 70 лет спустя с аналогичной идеей выступил другой аббасидский халиф аль-Му'тадид, но по той же причине ему пришлось отступить[400].

Му'авийа I жил в стране, где население привыкло к высокому статусу правителя, и поэтому, как мы уже отмечали, он не мог вести себя так, как мединские халифы, — это ослабляло бы его личный авторитет и лишало бы народ уважительного отношения к власти. Поэтому неудивительно, что дамасский властитель стал первым халифом, который выстроил для себя дворец и обзавелся придворными. И хотя первый дворец был очень скромным, сложенным из сырца (кирпичный был построен позднее), он выполнил свою главную функцию — обособил халифа и его окружение от простого люда. Теперь даже родовитые мусульмане лишились свободного доступа к персоне халифа, довольствуясь аудиенцией на деловых или торжественных приемах. Допуском к халифу ведал хаджиб («хранитель дверей»), ранее просто слуга, ставший теперь важной придворной фигурой. Ну а там, где дворец, неизбежно должны появиться привратники (баввабун ), стража (харас ), полиция (аш-шурта ) и т. д. Даже эти, весьма скромные по современным представлениям атрибуты халифской власти давали многим повод говорить о том, что при Му'авийи имамат превратился в царство Хосрова, а халифат — в кесаревское установление[401].

Характерно, что в прошиитски настроенной Куфе, а позднее и в других крупных центрах шиизма — Басре, сельских районах Аравии, Южной Месопотамии и др. — невозможно было найти человека, носящего имя Абу Бакр, Омар, Осман или Му'авийа. Тому же, кто возжелал себе мученическую смерть, достаточно было пойти на базар и воскликнуть: «Да будет милостив Аллах к Осману ибн аль-Аффану!»

Наиболее последовательными приверженцами шиитской идеологии стало население г. Кум. Оно неоднократно поднимало восстания в пользу нашедших здесь пристанище потомков халифа Али и его единомышленников. В городе до сих пор сохранились гробницы и погребения шиитских святых, число которых в Средние века превышало четыре сотни. Неудивительно, что в течение столетий кумцы отличались крайним фанатизмом.

Аль-Мас'уди приводит следующее предание:

Некогда городом Кум управлял наместник, который был ярым суннитом. Решив поиздеваться над гражданами Кума, он повелел найти хотя бы одного человека, носящего имя одного из первых трех «праведных» халифов. Под угрозой кары горожане сбились с ног, но не сумели отыскать никого, кроме безобразного нищего по имени Абу Бакр.

Увидев тезку первого халифа, любимца Пророка, наместник решил, что шииты нарочно привели к нему такого урода, и велел сечь их плетьми. От неизбежной экзекуции сограждан спас один острослов. Он воскликнул: «Что ты делаешь, о эмир! Воздух Кума делает так, что Абу Бакр здесь не может иметь лучшей внешности». Наместник не был лишен чувства юмора и великодушно отменил наказание[402].

Следует отметить характерный факт: большинство населения прошиитски настроенного Кума в тот период составляли отнюдь не персы, а арабы. В.В. Бартольд отмечал по этому поводу: «Шиитство нашло благоприятную почву среди персидского народа, но элемент оппозиции имел в этом случае больше значения, чем элемент национальности»[403]. Другими словами, членами «партии Али» становились многие из тех, кто был недоволен властью дамасских халифов, в том числе и арабы.

Тем временем срок правления Му'авийи I постепенно приближался к концу. Годы брали свое, и халиф все чаще стал испытывать недомогание. Весной 680 г. властитель сильно занемог и ослаб настолько, что стал терять сознание и бредить. Кончина наступила 13 раджаба 60 г. х. (19 апреля 680 г.), когда халифу было не менее 75 лет (различные источники указывают возраст Му'авийи в пределах от 73 до 86 лет). Через три дня Йазид принял присягу и вступил на трон.

Халиф Йазид I, правивший с апреля 680 г. до 31 октября 683 г. (раджаб 60-4 раби I 64 г. х.), в своей политике мог смело рассчитывать лишь на могучую поддержку со стороны сирийцев, понимавших, что их собственное привилегированное положение среди остальных племен и народов государства неразрывно связано с владычеством Омейядов.

Прекрасно осознавая, что смерть отца снимает с аль-Хусейна взятое им обязательство не претендовать на власть, пока жив Му'авийа, Йазид немедленно направил гонца в Медину к ее новому наместнику аль-Валиду ибн Утбе ибн Аби Суфйану с извещением о происшедших переменах и распоряжением во что бы то ни стало привести к присяге аль-Хусейна, Абдаллаха ибн аз-Зубайра, Абдаллаха ибн Омара и Абдаллаха ибн аль-Аббаса. Узнав от аль-Валида о событиях в Дамаске, Ибн Омар и Ибн аль-Аббас присягнули новому халифу, а аль-Хусейн и Ибн аз-Зубайр отказались признать Йазида и приняли решение бежать. В первых числах мая 680 г. сначала Ибн аз-Зубайр с братом Джафаром, а потом аль-Хусейн со всеми ближайшими родственниками тайно покинули Медину и направились в Мекку[404].

Когда вести о смерти Му'авийи и отказе аль-Хусейна присягнуть Йазиду I достигли Куфы, глава местных шиитов, Сулайман ибн Сурад, собрал на совет всех шиитских вождей. Они решили возобновить борьбу за халифа из рода Пророка и обратились с посланием к аль-Хусейну, призывая его прибыть в Куфу и возглавить борьбу против халифа Йазида.

Наместник Омейядов в Куфе ан-Ну'ман ибн Башир, узнав, что в городе начинают поговаривать об аль-Хусейне как законном халифе, выступил с проповедью о пагубности междоусобных войн. Тем временем для подготовки восстания аль-Хусейн послал в Куфу своего двоюродного брата Муслима ибн Акила. Там Муслим остановился в доме 60-летнего аль-Мухтара ибн Аби Убайда, сына храброго, но неудачливого предводителя арабов в «мостовом сражении» 634 г., и сумел втайне быстро навербовать не менее 12 тыс. сторонников, о чем было сообщено аль-Хусейну.

Однако халиф Йазид I смог упредить столь опасное для себя лично и для династии в целом развитие событий: он повелел наместнику Басры Убайдаллаху ибн Зийаду оставить город на попечение своего брата Османа, а самому подавить заговор в Куфе. На следующий день по прибытии Убайдаллах сменил на посту наместника ан-Ну'мана ибн Башира и выступил перед горожанами с речью, насыщенной столь страшными угрозами в адрес заговорщиков и их сторонников, что ряды недовольных сразу поредели.

Муслим, боясь навлечь беду на хозяев, покинул дом аль-Мухтара и бежал в Хиру. Здесь он был выслежен, арестован и потом доставлен в Куфу. Убайдаллах приказал распять Муслима на базарной площади (первы


убрать рекламу






е числа сентября 680 г.), а отрубленную голову отослал халифу в Дамаск. Аль-Мухтар ибн Аби Убайд смог избежать казни и был по приказу наместника брошен в темницу.

Полторы тысячи километров отделяли Куфу от Мекки, и требовалось по меньшей мере две недели, чтобы через гонцов сообщение о провале восстания могло достичь аль-Хусейна. Поэтому, получив благоприятные известия от Муслима и будучи в неведении относительно его трагического конца, аль-Хусейн в сопровождении родственников и личных приверженцев (всего около 200–300 человек, среди которых было только 82 мужчины) покинул Мекку и двинулся в Ирак. Примерно на середине пути до аль-Хусейна дошла весть о гибели Муслима, и с нею исчезла всякая надежда на успех всего предприятия. Будучи сыном халифа Али и зрелым 55-летним шиитским имамом, аль-Хусейн не мог нарушить кодекс чести и пойти на трусливое отступление после того, как поднял сторонников на борьбу за восстановление справедливости, попранной врагами своего отца. Он решил довести до логического конца свой рискованный поход, либо заключив почетный для себя договор с дамасским властителем, либо пав в честном бою. Всех своих случайных спутников аль-Хусейн распустил, чтобы при неблагоприятном стечении обстоятельств не увеличивать числа невинных жертв. Рядом с ним остались лишь родственники и близкие друзья.

Аль-Хусейн добрался почти до самой Куфы, никем не потревоженный: специальному отряду в тысячу всадников, высланному ему навстречу, было приказано уклоняться от нападения и неотступно следовать за неприятелем. Этот маленький отряд раз за разом предпринимал ставшие уже бессмысленными попытки прорваться в Куфу, но всякий раз наталкивался на разъезды, посланные Убайдаллахом ибн Зийадом. Аль-Хусейну пришлось двинуться на север, где у селения Нинава недалеко от городка Кербела, что лежал в 80 км к северу от Куфы, его отряд был блокирован 4-тысячным войском Омара ибн Са'ада ибн Аби Ваккаса[405]. Именно его, сына победителя битвы при Кадисии, Убайдаллах направил, чтобы арестовать и доставить к себе внука Пророка. Омара не привлекала отведенная ему позорная честь командовать при аресте, а возможно, и при убийстве аль-Хусейна, но он согласился, так как Убайдаллах пригрозил отменить его назначение наместником Рея. По распоряжению Убайдаллаха отряд аль-Хусейна был отрезан от всех водных источников.

Много дней и ночей провели в личных переговорах аль-Хусейн и глава куфийского войска. Наконец внук Пророка согласился принять одно из трех выдвинутых перед ним условий: 1) вернуться в Мекку; 2) направиться со своими спутниками в Дамаск и принести присягу Йазиду; 3) принять участие в борьбе с «неверными» на одной из границ халифата. К Убайдаллаху в Куфу был направлен посыльный с известием о возможности мирного исхода конфликта. Но один из приближенных наместника, Шамир ибн Сумаййа Зу'-л-Джаушан, — это имя до сих пор с омерзением произносят во всем мусульманском мире с обязательным добавлением «проклятый Аллахом» — сумел переубедить Убайдаллаха и заставить его отклонить договор, потребовав от аль-Хусейна безусловной сдачи в плен. Шамиру с отрядом пехотинцев было поручено присоединиться к войску Омара ибн Са'ада и исполнить этот новый приказ, а в случае неповиновения противника напасть на него и доставить аль-Хусейна в Куфу живого или мертвого.

Как и следовало ожидать, шиитский имам отклонил требования о сдаче и в ночь на 10 октября 680 г. (10 мухаррама 61 г. х.) стал готовиться к своему последнему бою. Не было никаких сомнений в том, чем все это может закончиться. Должно было начаться одно из самых удивительных сражений в истории, когда 72 человека (40 пехотинцев и 32 всадника) было окружено со всех сторон и противостояло по крайней мере 4-5-тысячному войску.

Этот день, йаум аль-ашура , настолько важен в истории шиизма, что привлек к себе внимание практически всех мусульманских историографов. По крупицам были собраны и классифицированы воспоминания всех участников и очевидцев этого противостояния (вряд ли можно назвать битвой «избиение» малочисленного противника). Мы изложим здесь лишь некоторые важные эпизоды того рокового для шиитов дня, которые уже более 1 300 лет остаются в памяти последователей «партии Али».

В первой половине дня, не ввязываясь в серьезные стычки, мимо отряда аль-Хусейна одна за другой проносилась конница противника. Затем около 500 лучников Омара своими стрелами вывело из боевых порядков аль-Хусейна всех верховых лошадей. Во второй половине дня куфийская конница получила возможность беспрепятственно хозяйничать в лагере неприятеля. В ходе мелких стычек и единоборств шиитский имам терял все больше своих людей.

Рассказы об убиении самого аль-Хусейна у мусульманских авторов разнятся в деталях, последовательности тех или иных событий и их участников. Суммируя, картину последних часов жизни внука Пророка можно представить следующим образом. Вместе с горсткой оставшихся в живых соратников аль-Хусейн расположился у шатров своего лагеря, окруженного воинами Шамира. Предчувствуя возможную гибель, он переоделся, предварительно продырявив одежду, чтобы никто не соблазнился снять ее с убитого и оставить его лежать с оголенным срамом, и, взяв на руки своего маленького сына Абдаллаха, сел на землю. Выпущенной кем-то стрелой мальчик был пронзен на руках отца. В шатрах раздались горестные причитания женщин, а потрясенный аль-Хусейн попросил лишь принести ему воды. Когда он поднес чашу к лицу, в его рот влетела стрела, пущенная аль-Хусейном ибн Тамимом, начальником шурты («полиции») Куфы, а другая стрела ранила его в плечо.

Воинам Шамира было ясно, что аль-Хусейн не сдастся и его придется убить. Но лишить жизни израненного и беспомощного внука Пророка никто не решался, надеясь, что это сделает кто-то другой. Наконец Шамиру надоело ждать, и он закричал: «Эй вы! Что вы смотрите на этого человека, чтоб вас потеряли матери, убейте его!» Тогда несколько человек бросилось к аль-Хусейну. Один из них, Зур'а ибн Шарик, замахнулся мечом, аль-Хусейн инстинктивно закрылся левой рукой, и меч отсек ему кисть. Одновременно другой воин, Синан ибн Анас, пронзил тело имама копьем. Подбежавший Хаулий ибн Йазид попытался было отрезать голову аль-Хусейна, но у него так дрожали руки, что он не смог. Тогда сам Синан отрезал ее (по другой версии, это сделал один из его братьев)[406]. По более поздним шиитским преданиям, аль-Хусейн пал, получив 33 колотых и 34 рубленых ран, а его тело было обезображено всадниками Шамира, которые во главе со своим предводителем проскакали по трупу поверженного врага, превратив его в кровавое месиво.

Соратники имама сражались неистово и все полегли рядом с телом своего предводителя. После того как со всеми взрослыми мужчинами было покончено, воинов Шамира уже ничто не могло остановить: раненые добивались, убитые обезглавливались, с тела аль-Хусейна была сорвана вся одежда, а в шатрах, где укрывались женщины и малолетние дети, начался грабеж. Тем самым было нарушено обещание, данное халифом Му'авийей I, не причинять вреда потомкам Али. Подоспевший Омар ибн Са'ад остановил мародерство, потребовал вернуть личные вещи, но награбленное никто и не подумал возвращать.

На поле боя осталось лежать 72 убитых и обезглавленных соратника аль-Хусейна и 88 воинов войска Омара. В числе ближайших родственников шиитского имама, павших под Кербелой, было три или четыре его сына, семь братьев, три сына аль-Хасана, четыре сына Абдаллаха ибн Джафара ибн Аби Талиба, три сына Муслима ибн Акила и четыре его брата. Из всех Алидов мужского пола были пощажены как несовершеннолетние два сына аль-Хасана — Омар и аль-Хасан, а также заболевший незадолго до этого трагического дня сын аль-Хусейна, Али Асгар[407] (Али Младший)[408].

12 мухаррама (12 октября) войско Омара ибн Са'ада возвратилось в Куфу, и голова аль-Хусейна была брошена к ногам наместника Убайдаллаха. Сюда же были доставлены пленницы, среди которых выделялась Зайнаб, дочь Али и Фатимы, а также оставленные в живых дети. Убайдаллах сразу же послал гонцов в Дамаск и Медину с известием о победе.

Когда весть об убийстве аль-Хусейна достигла Медины, то, как гласят предания, город огласился воплями хашимиток, а дочь Акила ибн Аби Талиба вышла из дома и воскликнула: «Что вы скажете, если скажет вам Пророк: "Что вы сделали, вы, последний из народов, с моими родичами и семейством, [что вы ответите], если я осведомлюсь о них? Половина их — пленники, половина — покрыта кровью, не таково должно было быть воздаяние мне, когда я заповедал вам благое, а вы отплатили мне злом по отношению к моим родичам"»[409].

Какой была реакция халифа Йазида I на события в Кербеле? В зависимости от религиозных или политических пристрастий мусульманских авторов, она описывалась по-разному. Одни отмечали, что он был сильно обескуражен: «Никогда, — не уставал повторять он, — я не желал смерти дорогого мне человека»[410]. А когда пленных Алидов доставили в Дамаск, он не знал, как с ними обращаться. Поначалу он чуть было не отдал Фатиму, дочь Али и внучку Пророка, какому-то сирийцу без заключения брака (т. е. как рабыню), но, получив гневную отповедь от ее сводной сестры Зайнаб, сменил гнев на милость[411]. По другим данным, Йазид не был столь сентиментален: когда голову аль-Хусейна доставили в Дамаск (1 сафара 61 г. х.), халиф положил ее перед собой, ударом палки выбил у нее передние зубы и сказал: «Не будь я потомком Хиндифа, если я не отомщу сынам Ахмада [т. е. Алидам] за то, что он сделал. О, если бы мои предки при Бадре видели страдания хазраджитов от [ударов] копий, они прославили бы Бога и просияли бы от радости и сказали бы: "О, Йазид, не спрашивай!" Мы убили главу старейшин [Алидов] и посчитались с ними за Бадр, и [счет] выровнялся»[412].

Где был искренен Йазид, а где лицемерил, сказать теперь трудно. Как бы то ни было, но все женщины и дети были отправлены в неприкосновенности обратно в Медину и окружены подобаемым им почетом.

Потомки сыновей аль-Хасана — Хасаниды (шарúфы ) и аль-Хусейна Хусейниды (сейúды ) в дальнейшем на протяжении столетий играли важную роль в религиозно-политической борьбе между двумя главными течениями в исламе — суннизмом и шиизмом. Шарифам и сейидам все мусульмане должны были оказывать особое уважение: человеку, обидевшему прямых потомков Пророка, грозила всеобщая ненависть. Им нужно было помогать, превозносить их добродетели, умалчивать их недостатки. Им следовало отдавать то, что они хотели бы иметь. Богатые невесты во все времена почитали за честь выйти замуж за бедняка-Алида. В X в. шииты в Куме предлагали 30 тыс. дирхемов только за часть одежды одного из бывших еще в живых Алидов[413].

Для всех шиитов «мщение за аль-Хусейна» стало основным лозунгом, принесшим династии Омейядов столько же вреда и забот, сколько поднятый во времена Му'авийи I клич «мщение за Османа» послужил ей на пользу. Даже выпив воды, истый шиит обязан сказать: «Да проклянет Аллах Йазида!» В представлении шиитов аль-Хусейн стал великомучеником, первый месяц мухаррам, в котором произошла «трагедия Кербелы», начал ежегодно отмечаться как месяц траура, поста и скорби, а день 10 мухаррама стал днем поминовения (ашýра ) павшего имама.

Характерно, что в религиозном культе суннитов мотив мученичества не получил развития, так как суннизм в дальнейшем стал в большинстве стран исламского мира официальным государственным или господствующим вероисповеданием. И, напротив, в гонимых и, как правило, тайных общинах шиитов различных толков идея величия мученичества, воплощенная в трагических судьбах членов и потомков семьи Али, была и до сих пор остается одной из руководящих.

После гибели аль-Хусейна гробница, сложенная сострадательными людьми в Кербеле для его обезображенного тела, сделалась местом паломничества для всех, кто тайно жаждал свержения дамасских халифов[414]. Уже в 684 г. (65 г. х.) стали возноситься молитвы у могилы имама и мученика, не прерывающиеся до сих пор[415]. Сотни тысяч паломников ежегодно стекаются к Машхад-Хусейну, Ка'абе шиитского мира, чтобы отдать почести внуку Пророка. В Кербеле был погребен и аль-Аббас ибн Али, сводный брат аль-Хусейна (сын Али и Умм аль-Банин), погибший вместе с ним и также причисленный к святым шиитским имамам[416].

По преданиям, когда раненый аль-Хусейн попросил воды, аль-Аббас велел вырыть колодец, но тот воды не дал. Тогда аль-Аббас вскачь бросился к источнику, наполнил бурдюк водой, но на обратном пути наткнулся на неприятельского воина, попытавшегося отнять воду. Аль-Аббас сопротивлялся, и враг отрубил ему руку. Аль-Аббас подхватил бурдюк другой рукой, и противник отрубил ему вторую руку. На сей раз аль-Аббас схватил бурдюк зубами, но и тогда сосуд с драгоценной влагой был проткнут копьем. С тех пор, гласят шиитские предания, в этом месте бьет родник[417].

По традиции шииты именовали всех потомков Али и Фатимы шахами и при поминовении имама аль-Хусейна восклицали: «Шах Хусейн, вах Хусейн». Отсюда и произошло название плача по внуку Пророка, передаваемое по-русски как шахсей-вахсей .

На этот период падает зарождение шиитской письменной религиозно-исторической литературы, центральное место в которой занимали своды генеалогий Алидов — ансабы , и шиитских преданий — хабары. Ранним и наиболее выдающимся представителем этого направления был перс Мухаммед ибн Са'иб аль-Калби (ум. в 763 г.). Среди его последователей стоит упомянуть проалидского историка Лута ибн Йахйу (ум. в 770 г.); сына Мухаммеда ибн Са'иба, автора 150 сочинений Хишама ибн Мухаммеда (ум. между 819 и 822 гг.); историка Насра ибн Музахима аль-Минкари (ум. в 827 г.); Ибрахима ибн Мухаммеда ас-Сакафи (ум. в 896 г.); автора 160 сочинений Абу Мухаммеда аль-Фадла ан-Нишапури (ум. в 874 г.) и аль-Хасана ибн Мусу ан-Наубахти (ум. в 911 г.).

Итак, как повлияла гибель аль-Хусейна на соотношение главных политических сил в Халифате?

После смерти шиитского имама самым влиятельным действующим лицом в Мекке стал Абдаллах ибн аз-Зубайр, пользовавшийся поддержкой трех влиятельных курейшитских родов — асад, зухра и джумах. Он не присягнул халифу Йазиду I, но и некоторое время не проявлял открытой враждебности. Однако после «трагедии Кербелы» Ибн аз-Зубайр выступил с резкой критикой и дамасского халифа, и куфийцев, которые предали аль-Хусейна. Своего рода «идеологическое обеспечение» притязаний Ибн аз-Зубайра было возложено на его брата Урву — до сих пор почитаемого среди мусульман за составление письменного свода биографии Пророка.

Йазид I после двух неудавшихся попыток дипломатическим путем приструнить мекканских оппозиционеров решил применить военную силу. Командовать походом на Мекку вызвался давно враждовавший со своим братом Амр ибн аз-Зубайр. В битве между войсками двух братьев победа оказалась на стороне Абдаллаха, а Амр попал в плен. Третий сын аз-Зубайра, Убайд, попытался было заступиться за брата, однако победитель был непреклонен: Амр был подвергнут жестокому бичеванию, от которого умер, а после смерти его тело было распято.

Напомним, что все эти братья были сыновьями аз-Зубайра ибн аль-Аввама, выступившего в свое время, как мы помним, против Али в борьбе за халифат. Они удивительным образом были связаны родственными узами с самыми почитаемыми в исламе людьми. По отцовской линии — были внучатыми племянниками Хадиджи, жены Пророка, а самому Пророку приходились двоюродными внучатыми племянниками, по материнской же линии — являлись внуками первого «праведного» халифа Абу Бакра (сыновьями Асмы) и были соответственно племянниками Аиши, любимой жены Мухаммеда.

Весной 683 г. против дамасского халифа открыто выступили жители Медины. При этом они не стали присягать Абдаллаху ибн аз-Зубайру, считая, что халиф должен быть избран советом. Перепуганные омейяды, жившие в Медине, всем скопом, с семьями и домочадцами, бросив нажитое, бежали из своих домов, найдя прибежище на обширном подворье Марвана ибн аль-Хакама. Марван тут же сообщил о бедственном положении сородичей в Дамаск Йазиду I. Разгневанный халиф приказал снарядить войско для подавления мятежа. Ополчение сирийцев численностью, по разным данным, от 4 до 27 тыс. человек возглавил старый и больной Муслим ибн Укба. Йазид приказал ему дать мединцам три дня на размышление, а затем овладеть городом и отдать войску на три дня на разграбление.

Получив известие о походе сирийцев, жители Медины изгнали из города омейядов, заставив их поклясться в своем нейтралитете, и стали готовиться к обороне. Они укрепили город и даже восстановили ров, выкопанный при Мухаммеде по совету Салмана аль-Фариси. И когда в 20-х числах августа 683 г. сирийское войско подошло к Медине, то оно смогло убедиться в серьезности намерений его жителей противостоять врагу.

Муслим ибн Укба дал мединцам три дня на размышление и, получив отказ сдаться, несколько раз безуспешно пытался овладеть городом. 27 августа на лавовом поле, харре , у восточных окраин города развернулось генеральное сражение. Все шло к тому, что сирийцы понесут тяжелое поражение, однако «битве при харре», к несчастью для жителей Медины, не суждено было стать второй «битвой у рва». Все решило предательство членов племени бану аль-харис, предоставивших проход в город через свои владения сотне всадников во главе с Марваном ибн аль-Хакамом и его сыном Абд аль-Маликом. (Отметим, что эти двое оказались единственными из изгнанных из Медины омейядов, кто в нарушение клятвы согласился оказать содействие сирийцам.)

Заслышав звуки боя в черте города, мединцы стали покидать поле битвы, бросившись на защиту своих домов и семей. Войско халифа на плечах бегущих ворвалось в Медину и устроило жуткую расправу над ее жителями. Потери мединцев были очень большими. Источники говорят о 3,5 и даже 10 тыс. убитых горожан, не считая мухаджиров и ансаров, которых полегло, по разным оценкам, от 306 до 5 тыс. человек[418].

После двухнедельного пребывания в Медине Муслим ибн Укба повел свое войско на Мекку. В пути его болезнь обострилась, и он умер, успев передать общее руководство походом аль-Хусейну ибн Нумайру аль-Кинди. 25 сентября Ибн Нумайр подошел к городу, где занял оборону Абдаллах ибн аз-Зубайр.

Убедившись после нескольких незначительных стычек в непреклонности Абдаллаха, Ибн Нумайр пошел на небывалый шаг — он установил катапульту на горе Абу Кубайс, возвышающейся с юга над мечетью Ка'абы, и приказал подвергнуть обстрелу исламскую святыню. Масштабы урона, нанесенного мечети, неясны до сих пор. Одни источники говорят, что камнем из катапульты был расколот Черный камень, другие утверждают, что Ка'аба пострадала несколькими днями позже, 31 октября 683 г., когда мечеть почти полностью сгорела и Черный камень пострадал в результате этого случайного пожара[419].

Чем завершилось бы противостояние у стен Мекки, сказать теперь трудно, так как совершенно неожиданно из Дамаска было получено известие о кончине халифа Йазида I. 10 ноября 683 г. во время охоты пьяный Йазид упал с лошади и разбился насмерть. Сирийское войско сняло осаду города и вернулось в Дамаск.

Примерно за год до этого Йазид I назвал своего преемника — старшего сына Му'авийу, и ближайшее окружение халифа присягнуло ему как наследнику. Этот выбор был неудачным, так как болезненный и слабый духом Му'авийа II был совершенно непригоден к роли руководителя страной. Кроме Сирии, практически все провинции отказались присягнуть новому халифу или заняли выжидательную позицию.

В начале 684 г. безвластие в стране достигло своего апогея, и Му'авийа II объявил о своем отречении от власти и готовности с согласия уммы назначить своего преемника. Однако он не успел сделать ни того, ни другого. После трех месяцев правления, примерно 10 февраля, халиф скоропостижно скончался, пав жертвой эпидемии чумы. Незадолго перед этим мать Му'авийи И, Умм Хашим, уговаривала его назначить преемником его брата и собственного сына — Халида, но тот так и не принял окончательного решения.

В этих условиях на авансцену политической жизни Халифата вновь выходит Абдаллах ибн аз-Зубайр. Перестав быть мятежником (Му'авийе II он не присягал), Ибн аз-Зубайр 29 февраля или 2 марта 684 г. (7 или 9 раджаба 64 г. х.) в Мекке объявил себя халифом. Востоковедная традиция именует его «антихалифом». В течение 2–3 месяцев ему присягнули провинции и крупные города, за понятным исключением Сирии и Дамаска. «Отказниками» объявили себя лишь некоторые, правда влиятельные, религиозно-политические силы и знатные мусульмане. Сочли себя обманутыми хариджиты, проповедовавшие, как и прежде, идею избрания халифа советом-шурой, а также шииты, признававшие авторитет только имамов-Алидов. Решительным противником восхождения Ибн аз-Зубайра к вершинам власти был бескомпромиссный Убайдаллах ибн Зийад. Враждебно восприняли мекканского халифа омейяды, а также такие родовитые мусульмане, как Абдаллах ибн Омар ибн аль-Хаттаб и сводный брат шиитских имамов аль-Хасана и аль-Хусейна, Мухаммед ибн аль-Ханафийа.

Мухаммед ибн аль-Ханафийа был сыном халифа Али от рабыни-пленницы из арабского племени ханифа по имени Хаула бинт Джафар ибн Кайс ибн Саслама. Она досталась ему в качестве доли добычи, захваченной мусульманами после победы над восстанием «лжепророка» Мусайлимы (633–634). Отсюда и прозвище Мухаммеда — Ибн аль-Ханафийа, т. е. «Сын ханифитки». По преданиям, этот сын четвертого «праведного» халифа отличался выдающимися способностями и был безгранично предан делу шиитов.

В июне 684 г. некоторые противники Абдаллаха ибн аз-Зубайра собрались вместе, чтобы прийти к согласованному решению относительно кандидатуры халифа, которую можно было бы противопоставить мекканскому «самозванцу». Обсуждались три персоны: Халид ибн Йазид, Марван ибн аль-Хакам и Абдаллах ибн Омар. Халид сам не рвался к высшей власти и был человеком иного склада: его интересовали науки и переводческая деятельность. Абдаллаху при обсуждении было сказано, что при всех его достоинствах он человек слабый и не сумеет надлежащим образом возглавлять умму. Тем самым шансы Марвана на халифат резко возросли. К тому же в эти дни он женился на матери Халида и вдове халифа Йазида I, Умм Хашим, отодвинув конкурента в родственном отношении на ступень ниже[420]. Фигура Марвана была компромиссной, она устраивала многих, и поэтому решено было остановиться на ней. Так двоюродный брат и главный советник «праведного» халифа Османа получил власть, став родоначальником младшей ветви династии Омейядов — Марванидов. Вскоре нового халифа признала вся Сирия, власть над которой была поделена между новыми людьми: Палестина досталась старшему сыну Марвана, Абд аль-Малику, Химс Халиду ибн Йазиду, а Дамаск — Амру ибн Са'иду ибн аль-Асу по прозвищу аль-Ашдак («Большеротый»), троюродному брату нового омейядского халифа.

Вскоре после утверждения в Сирии халиф Марван I предпринял поход для завоевания Египта, признавшего власть мекканского «антихалифа» Абдаллаха ибн аз-Зубайра. После череды сражений в декабре 684 г. Египет был покорен. Наместником этой провинции халиф оставил своего сына Абд аль-Азиза.

Ранней весной 685 г. Марван I принял решение объявить наследником своего сына Абд аль-Малика, поводом для чего будто бы послужили слова аль-Ашдака: «Это дело [т. е. халифат] будет моим после Марвана». Этому решению воспротивились многие видные омейяды, и еще не известно, чем закончилась бы борьба за власть в Халифате, как неожиданно 7 мая 685 г. (27 рамадана 65 г. х.) Марван скончался. Причины смерти дамасского халифа не были ясны даже для ранних мусульманских историографов: одни считали, что он умер своей смертью, другие объясняли ее эпидемией чумы, охватившей территории от Басры до Египта, третьи обвиняли Умм Хашим, которая якобы отравила или задушила мужа за отказ признать ее сына Халида наследником престола[421]. Так или иначе, во главе Омейядского халифата, в который входили лишь Сирия и Египет, стал зрелый 39-летний человек, приобретший большой военный и административный опыт, необходимый для того, чтобы восстановить былое единство государства.

По описаниям современников, Абд аль-Малик, еще живя в Медине, посещал занятия мухаддисов, любил поэзию. Он был скуповат и падок на неумеренные восхваления и лесть.

В отличие от тучных и приземистых Али и Му'авийи, он был строен, несколько выше среднего роста, большеглазый, с большим с горбинкой носом[422].

Для того чтобы развязать себе руки для наведения порядка в халифате, Абд аль-Малику необходимо было в первую очередь устранить угрозы со стороны Византии. Император Константин IV Погонат (668–685), воспользовавшись ослаблением власти династии Омейядов, вытеснил арабов с Кипра, Крита, Родоса и захватил важнейшие приморские города Сирии и Палестины — Аскалон, Кайсарийу, Акку и Сур. Под властью халифа остались лишь континентальная Сирия и Египет, где наместником был его брат Абд аль-Азиз. Дамаск вынужден был пойти на подписание невыгодного договора, по которому сделал некоторые территориальные уступки и обязывался платить Византии по 1 тыс. динаров, одному рабу и одному породистому коню за каждый день мира[423].

Некогда единое мусульманское государство и общество было теперь расколото на четыре лагеря: помимо вступивших в борьбу за власть Абд аль-Малика и Абдаллаха ибн аз-Зубайра самостоятельными политическими силами выступали шииты и хариджиты.

Расправа с имамом аль-Хусейном явилась моральным шоком для шиитов, и видные представители Алидов — Мухаммед ибн аль-Ханафийа и Али Асгар ибн аль-Хусейн — не высказывали желания возглавить борьбу против убийц и держались подчеркнуто лояльно по отношению к омейядским халифам. Исполненные виной перед убитым внуком Пророка (сами пригласили к себе, а потом предали) шииты Куфы в сентябре 681 г. решили развернуть борьбу под лозунгом «мщение за аль-Хусейна». Ядром тайного союза стали пять соратников халифа Али, ни один из которых не был моложе 60 лет, — Сулайман ибн Сурад аль-Хуза'и, аль-Мусаййаб ибн Наджаба аль-Фазари, Абдаллах ибн Са'ад аль-Азди, Абдаллах ибн Ва'л ат-Тайми и Рифа'а ибн Шаддад аль-Баджали. Главой «кающихся» заговорщиков (араб. — таввабуна ) был избран Сулайман ибн Сурад — один из тех, кто годом ранее, как мы помним, призвал аль-Хусейна в Куфу. Союз быстро разросся, и осенью 684 г. 5 тыс. восставших выступило в поход на север с целью или отомстить, или погибнуть. Шиитское ополчение в пути задержалось на пять дней, чтобы помолиться и покаяться у могилы аль-Хусейна в Кербеле, затем переправилось через Евфрат и, миновав Анбар и Киркисийю, двинулось вверх по течению левого притока Хабура. Здесь в начале января 685 г. они столкнулись с 2-тысячным авангардом сирийских войск под командованием аль-Хусейна ибн Нумайра аль-Кинди. Сулайман ибн Сурад обратился к противнику с предложением отречься от халифа Марвана I, выдать Убайдаллаха ибн Зийада и согласиться на передачу власти «семье Пророка». Сирийцы, со своей стороны, потребовали, чтобы «кающиеся» присягнули халифу, выдали главарей и возвратились по домам. Не придя к соглашению, стороны приступили к сражению, прервавшемуся с наступлением темноты. Наутро к сирийцам подошли основные силы (8 тыс. человек), и исход вновь развернувшейся битвы стал ясен. Сулайман был сражен стрелой, ряды шиитов быстро таяли, но сумели продержаться до наступления темноты. Ночью Рифа'а ибн Шаддад увел остатки войска на восток. Тем самым он спас оставшихся в живых и раненых куфийцев от верной гибели.

Независимо от «кающихся» действовал другой лидер шиитской оппозиции — аль-Мухтар ибн Аби Убайд, который в 680 г. дал прибежище в Куфе эмиссару имама аль-Хусейна Муслиму ибн Акилу. После трагических событий в Кербеле он, как мы помним, был брошен в темницу. Позднее он получил освобождение, вернулся в Куфу и вновь занялся пропагандой шиизма, объявив себя уполномоченным третьего, после аль-Хасана и аль-Хусейна, шиитского имама — Мухаммеда ибн аль-Ханафийи.

Надо сказать, что после гибели аль-Хусейна часть шиитов, последователи аль-Мухтара, их называли еще кайсанитами[424] , признала «Сына ханифитки» своим имамом из-за отсутствия другого влиятельного Алида — почти все они погибли при Кербеле, а оставшиеся в живых дети имамов на этот период были еще малолетними. Но большинство шиитов, отдавая должное происхождению Ибн аль-Ханафийи, все же не считало его имамом, поскольку он не был сыном Фатимы и прямым потомком Мухаммеда. Считалось, что права главы рода Пророка после гибели аль-Хусейна перешли к его племяннику аль-Хасану ибн альХасану, а после его смерти (708 г.) — к его сыну Зайду ибн аль-Хасану.

В октябре 685 г. в Куфе было поднято шиитское восстание, и вскоре город после сложных перипетий оказался захваченным. Летом следующего года куфийская знать подняла мятеж против шиитов, воспользовавшись тем, что город покинул союзник аль-Мухтара, Ибрахим ибн аль-Малик аль-Аштар, сын главы ополчения куфийцев, выступивших против «праведного» халифа Османа почти 30 лет тому назад. Но все было тщетно: это выступление было подавлено, а потом начались казни жителей Куфы. Казнили не за участие в мятеже, а во имя осуществления мести за кровь аль-Хусейна. Куфийцев вытаскивали из домов и со связанными руками приводили к аль-Мухтару, который выявлял участников убиения шиитского имама и его родичей. Шамиру ибн Зу'-л-Джаушану удалось бежать, но е


убрать рекламу






го сумели выследить и убить. Омар ибн Са'ад ибн Аби Ваккас, хотя и не принимал участия в восстании, был убит в своем доме как враг аль-Хусейна. Отрубленные головы главных виновников были отосланы Мухаммеду ибн аль-Ханафийе[425].

Персидские мавали, составлявшие основную ударную силу войска аль-Мухтара, впервые за последние 50 лет получили возможность возвысить себя над арабами. Они под благовидным предлогом поиска убийц аль-Хусейна сделали все, чтобы покарать лиц, так сказать, «арабской национальности». От разгула этой стихии могла лишь спасти, да и то не всегда, только принадлежность к «партии Али».

Умерщвление убийц аль-Хусейна оказалось публичной пощечиной Омейядам и их ставленнику Убайдаллаху ибн Зийаду. Для того чтобы закрепить успех, в конце июля 686 г. аль-Мухтар направил к Мосулу против Убайдалллаха войско под командованием Ибрахима ибн аль-Малика аль-Аштара. 6 августа (10 мухаррама), в день ашуры, в 30–35 км восточнее Мосула произошло сражение, завершившееся полной победой шиитов. Их главные противники — Убайдаллах ибн Зийад и аль-Хусейн ибн Нумайр пали в этом бою, а войска были рассеяны. Свершилась месть за Кербелу. Боязнь преследований заставила многих куфийцев бежать в Басру, наместником которой был брат мекканского «антихалифа» Мус'аб ибн аз-Зубайр.

Вскоре после этой победы сподвижники аль-Мухтара ибн Аби Убайда распались на два противоборствующих лагеря: арабской знати, ашраф , и мавали из иранских низов, выступавших под лозунгом равенства всех мусульман. Аль-Мухтар принял сторону мавали, чем оттолкнул от себя ашрафов, вскоре изменивших движению. Шииты потерпели поражение от войск «антихалифа» Абдаллаха, а сам аль-Мухтар со своими сторонниками заперся в цитадели Куфы, выдержал четырехмесячную осаду и был изрублен на куски во время вылазки 3 апреля 687 г. (14 рамадана 67 г. х.). Мухаммед ибн аль-Ханафийа занял по отношению к восстанию шиитов выжидательную позицию: он не прибыл в Ирак и не присоединился к повстанцам, но и не отмежевался от них.

Так закончилось восстание шиитов, а с ним и попытка персов отвоевать себе равные с арабами права. Мщение арабов было ужасным — все плененные восставшие шииты были уничтожены. Шиизм, однако, не был окончательно искоренен, он незримо распространялся по провинциям Омейядского халифата с помощью тайной пропаганды.

Вызванная периодическими преследованиями необходимость вести пропаганду своих идей втайне привела к тому, что шииты разработали и со временем стали успешно применять принцип «благоразумного скрывания» своей веры — такийа  (араб. — «благоразумие», «осмотрительность»), или китман  (араб. — «сокрытие», «утаивание»).

Этот принцип восходит к одному произвольно истолкованному месту в тексте Корана: «Скажи: "Если вы скроете то, что в душах, или откроете это, узнает Аллах: ведь Он знает то, что в небесах и что на земле"»[426].

Такийа обязывает шиитов в случае преследования скрывать свои убеждения, выдавать себя за приверженцев других течений в исламе. При этом шиит должен сделать про себя оговорку: я не верю в то, что вынужден произносить вслух; я проклинаю врагов шиитов и их идеи.

Смерть Мухаммеда ибн аль-Ханафийи (700/701) вызвала раскол среди кайсанитов: одни полагали, что число шиитских имамов должно быть ограничено четырьмя — халиф Али и три его сына (аль-Хасан, аль-Хусейн и Ибн аль-Ханафийа), другие признали пятым имамом Али, сына Ибн аль-Ханафийи, и наконец, третьи — его старшего сына Абу Хашима Абдаллаха. Сторонники последнего стали называть себя хашимитами[427] .

Население Аравии, Ирака, Ирана и других восточных провинций государства подчинялось власти мекканского «антихалифа» Абдаллаха. Однако его власть была весьма ограниченной из-за постоянных волнений хариджитов. Они признавали законными халифами Абу Бакра и Омара и отказывались почитать Османа. Халифа Али, как мы помним, они поддерживали только до тех пор, пока он не согласился на переговоры с Му'авийей I. В результате к концу VII в. хариджиты не считались с властью ни омейядских халифов, ни «антихалифа» Абдаллаха, как, впрочем, не признавали авторитета и наследственных имамов Алидов.

В середине 80-х годов VII в. в среде хариджитов сложилось три секты — азракитов  (араб. — аль-азарика ), суфритов  (араб. — ас-суфрийа ) и ибадитов  (или абадитов , араб. — аль-ибадийа ).

Основателем наиболее крупной и влиятельной секты азракитов являлся Нафи' ибн аль-Азрак. По некоторым данным, он был сыном кузнеца-грека, уведенного арабами в плен и ставшего рабом, а потом вольноотпущенником. Последователи Ибн аль-Азрака образовали самую крайнюю и непримиримую хариджитскую общину экстремистов-фанатиков. Следуя наставлениям своего духовного главы, которого они называли «эмиром верующих», азракиты возвели в крайнюю степень принцип религиозного убийства (араб. — исти 'рад ). При этом, что любопытно, они не распространяли исти'рад на иудеев и христиан, полагая, что последние не изменили учениям своих пророков — Моисея и Иисуса. Выступая против всех и вся среди мусульман, Ибн аль-Азрак поднял восстание, но вскоре пал в сражении с отрядом басрийцев, которыми командовал Муслим ибн Убайс. Эта битва произошла у Дулаба на реке Карун в январе 685 г. (65 г. х.). А в мае 686 г. (шаввал 66 г. х.) основные силы азракитов были разбиты войсками под командованием аль-Мухаллаба ибн Аби Суфры в битве под Ахвазом.

Аль-Мухаллаб ибн Аби Суфра считается одним из выдающихся мусульманских полководцев. Действительно, не было ни одной военной кампании, возглавляемой им, которая не закончилась бы триумфом. Единственное, что всегда вызывало некоторое недоумение, так это частая смена политических пристрастий прославленного полководца. Вначале он много сделал для утверждения власти Му'авийи I. Затем несколько лет кряду служил Абдаллаху ибн аз-Зубайру, воюя и против шиитов-кайсанитов во время восстания аль-Мухтара, и против хариджитов всех мастей. После гибели «антихалифа», о чем мы будем говорить ниже, он вновь стал на сторону Омейядов и все силы направил на подавление хариджито-азракитской оппозиции.

После смерти Ибн аль-Азрака движение азракитов возглавил Катари ибн аль-Фуджа'а. Он был провозглашен «эмиром верующих» и еще в течение 15 лет вел активную борьбу, пока не погиб с остатками азракитского ополчения в Табаристане в 699 г.

Основателем хариджитской секты суфритов считается Зийад ибн аль-Асфар, от насаба («отчества») которого община и получила свое название (суфр  — мн. ч. от асфар ). В противоположность азракитам, суфриты отвергали практику убиения женщин и детей своих противников, допускали возможность благоразумного скрывания веры — такийа, не считали неверующими тех, кто воздерживался от участия в восстаниях и т. д. Показательно, что одним из имамов суфритов был известный поэт-мистик Имран ибн Хиттан (ум. в 703 г.), ярый противник четвертого «праведного» халифа Али.

Наиболее умеренная хариджитская секта ибадитов также получила название от насаба своего основателя Абдаллаха ибн Ибада (ибн Абада). Когда в 684 г. среди хариджитов Басры произошел раскол и азракиты выступили против Омейядов, то Абдаллах ибн Ибад со своими последователями остался в городе, отказавшись от вооруженной борьбы. Подлинным идеологом и учителем ибадитов считается Джабир ибн Зайд, выходец из Омана (ум. ок. 717 г.).

В догматике ибадитов нашли отражение многие религиозные воззрения суннитов. В противоположность остальным хариджитам, они не считали «неверующими» своих противников из числа мусульман, отвергали убийство по политическим или религиозным мотивам.

Характерной особенностью вооруженной борьбы хариджитов было активное участие в ней женщин. Особенно прославилась азракитская героиня Умм Хаким (90-е годы VII в.). В сражениях, как говорят, она сама искала смерти, объясняя свое самопожертвование просто: «Мне надоело мыть и натирать маслом мою голову; разве здесь нет никого, кто избавит меня от этой обузы?»

Наместник Ирака Убайдаллах ибн Зийад, чтобы охладить неуемный пыл хариджиток, приказал обнажать их погибшие тела и оставлять в голом виде на поле битвы[428].

Значительную активность в борьбе с политическими противниками проявляли и иракские шииты, традиционно имевшие обширные связи и влияние в Куфе. Войска «антихалифа» Абдаллаха и его брата Мус'аба буквально обессилели в кровавой войне с хариджитами и шиитами, что, в конечном итоге, облегчило Омейядам задачу усмирения и подчинения Ирака. Преодолев непродолжительное, но упорное сопротивление шиитов, войска халифа Абд аль-Малика в 691 г. вошли в Куфу.

Уже в следующем году возобновились военные действия в Хиджазе, население которого находилось под властью «антихалифа» Абдаллаха. Пребывая в Мекке, он после потери Ирака продолжал настаивать на том, чтобы мусульманские паломники по прибытии в «святую землю ислама» приносили присягу ему. Чтобы лишить своего противника возможности вести пропаганду среди «правоверных» вне Аравии, Абд аль-Малик решился на неординарный шаг: он разрешил мусульманам совершать хадж не в Мекку, а в Иерусалим.

Против родины самого Пророка им было направлено войско под командованием аль-Хаджжаджа ибн Йусуфа, происходившего из влиятельного рода ахлаф племени сакиф, населявшего Таиф. После 5-недельной осады и обстрела Мекки из катапульт нападавшие штурмом овладели городом (692 г.). Когда враги ворвались в Мекку, Абдаллах ибн аз-Зубайр обратился за советом к своей матери и получил-от нее наказ: держаться до конца.

Этой бескомпромиссной и решительной женщиной была Асма, дочь «праведного» халифа Абу Бакра и сестра Аиши. Несмотря на свой весьма преклонный возраст — ей уже исполнилось 100 лет, — она, по свидетельству очевидцев, вполне сохранила умственные способности, у нее были целы все зубы, и седина еще не затронула ее волос[429].

Мекканский «антихалиф» храбро сражался и погиб у стен Ка'абы. По приказу аль-Хаджжаджа голова убитого была послана халифу Абд аль-Малику в Дамаск, а тело распято на виселице.

Для окончательного подчинения Ирака Омейядам необходимо было положить конец хариджитской крамоле и подавить шиитскую опозицию. Дамасский халиф назначил своим наместником в Басре безраздельно преданного себе 33-летнего аль-Хаджжаджа ибн Йусуфа. Новый наместник прибыл к месту службы в ноябре 694 г. (раджаб 75 г. х.) и до самой смерти в 714 г. в течение 20 лет оставался полноправным властителем всех восточных провинций Омейядского халифата (в 697 г. ему были переданы в управление еще и Хорасан, и Сакастан).

В молодости аль-Хаджжадж был преподавателем арабской грамматики и интереса к филологическим дисциплинам и риторике не утратил до конца жизни. Его первая проповедь в мечети Куфы, наполненная стихами, поразила слушателей и до сих пор считается у специалистов прекрасным образцом арабского ораторского искусства. Поразительно то, что она и в наше время изучается в арабских школах, выступая в качестве эталона риторики. Мы можем привести ее фрагмент: «Жители Ирака, я вам не винная ягода, которую можно сдавить, и не верблюд, которого можно запугать, гремя старым бурдюком…, меня послал к вам повелитель правоверных. Давно уж вы упорствуете в заблуждении, блуждаете в своем ослеплении. Клянусь Аллахом! Я буду драть кожу с вас и буду бить, как ветви мимозы, и исколочу вас, как бьют чужого верблюда»[430].

Аль-Хаджжадж занимался редактированием Корана, сбором арабского фольклора, ему приписывают проведение реформы арабской письменности — введение диакретических точек и надстрочных и подстрочных знаков (араб. — харакат ). Это нововведение позволило осуществить более или менее однозначную огласовку текста Корана, несколько сводящую на нет разночтения священного Писания мусульман. Основной вклад в этот труд внесли его единомышленники: Наср ибн Асим, Абу Сайд аль-Хасан аль-Басри и Йахйа ибн Йа'мур.

Стремление увеличить доходы, поступавшие из Ирака в Сирию, побудило аль-Хаджжаджа взять на себя заботу об экономическом возрождении подвластных ему территорий: благодаря его заботам расширялись посевные площади, прокладывались и восстанавливались каналы, осушались болота. Для осуществления этих изнурительных работ широко использовался труд рабов. Среди невольников было много чернокожих африканцев — зинджей , ввозившихся в Халифат работорговцами из Восточной Африки через остров Занзибар (араб. — Зиндж).

Не избежал аль-Хаджжадж и склонности к градостроительству: им был заложен город Васит («Срединный [город]», названный так потому, что располагался на равном расстоянии от Куфы, Басры и Ахваза), куда он и перенес свою резиденцию. Однако одним из главных достижений всесильного наместника на административном поприще стало проведение денежной реформы. Согласно приписываемому аль-Хаджжаджу «закону 700 года», подвластные ему мавали перестали пользоваться освобождением от уплаты подушной подати-джизйи, что, естественно, вызывало крайнее недовольство мусульман-неарабов, главным образом в Куфе и Басре. Вслед за этим такие же меры были приняты и в других провинциях Халифата, что противоречило уже цитированному нами 29 айату 9 суры Корана, согласно которому джизйей облагались только зимми. Нарушалось также и повеление «праведного» халифа Омара о запрете мусульманам приобретать в покоренных странах земельную собственность. Впрочем, оно в реальной жизни мало кем из завоевателей исполнялось, и многие земельные участки переходили в руки мусульман[431].

И все же отношение аль-Хаджжаджа к иноверцам, в особенности к «людям Писания», было весьма лояльным: «Поскольку они покорились и согласились платить налоги халифу, — говорил он, — больше от них, собственно, нечего требовать. Им разрешено поклоняться своим богам. Никому нельзя запрещать или мешать исповедовать свою религию»[432].

Правление и реформы аль-Хаджжаджа по-разному оцениваются источниками. У историков более позднего периода (после второй половины VIII в.) он и его предшественник Зийад ибн Абихи были на плохом счету. В памяти аль-Хаджжадж остался вдохновителем кровавого террора, развязанного в Ираке против оппозиции. Наместнику в Ираке не простили того, что за время его правления, как утверждали некоторые источники, от рук палачей погибло не менее 130 тыс. человек. В день его смерти в тюрьмах в ожидании расправы томилось 35 тыс. узников[433].

Известный мусульманский географ и путешественник, иранец по происхождению Абу-л-Касим ибн Хордадбех писал в своей «Книге путей и стран», что из-за чинимых аль-Хаджжаджем «насилия, притеснений и несправедливости» население Ирака (ас-Савада) смогло выплатить налогов в сумме лишь 18 млн дирхемов, в то время как «праведный» халиф Омар взимал с него налог в сумме 128 млн дирхемов[434].[435] (Не лишним будет отметить, что при Хосрове II эта сумма составляла 600 млн драхм.)

Более сдержанные исследователи, например А.В. Мюллер, характеризуют аль-Хаджжаджа как строгого, но справедливого правителя, действовавшего в духе своего времени — беспощадно там, где это было нужно, и при этом не ставшего тираном. После его смерти, человека, неограниченно управлявшего половиной Халифата, наследникам осталось лишь оружие, Коран и несколько сот дирхемов наличными. Местное население обязано ему тем, что при его преемниках, особенно при Халиде ибн Абдаллахе аль-Касри, в Ираке воцарился относительный покой[436].

С именами халифа Абд аль-Малика и его сына и преемника на троне аль-Валида I (705–715 гг., 86–96 г. х.) обычно связывают введение арабского языка в канцелярское производство. До этого, как мы помним, в этих целях использовались местные языки — греческий, персидский, коптский и др. В этом нововведении (начиная примерно с 700 г.) проявилось стремление арабов взять под контроль управление государственным аппаратом и работу налоговых и податных учреждений-диванов. Так, при аль-Хаджжадже арабский язык стал обязательным при ведении деловой переписке в Ираке[437]. С другой стороны — этим актом подчеркивалась незыблемость арабского присутствия на завоеванных территориях, что принуждало неарабов учить «язык ислама». Важно при этом отметить, что долгие годы пропаганда вероучения Мухаммеда велась исключительно по-арабски, и никому не могло прийти в голову попытаться перевести Коран или Сунну на «варварские» языки. Был выработан догмат о непереводимости священного Писания мусульман на какой-либо другой язык.

Поводом к возникновению этого догмата в Коране послужили слова аравийских иудеев: если проповеди Мухаммеда действительно являются божественным откровением, то он должен говорить на языке Торы, а не на «языке арабов». Отвечая им, Пророк возвестил, что откровения были ниспосланы ему «на ясном языке арабском»[438]. Тем самым родной язык основоположника ислама возводился в ранг «священного языка».

Распространение арабского языка воздвигло еще одну преграду между иранцами-мусульманами, вынужденными изучать «язык Корана», и зороастрийцами, питавшими неприязнь ко всему исламскому. Однако уже никто и ничто не могло остановить процесс превращения арабского языка в «латынь Востока». Он стал языком науки, изящной словесности, «средством межнационального общения». И в этом контексте наиболее продуктивными и взаимополезными оказались культурно-языковые связи арабов и персов.

Нам достаточно будет здесь привести всего лишь один пример. Иранец Розбех, принявший ислам и взявший себе «подобающее» имя — Абдаллах, более известный в мировой культуре как Ибн аль-Мукаффа (724–759), стал наиболее известным тружеником на ниве перевода персидских сочинений на арабский язык. Одним из великих трудов, переведенных им впервые на арабский язык, стала сасанидская хроника «Хвадай намак» («Худай-намэ» — «Книга владык»), которую впоследствии мусульманские историографы выборочно использовали в качестве основы при составлении своих описаний мировой истории. Значение труда Ибн аль-Мукаффы для мировой культуры может быть достаточно оценено только тем, что оригинал текста «Книги владык» не сохранился, и он дошел до нас исключительно в арабском переводе.

Ибн аль-Мукаффа положил начало обширной литературе арабских сказок, переведя на арабский язык попавшие в Иран из Индии эпосы «Зеркало владык» и «Калила и Димна», вошедшие позднее вместе со сборником индо-иранских сказок «Хезар эфсане» («Тысяча сказок») во всемирно известный цикл «Тысяча и одна ночь» («Альф лайла ва лайла»).

Считается, что текст «Калилы и Димны», впрочем, как и шахматы, привез в Иран придворный врач Хосрова I Ануширвана, выходец из Индии по имени Барзуйа.

Вместе с арабским языком в письменность персов проник арабский алфавит, вытеснивший прежний пехлевийский шрифт арамейского (семитического) происхождения. В поэзии персидский язык (точнее, новоперсидский — фарси , или дари ) возродился лишь к началу IX в., в историческую и географическую литературу он получил доступ во второй половине X века, а в суфийскую литературу — в XI в. Но и после этого арабский язык сохранил преобладание в точных науках, философии, праве и мусульманской теологии.

При Абд аль-Малике и аль-Валиде I началось введение новой единой денежной системы. Она предусматривала изъятие из обращения византийских золотых и иранских серебряных монет с христианскими крестами и изображениями Хосрова и замену их на арабские золотые динары и серебряные дирхемы с исламской символикой и надписями-легендами.

Иранцы-мусульмане сумели несколько ослабить эти удары, представляя ислам как частично «иранскую» религию. Повсеместно распространялись хадисы о значительном влиянии на Пророка знакомого нам исторического персонажа — Салмана аль-Фариси, отрекшегося от зороастризма в пользу христианства, а затем примкнувшего к Мухаммеду и ставшего фактически членом его семьи.

Еще одним важным элементом «иранизации» ислама была появившаяся легенда о том, что второй сын «праведного» халифа Али, шиитский имам аль-Хусейн, женился на плененной дочери шахиншаха Йездигерда III, царевне (шахрбану) по имени Джаханшах.

Легенда гласит, что еще при «праведном» халифе Омаре в Медину привезли трех плененных дочерей последнего властвовавшего Сасанида. Их поначалу хотели было разделить как военную добычу среди воинов наряду с прочими пленницами, однако Али ибн Аби Талиб воспротивился этому. С согласия халифа, говорит предание, дочери шахиншаха были выданы замуж за сыновей Абу Бакра, Омара и Али[439].

Эта, вымышленная или нет, шахрбану Джаханшах будто бы была переименована в Салафу и не позднее 654/55 г. родила аль-Хусейну сына — Али Асгара, будущего четвертого шиитского имама, а также несколько дочерей. Вот почему многие новообращенные иранцы примыкали к шиитам, что автоматически ставило их в оппозицию Омейядам[440]. Основываясь на этом не вполне достоверном событии, они признавали потомков шиитского имама-великомученика законными наследниками и преемниками сасанидских властителей.

История с «династическим браком» аль-Хусейна и одной из шахрбану не находит безоговорочной поддержки у более поздних исследователей, считающих, что матерью Али Асгара была другая персидская рабыня-пленница. (Существует, впрочем, версия, что шахрбану была выдана замуж за старшего сына Али — аль-Хасана[441].) Тем не менее следует помнить о том, что народные представления о собственной истории бывают порой порождены не событиями, происшедшими в действительности, а вымышленными обстоятельствами. И вряд ли во всемирной истории первые превалируют над вторыми. «Следует все время учитывать, — отмечает по этому поводу профессор Гарвардского университета Ричард Фрай, — что сам подход к истории на древнем Востоке отличался от нашего. То, что мы воспринимаем как легенды и мифы, составляло часть религиозных воззрений и трактовалось как действительно "реальное", достоверное, в совершенно ином значении, чем для нас»[442].

Характерно, что все без исключения гробницы: имама аль-Хусейна, его легендарной жены-сасанидки и их детей — до настоящего времени почитаются как арабами, так и иранцами.

Аль-Мас'уди, в начале X в. посетивший окрестности г. Рей, описал святилище сасанидской царевны — гробницу Биби шахрбану, как ее именовали мусульмане. Сюда, пишет он, со- всего халифата стекались паломники, среди которых особенно много было женщин, веривших в то, что покоящаяся здесь святая может помочь счастливо выйти замуж, облегчить тяжесть родов и т. п.[443].

Несмотря на прогресс арабо-иранской интеграции, оппозиционные официальным властям религиозно-политические течения еще не лишились питательной почвы. В начале VIII в. в среде мавали восточных провинций Омейядского халифата возникло движение шу'убийа[444] . Оно вылилось в своего рода идеологическую борьбу неарабских народов, главным образом персов, против арабской гегемонии. Шу'убиты не были противниками ислама, они выступали против его узкоарабского характера, за, так сказать, «космополитический ислам» и пользовались при общении языком Корана. Современные исследователи не находят свидетельств их участия в антиисламских движениях[445]. Великий аль-Бируни (заметим — перс по национальности) позднее писал, что исламский мир держится на духе арабского языка, а он сам предпочитает быть обруганным по-арабски, чем услышать восхваление на персидском языке[446]. Сознавая свое культурно-историческое превосходство над арабами, персидские участники движения выдвигали требования об уравнении в правах персов и арабов и даже о предоставлении первым преимущественного положения.

Один из первых шу'убитов, персидский поэт Исмаил ибн Йасар, оскорбленный высокомерием и чванливостью арабов, публично читал свои стихи:



«Мои предки были царями,
они носили роскошные одеяния и тяжелые доспехи, выступая, как львы.
И если ты спросишь, тебе скажут, что наш народ превосходит всех
благородством…»

Другой персидский поэт, Абу Са'ид Рустами, выражался еще резче:



«Арабы похваляются, что они владеют всем миром и повелевают
всеми народами.
Почему не похваляются они тем, что они овечьи пастухи
и верблюжьи погонщики?»[447].

Обращаясь заочно к самому Пророку, слепой от рождения персидский поэт Бушшар ибн Бурда написал следующие дерзкие кощунственные строки:



«Неужели ты, сын пастуха, рожденный женой пастуха,
Пытаешься соперничать в славе с племенем благородных?
Ты обречен на неудачу! Ведь прежде, когда ты хотел пить,
Ты лакал воду вместе с собакой из дождевой канавы!»

А вот слова знаменитого арабского поэта Абу Нуваса:



«Мне говорят: "Вспомнил бы ты в стихах кочевье племени асад!
Да не будет обильно твое молоко!"
Скажи, что это за племя асад?
Не заимствуй у бедуинов ни их развлечений, ни их образа жизни.
Ведь жизнь их — бесплодная земля…
Куда там кочевью до дворцов Хосрова!»[448].

В то же время в ряде восточных провинций Халифата (Фарс, Керман и др.) население продолжало открыто исповедовать огнепоклонство, а жители Шираза не носили даже отличительного знака на одежде, и поэтому они «ничем не отличались от жителей-мусульман»[449].

В начале VIII в. очередное брожение охватило идеологическую среду ислама. Два авторитетных мусульманских религиозных деятеля Васил ибн Ата и Амр ибн Убайд — разошлись во взглядах со своим учителем аль-Хасаном аль-Басри и образовали собственный кружок. Их единомышленники и последователи — му'тазилиты  (араб. — му'тазила , т. е. «отстранившиеся», «отделившиеся») создали одну из наиболее влиятельных религиозно-правовых школ в исламе. Признавая Коран священным источником истинности, му'тазилиты вместе с тем считали его рукотворным, допускали трактовки его текста, отвергали слепое следование хадисам и признавали свободу человеческой воли. В политическом отношении му'тазилиты находились в оппозиции к Омейядам, а позднее и к аббасидским халифам.

Все это происходило на фоне ослабления центральной власти в Дамаске. Вслед за Абд аль-Маликом, который до сих пор считается одним из самых мудрых, образованных и сильных омейядских властителей, и за его сыном аль-Валидом I в течение 35 лет сменилось 8 халифов. Престол занимали сыновья Абд аль-Малика — Сулайман (715–717 гг., 96–99 г. х.), Йазид II (720–724 гг., 101–105 г. х.) и Хишам (724–743 гг., 105–125 г. х.). Халифами были также племянник Абд аль-Малика, Омар (Умар) II ибн Абд аль-Азиз (717–720 гг., 99-101 г. х.), внуки — аль-Валид II (743–744 гг., 125–126 г. х.) и Ибрахим (744 г., 126 г. х.), а также правнук Йазид III (744 г.).

Деятельность большинства этих правителей, за исключением Омара II, не оставила заметного следа в истории Омейядского халифата. «Дом Омейядов, — отмечал В.В. Бартольд, — представляет редкий в истории пример династии, создавшей одну из самых обширных в мире империй и не выставившей ни одного государя-полководца»[450].

Вместе с тем внешние завоевания «по инерции» еще продолжались. Так, в период правления аль-Валида I арабские войска, преодолев сопротивление Византии и местного африканского населения, берберов, в 710 г. вышли к проливу, отделяющему Европу от Африки. В 711 г. они, возглавляемые полководцами Мусой ибн Нусайром, через год ставшим наместником халифа в Северной Африке, его сыном Абд аль-Азизом и маулой (бербером по происхождению) ат-Тариком ибн Зийадом, переправились через пролив и к 714 г. покорили Испанию. Имя ат-Тарика осталось не только в истории арабских завоеваний, но и на географической карте: оно вошло в название местности и пролива Гибралтар (от искаженного арабского топонима джабал ат-Тарик  — «гора ат-Тарика»).

Действуя в восточном направлении, арабские войска в начале VIII в. овладели богатым городом Мултан, вышли к берегам Инда (711) и заложили на его берегу город-форпост Мансур. О богатствах, доставшихся мусульманам в Мултане, можно судить по тому, что один из руководителей этого похода — Мухаммед ибн Йусуф, брат известного нам аль-Хаджжаджа, — обнаружил в одном из храмов города золотых изделий и монет весом без малого 11 т (10822.520 кг)[451].

Аль-Валиду I мусульмане обязаны учреждением первых школ, медрес е, и первых в истории ислама больниц. Историки архитектуры отмечают его вклад в строительство всемирно известной мечети Омейядов в Дамаске, начатое в 705 г. на месте разрушенного православного храма Иоанна Крестителя[452].

И все же спорадические всплески и достижения дамасских властителей не могли уже приостановить главного — начала постепенного упадка династии Омейядов.

Любопытный эпизод, ссылаясь на достоверный иснад, приводит Абд ар-Рахман ибн Абд аль-Хакам. Он, на наш взгляд, красн


убрать рекламу






оречиво свидетельствует о «падении нравов» у дамасских правителей.

В 715 г. Валид I вызвал к себе из Магриба наместника Мусу ибн Нусайра. Тот выехал в Дамаск, везя с собой богатую добычу, захваченную в походах, и щедрые дары повелителю правоверных. В Египте Мусу застала весть о болезни халифа и его требование поторопиться. Одновременно с этим покоритель Магриба получил послание и от Сулаймана ибн Абд аль-Малика, брата и преемника Валида I, с просьбой задержаться в Египте, чтобы халиф успел умереть, и все, что вез с собой Муса, досталось бы ему одному[453].

В период правления Омара II (в 718/19 г.) наступил сотый лунный год хиджры. Стремясь удержать господство династии путем, говоря современным языком, «расширения ее социальной базы», Омар II предписал наместникам прекратить взимание джизйи (подушной подати) с мавали и даже высказался за включение их в списки дивана, по которым арабы получали выплаты из государственной казны. Тем самым было аннулировано грабительское для мавали положение «закона 700 года» аль-Хаджжаджа. Поземельная подать, харадж, должна была по-прежнему взиматься со всех землевладельцев, независимо от их вероисповедания. Эта мера улучшила материальное положение новообращенных, которые были, как правило, городскими жителями.

Опасаясь последствий движения шу'убийа, Омар II фактически уравнял в правах арабов и мавали, что создало ему авторитет среди иранцев, которые называли его за благочестие «пятым праведным халифом»[454]. Возможно, немаловажную роль при этом сыграло и то, что он по материнской линии был правнуком второго «праведного» халифа Омара. К заслугам Омара II правоверные подданные причисляли передачу потомкам Пророка «в кормление» села Фадак, которое было завоевано Мухаммедом в 7 г. х., а также то, что он, еще будучи наместником в Медине (706–712), перестроил, значительно расширив, и пышно отделал скромную мечеть над могилой Пророка и первых халифов.

В 717/18 г. (99 г. х.) у набожного Омара II созрело странное и вредное с точки зрения выгод династии Омейядов решение: он дал указание прекратить во время мусульманской проповеди, хутбы, обычные со времен Му'авийи I проклятия в адрес «праведного» халифа Али. В результате шииты смогли открыто исповедовать и проповедовать свои взгляды, полные призывов к свержению власти дамасских правителей[455]. Примечательно в связи с этим следующее замечание В.В. Бартольда: «От смерти Али (661) до воцарения Омара II (717) прошло больше полвека; следовательно, в течение всего этого времени четвертого халифа проклинали в мечетях, что, конечно, было возможно только в том случае, если большинство населения находило эти проклятия справедливыми»[456].

Будучи последовательным противником джихада, Омар II считал, что ислам должен распространяться среди «неверных» посредством мирной религиозной пропаганды. Поэтому он отозвал свои войска от стен Константинополя, осада которого была начата при его предшественнике халифе Сулаймане.

Мы никогда не узнаем, какие еще планы зрели в голове своевольного халифа: неожиданно для всех он скончался на исходе недолгого трехлетнего правления.

По преданиям, Омар II смертельно заболел по пути из Халеба в Химс. Остановившись в христианском монастыре Симеона (Дейр-Сим'ан), халиф купил себе у одного монаха за 10 динаров место для погребения, где и был похоронен. Впрочем, авторы упоминают и другие монастыри, где мог быть погребен омейядский властитель[457]. Местонахождение же монастыря Симеона было утрачено уже к XIII в.

Государственная и религиозная политика Омара II не могла приветствоваться другими представителями династии Омейядов и не получила развития среди его преемников на халифском троне. Они не одобряли его проалидскую политику и поощрение перехода податного населения в ислам, так как новообращенные переставали платить джизйу, да и сами были более индифферентны в религиозном отношении. Неслучайно халиф Йазид III удостоился в народе насмешливого прозвища-лакаба «Накис» («Ущербный»)[458], а одним из обвинений, выдвинутых против халифа Валида II и приведших к его убийству, было то, что он даже внешне перестал быть мусульманином. Впрочем, перед смертью Валид И, по примеру халифа Османа, «обагрил своей кровью страницы священной книги»[459].

Из других источников, однако, известно о пренебрежительном отношении аль-Валида II к Корану: он будто сделал его мишенью для стрельбы из лука и говорил при этом, обращаясь к священному Писанию мусульман: «Ты заключаешь в себе угрозы против гордецов и упорных. Вот я гордец и упорный. В день обещанного тобою Страшного суда можешь явиться перед своим господом и сказать: "Господи, меня продырявил аль-Валид"»[460]. Валиду II приписывают следующие стихи:



«Деву ко мне приведите!
Наперекор лицемеру
Ею хочу любоваться,
Адскую высмеяв серу.
Глуп тот, кто вечно постится,
Раем считая химеру,
Он с моей верною паствой
Принял ослиную веру».

Приведя эти строки в своем «Послании о царстве прощения», известный мусульманский поэт и философ Абу-л-Аля аль-Маарри замечает, что ум халифа соответствовал его имени («аль-валид» по-арабски означает «младенец») и удивительно, что судьба сделала подобного человека имамом и отдала ему во власть великое государство[461].

Начиная со времени правления халифа Хишама, идеалом государственного устройства и управления, которому необходимо было следовать, признавался государственный строй последних Сасанидов. В 731 г. Хишам дал указание перевести с персидского языка на арабский книгу, содержание которой включало в себя, «кроме изложения многих наук, историю персидских царей и их царствования, а также описания памятников, которые они воздвигли; в ней были портреты Сасанидов, и вся она была составлена по документам, найденным в царской сокровищнице»[462].

В «научный оборот» эту сасанидскую хронику ввел аль-Мас'уди, лично видевший ее в доме знатной персидской семьи в Ширазе и оставивший ее описание. Рукопись, по его словам, была богато иллюстрирована и содержала портреты 27 сасанидских властителей. Сочинение открывалось изображением шахиншаха Ардашира I и завершалось миниатюрой, запечатлевшей Иездигерда III, стоявшего с копьем в руке и опиравшегося на меч. Портреты Сасанидов писались в день их смерти и вместе с хроникой их царствования помещались в казну, чтобы память об их деяниях сохранилась для потомков[463].

К сожалению, и пехлевийский оригинал, и его арабский перевод были безнадежно утеряны для исторической науки.

В период правления халифа Хишама по самолюбию мусульман был нанесен чувствительный удар. В 732 г., в 100-летнюю годовщину со дня смерти пророка Мухаммеда, в тяжелой семидневной битве при Пуатье правитель Франкского государства Карл Мартелл (ок. 688–741) разбил войско мусульман и их союзников, чем положил конец арабским завоеваниям в Европе. В противном случае возможно, что одной из северо-восточных провинций Халифата стал бы «Франкистан».

И в то же самое время где-то близ Мекки, Медины и Кербелы рождались, жили и умирали внуки и правнуки Али, боготворимого многими двоюродного брата и зятя Пророка. Без сомнения, встречались среди них настоящие лидеры движения шиитов. Сомнительно, однако, чтобы Алиды держали когда-либо в руках все нити тайного союза. Насколько внешне было плодовито их поколение, настолько же, в целом, ощущался недостаток выдающихся личностей. Притязания на почитание со стороны мусульман ими, правда, никогда не упускались[464].

Четвертым по счету шиитским имамом (после, напомним, «праведного» халифа Али и двух его сыновей аль-Хасана и аль-Хусейна) большинство шиитов признало младшего сына аль-Хусейна, Али Асгара, известного также под лакабами ас-Саджжад («Часто совершающий поклоны в молитвах»)[465] и Зайн аль-Абидин («Украшение рабов (Аллаха)»). После «катастрофы под Кербелой» он, как мы помним, был взят в плен, пощажен и отпущен в Медину, где мирно прожил до своей смерти в 713/14 г. Шиитская традиция, правда, утверждает, что он был отравлен по наущению Валида I. Любопытно отметить, что Али Асгар был первым и, пожалуй, единственным шиитским имамом, который довольствовался одной женой. Это была его двоюродная сестра Умм Абдаллах, дочь имама аль-Хасана.

Пятым шиитским имамом, признанным большинством членов «партии Али», стал сын Али Асгара, Абу Джафар Мухаммед, получивший лакаб аль-Бакир («Постигающий», «Изучающий»). Шиитские предания приписывают ему глубокие познания в области мусульманской догматики. Он, как и его отец, мирно жил и умер в Медине около 732 г. (114 г.х.). При нем среди шиитов произошел новый раскол: часть их сгруппировалась вокруг брата аль-Бакира и сторонника решительных действий против Омейядов — Зайда ибн Али Асгара.

Зайд ибн Али Асгар возглавил восстание против халифа Хишама, оно длилось около десяти месяцев и было подавлено в 739/40 г. Сам Зайд 6 января 740 г. (1 сафара 122 г. х.) был сражен стрелой в одном из боев. Его распятое на кресте тело в качестве устрашения было публично выставлено в очаге восстания в Куфе, а отсеченная голова была отослана тогдашним наместником Ирака Йусуфом ибн Омаром ас-Сакафи сначала в Дамаск (ставшая традицией зловещая форма отчета о проделанной работе перед халифом), а затем в Медину — в назидание всем Алидам.

После гибели Зайда ибн Али Асгара его оставшиеся в живых последователи создали обособленную религиозно-политическую группировку зайдитов  (араб. — аз-зайдийа ).

Зайдиты — ветвь шиитов, считающаяся наиболее «умеренной». Они признавали халифа Али наиболее достойным имамата после смерти Пророка. Приверженцы этого течения отрицали божественную природу имамата, считая, что имамом может быть избран любой Алид, потомок дочери Пророка Фатимы, если он выступит против Омейядов открыто и с оружием в руках. Зайдиты допускали существование нескольких имамов в различных странах одновременно.

В политическом отношении зайдиты были очень активны, и их борьба с властями и привлекательность идей в разные годы привели к образованию зайдитских государств: в Северной^Африке (государство Идрисидов, 789–926), в Табаристане (863/64-928) и в Йемене (901-1962). В настоящее время зайдиты составляют более половины населения северной части Йемена.

В качестве другого преемника аль-Бакира выступил объявивший себя пророком Абу Мансур аль-Иджли. Его сторонники образовали общину «крайних» шиитов — мансуритов . Иракский наместник Йусуф ибн Омар приказал схватить Абу Мансура и казнить. Позднее по приказу уже аббасидского халифа аль-Махди был захвачен и распят сын Абу Мансура, аль-Хусейн, продолживший дело отца.

Аналогичная судьба была уготована и сыну Зайда ибн Али Асгара Йахйе. После убийства отца он бежал в Балх, где поднял восстание против Омейядов, однако в Горгане (Джурджане) его отряд был разбит (743 г., 125 г. х.), сам Йахйа вскоре был убит, а труп его распят. Смерть Йахйи сделала его одним из почитаемых шиитами мучеников.

Что же касается злейших врагов Алидов — Омейядов, — то их дни к середине VIII в. были уже сочтены.

Как свидетельствует ат-Табари в «Истории посланников и царей», падение Омейядов было предопределено заранее. В доказательство этому он повествует о состоявшейся беседе Пророка со своим дядей аль-Аббасом ибн аль-Мутталибом. В этом разговоре Мухаммед предсказал, что после его смерти в умме будет идти жестокая борьба за власть, и правителями какое-то время будут потомки Омейи. Однако потом в Хорасане с призывом к народу подняться на борьбу за право потомков аль-Аббаса на халифат поднимет знамя восстания некий мужественный воин по прозвищу ас-Саффах («Кровавый»). Он свергнет власть Омейядов и уничтожит почти весь этот род.

Сами Омейяды будто бы знали не только об этом предсказании Мухаммеда, но и о приметах ас-Саффаха, и с ужасом ожидали неминуемого появления своего ниспровержителя[466].

Последним омейядским правителем в Дамаске горькой судьбой уготовано было стать 60-летнему Марвану II ибн Мухаммеду аль-Химару (744–750 гг., 127–132 г. х.), внуку Марвана I. Будущий халиф в течение 11 лет был наместником в Армении, Азербайджане и Северной Месопотамии (аль-Джазира), получил известность как опытный и энергичный военачальник. В 737 г. он разгромил армию хазар и заставил их кагана принять ислам. Другими словами, последний омейядский халиф оказался причастным к тому, что первые мусульмане появились и на территории нынешней России.

В течение своего пятилетнего халифства Марван II так и не смог противопоставить что-либо существенное оппозиционным движениям, охватившим практически всю страну. Особенно благоприятную почву призывы к свержению Омейядов как узурпаторов власти нашли в восточных провинциях государства — Хорасане и Мавераннахре.

Глава 3

Расцвет и упадок Аббаеидского халифата

 Сделать закладку на этом месте книги

Аббасиды и иранцы

 Сделать закладку на этом месте книги

Борьбу против Омейядов возглавили Аббасиды потомки аль-Аббаса ибн аль-Мутталиба. Сын аль-Аббаса, Абдаллах, находился в первую междоусобную войну среди сторонников халифата Али и командовал одним из его отрядов в битве при Сиффине. Позднее он отстранился от «аш-ши'ат Али», признал права Омейядов на халифат и занялся теологией, уединившись сначала в Мекке, а затем в Таифе, где умер в 686/87 г. Он стал первым, кто подготовил научный систематический материал для объяснения Корана, и пользовался у современников большим почетом. По степени учености Абдаллаха ибн аль-Аббаса ставили в один ряд с такими его современниками-асхабами, как Абдаллах ибн Амр ибн аль-'Ас, Абдаллах ибн аз-Зубайр и Абдаллах ибн Омар ибн аль-Хаттаб. Всю эту четверку, носящую имя Абдаллах, мусульманская традиция объединила в одну группу — аль-Абадила , или аль-Абадила аль-арба'а  (т. е. «Абдаллахи», или «четверка Абдаллахов»)[467].

Один из сыновей Абдаллаха, Али, был некоторое время близок омейядскому халифу Абд аль-Малику, затем его отношения с дамасскими властями испортились, и халиф аль-Валид I дважды публично подверг его бичеванию и затем выслал на южное побережье Мертвого моря.

Любопытно, из-за чего столь высокопоставленный хашимит, двоюродный племянник самого Пророка, подвергся такому тяжелому испытанию.

По преданию, в первый раз аль-Валид I приказал бичевать Али ибн Абдаллаха за то, что он женился на Лубабе бинт Абдаллах ибн Джафар, вдове его отца Абд-аль-Малика. Во второй — за расправу над неким Салитом ибн Абдаллахом, любимцем халифа, который по каким-то причинам выдавал себя за брата Али, и тот в гневе убил его[468].

По позднейшим аббасидским хроникам, именно здесь, на священной земле иудеев, внук «праведного» халифа Али — Абу Хашим Абдаллах ибн Мухаммед ибн аль-Ханафийа перед своей смертью в 716/17 г. торжественно, но втайне, передал Мухаммеду, сыну этого Али Аббасида, свои права на имамат. Текст этой передачи прав содержался в легендарном у шиитов, так называемом «желтом свитке», который хранился у Алидов как доказательство особого знания, полученного ими от Пророка. В нем предвосхищался переход власти к Аббасидам, указывались названия арабских племен и имена людей, которые возглавят антиомейядские движения[469].

Так или иначе, истинным остается факт, что именно Мухаммед ибн Али, двоюродный внучатый племянник Пророка, решил воспользоваться авторитетом и влиянием Алидов, чтобы свергнуть Омейядов. Унаследовав «тайное знание», Мухаммед ибн Али стал первым Аббасидом, который мог претендовать на роль главы мусульманской общины. Его сторонники стали пропагандировать мысль о том, что Аббасиды как прямые потомки дяди Пророка имеют больше прав на халифат, чем Омейяды. Выступая поначалу в качестве сторонников Алидов в их борьбе за права «дома Пророка», Аббасиды настойчиво проводили мысль о том, что дамасские правители узурпировали власть, что они не были в близком родстве с Пророком и, самое главное, — вели свое происхождение от Абу Суфйана, долгое время бывшего врагом основоположника ислама. Чтобы расположить к себе шиитов, Аббасиды в противовес белому по цвету знамени Омейядов избрали для своего знамени черный цвет — знак выражения скорби по безвременно павшим от рук врагов халифу Али и его сыновьям — аль-Хасану и аль-Хусейну.

Тайная организация сторонников Аббасидов сложилась в 724 г., и одним из непосредственных ее руководителей и «спонсором» был богатый иранский купец Букейр ибн Махан. В их число входили ближайшие сподвижники Абу Хашима Абдаллаха, сына Ибн аль-Ханафийи: Салама (Салим) ибн Буджайр, Абу Салама Хафс ибн Сулайман, Муса ибн Сурайдж, Зийад ибн Дирхам и др. В 743 г. Букейр был захвачен на тайном собрании заговорщиков и заключен в тюрьму, где случайно познакомился с молодым человеком — персом Абу Муслимом Бехзадом, который был рабом некоего Исы ибн Ма'кила, сторонника Аббасидов. Своим умом, энергией и преданностью делу Абу Муслим произвел на Букейра сильное впечатление. Выйдя из тюрьмы, Букейр выкупил раба за 400 дирхемов и сообщил тогдашнему главе династии Аббасидов Ибрахиму ибн Мухаммеду, сыну Мухаммеда ибн Али, о способном и верном стороннике.

Приведя эту версию вовлечения Абу Муслима в борьбу против Омейядов, ат-Табари объективности ради отмечает, что, по другому иснаду, Абу Муслим был рабом двух братьев: помимо упомянутого Исы, еще и Идриса, и был выкуплен за 200 тыс. дирхемов и за одежды на сумму 30 тыс. дирхемов[470].

В 745 г. Ибрахим ибн Мухаммед направил Абу Муслима для подготовки восстания под черным знаменем Аббасидов в Хорасан. На местах была развернута проаббасидская пропаганда — ад-да'ва  (араб. — «призыв»), привлекшая на сторону Аббасидов всех недовольных Омейядами — арабов и неарабов, шиитов и хариджитов, мусульман и немусульман. Противники Омейядов убеждали, что не одно арабское происхождение, а преданность делу ислама должны обеспечить всем мусульманам полноценное участие в государственных делах. Они обещали, что с приходом к власти Аббасидов мусульмане будут освобождены от незаконных налогов, с немусульман налоги будут взиматься по справедливости в соответствии с законами ислама, а сельские жители будут избавлены от всякого рода сверхналоговых повинностей[471]. Провинция Хорасан как нельзя лучше подходила для этих целей: она была достаточно отдалена от столицы Халифата и местностей с преимущественно арабским населением, в ней «иранский элемент держался стойко во все времена Омейядской династии»[472].

Своим сторонникам в Хорасане Ибрахим ибн Мухаммед писал: «Вот я уполномочиваю его [т. е. Абу Муслима] ведать моим делом, слушайте же его и принимайте его слово, ибо я поставил его эмиром над Хорасаном и над тем, что он завоюет после этого». А самого Абу Муслима напутствовал: «Убивай же всякого, в деле которого ты усомнишься, и всякого, в деле которого неясность, и всякого, относительно которого в твою душу западет что-нибудь. И если ты в состоянии не оставить в Хорасане ни одного [человека] арабского языка, сделай [это]. И какого бы мальчика, достигшего пяти пядей [ростом], ты не заподозрил, убивай его»[473].

Как только омейядскому халифу Марвану II сообщили о волнениях в Хорасане и призывах к борьбе за халифат во главе с Аббасидами, он обратил свой взор на юг, где в Карар аль-Хумайме, селении на караванном пути между Сирией и Хиджазом, проживал Ибрахим ибн Мухаммед со своими братьями и сыновьями. Послав во главе небольшого отряда своего доверенного человека с приказом задержать Ибрахима (748 г., 130 г. х.), халиф сообщил ему приметы предсказанного Пророком ас-Саффаха — погубителя Омейядов. Прибыв на место, порученец оказался в сложном положении: под приметы ас-Саффаха подходил вовсе не Ибрахим, а его брат Абу-л-Аббас Абдаллах. Ибрахим спокойно дал себя арестовать, но решительно воспротивился задержанию Абу-л-Аббаса. Уполномоченный Марвана II решил дождаться до утра. Но в ту же ночь все братья и сыновья Ибрахима бежали в Куфу, где стали поднимать население на борьбу с Омейядами. Арестованный перед этим Ибрахим, как говорят источники, успел-таки передать главенство в роду Аббасидов Абу-л-Аббасу.

По приказу халифа Ибрахим был заточен в темницу и после победы оппозиционеров при Нехавенде (749) умерщвлен[474]. Ибрахим был похоронен в г. Харране (греч. — Хелленополис) — древнем городе на перепутье торговых путей в Ирак, Сирию и Византию. Его сын, Мухаммед ибн Ибрахим, позднее первым получил должность накиба , уполномоченного, решавшего правовые вопросы среди потомков Пророка и членов их семей.

Наконец, все было готово к выступлению — в городке Сефизендж в Хорасане Абу Муслим развернул черное знамя Аббасидов, а все его ополчение облачилось в черные одежды. Восстание, поднятое Абу Муслимом, быстро охватило весь Халифат, а его лакаб — амин аль-Мухаммед  («Доверенный (семьи) Мухаммеда») сделало его имя весьма популярным. Муаввиды  («одетые в черное») одержали ряд побед — в сражениях близ Туса и в Горгане (748), при Нехавенде (26 июня 749 г.) и на реке Большой Заб (750), — чем положили конец сопротивлению Омейядов и их сторонников. В этих боях отличился Кахтаба (или Зийад) ибн Шабиб полководец Абу Муслима, положивший к ногам Аббасидов территории Ирака и Ирана.

Спешно набранное и небоеспособное халифское войско вскоре распалось. Халиф Марван II во главе небольшого отряда бежал в Египет. Неподалеку от местечка Бусир в Верхнем Египте он был схвачен и убит, а его тело распято на виселице. «Память о Марване II, — писал В.В. Бартольд, — не сохранилась даже на его родине, в Курдистане»[475].

Абу-л-Аббас Абдаллах до конца 749 г. скрывался в Куфе, опасаясь репрессий со стороны халифа. Когда же поражение Марвана II стало очевидным, он, приняв предварительно присягу войск и уммы, выступил на пятничной молитве 29 ноября 749 г. (13 раби II 132 г. х.) в главной куфийской мечети в качестве обладателя верховной власти.

Эта проповедь-хутба в различных рукописях была зафиксирована в письменном виде и более чем через 12 столетий дошла до нас. Приведем выдержки из одного из ее вариантов:

«Хвала Аллаху, который избрал себе ислам, почтил его и возвысил, избрал его для нас и укрепил его, сделал нас его исповедниками, убежищем его и его крепостью…, отличил нас родственными узами с Посланником божиим… и произвел нас от его предков… и сделал нас ответвлениями его благородного племени… В исламе и по отношению к исповедующим [ислам] он поместил нас на высоком месте».

Упомянув о несправедливости Омейядов, Абу-л-Аббас обещал своим сторонникам благодеяния и добавил в конце речи:

«Я прибавил к вашему жалованию сто дирхемов, но будьте готовы [сражаться], ибо я — обильно проливающий кровь, отдающий на разграбление и губящий мститель!»

После Абу-л-Аббаса слово взял стоявший рядом с ним его дядя Да'уд ибн Али. Вот, что он сказал в конце своего выступления: «О, люди! На этот ваш минбар не всходил халифом… никто, кроме повелителя верующих Али ибн Аби Талиба и этого повелителя верующих, и знайте, что эта власть принадлежит нам, она не уйдет от нас до той поры, пока мы не вручим ее Исе, сыну Марйам [т. е. Иисусу Христу. — А.А. ], - да благословит его Аллах!»[476].

После принятия присяги от жителей Куфы Абу-л-Аббас провозгласил себя халифом, перебрался в г. Анбар на Евфрате, где вскоре заложил свою халифскую крепость-резиденцию, названную им аль-Хашимийа по названию рода, к которому принадлежал его предок и дядя Пророка, аль-Аббас ибн Абд аль-Мутталиб. Новый халиф заявил, что принимает имя ас-Саффах. Некоторые источники интерпретируют этот лакаб, как «Щедрый», другие — как «Проливающий много крови». Обе эти версии получили в дальнейшем право на существование, так как приверженцы первого халифа-Аббасида не остались в накладе, а его врагам в полной мере пришлось испить кровавую чашу. Практически все члены династии Омейядов, кроме грудных младенцев, общим числом около 80 человек, были истреблены, хотя большая их часть выразила готовность подчиниться новому халифу. Расправа была учинена и над останками омейядских халифов: эксгуматоры обнаружили, что из всех тел в более или менее достойном состоянии сохранился труп халифа Хишама — его извлекли из захоронения, подвергли бичеванию, потом распяли, затем сожгли, а пепел развеяли по ветру.

Один из немногих уцелевших после аббасидского переворота Омейядов — внук халифа Хишама, Абд ар-Рахман I, получивший лакаб ад-Дахил («Пришелец»), 14 августа 755 г. (138 г. х.) прибыл в Испанию. Здесь, в Андалусии, он стал родоначальником новой омейядской династии, которая образовала сначала эмират, а позднее, в 929 г., объявила о создании халифата, просуществовавшего до 1031 г. В живых остались также две родные сестры Абд ар-Рахмана, Умм аль-Асбаг и Умм аль-Аббас, которые остались в Сирии, пользовались покровительством Аббасидов и не пожелали присоединиться к брату[477]. Известно также, что прямым потомком по мужской линии последнего омейядского халифа являлся Абу-л-Фарадж Али аль-Исфахани (897–967), автор-составитель одного из самых значительных памятников арабской классической литературы — 24-томной «Книги песен» («Китаб аль-агани»). Любопытно при этом отметить, что Абу-л-Фарадж и его предки при Аббасидах были ревностными приверженцами шиизма[478].

Можно, естественно, по-разному относиться к правлению династии Омейядов: были в нем и взлеты и падения, были личности во всех отношениях достойные и недалекие. Ясно одно, что с уходом с политической арены потомков Омейи ушли не просто люди — ушло нечто большее. «Падение Омейядов — писал В.В. Бартольд, — навсегда положило конец политическому единству мусульманского мира»[479]. И действительно — персы и арабы, шииты и сунниты, хариджиты и неверующие, приверженцы Омейядов, Алидов, Аббасидов — все и вся оказались вовлечены в необузданные вихри государственной ломки.

Последствия утверждения Аббасидского халифата были весьма значительны для дальнейшей судьбы ислама и для последующей истории Ирака и Ирана. Приход Аббасидов к власти означал прежде всего дальнейшее укрепление крупных земельных собственников. Другим следствием победы Аббасидов стало окончательное размежевание противостоящих религиозно-политических течений в исламе. Ввиду того что законность прихода к власти Аббасидов признало суннитское большинство Халифата, были предприняты шаги к постепенному превращению суннизма в официальное религиозное обрамление государства. И хотя по форме правления Халифат первых Аббасидов по инерции еще оставался таким же полусветским государством, как и Халифат Омейядов, новые властители сделали все, чтобы обрести атрибуты теократической власти. При этом суннизм стал как бы олицетворением правящих кругов, шиизм — воплощением религиозной оппозиционности и нестабильности, а хариджизм — бунтарства и насилия.

Алидов, пока они держались пассивно, первые аббасидские халифы не трогали. В новых условиях притязания на власть прямых потомков Пророка значительно ослабли: одно дело — вести борьбу против «нечестивых узурпаторов» Омейядов, другое — против потомков аль-Аббаса. В итоге часть Алидов признала власть Аббасидов и практически прекратила борьбу.

Нам доподлинно не известны результаты переговоров между Аббасидами и Алидами о разделении власти, однако не подлежит сомнению то, что потомки четвертого «праведного» халифа вовсе не ради прекрасных глаз своих дальних родственников отказались от притязаний на обладание почти всем Ближним и Средним Востоком. Аббасидов, вероятно, поддерживала лишь младшая ветвь Алидов — потомки Мухаммеда ибн аль-Ханафийи. Старшая же ветвь прямых потомков Пророка от Али и Фатимы, Хасаниды и Хусейниды, во всей этой истории переговоров в источниках не упоминаются ни разу. Но именно они и были теми, кого большинство шиитов почитало как законных имамов.

Алиды были окружены шпионами халифов, бдительно следившими за каждым их шагом. При малейшем подозрении прямые потомки Пророка арестовывались или негласно лишались жизни. В результате в оппозиции Аббасидскому халифату оказались различные течения шиизма, выражавшие умонастроения народных движений.

Справедливости ради стоит отметить, что не все шииты разделяли антиаббасидские настроения. В ходе борьбы с Омейядами сложилась группировка так называемых равандитов  — шиитов, выступавших в поддержку потомков дяди Пророка. Именно они рьяно пропагандировали идею о том, что потомки «праведного» халифа Али при передаче прав на имамат аббасиду Мухаммеду ибн Али вручили ему «желтый свиток», содержащий тайный завет Пророка.

Еще одним из важн


убрать рекламу






ых последствий победы Аббасидов была так называемая «иранизация халифата» — исти'джам , когда началась эпоха «сильнейшего иранского влияния в истории мусульманского Востока»[480]. Новыми правителями последовательно внедрялись традиции государственного устройства и делопроизводства эпохи Сасанидов, и Халифат с тех пор на долгие годы приобрел псевдоиранское обличье. Это примирило иранскую земледельческую знать, дехканов, с властью халифов, и многие иранцы-зороастрийцы теперь охотнее стали принимать ислам.

Обязанные дехканам военной и финансовой поддержкой антиомейядских выступлений 747–749 гг. Аббасиды отблагодарили их, предоставив ряд высоких постов в государстве. Один из организаторов восстаний в Ираке и Хорасане иранец Абу Салама Хафс аль-Халлал стал одним из самых авторитетных советников Аббасидов. Он получил пост наместника Куфы и считается первым, кто имел почетный титул везиря  (араб. — вазир , «помощник», дословно — «несущий бремя»)[481].

Незаурядный ум, воинский талант, убежденность в правоте своего дела, личная храбрость сделали имена Абу Саламы и Абу Муслима очень популярными среди населения. Их влияние и авторитет стали пугать Аббасидов еще в ходе борьбы за власть, когда исход противоборства с Омейядами был уже очевиден. Это предопределило судьбу непосредственных руководителей антиомейядских восстаний: оба они были предательски убиты, Абу Салама в 749/50 г. при ас-Саффахе, а Абу Муслим — в январе 755 г. (шабан 137 г. х.) при его преемнике Абу Джафаре Абдаллахе.

Вся драматичность ситуации состояла в том, что Абу Салама был лишен жизни не только с ведома, но и по личному приказу Абу Муслима. По наиболее распространенной версии, халиф ас-Саффах повелел ему прислать в аль-Хашимийу доверенное лицо с поручением убить недавнего соратника. Для этой цели Абу Муслимом был избран некий Маррар ибн Анас ад-Дабби. Последний прибыл в резиденцию халифа и доложил о своей готовности. Тогда ас-Саффах отдал распоряжение глашатаю, и тот объявил во всеуслышание, что повелитель правоверных доволен Абу Саламой и в знак расположения одаряет его почетными богатыми одеждами. После аудиенции, поздно ночью, когда приговоренный к смерти вышел на улицу, отправляясь домой, на него набросился Маррар со своими людьми и убил его. Всем было объявлено, что это преступление было совершено хариджитами[482].

После ликвидации Абу Саламы Абу Джафар Абдаллах неоднократно предлагал брату, ставшему полновластным властителем Халифата, убить Абу Муслима: «Ты не халиф и твое приказание — ничто, если ты оставишь Абу Муслима и не убьешь его». «Как же нам его убить?» — спросил ас-Саффах. «Когда он войдет к тебе и ты поговоришь с ним и он подойдет к тебе, — отвечал Абу Джафар, — я выйду, а ты отвлечешь его внимание. Тогда я ударю его мечом сзади таким ударом, которым покончу с ним». Халиф, однако, не решился на убийство человека, фактически приведшего его к власти[483].

Лишь после смерти ас-Саффаха Абу Джафар осуществил задуманное: Абу Муслим, остававшийся в неведении, был приглашен во дворец и убит во время аудиенции. В среде соратников и последователей Абу Муслима господствовала убежденность в посланнической миссии их предводителя. Абумуслимиты  не верили в его смерть, утверждали, что он — пророк, посланный Заратуштрой, чтобы утвердить его религию. Позднее они стали вершить молитвы не только самому Абу Муслиму, но и его дочери Фатиме и ее сыну Фирузу.

Халиф ас-Саффах умер, вероятно от оспы, 9 июня 754 г. (13 зу-л-хиджжы 136 г. х.) 32 лет от роду. Чувствуя приближение смерти, властелин позаботился об утверждении права на халифат за Абу Джафаром Абдаллахом, который был сыном Мухаммеда ибн Али от рабыни-берберки по имени Салама. Он заставил всех присягнуть сводному брату, а в качестве, так сказать, «вице-халифа» и второго наследника был избран племянник обоих братьев — Иса ибн Муса[484].

Подобное волеизъявление халифа, как оказалось, не было излишним, так как после смерти ас-Саффаха с притязаниями на престол выступил Абдаллах ибн Али, дядя первых двух халифов-Аббасидов. В свое время он командовал войсками в битве против последнего омейядского халифа Марвана II на реке Большой Заб (750). В этих условиях Абу Джафар Абдаллах был вынужден обратиться за помощью к всесильному тогда Абу Муслиму, тот выступил из Хорасана и в сражении у Низибиса в ноябре 754 г. разгромил войско мятежника.

При вступлении на трон (10 июня 754 г., 14 зу-л-хиджжы 136 г. х.) Абу Джафар Абдаллах взял себе пышный лакаб — аль-Мансур, «Победоносный». По его примеру теперь каждый из Аббасидов, которому присягали как наследнику, официально принимал особый титул.

Халиф аль-Мансур (754–775) явился подлинным организатором Аббасидского халифата и основателем его новой столицы. Об оставлении резиденции в аль-Хашимийе или переносе ее вновь в Дамаск не могло быть и речи — столица Аббасидов должна была находиться где-то между Аравией и Ираном, откуда новая династия могла бы сдерживать возможные проявления неприязни между арабами и персами. Из множества замыслов и проектов аль-Мансур признал наиболее целесообразным вариант с закладкой города вблизи окончательно пришедшей в упадок столицы Сасанидов, Ктесифона (аль-Мадаина). Находясь в центре житницы государства, на берегу Тигра, недалеко от места пересечения караванных путей из Сирии, Армении, Аравии и восточных провинций, новая столица должна была стать эпицентром великой державы.

В 762 г. (145 г. х.) у местечка, именовавшегося Сук Багдад (Рынок Багдад), был заложен первый камень, из которого уже через четыре года вырос Мадинат аль-Мансур, «город аль-Мансура» — так называли его в народе, Мадинат ас-салам («Город мира») — как любил называть его сам халиф, Багдад — как именуем его мы[485]. На строительстве новой столицы работало около 100 тыс. человек, и обошлось оно халифской казне в 9 млн динаров, или почти в 38,5 т золота.

Местоположение Багдада было исключительно выгодным для Аббасидов не только с экономической, но и с политической точки зрения. Закладывая город у развалин некогда величественного Ктесифона, аль-Мансур хотел как бы еще раз подчеркнуть, что ему близки политические и культурные традиции Сасанидской империи. «Подобно тому, как Александрия как бы повернулась спиной к Египту и лицом к Средиземному морю, — отмечает профессор И.М. Фильштинский, — Багдад ознаменовал собой поворот арабо-мусульманской империи к Востоку»[486].

Основание Багдада приветствовалось иранской аристократией, она поддерживала также стремление аль-Мансура и его преемников использовать богатый опыт административного управления и военной стратегии Сасанидского Ирана. Установленная халифом государственная система дала полный простор исламу для решения насущной религиозно-политической задачи того времени — сплочения арабов с персами.

Багдад быстро превратился в огромный город с дворцами и мечетями, храмами и церквями, учебными заведениями и библиотеками, кварталами ремесленников и торговцев, многочисленными рынками, на которых можно было найти товары из Индии и Китая, Европы и Африки. Кварталы новой столицы были заселены по религиозному признаку: большая часть горожан была суннитами, в квартале Карх проживали шииты, а в квартале Шаммасийа (от араб. «шаммас », т. е. дьякон) было сосредоточено христианское население города.

Первоначально Багдад в плане представлял собой круг диаметром 4 км, в центре которого находился дворец халифа, увенчанный зеленым куполом с конной статуей наверху, и мечеть, вокруг которых располагались административные здания и жилые постройки горожан. Однако восстановить доподлинно первоначальный облик первой столицы Аббасидов теперь очень сложно. За свою многовековую историю город неоднократно подвергался разрушениям: в начале IX в., во время гражданской войны, развязанной сыновьями халифа Харуна ар-Рашида (о чем мы еще будем говорить ниже), в 1055 г. старый Багдад почти полностью сгорел во время захвата города турками-сельджуками, а в 1258 г. при вторжении монголов под предводительством внука Чингисхана — Хулагу — он был полностью разрушен.

При первых Аббасидах получила дальнейшее развитие развернутая бюрократическая система управления. Административные ведомства, диваны, были заполнены многочисленным сословием секретарей-катибов. Деловая корреспонденция и документы были сосредоточены в диван ар-раса'ил , делами, связанными с армией, руководил диван аль-джайш , казначейство было в ведении диван аль-мал  и т. д. Но особое значение новые власти стали уделять проблемам местного управления и связям регионов с центром. С этой целью была введена должность сахиб-барида  — начальника почтового ведомства, диван аль-барид[487] , в чьи обязанности входила не только организация почтовых сношений внутри империи, но и тайная информация о политических взглядах и намерениях государственных чиновников, главным образом наместников и военачальников. Было реформировано финансовое хозяйство, в частности харадж был заменен более прогрессивной податью — подоходной (хотя размер нового налога — сначала половина, а потом две пятых от дохода — был слишком высок).

Коренные изменения затронули и организационную структуру халифского войска. Новые власти вряд ли имели основания полностью доверять некогда могущественной арабской племенной знати, да и сохранение принципа родоплеменной структуры воинских подразделений стало анахронизмом и не соответствовало новым потребностям. За столетие с небольшим, прошедшее с начала завоевательных походов, большинство арабских племен, точнее их отдельных отрядов, разбросанных по всему Ирану, Ираку, Магрибу и Средней Азии, постепенно отказалось от кочевого образа жизни в пользу оседлого. Переход же на оседлый быт сравнительно быстро подорвал родоплеменные связи и перевел отношения между людьми на иную — феодальную основу. Главная масса халифского войска строилась теперь на основе ополчения, воины которого должны были сами заботиться о своем вооружении, снаряжении, провианте и т. п.

Аббасиды большое значение придавали формированию собственной гвардии, призванной защищать интересы династии и охранять жизнь и быт халифа и его приближенных. Эта гвардия набиралась, как правило, из купленных и обученных военному делу молодых рабов тюркского происхождения, гулямов  (араб. — гулам , т. е. «юноша», «мóлодец», «раб»)[488]. Арабы быстро рассмотрели боевые качества полукочевых тюркских племен. Их образ жизни выработал в них стойкость, внутреннюю дисциплинированность, боевой дух, привычку постоянно находиться в движении, мастерство в верховой езде и в стрельбе из лука[489]. Гулямов воспитывали как новообращенных мусульман, и их статус был намного выше, чем у «домашних» рабов. Они имели все возможности подняться по служебной лестнице и достичь высоких военных и государственных постов.

При первых Аббасидах господство арабов над персами ослабло. Халиф аль-Мансур даже разрешил мусульманам отмечать традиционный древний иранский праздник встречи нового года — ноуруз. Различия между арабами и мавали постепенно нивелировались: все мусульмане становились равно удаленными от халифов, которые теперь управляли страной не как первые среди равных, а как наместники Всевышнего на земле. В то же время не могло быть, конечно, и речи о том, чтобы завоеванные народы, пусть даже спустя столетие, в одночасье сделались господами. В этих условиях разумным для властей оставался один путь: попытаться объединить умеренные элементы обоих народов для дальнейшей совместной деятельности в интересах всего государства. Проявлявшееся же взаимное нерасположение арабов и персов могло быть сдержано путем управления методами просвещенного абсолютизма в его восточном исполнении, а именно — благоразумного деспотизма. Средствами к этому послужили: государственная централизация, некоторые послабления норм ислама, приобщение арабов к достижениям иранской культуры и создание условий для того, чтобы представители обоих народов смогли найти поле для сотрудничества.

Для достижения этих целей Аббасидам необходимо было заручиться поддержкой знатных иранских родов. И они обрели ее, в первую очередь, в лице представителей семейства Бармекидов (Бармакидов), на долгие годы ставших могущественными везирями и почти равноправными членами дома халифов.

Выходец из старинной семьи магов по имени Бармек (Бармак) был родом из Балха. Бармек не было его личным именем, а означало лишь сан наследственного жреца (перс. — пармек , или пармак ) в храме Ноубехар (Наубахар) близ Балха[490]. Имеются сведения, что Ноубехар был не зороастрийским храмом, а буддийским монастырем (Нова Вихара), который был разрушен при захвате Балха мусульманскими войсками под предводительством ад-Даххака ибн Кайса в 663 г.[491].

Сын Бармека, Халид, после победы Аббасидов был везирем при ас-Саффахе и аль-Мансуре. Позднее, при халифе аль-Махди (775–785), сыну Халида, Йахйе, было доверено воспитание любимого сына властителя — Харуна. Совместно со своими сыновьями — Джафаром, Фадлом (Фазлом), Мусой и Мухаммедом — Йахйа впоследствии почти неограниченно управлял делами Халифата, о чем мы еще будем говорить в дальнейшем.

В отличие от Абу Саламы, «помощника» ас-Саффаха, при последующих халифах везири были наделены большими полномочиями. В их ведении находился весь центральный административно-финансовый аппарат, частично войско и государственное контрольное ведомство. Являясь хранителем халифской печати, главный везирь владел одним из основных атрибутов верховной власти. Деятельность везирей не ограничивалась ничем, кроме, разве что, прихоти самого повелителя правоверных.

Возвышение семейства Бармекидов, помимо доказательства, что они были хорошими везирями и придворными, умиротворяющим образом действовало на широкие слои «ираноязычного населения» Халифата, гордого от сознания того, что его представители оказывают решающее воздействие на политику мусульманских властителей. Благодаря многолетней деятельности Бармекидов стал возможен экономический расцвет халифата Аббасидов: уже при аль-Мансуре ежегодные доходы казны достигли 400 млн дирхемов[492].

В глазах арабов и персов династия Аббасидов перестала быть мононациональной, а следовательно, можно было без опасения возрождать принципы, которые были заложены в основу государственного устройства шахиншахами Сасанидского Ирана, к чему стремились Бармекиды. Вот почему нет ничего странного в том, что вскоре Аббасиды стали больше походить на Сасанидов, чем на предводителей свободных арабов, представителями которых считали себя даже самые могущественные из Омейядов.

«Проиранское» воспитание многие из будущих халифов получали с детства: их воспитателями были, как правило, образованные персы. Уже у аль-Мансура воспитанием его сына Мухаммеда, будущего халифа аль-Махди, занимался перс Абу Убайдаллах Му'авийа. А дабы воспитание сына не было односторонним и чтобы будущий халиф не порвал с арабскими традициями, аль-Мансур сделал учителем сына известного литератора аль-Муфаддала ад-Дабби, составившего для своего ученика знаменитый сборник «Аль-Муфаддалийат» — антологию произведений лучших арабских поэтов.

В сознании людей все большее место стали занимать древнеиранские представления о божественном происхождении главы государства. Вся история Аббасидов была разукрашена мотивами, заимствованными из иранских преданий, многие из которых, как мы помним, имели документированную историческую основу. Они оказались «доступными аббасидской историографии с помощью персидской шу'убийи, пропагандировавшей и заново открывавшей персидскую национальную идею, в то время как сами Аббасиды вполне смирились с идеей, что их халифат был продолжением персидской монархии. Исторические труды ат-Табари служили персидской национальной традиции, показывая, что ислам был исторической целью персидской нации; с другой стороны он пытался установить гармоничные взаимоотношения между арабами и персами»[493]. Так, в известной нам истории о Варахране V Гуре, получившем воспитание при дворе Мундара I, ат-Табари акцентирует внимание на том, что царь Хиры приставил к наследнику Сасанидского престола трех нянек — двух арабок и одну персиянку, что являлось доказательством участия обоих народов в воспитании будущего шахиншаха[494].

Правителям, поставившим перед собой цель сблизить арабов и персов в качестве относительно равноправных членов мусульманского общества, одинаково противодействовали «национал-патриотические» группировки обеих сторон, и внутренние раздоры угрожали государству аль-Мансура больше, чем внешние враги. Активность проявляли четыре основные религиозно-политические силы: сирийско-кайсанитская (кайситская) сторонников свергнутой династии Омейядов, хариджитская, шиитская (претендентом на престол выступал праправнук халифа Али, Ибрахим ибн Абдаллах ибн аль-Хасан ибн аль-Хасан) и, наконец, национальная персидская. Если не брать в расчет магрибских провинций Халифата, то первая действовала по преимуществу в Сирии, вторая — в Месопотамии, третья — в Аравии, а четвертая — в ираноязычных провинциях (по преимуществу, в Хорасане).

На этот период (762–763) приходится крупное антиаббасидское восстание зайдитов в Хиджазе, которое возглавлял Мухаммед ибн Абдаллах ибн аль-Хасан ибн аль-Хасан по прозвищу ан-Нафс аз-Закийа («Чистая душа»), правнук шиитского имама аль-Хасана и брат упомянутого Ибрахима ибн Абдаллаха. Он выступил в Медине во главе всего 520 человек, и вскоре жители города присягнули ему как халифу. Затем повстанцы захватили Мекку, но это было их последним успехом. Халифу аль-Мансуру пришлось силой подавить взбунтовавшихся Алидов, и он стал первым из Аббасидов, кто поднял руку на прямых потомков Пророка. В конце 762 г. в сражении в Медине восставшие были разбиты карательным отрядом халифа, который возглавлял племянник аль-Мансура Иса ибн Муса, а сам Мухаммед ан-Нафс аз-Закийа был убит.

В годы правления аль-Мансура было уничтожено более тысячи прямых потомков Али и Фатимы, а в тайных застенках халифа после его смерти были обнаружены трупы казненных Алидов, к ушам которых были привязаны ярлыки с указанием личности погибших[495]. И нет потому ничего удивительного в том, что кровавое противостояние Алидов и Аббасидов, то ослабевая, то усиливаясь, продолжалось еще многие десятилетия. Так, через 20 лет большой резонанс вызвало восстание аль-Хусейна ибн Али ибн аль-Хасана, внука второго шиитского имама. Его участники были почти все вырезаны войсками халифа в долине вади Фахх близ Мекки 11 июня 786 г. (8 зу-л-хиджжи 169 г. х.). Этот день шииты впоследствии отмечали как день траура, подобно ашуре.

Находившиеся в традиционной оппозиции властям Алиды-имамиты в годы правления аль-Мансура вновь оказались перед лицом своих династических проблем. После смерти правнука халифа Али, имама Мухаммеда ибн Али аль-Бакира, его последователи признали шестым имамом его сына Джафара (702–765), известного также под лакабом ас-Садик («Правдивый»). Согласно шиитской традиции, он был авторитетным знатоком ислама и законоведом, основателем мазхаба джафаритов  (араб. — аль-мазхаб аль-джа'фары ), человеком, познавшим тайны астрологии, алхимии и других наук. Ас-Садик пользовался признанием и со стороны суннитов, чтивших его, помимо всего, как прямого потомка (по материнской линии) халифа Абу Бакра. Среди его учеников называют известного историка и теоретика шиизма Хишама ибн аль-Хакама аль-Куфи.

В борьбе против Омейядов авторитетного и влиятельного ас-Садика пытался привлечь на свою сторону Абу Муслим. Он отправил ему послание, в котором говорилось:

«Я уже бросил клич и призвал народ к [отвержению] покровительства Омейядов и к [признанию] покровительства "семьи Пророка". Если бы ты хотел этого, то большего тебе и желать нельзя». Однако ас-Садик предусмотрительно ответил: «Ты не из моих людей, и сейчас не мое время». Своим приверженцам он говорил: «Мы не возьмемся за это дело, пока в нем хозяйничает этот [человек] и его дети», имея в виду халифа аль-Мансура[496]. По шиитскому, исторически не подтвержденному преданию, опасавшийся популярности имама Джафара халиф аль-Мансур умертвил его, прислав на угощение отравленные фрукты.

Еще при жизни ас-Садика среди его приверженцев произошел раскол. Имам назначил преемником своего четвертого по счету сына, Мусу аль-Казима (т. е. «Сдержанный», «Обуздывающий гнев»), рожденного от Хамиды, которая была родом из Магриба. Однако среди имамитов нашлись сторонники выдвижения на имамат старших сыновей Джафара Исмаила, Абдаллаха или Мухаммеда.

У ас-Садика, по ат-Табари, было четыре сына — перечисленные Исмаил, Абдаллах, Мухаммед, а также Муса; аш-Шахрастани упоминает о пятерых сыновьях, добавляя к названным еще и Али. Другие источники дают сведения о шестерых или семерых сыновьях имама.

Назначение Мусы аль-Казима преемником предания объясняют тем, что старший сын ас-Садика, Исмаил, был пристрастен к вину.

Наиболее сильной оказалась группировка сторонников Исмаила, которые стали называться исмаилитами  (араб. — аль-исма'илийа ). И хотя сам Исмаил умер раньше отца (в 762 г.) и, таким образом, не мог стать имамом, после смерти ас-Садика исмаилиты признали седьмым имамом сына Исмаила, Мухаммеда, считая его Владыкой времени (араб. Каим аз-заман ). Исмаилиты называли себя «чистыми братьями» — по названию созданного ими известного энциклопедического сборника трактатов «Расаил ихван ас-сафа» («Послания чистых братьев»).

Оставшиеся верными ас-Садику последователи признали седьмым имамом Мусу аль-Казима. Около 30 лет после смерти отца (765–794) он прожил относительно спокойно и далеко не безбедно в Медине, оставив после себя по меньшей мере 18 сыновей и 23 дочери (у Мусы не было законной жены, и все дети родились от наложниц и рабынь). В 794 г., когда часть мединцев присягнула ему как халифу, он по приказу властей был арестован, доставлен в Багдад и посажен в темницу, где и скончался в 799 г.

Обстоятельства смерти Мусы аль-Казима точно не известны. Власти, естественно, объявили, что он умер своей смертью в тюрьме, а шиитские предания утверждают, что он был отравлен. Аш-Шахрастани писал по этому поводу:

«Говорят, что Йахйа ибн Халид ибн Бармек [Бармекид, везирь халифа Харуна ар-Рашида. — А.А. ] отравил его, положив яд в свежие финики. Так он убил его, когда тот был в заключении. Потом он был извлечен и погребен на курейшитском кладбище в Багдаде»[497].

Надгробье над могилой седьмого шиитского имама, считающегося мучеником, находящаяся в иранском городе Куме, до настоящего времени является местом паломничества.

Противоборство Аббасидам оказывали не только шииты, но и жители восточных провинций Халифата, поддержке которых правящая династия была обязана троном. Эти районы склонились к исламу позднее других, в них в наиболее чистом виде сохранились иранские обычаи и верования. Здесь процесс исламизации воспринимался наиболее болезненно. Всеобщее осуждение вызывало презрение, с которым арабы-мусульмане относились к древним храмам огнепоклонников. И по мере распространения ислама эти движения все больше облекались в религиозные формы: недовольные выступали уже не против арабов, а против мусульман, а их предводители более походили на проповедников, чем на светских лидеров.

Многие годы выжидали огнепоклонники, маздакиты и буддисты момента, когда можно будет добиться свободного исповедования своих древних религий, и дождались. Удачное завершение «аббасидского переворота» вызвало череду широких народных движений на востоке Халифата. Они были опасны как для ислама, так и для многих высокопоставленных представителей зороастрийской общины, которые сумели нормализовать свои отношения с арабской администрацией.

Характерно, что одно из первых подобных выступлений состоялось в восточном Хорасане еще в период антиомейядской пропаганды Абу Муслима. Его возглавлял некий Бихафрид, около 746 г. провозгласивший себя в Нишапуре новым зороастрийским пророком. Он проповедовал отказ от некоторых обычаев и обрядов зороастризма, например кровнородственных браков, и одновременно пропагандировал ряд установлений ислама — салат, закат, запрет на спиртное и т. п. Окружение Абу Муслима убедило его покончить с Бихафридом, и около 749 г. он был убит.

После того как разнеслась весть о коварном умерщвлении самого Абу Муслима (напомним, в 755 г. во время аудиенции у халифа аль-Мансура), к отмщению за пролитую кровь стал призывать Сумбаз (Сумбад) Мага, родом из окрестностей Нишапура. Он был последовательным приверженцем зороастризма и ярым абумуслимитом, одним из первых провозгласившим Абу Муслима тайным мессией. Аль-Мансур с трудом подавил восстание, послав на усмирение противника 10-тысячное войско под предводительством Абу Джафара Джахвара ибн Маррара. Этим шагом халиф пренебрег имевшейся возможностью сохранить хотя бы видимость согласия между Аббасидами и иранскими «националистами» антиисламского направления. И последствия не замедлили сказаться.

В Средней Азии вскоре поднялось новое восстание, во главе которого встал еще один абумуслимит — некий Исхак по прозвищу «Тюрк». Он проповедовал веру в Абу Муслима, объединил вокруг себя тысячи единомышленников, но движение было подавлено, а сам Исхак погиб (ок. 758 г.).

В 767 г. в качестве главы антихалифского движения выступил перс по имени Устазсис (Устадсис). Он выдавал себя за нового пророка и сумел собрать в окрестностях Герата, в Сиджистане (Систане) и некоторых областях Хорасана до 300 тыс. приверженцев. Через год восстание было подавлено[498].

В 776 г. на северо-востоке Халифата, в Мавераннахре, недовольных властями объединил вокруг себя перс из Мерва, Хашим ибн Хаким, служивший некогда катибом (секретарем) у Абу Муслима. Для того чтобы напустить на себя покров таинственности и скрыть от глаз толпы приверженцев свой внешний облик, Хашим постоянно появлялся закутанным в зеленый золототканый шелковый покров, отчего и получил лакаб аль-Муканна («Покрытый»)[499]. По другой версии, он был просто крив на один глаз[500].

Историк Бухары Мухаммед ибн Джафар ан-Наршахи приводит следующие слова аль-Муканны, обращенные к жителям Мерва:

«Я ваш бог и бог всего мира. Я себя называю каким хочу именем; я тот, кто является народу под видом Адама, а потом в виде Нуха [Ноя], потом в виде Ибрахима [Авраама], потом в виде Мусы [Моисея], потом в виде Исы [Иисуса Христа], потом в виде Мухаммеда, потом в виде Абу Муслима, наконец, в том виде, как вы теперь меня видите»[501].

Восстание аль-Муканны было подавлено в 780 г., а сам Хашим вместе со своими женами и ближайшим окружением принял яд, не выдержав долгой и изнурительной осады в г. Кешш в 783 г.[502]. По другой версии, новоявленный вероучитель сжег себя в печи для того, чтобы тело его исчезло. Однако пожелание это не исполнилось: тело аль-Муканны было обнаружено, его достали, отрубили обугленную голову и отослали ее халифу[503]. Возглавлял подавление восстаний Устазсиса и аль-Муканны аббасидский полководец и наместник Хорасана Му'аз ибн Муслим ибн Му'аз.

Всех этих неверных и вероотступников мусульмане клеймили общим словом «зиндик» — так же, как величали всех еретиков в Сасанидском Иране.

Как мы видим, годы правления халифа аль-Мансура нельзя назвать спокойными. Тем не менее он был одним из немногих правителей-Аббасидов, умерших своей смертью. Провластвовав 21 год, аль-Мансур скончался 7 октября 775 г. (6 зу-л-хиджжы 158 г. х.). Наследником престола, вопреки пожеланиям своего покойного брата, первого аббасидского халифа ас-Саффаха, он назначил не Ису ибн Мусу, а своего сына Мухаммеда, взявшего себе имя аль-Махди («Руководимый [Аллахом]», или «Проверенный»).

Со времени правления аль-Махди (775–785 гг., 158–169 г. х.) расточение государственных средств на утонченную, иногда поистине безмерную роскошь становится нормой, а при его преемниках достигает апогея. Для подобных действий, впрочем, имелась соответствующая «материальная база»: аль-Мансур после своей смерти оставил 600 млн дирхемов и 14 млн динаров[504].

Под влиянием своего воспитателя Абу Убайдаллаха Му'авийи халиф аль-Махди внедрял иранские обычаи и церемониал, существовавшие во времена Сасанидов и обретшие теперь арабо-иранское обличие. В этот период произошло полное и окончательное размежевание между Алидами и Аббасидами, и началась собственная шиитская история как движение почитателей Али и его потомков, результатом которого стала шиитская религиозно-политическая система догматов[505]. С другой стороны — именно по указу аль-Махди было завершено идейно-политическое обрамление власти Аббасидов: официально объявлялось об изначальном имамате потомков аль-Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба. Другими словами, было отвергнуто уже известное нам предание о том, что Аббасиды, обретя «желтый свиток», получили право на имамат от внука халифа Али, Абу Хашима Абдаллаха. Более того, переход власти от Омейядов к Аббасидам следовало теперь


убрать рекламу






рассматривать как исправление исторической несправедливости, совершенной после кончины Пророка, когда руководство уммой оказалось не у аль-Аббаса, старейшего на тот момент представителя рода хашим, а было узурпировано «праведными» халифами и позже Омейядами[506].

Чтобы этот поворот в политике не вызвал противоборства со стороны Алидов, аль-Махди принял ряд мер: объявлялась амнистия участникам шиитских выступлений, был отстранен обвиненный в «тайном манихействе» Абу Убайдаллах Му'авийа, а вместо него везирем был назначен представитель Алидов — Йа'куб ибн Да'уд. Халиф рассчитывал, что Йа'куб, имевший большие связи в кругах зайдитов, будет способствовать налаживанию отношений между ним и умеренными шиитами. Но этого не произошло: Алиды отреклись от Йа'куба как от предателя, и он, не оправдав надежд аль-Махди, впал в немилость[507].

Халиф аль-Махди находился «под каблуком» одной из своих жен, бывшей невольницы, которую звали Хейзурана (Хайзуран). Еще будучи наследником трона, будущий халиф получил от отца пост правителя восточных провинций и избрал г. Рей своей резиденцией, переименовав его в Мухаммадиййу. Именно здесь у него от Хейзураны родилось два сына, Муса и Харун. Первому, старшему, под именем аль-Хади («Руководитель», «Предводитель») еще при жизни халифа присягнули как наследнику, а Харун с лакабом ар-Рашид («Идущий по правильному пути», «Предводитель») был объявлен преемником своего брата.

Хейзурана поддерживала притязания на халифат своего младшего сына Харуна, а так как его молочным братом был Фадл (Фазл), сын Бармекида Йахйи, то его стороны придерживалась и вся эта влиятельная семья везирей. Никто и никогда при Аббасидах не обладал такой властью в государстве, как Йахйа: у него хранилась личная печать халифа, он выступал в роли верховного судьи и имел решающий голос при принятии «кадровых вопросов»[508]. Незадолго до своей кончины (по разным версиям — или во время охоты, или был тайно умерщвлен, или был отравлен одной из невольниц) аль-Махди лишил старшего сына наследства в пользу Харуна. Однако дальновидный Йахйа уговорил своего воспитанника присягнуть старшему брату. По распространенному преданию, в ночь с 14 на 15 сентября 786 г. (16 раби I 170 г. х.) аль-Хади был задушен в постели невольницами своей матери. Халифом стал ар-Рашид (786–809 гг., 170–193 г. х.).

Здесь отвлечемся на некоторое время, чтобы подвергнуть сомнению устоявшийся стереотип о «бесправном», «униженном» положении женщин в мусульманском обществе.

О влиянии женщин на политические процессы мы писали выше, достаточно вспомнить имена жен и дочерей Пророка. Однако и в дальнейшем по мере развития мусульманской государственности не только жены, матери и сестры халифов, но и их наложницы всегда вносили свою весомую лепту в формирование того или иного расклада политических сил. Достаточно сказать, что, начиная с Харуна ар-Рашида, все последующие халифы династии Аббасидов были рождены от наложниц и рабынь.

История знает женщин-мусульманок, занимавших престолы султанов, глав государств и других правителей. Многие из них были всевластными наместницами или регентшами при малолетних властителях.

Современная турецкая исследовательница этого вопроса Бахрие Учок в своем труде «Женщины-правительницы в мусульманских государствах»[509] приводит имена и прослеживает деяния 20 женщин-государынь и 13 регентш различных стран мусульманского мира.

Первый же год правления ар-Рашида ознаменовался крупным алидским восстанием в Медине. Халифу удалось погасить недовольство и расправиться с организаторами этого антиаббасидского выступления (786). Правнук второго шиитского имама аль-Хасана, Идрис ибн Абдаллах, скрываясь от репрессий, бежал в Магриб и стал основателем алидской династии Идрисидов в Марокко (789–926). Являясь прямыми потомками «праведного» халифа Али, Идрисиды тем не менее не стремились узаконить шиитскую доктрину, а их авторитет среди сограждан во многом объяснялся тем пиететом, который повсеместно мусульмане питали к членам «дома Пророка»[510].

Не в меру и незаслуженно прославленный ныне во всех частях света благодаря чарующим сказкам, вошедшим в свод «Тысяча и одной ночи», Харун ар-Рашид на самом деле был жестоким и коварным властителем, которого с полным на то основанием остерегались его подданные. При нем началось притеснение «людей Писания»: он ввел правовые ограничения для христиан, иудеев и зороастрийцев, приказал разрушить церкви в приграничных с Византией областях. При нем впервые на пирах стал присутствовать палач, перед которым лежала кожаная подушка, и на ней он, не дрогнув, лишь по только ему понятному знаку повелителя правоверных сносил при всех голову с плеч неугодному или в чем-то провинившемуся подданному.

После смерти своей матери Хейзураны (в 789/90 г.) халиф приказал отнять государственную печать у Бармекида Джафара ибн Йахйи и передал значительную часть дел противнику Бармекидов Фадлу ибн ар-Раби', сыну одного из хаджибов аль-Мансура. Он в 795/96 г. был назначен главным хаджибом вместо брата Йахйи, Мухаммеда ибн Халида.

В январе 803 г. по приказу ар-Рашида Джафар ибн Йахйа был убит старшим евнухом дворца Масруром и главой телохранителей халифа по имени Харсама. Тело убитого было расчленено и затем развешено на трех мостах Багдада.

Близость Джафара ибн Йахйи и халифа объяснялась, помимо прочего, и «известным восточным пороком», что совсем было не по душе старому Йахйе[511]. Именно эта нежная привязанность, по свидетельству источников, сыграла с Джафаром злую шутку. Аль-Мас'уди приводит следующее предание:

Харун ар-Рашид любил по ночам встречаться с Джафаром и беседовать с ним на различные философские темы. Узнавшая об этих встречах сестра халифа, аль-Аббаса, выразила желание присутствовать при разговорах. Дабы придать присутствию сестры на своих ночных бдениях с Джафаром приличествующий характер, Харун решил соединить их фиктивным браком. Вскоре аль-Аббаса полюбила умного и красивого Бармекида и, признавшись ему в этом, пожелала сделать их брак настоящим. Джафар ответил отказом, страшась гнева халифа. И тогда аль-Аббаса обманула возлюбленного и, соединившись с ним под видом рабыни, родила от него ребенка. Джафар, узнав о содеянном, попытался было скрыть свои истинные отношения с аль-Аббасой от ее всемогущего брата, но все тайное когда-то становится явным. Взбешенный Харун приказал казнить Джафара и опозорившую халифский род аль-Аббасу[512].

Отец и три брата Джафара были арестованы и заточены в тюрьму г. Ракка, а имения и имущество их были конфискованы. Только в денежном исчислении эти богатства составили 36 млн 676 тыс. динаров[513]. Внуки Йахйи и семья его брата, Мухаммеда, были оставлены на свободе.

Старый везирь и его сын Фадл умерли в тюрьме еще при жизни Харуна (805), два оставшихся сына, Мухаммед и Муса, были освобождены сыном и преемником ар-Рашида, халифом аль-Амином, и впоследствии, при халифе аль-Ма'муне, занимали видные посты в армии и обществе. Из внуков Йахйи выдвинулся лишь Имран ибн Муса: он упоминается ат-Табари как защитник аль-Мадаина в борьбе против войск аль-Мамуна (811/12), а позднее — как помощник наместника провинции Синд[514].

С падением Бармекидов неуклонной политикой Харуна стало безжалостное преследование Алидов. Согласно шиитским преданиям, по его приказу в одночасье было перебито 60 прямых потомков Али и Фатимы, а трупы их были брошены в колодец[515].

Расправа ар-Рашида над верными Бармекидами вызвала, естественно, резкое недовольство «ираноязычной» части населения Халифата, и их возмущение грозило сильно подорвать положение властей. Смягчить этот удар смогло лишь то обстоятельство, что еще до репрессий против Бармекидов халиф назначил наместником восточных провинций Абдаллаха, своего старшего сына от наложницы-персиянки по имени Мараджил.

Личная жизнь Харуна ар-Рашида обросла легендами. Известно, что его любимой женой была Зубайда бинт Джафар, являвшаяся одновременно его двоюродной сестрой, женщина с твердым и властным характером. Единственным, что отравляло жизнь супругов, было то, что Зубайда никак не могла зачать ребенка и родить наследника престола. Дальнейший ход событий мы перескажем со слов аль-Мас'уди в его самом значительном из сохранившихся сочинений «Золотые копи и россыпи самоцветов».

Придворные вельможи посоветовали халифу вызвать ревность Зубайды, взяв себе наложницу по примеру библейского патриарха Авраама, который под именем Ибрахим, как мы помним, был хорошо известен мусульманам по Корану и почитался ими как пророк-праведник. (Как известно, Авраам, дабы вызвать ревность своей жены Сарры, взял себе в наложницы Агарь, родившую ему Измаила.)

Харун ар-Рашид послушался совета и взял в наложницы рабыню Мараджил, которая вскоре родила ему сына Абдаллаха. Позже ревнивая Зубайда забеременела и, подобно Сарре, родила мальчика, нареченного Мухаммедом[516].

Зубайда долгие годы полновластно управляла Харуном и помыкала придворными. По свидетельству современников, в халифских покоях жила окруженная всеобщим поклонением обезьяна, любимица Зубайды. И не только придворные, но и другие почитаемые люди, военачальники обязаны были оказывать животному почет, каждое утро являясь с приветствиями к нему «на прием»[517].

У Харуна ар-Рашида помимо Абдаллаха и Мухаммеда было еще три сына — аль-Касим, Джафар и еще один Мухаммед. Все братья имели известные права на престолонаследие. Вокруг каждого из них сложились партии придворных, и между сыновьями развернулось острое соперничество за приоритет в глазах отца и за влияние при дворе. Хотя по традиции преимущество было на стороне старшего из них, т. е. Абдаллаха, признание его, сына наложницы, наследником было бы оскорблением для родственников халифа и катастрофой для Зубайды. В угоду ей халиф повелел принести присягу как наследнику своему второму сыну Мухаммеду, принявшему при этом имя аль-Амин («Надежный», «Доверенный»). Распоряжением, сделанным в 799 г. (183 г. х.), в преемники ему был назначен Абдаллах, получивший лакаб аль-Ма'мун («Достойный доверия», «Хранимый»), а в 802 г. (186 г. х.) третьим наследником был провозглашен аль-Касим, получивший лакаб аль-Му'таман («Уверенный»). Соответственно первый в качестве наместника управлял Ираком и Сирией, второй — Мидией и восточными провинциями, а третий — аль-Джазирой (Верхней Месопотамией).

Харун повелел закрепить раздел страны между сыновьями специальными документами. По одному из них, аль-Амину запрещалось под угрозой лишения трона пытаться нарушать в чем-либо полномочия, данные аль-Ма'муну, а по другому — аль-Ма'мун, в свою очередь, обязывался сохранять верность по отношению к брату. Чтобы придать этому решению законный характер и связать сыновей клятвенными обязательствами, халиф в 802 г. вместе с наследниками совершил хадж. В Мекке братья поклялись свято блюсти договоренности, текст которых в виде свитка был подвешен к потолку Ка'абы. Здесь стоит отметить, что Харун стал последним аббасидским халифом, лично совершившим хадж в Мекку (последнее его паломничество относится к 804 г.).

Правление Харуна ар-Рашида совпало с периодом экономического процветания Халифата. Достаточно сказать, что «в наследство» сыновьям он оставил 48 млн золотых динаров[518]. Это были годы расцвета блестящей арабоязычной культуры. Арабская поэзия тогда начала впитывать в себя персидскую утонченность, свободную от догматов ислама: придворный поэт халифа, Абу Нувас, в своих сочинениях без опаски воспевал женщин, любовь и вино. Этот период стал для Багдада практически последними мирными годами, поскольку при преемниках ар-Рашида ужесточились гражданские войны и былое политическое единство Аббасидской державы стало постепенно разрушаться.

В начале 809 г. ар-Рашид вынужден был предпринять усмирительный поход против поднявшего в Мавераннахре мятеж и в 808 г. захватившего Самарканд военачальника Рафи' ибн Лайса, видимо чем-то обиженного халифом. Но по дороге на восток, находясь в Тусе, халиф почувствовал вдруг резкое недомогание и скоропостижно скончался в возрасте 43–46 лет (24 марта 809 г., 3 джумада II 193 г. х.). Новым аббасидским халифом стал аль-Амин (809–813 гг., 193–198 г. х.).

После смерти отца плохие отношения, отравлявшие жизнь двум основным наследникам престола (другие братья по малолетству в качестве серьезных претендентов на трон ими не воспринимались), поставили аль-Амина и аль-Ма'муна в двусмысленное положение. Эта рознь характеризовалась тем, что совпадала с враждебным настроением по отношению друг к другу двух основных населявших Халифат народов. Правая рука аль-Амина, Фадл ибн ар-Раби', был предан арабским интересам, а воспитатель и доверенное лицо сына персиянки аль-Ма'муна, Фадл (Фазл) ибн Сахл, был последовательным зороастрийцем и лишь в 806 г., побуждаемый высоким покровителем, принял ислам. При дворе халифа он искусно отстаивал интересы Алидов, а одному из них, Йахйе ибн Абдаллаху, правнуку второго шиитского имама аль-Хасана, впоследствии восставшему в Дейлеме (792), даже помог бежать в Хорасан[519].

Два брата, ступившие на скользкий путь борьбы за власть, были совсем не похожи друг на друга. Жаждущий развлечений, мечтательно настроенный, неплохой поэт аль-Амин отличался незаурядной красотой и был избалованным юношей. Сдержаный, задумчивый аль-Ма'мун имел тягу к точным наукам.

Аль-Амин вошел в историю ислама благодаря тому, что официально возродил институт евнухов. Причем сделал это вопреки категорическому запрещению пророка Мухаммеда, Корана и хадисов осуществлять холощение людей и животных. Халиф был настолько увлечен кастратами (араб. — хаси ), что, по сообщению ат-Табари, «скупал их повсюду, держал их возле себя и днем и ночью во время еды и питья, при вершении государственных дел, и знать ничего не хотел о женщинах, будь то свободные или рабыни»[520].

С годами численность евнухов, их влияние на халифов и политический вес при дворце сильно возросли. Есть сведения, что при дворе халифа аль-Муктадира (нач. X в.) их было около 11 тыс.[521].

По преданию, мать аль-Амина, Зубайда, дабы излечить его от страсти к евнухам, подбирала хорошеньких и стройных девушек и одевала их в мужскую одежду. Мода на таких мальчико-девочек (араб. — гуламиййат ) охватила все общество и продержалась около 100 лет[522].

В то время как порывистый аль-Амин сразу же стал пытаться дезавуировать подписанные в Мекке договоренности, его более прозорливый старший брат решил заручиться поддержкой персов и выждать момент, когда ставший халифом аль-Амин совершит какой-либо опрометчивый поступок. Терпеть ему пришлось недолго: новый халиф уже в следующем после вступления на престол году обнародовал повеление, согласно которому имя его малолетнего сына Мусы должно было упоминаться во время хутбы перед именем аль-Ма'муна. А это значило, что аль-Амин, вопреки воле отца, признал наследником своего сына. Аль-Ма'мун умело воспользовался этим прямым нарушением собственных прав: он прервал почтовое сообщение между своей резиденцией в Мерве и Багдадом и начал чеканить собственную монету. Ничего не выиграл аль-Амин, когда в начале 811 г. объявил о смещении соперника с поста наместника, а затем послал на восток войско и серебряную цепь, предназначавшуюся в качестве оков для непокорного брата. Посланные войска были разбиты, а воины аль-Ма'муна, покоряя по пути земли Халифата, двинулись на Багдад. В апреле 812 г. соотношение сил резко изменилось: аль-Ма'муну присягнули влиятельные Мекка и Медина, и стало ясно, что власти аль-Амину не удержать.

Во время междоусобной борьбы между сыновьями ар-Рашида продвинулся по службе ат-Тахир ибн аль-Хусейн, назначенный аль-Ма'муном командующим своими войсками. Он был представителем знатного персидского рода, владевшего в Хорасане городом Бушенгом и его окрестностями. В 813 г. ат-Тахир и другой полководец аль-Ма'муна, аль-Хасам ибн Айан, осадили столицу Халифата и подвергли ее обстрелу камнеметными орудиями. Во время осады город сильно пострадал от разрушений и пожаров. Находившийся в Багдаде аль-Амин начал переговоры, обещая отречься от престола в пользу аль-Ма'муна при условии сохранения жизни ему и его семье. Однако когда аль-Ма'мун в Мерве получил известие об этом, то он вместо ответа красноречиво отослал рубашку без отверстия для головы…

В сентябре 813 г. (198 г. х.) пытавшийся бежать из города, чтобы добровольно сдаться в надежде на милость брата, аль-Амин был схвачен. По приказу ат-Тахира ему отрубили голову и повесили ее в знак победы над городскими воротами, а тело погребли в одном из багдадских садов. Позже голова бывшего халифа была доставлена к аль-Ма'муну. Таким образом, аль-Амин стал первым аббасидским халифом, погибшим насильственной смертью.

Аль-Ма'мун в свои 28 лет стал полноправным халифом (813–833 гг., 198–218 г. х.). За заслуги, оказанные ему иранскими дехканами в борьбе с аль-Амином, завоевавший власть аль-Ма'мун роздал им земельные пожалования и высокие государственные должности. Ат-Тахир ибн альХусейн был назначен наместником аль-Джазиры, военным комендантом Багдада и ответственным за натуральные повинности в ас-Саваде. Наряду с этим аль-Ма'мун удостоил его почетным прозвищем Зу-л-йаминайн («Обладатель двух десниц», дословно — «Дважды праворукий»).

Междоусобная война сыновей Харуна ар-Рашида вызвала активизацию шиитов. Наиболее заметным было новое антиаббасидское восстание зайдитов в Ираке (814/15). Его возглавлял некий Абу-с-Сарайа, поддерживавший в качестве имама и претендента на халифат Алида-Хасанида Мухаммеда ибн Табатаба. Аль-Ма'мун подавил это выступление, а Абу-с-Сарайа был казнен (ок. 815 г.).

После победы аль-Ма'муна возвысился везирь халифа Фадл ибн Сахл, сосредоточивший в своих руках всю политическую и военную власть, за что получил почетное прозвище Зу-р-рийасатайн («Обладатель двух постов»). Все его заботы были направлены на то, чтобы как следует «насолить» арабам. По совету везиря халиф решил ради упрочения своего положения склонить на сторону правящей династии мятежных шиитов. Он стал первым аббасидским халифом, официально принявшим титул имама — имама аль-Худа (перс. — «Бог») — и выступившим в роли хранителя «особого знания», которое Аллах доверил ему, чтобы просвещать мусульманскую общину. Более того, он даже разрешил открытый диспут о преимуществах древней религии Ирана между зороастрийским магом Адурфарнагом Фарогзаданом и его сыном Зардоштом, с одной стороны, и видными представителями мусульманского, христианского и иудейского духовенства — с другой[523]. Вряд ли сторонам удалось переубедить друг друга, и трудно представить истинные мотивы, побудившие позднее Зардошта принять ислам. (Не исключено, что он не мог стать ближайшим советником халифа, будучи немусульманином.)

В своих воззрениях аль-Ма'мун ориентировался более на общественное положение и родовитость, чем на этническую принадлежность своих подданных. «Благородный араб ближе к благородному иранцу, чем к простому арабу, — говорил он, — а благородный иранец ближе к благородному арабу, чем к простому иранцу, ибо благородные образуют одно сословие, а простые — другое»[524].

В эти годы восьмым шиитским имамом, преемником Мусы аль-Казима, был его сын Али ибн Муса, имевший лакаб ар-Рида (перс. — ар-Риза, т. е. «Избранник [Аллаха]»). Его мать, персидская рабыня по имени Шахд, была отобрана для гарема Мусы его матерью Хамидой и получила имя Наджийа. Родился Али ар-Рида между 765 и 770 гг. и жил сначала в Медине. В 816 г. он получил приказ аль-Ма'муна прибыть в резиденцию халифа. Полный недобрых предчувствий, ар-Рида покинул родные места и направился в Хорасан, где находился халиф.

Вскоре в народ проникла поразительная молва о том, что повелитель правоверных выбрал в зятья своей дочери Хабибы и объявил своим преемником Алида (!) ар-Риду (март 817 г., рамадан 201 г.х.). Одновременно с этим было объявлено, что черное аббасидское знамя меняет свой цвет на зеленый — цвет шиитов[525]. Этим актом аль-Ма'мун хотел осуществить как бы примирение двух враждовавших ветвей семьи Пророка.

Однако последствия этого неординарного шага оказались плачевными, и умеренный прошиитский курс политики аль-Ма'муна не дал желаемых результатов. Сближение халифа с Алидами осудила иранская аристократия, в том числе ат-Тахир ибн аль-Хусейн. Вовсе не хотели слышать о каких бы то ни было шиитах и в Багдаде. Весь город восстал и 17 июля 817 г. (28 зу-л-хиджжы 201 г.х.) провозгласил своим халифом Ибрахима, дядю аль-Ма'муна и третьего сына покойного халифа аль-Махди (два первых, Муса аль-Хади и Харун ар-Рашид, как мы помним, уже были халифами). Багдадский халиф Ибрахим, известный также под лакабом аль-Мубаррак («Благословенный»), был известен как прекрасный певец и музыкант. Он смог удержать власть в столице Аббасидов только в течение двух лет (817–819). О событиях в Багдаде аль-Ма'мун, постоянно проживавший в Мерве, узнал не сразу. Он призвал лояльные к себе силы в столице выступить против «багдадского антихалифа», а через некоторое время во главе армии двинулся на запад и окружил мятежный город. Осада Багдада продолжалась несколько месяцев, жители испытывали большие трудности из-за недостатка продовольствия и вооружений и наконец сдались на милость победителя. Аль-Мубарраку удалось бежать, и позднее он был прощен.

Если в наше время опросить тысячи людей на улице о том, каким им представляется образ мусульманского халифа, то вряд ли среди стереотипных ответов мы отыщем такой, который, хотя бы отдаленно, соответствовал бы внешнему облику аль-Мубаррака.

Может показаться невероятным, но этот сын халифа аль-Махди, будучи рожденным от чернокожей рабыни-невольницы, выглядел как настоящий неф. При этом он был очень толст и высок, за что получил прозвище «Дракон»[526].

У аль-Ма'муна не было возможности уделять достаточного внимания событиям в Багдаде, так как они совпали с разгаром антиарабского восстания хурремитов[527]  в Азербайджане и Западном Иране (815–834), грозившего перекинуться на восточные провинции Халифата, где еще не угасли воспоминания о «покрытом» Муканне. В широком смысле хурремитами были члены сект, сочетавшие в своих проповедях идеи ранних маздакитов с верованиями «крайних» шиитов. Значительную их часть составляли абумуслимиты — последователи фактического организатора аббасидского переворота. Впервые хурремиты выступили против властей под предводительством Абд аль-Каххара в Горгане (Джурджане) еще в 779 г.

В 816 г. движение хурремитов, к которым примкнули мелкие землевладельцы и крестьяне, возглавил Бабек (Папак). Он родился между 798 и 800 гг. в Билалабаде в семье мелкого торговца и был наречен именем аль-Хасан. В молодости будущий предводитель народных масс был пастухом и погонщиком верблюдов. Под его руководством восставшие быстро овладели почти всем Азербайджаном и изгнали арабские гарнизоны. К 30-м годам IX века число сторонников Бабека возросло до 300 тыс. человек.

Все годы своего халифства аль-Ма'муну пришлось воевать с хурремитами, но он так и не сумел одержать победу. Помимо этого халифу пришлось столкнуться с мятежом харуритов в Хорасане (подавлен к концу 824 г.), волнениями Алидов в Йемене (822 и 827 гг.), антиаббасидскими восстаниями в Мидии (825), в Месопотамии (829), Куме (831) и Синде (826–829). Параллельно с этим аль-Ма'мун вел боевые действия против Византии и войну в Египте, где восстали поддерживавшие аль-Амина арабы и копты (812–832). В общем, годы правления аль-Ма'муна вряд ли можно назвать спокойными.

Халиф не был лишен прозорливости, он понял, что необходимо изменить направление своей политики. Влияние везиря Фадла ибн Сахла на халифа стало ослабевать, хотя он, как и прежде, обладал неограниченными полномочиями. Перс, однако, был настолько неосторожен, что как-то заочно высказал свое недовольство действиями повелителя правоверных, за что полные рвения придворные зарубили везиря в бане (февраль 818 г.). Нельзя, однако, отвергать и версию, что Фадл был убит по тайному приказу самого халифа. Так или иначе, аль-Ма'мун сделал вид, что происшедшее было для него совершенно неожиданным. Он приказал казнить переусердствовавших убийц, взял в жены племянницу Фадла, дочь его брата аль-Хасана ибн Сахла, который был назначен везирем.

Вскоре была отпразднована обещанная свадьба шиитского имама ар-Риды с Хабибой. Но к концу сафара 203 г.х. (август-сентябрь 818 г.) молодожен объелся виноградом (по шиитской версии, он был отравлен по приказу аль-Ма'муна) и после непродолжительной болезни скончался близ Туса в Хорасане в возрасте около 50 лет. Аль-Ма'мун всем своим последующим поведением попытался дезавуировать возможные обвинения в убийстве зятя: он публично оплакивал имама и устроил ему торжественные похороны, на которых лично исполнил обязанность имама-предстоятеля в мечети[528].

Али ар-Рида был погребен в г. Санабаде близ Туса в том же саду, где находилась гробница Харуна ар-Рашида. Это место стало объектом паломничества для шиитов-имамитов, одной из главных их святынь. На месте погребения имама вскоре возникло поселение, впоследствии ставшее городом Мешхед-е Резави (араб. — Машхад ар-Рида), или просто Мешхедом.

По сообщению известного арабского путешественника и географа Ибн Баттуты, посетившего Мешхед в 30-е годы XIV века, шииты-паломники, совершив поклонение могиле ар-Риды, бросали камни в гробницу ар-Рашида.

О мере поклонения имаму свидетельствует тот факт, что через 900 лет после его смерти, в период междуцарствия в Иране (XVIII в.), от его имени чеканились монеты. В.В. Бартольд по этому поводу писал: «Такой святыни, которая даже во время отсутствия династии могла оставаться символом государственного единства, не имело и не имеет ни одно из других мусульманских государств»[529].

Сын Али ар-Риды, Мухаммед, получивший лакабы аль-Джавад («Щедрый», «Великодушный») и ат-Таки («Праведный»), стал девятым шиитским имамом. Он не был сыном Хабибы, дочери аль-Ма'муна, а был рожден от рабыни неизвестного происхождения. Ко времени смерти отца ему было около восьми лет, и халиф оказал ему свое покровительство, более того — позднее женил на одной из своих дочерей, Зайнаб (Умм аль-Фадл), но брак оказался несчастливым. При преемнике аль-Ма'муна, аль-Му'тасиме, положение Мухаммеда заметно ухудшилось: халиф отослал его в Багдад, где он скончался в ноябре 835 г. (220 г. х.). Шиитские источники утверждают, что он был отравлен шербетом, а по другой версии, руку к убийству приложила жена имама — Зайнаб[530]. Аль-Джавад (ат-Таки) был похоронен на курейшитском кладбище рядом с могилой деда, имама Мусы аль-Казима.

В 819 г. аль-Ма'мун совершил важный символический акт, говорящий о том, что он окончательно отошел от ирано-шиитской ориентации в своей политике: его резиденция была перенесена из Хорасана в Багдад. 11 августа (15 сафара) пышная процессия во главе с халифом ступила на землю Города мира. Здесь аль-Ма'мун повелел развернуть вновь ставшее в фаворе черное знамя Аббасидов и одновременно заслужил расположение жителей столицы отменой податей.

В 821 г. между аль-Ма'муном и ат-Тахиром ибн аль-Хусейном возникли разногласия, и последний был удален на пост хорасанского наместника. Воспользовавшись сложившейся обстановкой, ат-Тахир решил основать государство, независимое от Багдада. Он настолько потерял осторожность, что приказал не упоминать имя халифа во время хутбы, что, как мы знаем, являлось одним из важнейших проявлений вассальной зависимости. Он не учел только одного: в те годы уберечься от кары халифа было невозможно. Не прошло и двух лет, как ат-Тахир был отравлен (822).

Однако после этого события Хорасан, центром которого был в то время г. Мерв, все же стал независимым владением, где правили преемники ат-Тахира — Тахириды (821–873). Сначала его сыновья, Талха (822–828) и Абдаллах (828–845), потом внук, ат-Тахир II (845–862), и, наконец, правнук, Мухаммед (862–873). Своей столицей они избрали г. Нишапур.

Аль-Ма'мун получил широкую известность как крупный меценат, содействовавший развитию арабоязычной науки, литературы и искусства. Он способствовал развертыванию переводческой деятельности, благодаря которой арабоязычным ученым стали доступны многие выдающиеся произведения древнегреческой и эллинистической философии. Одновременно продолжалось изучение и внедрение достижений иранской и индийской культур. При аль-Ма'муне в Багдаде был учрежден Бейт аль-хикма  («Дом мудрости») с богатым собранием рукописей, и была сооружена обсерватория (827). Этот Дом был основан в подражание сасанидской медицинской Академии в Джундишапуре и должен был служить пропаганде му'тазилизма. В Доме мудрости осуществлялся перевод книг по математике, астрономии и медицине — трем наукам, в которых мусульманские ученые в скором времени превзошли всех. В библиотеке халифа, получившей название Хизанат аль-Ма'мун  («Сокровищница аль-Ма'муна»), хранилось, по разным данным, от 100 до 400 тыс. рукописных томов и свитков. Первым главой Дома мудрости стал известный переводчик Йахйа ибн Масавейх, а затем его возглавили братья-персы, Сахл ибн Харун и Салм ибн Харун.

Ши


убрать рекламу






роту охвата материала, содержавшегося в Доме мудрости, демонстрирует, например, десятитомный труд библиографа Мухаммеда ибн Исхака (X в.) под названием «Фихрист аль-улум» («Указатель наук»). В предисловии автор сообщает:

«Это сопоставление книг всех народов, а именно: арабов и неарабов (греков, персов, индийцев и др.), книг, которые имеются на арабском языке, сведения о категориях писателей у этих народов, о годе их рождения, продолжительности жизни, даты смерти, их хорошие и дурные качества — с начала [существования] каждого из народов до нашего времени…» В разделе, посвященном алфавитам различных народов, среди прочих была упомянута и кириллица[531].

Все говорило о хорошей образованности и широте взглядов аль-Ма'муна, среди учителей которого был крупнейший представитель басрийской школы му'тазилитов Абу-л-Хузайл Мухаммед аль-Аллаф. Не без влияния своего наставника халиф в июне 827 г. (раби I 212 г. х.) обнародовал повеление, предписывающее признать единственно правильным и обязательным для всех учение о сотворении Корана. Иными словами, му'тазилитское вероучение было поднято на высоту государственной религии, а ортодоксальное — признано еретическим, и исповедание его запрещалось. Не признававших му'тазилитских догматов государственных чиновников увольняли со службы, подвергали наказаниям, вплоть до смертной казни. Для этих целей было создано даже особое учреждение — михна , призванное осуществлять «испытание» веры.

В угоду персидским шиитам повелевалось почитать Али ибн Аби Талиба и одновременно налагался строгий запрет на восхваление в какой бы то ни было форме халифа Му'авийи I. Хотя в этом отношении новое распоряжение и было отчасти на руку салафитам — ортодоксам, недолюбливавшим Омейядов и почитавшим Али как зятя Пророка, сама мысль о возможности сомнения в нерукотворности Корана была признана ими богохульственной.

Му'тазилиты, исламские вольнодумцы, создали атмосферу свободной дискуссии по теологическим вопросам и усилили интерес к философии и религиозной догматике, положив начало мусульманскому богословию — каламу .

Заслуги аль-Ма'муна в деле развития арабской культуры и науки несколько сгладили в памяти последующих поколений воспоминания о тех репрессиях, которые он проводил при подавлении восстаний.

О широте взглядов аль-Ма'муна говорит тот факт, что во время своего посещения Египта (820) он попытался раскрыть тайны пирамиды Хеопса (Хуфу). По его приказу группа арабских рабочих в течение нескольких недель пробивалась к центру одного из семи чудес света и в конце концов добралась до погребальной камеры, где находится, как известно, гранитный саркофаг фараона без крышки.

Вряд ли халифа можно считать одним из первых египтологов, им двигало, скорее, честолюбие и вера во всесилие Аллаха, наместником которого на земле он считал себя. Возможно, он полагал, что великая пирамида не может не содержать в себе невиданных сокровищ. Все это так. И все же его стремление проникнуть в неизведанное не может не вызывать симпатий.

Характерную деталь приводит историк аль-Макризи в своей «Топографии». Когда аль-Мамуну стало известно, что адский труд рабочих, проникших в пирамиду, оказался безрезультатным, он распорядился незаметно подложить в погребальную камеру несколько золотых украшений, чтобы рабочие не думали, что их тяжелый труд был напрасным[532].

Аль-Мамун умер в возрасте 48 лет в августе 833 г. (раджаб 218 г. х.) у источника Рака в селении аль-Базандун около Тарсуса во время похода на Византию. Его тело было перенесено в Тарсус и торжественно погребено у городских ворот. Наследником еще при жизни халифа был объявлен его 38-летний брат Абу Исхак Мухаммед, получивший лакаб аль-Му'тасим («Обретший защиту [в Аллахе]»).

Первым делом новый халиф решил завершить начатое аль-Ма'муном подавление восстания Бабека. В 833 г. он собрал все силы и бросил их против восставших. В том же году под Хамаданом повстанцы потерпели сокрушительное поражение, потеряв, по данным арабских источников, около 60 тыс. человек[533]. Чтобы окончательно стереть с лица земли хурремитскую крамолу, в 835 г. во главе арабских войск был поставлен крупный полководец, перс по национальности, Хайдар ибн Ка'ус аль-Афшин[534]. Ему удалось сломить сопротивление Бабека, а самого его с небольшим отрядом осадить в крепости Бадд (Бадз) в Карадаге (837). После штурма цитадель хурремитов была взята, но Бабеку вместе с ближайшим окружением удалось бежать. Однако вскоре он был выслежен, пленен и доставлен к халифу, который приказал казнить вождя народной войны, до сих пор считающегося в Азербайджане национальным героем.

Смерть Бабека была ужасной. Ее описание мы можем найти в «Сиасет-намэ» («Книге о правлении») знаменитого везиря правителей государства Сельджукидов Низам аль-Мулка (XI в.):

Халиф аль-Му'тасим приказал отрезать ему руки и ноги. Когда первая рука была отсечена, Бабек обмакнул в кровь другую руку и обмазал ей свое лицо. «Эй, собака! Зачем ты это сделал?» — воскликнул халиф. «Я вымазал свое лицо кровью, дабы люди не могли сказать: его лицо побелело от страха» — ответил Бабек. Тогда аль-Му'тасим повелел зашить Бабека в сырую бычью кожу так, чтобы рога пришлись к заушным впадинам вождя восстания. Кожа сохла, а его повесили живым, так он висел, пока не умер в мучениях[535].

В 835 г. новый халиф перенес свою резиденцию в местечко Самарра, лежащее в 120 км севернее Багдада. Здесь, на месте небольшого поселения, название которого халифу перевели с фарси как Сурра ман ра'а  («Радуется тот, кто видит»), аль-Му'тасим решил заложить новую столицу Аббасидов.

Существуют и другие версии этимологии слова «Самарра». Одну из них мы можем найти у аль-Мас'уди.

Однажды, повествует он, аль-Му'тасим выехал поохотиться и случайно оказался в местности Самарра, где находился христианский монастырь. Халиф разговорился с монахами, и те поведали ему, что, по преданию, в стародавние времена здесь находился город, который основал сын библейского пророка Ноя, Сим. В его честь город и назвали Самаррой [Сим сын Ноя в арабской передаче звучит как Сам ибн Нух. — А.А. ]. Аль-Му'тасим три дня охотился и отдыхал в окрестностях монастыря, угощался вин