Название книги в оригинале: Арчер Алиса. Невозвратимое

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Арчер Алиса » Невозвратимое.





Читать онлайн Невозвратимое. Алиса Арчер.

Я вижу время. Его течение призрачно. Его колебания иллюзорны. Время незыблемо. Оно было древним задолго до рождения первой звезды и будет длиться после того, как последний квант станет прахом. Время вечно. И Я – равен времени.

Я вижу пространство. Оно полнится радужным сиянием бесчисленных преломлений. Им нет предела. И каждое соткано из сотен тысяч измерений. Пространство всеобъемлюще. И Я – равен пространству.

Я вижу Вселенную. Ее непостижимая сущность украшена миллиардами ледяных огней, выстлана густым сумраком бесконечности. В холодном безмолвии Вселенной Я созидаю пространство и время. Я – равен Вселенной, и Я есть воплощение вечности.

Глава 1

 Сделать закладку на этом месте книги

До рассвета оставалось тридцать девять минут. Ночь неспешно выцветала, и густота ее оттенков неуловимо бледнела, стремясь к безукоризненной прозрачности летнего утра. Алексею Уварову снова не спалось. Он стоял у окна и уныло разглядывал заросший травою двор. Он был одинок, как бывают одиноки лишь глубокие старики. И в каждом мгновении отступающей ночи ему мерещилась смерть.

Когда-то его утра пахли ожиданиями и свежемолотым кофе. Теперь – ностальгией и горькими лекарствами. По утрам он всегда ощущал себя немного иначе. Будто что-то поменялось за ночь. Будто он проснулся другим человеком. Все события дней предыдущих словно отступали и на время теряли свое значение. С каждым рассветом начиналась новая жизнь. А теперь… Теперь рассвет стал единственным утешением и одним из немногих доступных ему удовольствий. Рассвет стал его наваждением, призраком все дальше ускользающего будущего. Каждый восход солнца мог оказаться для него последним, и эта мысль заставляла его особенно остро ценить момент начала нового дня.

Алексею Уварову было восемьдесят семь лет. Последние годы он жил, считая дни, часы и минуты, – ведя своеобразный счет с собственной судьбой.

Осознание ценности времени пришло к нему после второго инфаркта, когда врачи еле вытянули его с того света. Долгие дни в реанимации ждали его последнего вздоха, но вопреки всему сердце продолжало биться. С тех пор минуло тысяча шестьсот двадцать девять дней – немалый срок и личная победа. Над временем и над смертью. Он отсчитывал каждый день – двадцать четыре часа, тысяча четыреста сорок минут, восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд. Секунды нравились Уварову больше всего. В секундах он был почти бессмертен. И все же он понимал, что дни его сочтены и с каждым прожитым часом приближается неизбежный конец. Не верил в чудо, не тешил себя грезами о загробной жизни и продолжении существования в иных мирах. Смерть означала небытие, вечный сон без надежды на пробуждение. И эта беспощадная окончательность сводила его с ума.

Всю жизнь он посвятил научным изысканиям, лишь изредка отрываясь от микроскопа, чтобы с холодеющим сердцем осознать, что однажды умрет. Он любил жизнь и не мог представить мир без самого себя. Собственное несуществование казалось тупиком, гранью, за которую он не мог проникнуть в своих раздумьях. Он умрет, и вместе с ним умрет все, что делало его человеком, являлось его сутью. Умрут его истины и заблуждения, умрут сожаления и несбывшиеся грезы, ожидания, разочарования, надежды… Его личность, его разум – столь совершенная совокупность уникальных эмоций и черт – куда все это могло исчезнуть? Ни медицина, ни религия, ни философия ответа на этот вопрос не знали. Только домыслы, да околонаучные споры, не дающие ни ясности, ни утешения. И если бы он мог повернуть время вспять… Скольких ошибок мог бы он избежать, как многое хотел бы исправить…

Писк таймера отвлек его от невеселых размышлений. Пора принимать лекарства. Уваров отвернулся от окна и медленно пошел к столу, заставленному большим количеством пузырьков и таблеток. Внезапно он почувствовал дурноту. Чья-то невидимая рука сдавила затылок, сжала виски, металлическим обручем обхватила голову. Стало трудно дышать. Воздух словно обрел плотность и с трудом проникал в легкие, сердце бешено заколотилось. В глазах странно множилось – все предметы стали бесконечным повторением самих себя, комната казалась длинным туннелем. Уваров зажмурился, пытаясь прогнать непонятные видения. В голове пронеслась мысль – надо добраться до телефона и позвонить в скорую. Но что-то надвигалось, заполняло тяжестью каждую клетку, отнимая возможность двигаться и чувствовать. Каждый вдох требовал невероятных усилий. Сознание померкло, но Уваров не упал – казалось, воздух держал его, не давая телу осесть на пол. Комната озарилась сиреневой вспышкой, свет на мгновение поглотил все цвета, оставив лишь очертания предметов. Через секунду все исчезло, и в комнате вновь воцарилась предрассветная мгла.

Он пришел в себя под настойчивое верещание таймера. Звук пульсировал в голове в такт гулким ударам сердца. Уваров выключил его и тяжело опустился на стул. С минуту посидев, с облегчением понял, что не чувствует ни боли, ни обморочной слабости, сопровождавших предыдущие два инфаркта. Значит, пронесло. Его срок еще не пришел.

Он протянул руку к коробке из-под конфет, где хранил таблетки, и достал серебристый блистер. Запил ярко-желтые капсулы водой, прямо из стеклянного графина. Посидел еще немного, прислушиваясь к ощущениям внутри, затем встал и пошел на кухню ставить чайник. Дверь в коридор показалась ему непривычно тяжелой, но Уваров не придал этому значения. Он сделал шаг и ступил в темный коридор. Тусклый свет окутал его мягким сиянием, и от неожиданности Уваров вздрогнул и выругался. Потому что стоял он в той же комнате, из которой только что вышел. У окна, напротив двери, где так часто встречал рассвет. Все выглядело точно таким, как минуту назад, – тот же стол и шкаф с любимыми книгами, фотографии на стенах, кресло с брошенным на него пультом от телевизора. Даже пятно на полу от пролитого вчера чая, которое он поленился затереть, осталось на месте. За окном по-прежнему господствовала ночь, и комнату освещал электрический свет лампы.

Уваров беспомощно огляделся. Несколько раз открыл и закрыл глаза, надеясь, что мираж исчезнет и все встанет на свои места. Сделал шаг назад и уперся спиной в подоконник. Двери, через которую он сюда попал, больше не существовало. Лишь холодная гранитная линия, в которую он вжимался, отказываясь верить в происходящее.

«Может быть, это сон, – подумал Уваров. – Или я лежу на полу без сознания, и сейчас утекают драгоценные минуты, когда меня еще можно спасти? А может быть, я только пришел в себя, и все это мне просто привиделось?»

Он осторожно отошел от окна и походил по комнате. Заглянул в шкаф, открыл и закрыл ящики стола. Заглянул даже в карман зимнего пиджака, где обнаружил свои старые перчатки. Он помнил, как положил их туда в начале весны. Чтобы потом не искать. Вернулся к окну, постоял немного, глядя в ночь, и осторожно приблизился к двери в коридор.

Берясь за дверную ручку, он слышал, как сильно колотится сердце. Резко толкнул дверь и замер на пороге. Темно. Уваров видел очертания тахты, стоящей у входной двери, подставку для зонтов, висящий на вешалке плащ, свою стоптанную старую обувь. Он перешагнул порог и снова оказался окутан мягким полумраком. Он стоял у окна в своей комнате, и все оставалось точно таким же – привычным ему и знакомым. Только за окном кружила метель, которой никак не могло быть этим утром 15 августа 2013 года.

Внезапно Уваров все понял.

«Что ж, – подумал он, – это лучше, чем пустота. Лучше, чем великое ничто, которого я так боялся. Значит, мы просто остаемся в месте, которое любили больше всего».

Он прошелся по комнате, касаясь рукой предметов и стен. Остановился у стеллажа и снял с полки небольшого фарфорового пингвина. Фигурка была совсем простой и не представляла никакой ценности, но Уваров очень ей дорожил. Эту безделушку много лет назад подарила ему жена на какой-то из их первых совместных праздников. Уваров подержал пингвина в руке, ощущая, как тот согревается от тепла ладони. Потом с силой швырнул в противоположную стену комнаты. Коснувшись стены, пингвин жалобно звякнул и раскололся на несколько частей. Стараясь не смотреть на осколки, Уваров быстро прошел к двери. С замиранием сердца распахнул ее и, переступив порог, сразу устремился к шкафу. Через мгновение он уже сжимал пингвина в руке – целого и как будто совсем нового. Он прижал руку с пингвином к груди и закрыл глаза. Губы тронула улыбка покоя и умиротворения. Время утрат прошло – он больше никогда ничего не потеряет.

И он принял свою смерть с неожиданной легкостью – не испытывая больше ни печали, ни сожалений. Поэтому, когда огромная шаровая молния возникла из ниоткуда и понеслась ему навстречу, Уваров не испугался. Он исчез в ослепительном сиянии, не успев ни почувствовать, ни осознать сути произошедшего с ним явления.

Не успев уловить мгновения, в котором закончилась его жизнь.

Глава 2

 Сделать закладку на этом месте книги

24 сентября 1997 года


Мозес Луццатто вошел в комнату и зажег свет. Тусклая лампочка разгорелась не сразу, треща и пульсируя, словно не желая освещать то, что Луццатто собирался сделать. В центре комнаты на коленях стоял человек. Его руки, сломанные и сильно распухшие, были растянуты в стороны и привязаны к двум вбитым высоко в стены крюкам. Обмотанные цепью ноги, крепко прикручены к торчащей из пола стальной балке. Связанный таким образом пленник, пытаясь пошевелиться и хоть как-то изменить положение тела, лишь умножал свои страдания.

Мозес молча рассматривал пленника. Все время, что тот находился здесь, его методично избивали, и сейчас его тело почти сплошь покрывали ссадины и кровоподтеки. Окровавленная голова свешивалась на грудь, дыхание стало хриплым и шумным.

Луццатто довольно ухмыльнулся. По своей природе он был жестоким человеком и особенно жесток с теми, кто пытался его убить. А кто-то очень хотел убить Мозеса Луццатто. Хотел столь сильно, что нанимал уже четвертого киллера за месяц. Трое из них уже отправились на тот свет. Двоим, совсем молодым и не слишком опытным, даже не удалось приблизиться к Луццатто.

Но последнему удалось практически невозможное. Убийца не стал устраивать засады и подкарауливать свою жертву в укромных местах. Он вломился в одно из заведений, принадлежавших Луццатто, где тот играл по субботам в покер, и устроил там кровавую бойню. Зал был полон людей Луццатто – требовалась немалая доля самонадеянности, чтобы рискнуть напасть на большого босса на его территории. Однако убийца рассчитал все правильно, противопоставив количеству противников эффект неожиданности и свою собственную мощь. Крупнее и выше любого из телохранителей Мозеса Луццатто, он стремительно двигался между растерянными гангстерами, неумолимо приближаясь к, окруженному охранниками, итальянцу. А ведь Луццатто, не обладая выдающимися физическими данными, подбирал себе самых крепких ребят. Когда началась стрельба, они заслонили его своими спинами и начали продвигаться к запасному выходу, где на случай непредвиденных обстоятельств всегда оставляли один из автомобилей. Добраться до двери удалось лишь двоим из пяти. Остановить киллера не удавалось и, Джо Росински, носивший нелепую кличку Квадрат за специфическую форму головы, пожертвовал собственной жизнью, бросившись на него с зажатой в руке гранатой. Чтобы просто остановить это прущее напролом чудовище. Взрыв угробил еще троих человек и, наконец, вырубил убийцу.

Те, кому посчастливилось остаться в живых, хотели немедленно прикончить его, но Мозес остановил их. Он хотел выяснить, кто так настойчиво желает ему смерти, и намеревался получить эту информацию от лежавшего перед ним без сознания человека. Поэтому отдал его на растерзание своим людям с жестким приказом как угодно калечить, но только не убивать и не лишать его возможности говорить.

Именно этого человека Луццатто сейчас и разглядывал. Он выждал три дня, рассудив, что такого срока должно быть достаточно для того, чтобы боль, жажда и усталость сломили волю и способности к сопротивлению даже профессионального убийцы.

«Уж не перестарались ли мои парни», – подумал он, видя, что связанный никак не реагирует на его появление.

Мозес хотел уже выйти и позвать врача, чтобы тот привел пленника в чувство, как убийца вдруг поднял голову. Достаточно быстро для человека, изможденного длительными пытками. Теперь Луццатто хорошо видел его лицо – сломанный нос, разбитые губы. Один глаз заплыл и не открывался, другой внимательно и напряженно смотрел на Мозеса Луццатто – главу крупного преступного конгломерата. Человека, пришедшего его казнить.

Некоторое время мужчины молча смотрели друга на друга, потом Луццатто заговорил.

– Итак, – медленно начал он, – пришло время начать разговор. Уверен, ты успел сполна насладиться нашим гостеприимством, и в твоих интересах побыстрее все это закончить. Мы построим нашу беседу таким образом: я задаю вопросы и получаю ответы. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Чем быстрее ты все расскажешь, тем быстрее я тебя убью. В противном случае твои мучения продлятся намного дольше. Сейчас я могу гарантировать, что убью тебя быстро. Если ты не будешь меня злить, то умрешь сегодня. Иначе… Я могу не удержаться и сломать тебе еще пару костей. Или прострелить колено. Или…

– Ты зря тратишь время, – хриплый голос прервал его монолог.

Взгляд Луццатто стал жёстким.

– Кто твой наниматель? – быстро спросил он. – Назови мне имя человека, который нанял тебя меня убить.

Пленник молчал, и Луццатто решил уточнить:

– Ты знаешь, кто он? Как его имя?

Убийца не отвечал. Неотрывно и пристально смотрел на Луццатто, и в его взгляде сквозила мрачная сосредоточенность.

– Ладно, – проговорил Мозес, прищуриваясь. Подошел к небольшому ящику в углу комнаты и достал тяжелую деревянную явару. Виртуозно вырезанная голова диковинного монстра, с одной стороны деревянного бруска была украшена металлическими кольцами. Резное тело переходило в острый, чуть изогнутый хвост. Зажав явару в кулаке, Луццатто повернулся к пленнику.

– У каждого есть свои слабые места, – задумчиво произнес он. – Но я не стану искать твои. Я просто выколю тебе глаза, – Луццатто указал на заостренный конец явары. – Затем, если это не развяжет твой язык, – отрублю тебе руки. Если этого все еще окажется недостаточно, я буду вырезать твои органы. Селезенку, желудок, почки… – смакуя каждое слово, Луццатто медленно подходил к убийце. – А когда ты захочешь все мне рассказать, я вырежу тебе язык. Кто тебя нанял? – вновь спросил он, приблизившись на расстояние удара и с удивлением отметив, что его голова совсем не возвышается над головой пленника, хотя тот стоит на коленях. – У тебя гигантизм? – вопрос сорвался раньше, чем Луццатто успел его осознать.

– Нет, – убийца удивился не меньше самого Луццатто, – я просто высокий.

– Ага, и здоровый как бык, – мафиози неожиданно улыбнулся. Потом резко подался вперед, занося сжатую в кулаке явару над головой противника. Лицо его при этом нависло над лицом связанного убийцы. Ударить Луццатто не успел. Рванувшись вперед, пленник нанес ему сильный удар в переносицу. От боли у Луццатто потемнело в глазах. Пошатываясь и прижимая руки к окровавленному лицу, он вышел из комнаты.

– Он ударил меня головой, – предвосхищая вопросы, сказал он в ответ на удивленные взгляды охранников, не ожидавших увидеть босса залитым кровью. И заметив, как они, схватившись за дубинки, ринулись к пленнику, поспешно добавил: – Не трогать его.

Стоя у раковины в роскошной ванной комнате, Луццатто смывал кровь и обдумывал произошедшее. Очевидно, что пытками киллера не сломить. Даже усилив воздействие и смешав ему кровь с костями, можно не добиться нужной информации. Да и стоит ли живьем потрошить человека, который обладал такими ценными качествами. Луццатто улыбнулся своему отражению – нос распух, под глазами наливались черные круги. Незаурядная физическая сила в сочетании с силой воли и твердостью духа. Человек, способный бросить вызов после трех дней истязаний, наделен редким свойством, которое часто путают с гордостью. Стойкостью. Цену гордости Луццатто знал очень хорошо – зыбкое самодовольство, которое забывается с первым треском ломающихся костей. Когда сломлены барьеры гордости и мужества, только стойкость позволяет человеку держаться с достоинством. У большинства людей, стоящих перед Мозесом Луццатто на коленях, очень скоро не оставалось ни стойкости, ни гордости – боль забирала их без остатка, оставляя руины от принципов, убеждений и клятв. Поэтому, столкнувшись с необычным поведением пленника, Мозес почувствовал, что в нем просыпается интерес. Кто он? Фанатик? Член религиозного культа? Луццатто припомнил необычные татуировки – надписи на незнакомом ему языке на предплечьях, груди и спине убийцы. Если выбить ответы не получается, нужно попробовать другой способ.

Выйдя из ванной и отмахнувшись от ждущего у дверей врача, Луццатто вернулся в комнату для допросов. Войдя, он увидел, что там собралось немало народу – охранники успели разнести весть, что босс пострадал, и люди жаждали крови. Они собрались для того, чтобы насладиться зрелищем показательной расправы.

«Если все получится, им придется подавиться собственной желчью, – злорадно подумал Луццатто. – Большинство из них сдали бы меня в первые сутки».

Люди без принципов и чести, движимые корыстью и алчностью, – Луццатто оценивал своих работников по достоинству и без иллюзий. Детство, проведенное возле отца в Италии, научило его разбираться в людях. Он помнил истину, которую часто повторял отец: хочешь узнать, каков человек, надели его маленькой властью. Они чувствовали себя божками в составе клана потомственного мафиози, кровь и золото кружили им голову. Но когда с них спадала эта напыщенная шелуха, стоило им на миг утратить иллюзию своей значимости, в них обнажалась истинная сущность – трусливые жалкие ублюдки, молящие о пощаде и милосердии. Перед лицом смерти, считал Луццатто, каждый становится самим собой, и мало кому льстит его собственное нутро.

Он приказал всем выйти и, когда комната опустела, запер дверь. То, что он собирался предложить убийце, никогда не должно выйти за пределы этих стен. Предложение будет принято. Или нет. Но все решится сейчас. При любом исходе Мозес Луццатто ничего не терял, а его несостоявшийся убийца мог потерять все.

– Эй, – тихонько окликнул он пленника, – может, продолжим нашу беседу?

Выглядел убийца значительно хуже – уверенные в скорой расправе над ним, охранники все же поквитались за шефа. Мозес видел на теле и лице киллера свежие следы ударов кастетом – излюбленного оружия самых слабых членов его банды.

«Люди всегда стараются перешагнуть через самих себя. Хотят казаться, если не получается быть», – подумал Луццатто.

И чем примитивнее человек, тем более грубые способы «казаться» он выбирает. Берет кастет, когда не уверен, что его кулак достаточно тверд. Произносит ругательства, когда чувствует, что его слово недостаточно веско.

Сам Луццатто бранных слов не использовал. Этому он тоже научился от отца. Тот всегда держался подчеркнуто вежливо и порой эта холодная вежливость звучала страшнее проклятий. Адриано Луццатто не опускался до запугивания и угроз, лишь выражал сожаление, что стороны не сумели договориться. Сожалеть, впрочем, всегда приходилось другим. В отце не было ни капли справедливости, ни толики благородства, зато с лихвой хватало свирепости, ярости и звериной проницательности, которая и вознесла его на олимп преступного мира. Все закончилось душным осенним вечером от единственного выстрела, прозвучавшего в тишине изящной гостиной Изола Эстрэ – фамильной виллы Луццатто. Предательство ближайшего друга, борьба за власть и последующая кровавая резня между членами клана вынудили юного Мозеса покинуть Италию. Он сообщил доверенным лицам, что едет в Испанию, но отправился в Америку – страну хрустящих банкнот и выгодных сделок, так не похожую на его маленькую Италию. Сколько раз он обещал себе туда вернуться…

Очнувшись от воспоминаний, Мозес вновь посмотрел на пленника. Взгляд того был непроницаем, и Луццатто не мог понять, о чем он думает. Боится ли он смерти? Или ждет ее как избавления?

– Ответь на один вопрос, – вновь заговорил Луццатто. – Он не потребует от тебя поступаться твоими принципами, если они так тебе дороги. Что предложил тебе заказчик за мою смерть? Деньги?

Пленник молчал, но Луццатто не сдавался. Он вложил в свой голос всю дружелюбность, на какую был способен, и снова спросил:

– Ты связан с ним кровными узами? Он твой родственник или друг? Если ты ответишь мне, то никак его не выдашь. Ведь я даже не представляю, кто ты такой. Но мне важно знать, действуешь ли ты из личного интереса или просто зарабатываешь деньги. Это мой единственный вопрос перед тем, как все закончится для тебя. Больше никаких пыток, никакой боли. Я отпускаю тебя с уважением к твоему молчанию. Так что окажи уважение и мне – ответь на вопрос.

Прошла минута, другая. Луццатто уже почти уверился, что убийца не ответит, и собрался покинуть комнату, как тот неожиданно проговорил:

– Только деньги.

Луццатто улыбнулся.

– Только деньги, – повторил он. – Значит, ты наемник. Иметь дело с наемником значительно проще, чем с ослепленным местью фанатиком. Фанатики бывают полезны, но полагаться на них невозможно. Одни готовы убить за тебя. Другие – умереть за тебя. Проходит время и одни умирают, другие – садятся за убийство. А ты по-прежнему остаешься один, – Луццатто помолчал. – Тот, с квадратной головой, Росински, был фанатиком. Он был предан мне. Он умер, спасая мне жизнь, но теперь я остался без правой руки, и мне некому доверить важные дела. И… – Мозес выдержал паузу, – я предлагаю тебе занять его место.

Сквозь грязь и кровь на лице убийцы проступило недоумение. Во взгляде на секунду промелькнула растерянность. Он медленно покачал головой и пробормотал что-то, чего Луццатто не разобрал.

– В это трудно поверить, но я абсолютно серьезен, – продолжил Луццатто. – Работай на меня. Я видел тебя в деле и могу представить, на что ты способен. Мне нужны сильные люди, и я предлагаю тебе работу. Я щедро плачу тем, кто мне верен. Это лучше, чем сдохнуть в этой вонючей комнате за дело, которое не имеет для тебя никакого значения. Выбор прост: живи или умри. Как и обещал, я убью тебя быстро.

– Почему ты думаешь, что я не попытаюсь убить тебя снова? – вдруг спросил убийца.

– А зачем тебе это? Из мести за то, что мы сделали с тобой? Ты половину моих людей уложил. Убил моих телохранителей. К тому же мои врачи быстро поставят тебя на ноги, – Луццатто посмотрел на часы. – Я дам тебе немного времени подумать.

– Не надо, – секунду помолчав, ответил убийца.

– Каково же твое решение?

– Я согласен.

– Рад это слышать. И надеюсь, никому из нас не придется жалеть об этом выборе. Сейчас я развяжу тебя и позову своих людей. И лучше бы тебе встретить их не на коленях.

Луццатто подошел к стене и ножом разрезал веревку. Рука пленника упала, плетью повиснув вдоль тела. Мозес видел, как убийца вздрогнул и скривился от боли, но не проронил ни звука. Освободив вторую руку, Луццатто спросил:

– Ты сможешь встать?

Не ответив ни слова, пленник начал подниматься. По его побелевшим губам Луццатто видел, каких усилий ему это стоило. Через минуту он, пошатываясь, встал на ноги и, задыхаясь, проговорил:

– Долго я не простою.

Луццатто подошел к двери, открыл замок и жестом пригласил своих людей зайти внутрь.

– Этот человек теперь часть клана и более неприкосновенен, – не дав им опомниться сказал он. В изумлении они смотрели на босса и возвышавшегося позади него громадного человека. Луццатто продолжал: – Сейчас вы приведете врача, и он окажет помощь нашему новому другу. А для тебя, – он повернулся к убийце, – у меня уже есть первое задание. Как только ты поправишься, ты убьешь того, кто тебя нанял, и навсегда избавишь меня от этой проблемы. Добро пожаловать в семью.


12 января 2016 года


Луццатто открыл глаза.

Пробуждение далось ему нелегко – беспамятство липкой ватой окутывало разум, давило на веки. За гранью сознания притаилась боль. Пока он ощущал лишь слабое покалывание внутри, но знал, что скоро она станет невыносимой.

Луццатто поежился. Ему было холодно. С тех пор, как два года назад его привезли в Россию, он постоянно мерз. Ненавидел и проклинал бесконечные русские морозы – протяжные, безнадежные, серые. И нескончаемый долгий снег, проникающий в его тревожные сны. И слишком плотные облака, навсегда похитившие солнце. Мысль, что он проведет в этой стране свои последние дни, казалась невыносимой, но выхода не было. Ему не вырваться. Все, что ждало его впереди, – долгие темные дни угасания и усталости. Время сумерек и мертвой тишины, время призраков былого давно утраченного величия. Эти призраки жили в воспоминаниях, проникали в сны, мешали ясно мыслить.

Боль нарастала, но Луццатто только поморщился. Сил все равно не хватит, чтобы нажать на кнопку вызова медсестры. После химиотерапии он всегда ощущал страшную слабость. Рак не отступал, и, если бы не постоянные усилия врачей, Мозес давно был бы мертв. Смерти, впрочем, Луццатто не боялся. Он обладал слишком ценной информацией, чтобы ему позволили умереть.

Все время, пока он лежал в забытьи, в палате дежурил полицейский. В редкие минуты, когда действие лекарств ослабевало, он видел размытое синее пятно униформы рядом с белыми кляксами врачебных халатов. Еще двое несли вахту у двери, сменяясь каждые двенадцать часов. Как только он придет в себя, начнутся неизбежные расспросы.

Вначале он пытался юлить – отвечал на вопросы уклончиво, недоговаривал, скрывал детали. Сдавал тех, кто уже на чем-то попался, кого все равно арестовали бы в ближайшее время. Но когда в руках полиции оказался Орсино, его единственный наследник, Луццатто понял, что пропал. И заговорил. В первый же год от его империи не осталось и половины. Сейчас лишь единицы из некогда крупнейшей мафиозной структуры оставались на свободе. Все, чего он достиг за долгие годы, было разрушено за семнадцать месяцев усиленной работы объединенной международной коалиции спецслужб.

А потом пришла болезнь. Неоперабельная опухоль желудка, метастазы в печени, почках и легких. Два-три месяца жизни, по прогнозам лечащих врачей. Луццатто продержался уже семь. Чем хуже он себя чувствовал, тем настойчивее становились полицейские. На него давили, угрожали, что Орсино всю жизнь проведет в тюрьме, но Луццатто больше ничего не мог им сказать. Он рассказал уже все, что знал, выдал все места, где мог скрываться интересующий их человек.

Сообщил даже о своих предположениях, где тот мог находиться, но ему не верили. Его бывший соратник все еще числился на первом месте среди самых разыскиваемых преступников в мире, и полиция торопилась взять его, пока Луццатто не умер. Но найти его до сих пор не удавалось.

За стеной Луццатто слышал разговоры охранников – ночами они собирались в соседней палате. Пили кофе, обсуждали новости, играли в карты. Ради безопасности важного информатора был выделен целый этаж. Без специального пропуска попасть сюда не могли даже врачи и медсестры. В палатах размещались смены охранников, в холле организовали штаб. Ежедневно и еженощно Луццатто охраняли девять блюстителей закона. Еще пятеро, замаскированные под персонал, контролировали главный вход. По тревожной кнопке из ближайшего участка были готовы прибыть еще шестнадцать оперативников. Кто бы ни попытался пробиться к Луццатто, ему не пройти сквозь такое количество охраны.

Пытаясь отвлечься от терзающей тело боли, Луццатто размышлял о своих видениях. Почему именно сейчас в памяти с такой ясностью всплыли события почти двадцатилетней давности. Первая встреча… с ним. Выбор каждого, меняющий судьбы, разделивший жизнь на до и после. Каковы были последствия этого выбора? Луццатто чуть заметно улыбнулся. Он все глубже погружался в прошлое – во времена своего триумфа, самое счастливое и самое страшное время своей жизни. Кто мог предвидеть, что человек, посланный его убить, станет ближайшим другом, деловым партнером и поверенным его семейных тайн. Прошло немало времени, прежде чем они научились доверять друг другу, но когда это случилось, в криминальном мире началась новая эпоха. Эпоха Мозеса Луццатто.

Через несколько лет их кровавого шествия он стал самым влиятельным человеком от Северной Каролины до Калифорнии. Более половины развлекательных заведений, игорных домов и борделей по всей Америке принадлежали Луццатто. С годами они добились немалого влияния в Европе и Азии. Теперь отец, которым Луццатто так восхищался, казался ему мелким гангстером по сравнению с тем, чего достиг он сам. Но у этого величия была и темная сторона… О ней Луццатто думать не хотел.

Он тяжело вздохнул, возвращаясь в реальность. Нужно звать медсестру, дальше терпеть нельзя. С усилием приподняв руку, он нажал на кнопку вызова, расположенную на бортике кровати. Скоро ему сделают укол, и он забудется сном. Может быть, ему приснится Габриэлла, может быть, он снова увидит его. Но больше всего Луццатто надеялся, что сон – альтер-эго смерти – подарит ему тьму без видений.

Прошла минута, другая, но медсестра не появлялась. Луццатто вслушивался в полумрак больничной палаты, отмечая, что больше не слышит разговоров охранников, их шагов, звуков открывающихся и закрывающихся дверей. Весь этаж погрузился в удивительную тишину. Словно Луццатто остался здесь совсем один. Он почувствовал неприятное сосущее чувство страха, ра


убрать рекламу






зливающееся внутри. Что случилось? Куда все могли исчезнуть? Он повернул голову к двери и увидел огромный темный силуэт. Сердце замерло. На пороге стоял он.

Его друг.

Его правая рука.

Его ночной кошмар.

Книжник.

Луццатто беспомощно смотрел, как он приближается к кровати, и когда тот подошел совсем близко, спросил срывающимся на шепот голосом:

– Как ты попал сюда?

– Здравствуй, Мозес, – вместо ответа тихо проговорил пришедший. Голос был более хриплым и низким, чем помнилось Луццатто. Гость передвинул стул для посетителей, на который обычно садились те, кто приходил допрашивать больного, поближе к его голове и сел. Обвел взглядом высохшее тело и спросил: – Как ты себя чувствуешь?

– Я умираю.

– Печально слышать.

– Как ты попал сюда? Здесь всюду полно охраны, – Луццатто уже знал ответ, но не мог в него поверить.

– Здесь уже никого нет.

– На первом этаже есть агенты среди персонала. Я не знаю, сколько их, слышал разговоры…

– Персонала тоже больше нет.

– Ты убил их? Ты убил врачей?

– Да.

– Господи, Хельмут! Среди них были настоящие врачи!

– У меня не было времени разбираться.

– Зачем же ты пришел?

– Я пришел проведать старого друга.

– Хельмут… – тихо сказал Луццатто. Помолчав, произнес более привычное для них обоих имя: – Книжник… Я предал тебя, друг мой. Я предал вас всех.

– Я знаю, Мозес.

– Они не оставили мне выбора. Они выслеживали всех нас долгие годы, искали возможности, слабые места. Твои им найти не удалось. И пока ты не уехал, у меня тоже не было слабых мест.

– Я не мог остаться. Ты знаешь.

– Знаю. Но когда ты ушел, все начало разваливаться. Я лишился своего главного козыря. И тогда они пришли за мной. Я долго держался, Книжник. Правда долго. Но они взяли Орсино на границе с Мексикой. Он перевозил товар для крупной сделки, и они поймали его, – по лицу Луццатто покатились слезы. – Я не мог позволить им его посадить. Габриэлла не пережила бы потерю второго сына.

– Не волнуйся больше об этом, Мозес. Орсино свободен. Он сейчас с матерью на побережье Сан-Рафаэль в Португалии.

Луццатто закрыл глаза. Слишком много потрясений для его измученного болезнью разума. Он чувствовал головокружение и понимал, что скоро не сможет продолжать разговор.

– Книжник, – начал он, – я хочу сказать тебе кое-что важное. Это может не иметь значения для тебя, но я хочу, чтобы ты знал. Я выворачивался наизнанку каждый раз, когда сдавал своих людей. Мне приходилось заново ломать себя, чтобы предать каждого из них. Но только не тебя. Тебя я предал с легким сердцем.

– Почему?

– Потому что ты такой… Не могу подобрать слова. Говорят, ты родился в этой стране… Так вот… Ты похож на Россию, Книжник. Тебя никто не может победить. Ты огромен и силен, и тебя ненавидят, потому что боятся. Тебя хотят уничтожить, потому что никто не сможет противостоять тебе, если ты захочешь напасть. Никто никогда не поверит в истинность твоих добрых намерений, потому что, обладая твоей мощью, каждый захотел бы править миром, – Луццатто торопился высказать все, что долгие годы копилось в его душе. – Ты был мне хорошим другом, Книжник, но я всегда боялся, что ты захочешь занять мое место. Ты всегда был немногословен. Первое время я думал, что ты не очень умен, как часто бывает с чересчур здоровыми ребятами. Как же я заблуждался… Ты всегда оказывался на шаг впереди. Каждый раз, когда я думал, что знаю о тебе все, ты чем-то удивлял меня. Что я мог бы противопоставить тебе? Ты во всем превосходил меня – умом, коварством, жестокостью. Твое превосходство абсолютно. Такого превосходства просто не должно существовать, понимаешь? В той комнате в нашу первую встречу я чувствовал себя дьяволом, искушающим человека. Но дьяволом там был не я. И предавая тебя, – Луццатто снова расплакался, – я знал, что они ничего не смогут сделать тебе. Я многим тебе обязан, но как бы я хотел никогда не встречать тебя, Книжник. Хельмут Хансен, Ричард Дарго – я ведь даже имени твоего настоящего не знаю.

Долгое время Книжник молчал.

– Я никогда не хотел занять твое место, Мозес. Мне достаточно было своего, – наконец произнес он. – Ты тоже сделал для меня очень многое.

– Ничего такого, с чем бы не справился ты сам. Я же никогда не достиг бы своего положения без тебя.

– Ты очень помог мне. Тогда.

– Я бы все отдал, чтобы этого не произошло, Книжник.

– Я тоже. Спасибо. Я кое-что принес тебе.

Книжник вложил в руку Луццатто какой-то предмет. Ощупав его, тот улыбнулся:

– Я думал, ее забрал кто-то из уличного сброда, что вечно ошивался рядом.

– Нет. Ты выронил ее, когда я ударил тебя головой. Я заметил, куда она упала, и, когда ты освободил меня, незаметно подобрал. Я собирался убить тебя, как только встану на ноги. Но ты неожиданно повернулся ко мне спиной. И я понял, что наш договор не был твоей уловкой. Ты доверился мне, и я решил подождать, посмотреть, что получится. Ты любил эту вещицу, поэтому я принес ее тебе. И мне жаль, что я ничего не могу сделать для тебя.

– Ты сделал очень… очень многое. Больше, чем я заслуживаю. Я умру, зная, что Орсино на свободе, с Габриэллой – я и мечтать об этом не мог. Я благодарен тебе. Ты всегда делал то, что я считал невозможным… Правда, для этого многим приходилось умирать… А сейчас умираю я. Я хочу вернуть обратно свою жизнь, свою молодость. Хочу быть на солнечном пляже с женой и детьми. Хочу повернуть время вспять, но даже ты не в силах сделать этого, – голос Луццатто совсем ослабел, он чувствовал, как сознание затягивает серая пелена. – Я не хочу просыпаться, Книжник, – еле слышно прошептал он, прежде чем сознание окончательно померкло, – Помоги мне.

– Спи спокойно, Мозес, – тихо ответил Книжник. Посидел немного, прислушиваясь к ставшему таким спокойным дыханию умирающего, потом достал пистолет и выстрелил Луццатто в голову.

Вышел из палаты и быстро направился к выходу на лестницу. Ему предстоял долгий путь. Утром он покинет эту страну и снова исчезнет. Теперь уже навсегда. Все его дела здесь завершены, и возвращаться в Россию ему было незачем.

Внезапно Книжника отбросило к стене. Он почувствовал разливающуюся тяжесть в груди и животе и ощутил во рту привкус крови. Опустив голову, увидел, как по рубашке расплываются пятна крови. Потянулся к пистолету и почувствовал, как пули снова врезаются в тело, украшая белоснежные стены кровавыми брызгами. Книжник тяжело опустился на пол. Он смотрел, как его жизнь уходила, растекалась красной блестящей лужей по гладкому полу, и ни одной ее секунды ему не было жаль.

Глава 3

 Сделать закладку на этом месте книги

12 января 2016 года


Затхлый воздух пах пылью и чем-то странно знакомым, почему-то напоминавшим Субботину о детстве. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на темнеющий экран смартфона. Заряда батареи едва хватило, чтобы позвонить жене и закончить нелегкий для них обоих разговор. Они попрощались прежде, чем успели сказать друг другу что-то важное. Способное если не возродить былое, то хотя бы расстаться хорошими знакомыми, изредка с теплом вспоминающими друг друга.

Время было безвозвратно потеряно. Все, что их связывало, осталось в прошлом. Равнодушие заменило нежность и страсть, неуловимо забрав из отношений теплоту и близость. И никто из них не мог ответить, куда все ушло. Долгое время они чувствовали себя счастливыми, и лишь в последний год их отлаженная жизнь изменилась. Возможно, они наконец перестали закрывать глаза на очевидные недостатки своего брака или, проснувшись утром, вдруг обнаружили, что ничто больше не связывает их друг с другом. Причин было много, следствий еще больше. Отношения угасли, исчерпав свой чарующий смысл.

Развод дался ему тяжело. Тяжелее, чем он готов был себе признаться. И все же, Субботин чувствовал облегчение. Так ощущает себя выздоравливающий после ранения человек. Память о боли еще свежа, и тело страшится ее возвращения, но глубоко внутри ты понимаешь, что уже практически здоров.

Субботин вздохнул, потер лоб и убрал в карман окончательно разрядившийся телефон. Пора возвращаться. По его ощущениям, он отсутствовал около получаса и надеялся, что Измайлов не слишком разозлится. Майор был человеком семейным и Субботин рассчитывал на его понимание. О своих неурядицах с женой коллегам Субботин не рассказывал и всегда уходил разговаривать по телефону подальше от возможных свидетелей. За полгода, что тянулся развод, он изучил все укромные уголки онкологического центра и точно знал, в какое время каждый из них будет абсолютно безлюден. Сегодня он нашел пристанище в подсобке, где уборщицы хранили ведра и швабры.

Ночи обычно проходили спокойно. И дождавшись окончания вечерней проверки, он спустился на первый этаж. То, что фактически он покинул свой пост, волновало его не сильно. Субботин был уверен, что сегодня, равно как и вчера и как во множество предыдущих ночей, просто не могло произойти ничего необычного. Он собрался с духом, набрал номер и сообщил теперь уже бывшей супруге, что готов подписать документы на развод.

Темнота подсобки погружала в уютную тишину и, нажав отбой, Субботин некоторое время просто сидел, стараясь освободить голову от тягостных мыслей. Когда на место комфортной расслабленности пришло ощущение бессмысленной потери времени, он поднялся и вышел в коридор. На стенах переливались сверкающие огоньки. Праздничные дни закончились, но персонал не спешил расставаться с разноцветной мишурой и гирляндами. Они хоть немного разбавляли гнетущую атмосферу, неизбежную для этого места, где, несмотря на усилия врачей, постоянно умирали люди.

Откуда-то несло холодным воздухом, и Субботин заторопился к лифтам. Проходя мимо дежурного поста, он увидел, что дверь открыта и в маленьком помещении никого нет. Дверь запиралась изнутри и во время смены всегда оставалась закрытой. Покидать пост у главного входа было строжайше запрещено, и если у дежурного возникала такая необходимость, кто-нибудь обязательно занимал его место. Отсюда велось наблюдение за внешним периметром и внутренними помещениями онкологического центра. За длительное время многие правила претерпели изменения, но это оставалось одним из тех, что всегда выполнялись неукоснительно. Субботин удивленно огляделся по сторонам. Он подошел к двери, осмотрел замок и убедился, что тот открыт изнутри, а не взломан. В комнате стоял равномерный гул – по количеству электроники помещение напоминало серверную. Субботин видел пять больших мониторов, на экраны которых выводились изображения с камер наблюдения. Несколько минут он изучал мелькающие картинки, но ничего подозрительного на мониторах не видел.

Полутемные коридоры были пусты – ночью в здании оставались лишь дежурные врачи и охранники. Ярко освещался только четвертый этаж, где находился Мозес Луццатто – человек-легенда, подмявший под себя половину криминального мира Европы и Соединенных Штатов. Как Луццатто оказался в России, Субботин не знал, но согласно слухам, кто-то сверху решил, что в этой стране связей у итальянца практически нет и организовать побег ему будет сложно. Слухами, впрочем, Субботин никогда не интересовался и о Луццатто имел лишь самое общее представление.

Субботин оторвал взгляд от сменяющих друг друга изображений и еще раз огляделся. Причин, побудивших дежурного оставить пост, он не видел и выяснять его местонахождение не собирался. Его беспокойство носило формальный характер и было продиктовано, скорее, привычкой дотошно относиться к мелочам, чем опасениями реальной угрозы. Сейчас он поднимется на четвертый этаж, доложит обо всем майору Измайлову и спокойно доработает остаток смены.

Субботин вышел, прикрыл за собой дверь и вновь направился к лифтам. К нему возвращалась легкость, и он мысленно перебирал все преимущества нового свободного положения. Удовольствия, которые может себе позволить одинокий молодой мужчина. Впервые за несколько дней его настроение улучшилось, и в мысли проник незатейливый мотивчик какой-то веселой песенки.

А потом он увидел руку.

Изящную тонкую руку с короткими аккуратными ногтями, покрытыми светло-розовым лаком. Рука лежала на пороге приемного отделения. Она принадлежала медсестре Анастасии Кирилловой – Настеньке, которую Субботин хорошо знал. Всегда улыбчивая и приветливая девушка нравилась ему, и Субботин не упускал случая поболтать с ней при встрече. Он осторожно приблизился к приоткрытой двери. Заглянул в коридор и отпрянул. Настенька лежала на полу лицом вниз с наполовину снесенным черепом. Вся внутренняя сторона двери была в крови и ошметках ее мозга, медленно стекающих на пол. Неподалеку от ее тела лежал еще один труп в белом халате, по всей видимости, принадлежащий дежурному врачу.

Дыхание перехватило, по венам жидким азотом растекся страх. Субботин не мог поверить своим глазам – от шока он почувствовал слабость в ногах, на лбу выступила испарина. Ему показалось, что стены сузились, а из густой темноты неосвещенных участков за ним следят колючие глаза невидимых соглядатаев. Почти парализованный нахлынувшим ужасом, он пытался трезво оценить ситуацию. Больше всего его пугала неприятная тишина – Субботин не слышал ни выстрелов, ни криков, ни каких-либо других свидетельств того, что на центр совершено нападение. Убийцы действовали быстро и абсолютно бесшумно. Субботин не представлял, как такое возможно. Он всегда считал подобное киношным вымыслом, фантастикой из области сюжетных допущений и не предполагал, что однажды ему придется столкнуться с такой ситуацией в реальной жизни.

Субботину захотелось поскорее оказаться рядом со своими товарищами. Рука потянулась к рации, но мысль о том, что убийцы все еще находятся в центре, остановила его. Он может выдать себя и того, кто ответит на вызов. Надо поскорее подняться наверх. Мысль о замкнутом пространстве лифта вызывала панический ужас и он двинулся к двери, ведущей на лестницу. Его не покидало ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Страх ползал под кожей тысячей мелких насекомых, вызывая озноб и заставляя постоянно оглядываться. Дойдя до лестницы, Субботин снова прислушался. Ни единого звука. Опасливо шагнув вперед, он начал медленно подниматься.

Добравшись до второго этажа, Субботин приоткрыл дверь и заглянул в широкий коридор. Здесь находились хирургическое отделение, операционная и кабинеты различных диагностик, в названии которых Субботин ничего не понимал. Было темно, лишь в отдалении тускло светилась настольная лампа на посту дежурного врача. Субботин тихо прикрыл дверь на лестницу и, стараясь не шуметь, стал приближаться к свету. Через минуту он увидел и самого дежурного. Павел Антонович сидел за столом перед кипой бумаг, и его невидящий взгляд был устремлен в пустоту. Из маленькой дырочки во лбу стекала тонкая струйка крови, а сзади, на стене и на стуле, расплывался кровавый фейерверк. Субботина замутило. Он отвернулся и в глубине коридора увидел еще двоих человек. Один полусидел, прислонившись к стене спиной, другой лежал рядом с кофейным аппаратом. И оба они были мертвы. На этаже стояла та же неприятная тягучая тишина, словно Субботин оказался в морге.

Он вернулся на лестницу и поспешил наверх. Необходимость увидеть рядом живых стала невыносимой, он задыхался от подступающей паники и едва сдерживался, чтобы не закричать. Третий этаж он миновал, решив как можно быстрее добраться до своих товарищей. Поднимаясь, Субботин заметил, как полная темнота сменяется полумраком. Значит, дверь на четвертый этаж открыта, и свет из коридора освещает лестницу. Быстро преодолев два лестничных пролета, он свернул на последний и чуть не упал, споткнувшись о чьи-то ноги. Подняв глаза, он почувствовал, как изнутри всплывает темное отчаяние. На ступенях лежал человек, и он мог не приглядываться, чтобы понять, кто перед ним. Субботин смотрел на труп майора Измайлова. Крови он не видел, но голова была неестественно вывернута – по всей видимости, майору свернули шею и тело выбросили на лестницу. Убийцы даже не забрали его оружие – пистолет так и остался в кобуре, пристегнутой к поясному ремню. Субботин с трудом расстегнул кожаный чехол – руки тряслись и плохо слушались – и достал пистолет. С оружием в руках он почувствовал себя увереннее, но страх не исчез. Он лишь притупился иллюзией защищенности.

Тишина, воцарившаяся во всем здании, рождала нехорошие предчувствия. Словно он остался здесь совсем один. Словно вокруг не осталось больше живых. Субботин гнал от себя жуткие мысли – четвертый этаж был самым охраняемым местом во всем центре. Охранники отбирались из опытных, хорошо обученных полицейских, прошедших не одну подготовку. Каждый из них обладал отличной реакцией, имел опыт боевых действий и знал, как действовать в нестандартной ситуации. Они были командой, единой охранной системой, успешно выполняющей свою функцию в течение длительного времени.

И тем не менее Субботин чувствовал, что все они мертвы. Знал это, хотя и не хотел признавать. Игнорировал свое знание, как и то другое, что навязчиво всплывало внутри с той самой секунды, как он увидел мертвых врачей на первом этаже. Знание о том, что он сегодня умрет.

Оставаться на лестнице было бессмысленно и, собравшись с духом, Субботин снял оружие с предохранителя и осторожно выглянул. Пусто. На полу лежали два тела, но больше ни живых, ни мертвых он не увидел. Стараясь двигаться бесшумно, полицейский выскользнул в коридор и направился к ближайшей палате. Внутри застывшие, словно манекены, за столом сидели четверо мертвецов. По расположению тел Субботин понял, что налетчики действовали молниеносно – охранников убили раньше, чем они успели осознать, что на них напали. В пальцах одного из них до сих пор оставались карты, другой сидел, уставившись в телефон, экран которого теперь заливала кровь. В углу разноцветными огоньками мигала наряженная елка. Субботин с ужасом смотрел на тела своих товарищей. Всего несколько часов назад он видел их живыми. Они разговаривали, смеялись, строили планы. А теперь никто из них никогда не вернется домой. Он двинулся дальше и заглянул в соседнюю палату. На полу лежали еще два трупа с зажатыми в руках пистолетами. Вероятно, какой-то звук насторожил полицейских, и они встретили смерть лицом к лицу. На Субботина смотрели широко распахнутые мертвые глаза, в которых навсегда застыло удивление. Он стоял на пороге, не в силах пошевелиться, и медленно сходил с ума. Тишина давила на разум, рождала причудливые иллюзии. Ему слышался неясный шепот, будто совсем рядом с ним кто-то тихо разговаривает.

Он потряс головой, чтобы стряхнуть наваждение, но шепот не прекратился. И в нем, к немалому удивлению Субботина, стали проявляться слова. Сделав несколько шагов вперед, он убедился в своих подозрениях. В палате, где лежал Мозес Луццатто, кто-то был. Субботин замер и прислушался. Надрывный плачущий голос словно в чем-то каялся, исповедуясь невидимому для Субботина собеседнику. Он различал обрывки фраз, но не мог понять их значения. Потом все стихло, и в коридоре снова повисла тягучая тишина. Затем другой голос разорвал безмолвие, заставив Субботина вздрогнуть. Надменный, холодный и очень низкий – в нем странно сочетались снисходительность и сочувствие. Он что-то коротко проговорил, и снова послышался голос Луццатто.

Субботин стал медленно отступать назад к лестнице. Ему хотелось спрятаться, скрыться от этих голосов, бежать из этого мертвого здания, но он не мог. Он должен вызвать группу быстрого реагирования, должен встретить их и рассказать о случившемся. Рассказать, что оставил свой пост. Объяснить, почему остался в живых. Что сидел и жалел себя, пока его друзей убивали. Что если бы ему было дано повернуть время вспять, он предпочел бы умереть рядом с ними. Что никогда не испытывал такого страха и отчаяния, как в эти минуты. Он нырнул в темнеющий дверной проем, спустился на несколько ступеней и присел рядом с телом майора Измайлова. Нащупал рацию в кармане форменной куртки, но вытащить не успел. По коридору быстрым шагом шел огромного роста человек. И увидев его, Субботин вдруг отчетливо понял, что у него не осталось больше времени. Как только этот человек поднимет глаза, он увидит полицейского, и все будет кончено. Субботин поднял пистолет и несколько раз выстрелил в стремительно приближающуюся темную фигуру. Оглушенный нестерпимо громкими звуками выстрелов, полицейский на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что убийца пытается достать пистолет. И тогда он выстрелил снова.

Глава 4

 Сделать закладку на этом месте книги

4 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий


По полу ванной комнаты скользила большая черная мокрица. Сбитая с толку ярким светом, она беспорядочно ощупывала стыки кафельной плитки в поисках отверстия, через которое попала сюда из вентиляционного канала. Она искала единственный верный путь в огромном пространстве направлений, каждое из которых оканчивалось тупиком. Наблюдая за ней с немалой долей отвращения, Вяземский не мог отделаться от ощущения, что находится в похожей ситуации. Он закрыл воду, наскоро обтерся полотенцем и вышел из душевой кабины. Вырвавшийся следом пар водяной пылью осел на полу и стенах, мутной пленкой ослепил зеркало.

Вяземский всегда мылся очень горячей водой. Почти на грани терпимости. «Дармовая энергия», – так он говорил, если кто-нибудь выражал удивление. И действительно чувствовал, как молекулы, разогнавшиеся до скорости тысяча восемьсот километров в час, заряжают его, наполняют тело теплом.

На полу комком лежала грязная одежда. Представив, что всего десять минут назад эта одежда была на нем, Вяземский поморщился. Нельзя так опускаться, никак нельзя. Со времени последнего инцидента он совсем потерял счет дням. Спал не раздеваясь, питался на скорую руку, пил слишком много кофе. Дни и ночи слились для него в единый отрезок, за который он пытался решить сложную задачу. Каждый ушедший день был непоправимой потерей. Время таяло.

Вяземский провел рукой по запотевшему зеркалу и уныло посмотрел на собственное отражение. Потухший взгляд, мешки под глазами, серое усталое лицо. Как сильно он изменился за последние годы.

«Что с вами стало, профессор? – спросил он самого себя. – Что случилось с великим Вяземским?»

Слишком много впустую потраченных дней. Слишком много набранных килограммов. И бесконечный ужас перед угрозой, которая нависла над человечеством.

Вяземский опустил взгляд, поискал глазами мокрицу. Допустил нелепую мысль, что, если ей удалось выбраться, может быть, и у них есть шанс на спасение. Но вместо мокрицы увидел на полу черное влажное пятно. Вылезая из душевой, он случайно раздавил ее ногой.

«Выхода нет, – обреченно подумал Вяземский. – Ни для кого из нас. Мы все подобны этой мокрице. Живем бессмысленно и исчезнем, так и не успев понять, что нас убило».

Тщательно побрившись, надев чистый костюм и пригладив волосы, он стал снова похож на себя прежнего. Каким его привыкло видеть большинство коллег и знакомых. Уверенный в себе, властный человек. Но в зеркало смотреться на этот раз он не стал. Солидный и жестокий глава Центра исследования аномалий никогда не нравился Петру Сергеевичу Вяземскому.

Он торопливо вышел из дверей исследовательского центра и спустился этажом ниже, где располагалась его приемная. Однако за длинным столом его дожидались совсем не те, кого он рассчитывал увидеть. Высокий худой человек с пшеничного цвета волосами был ему не знаком, другой же – пониже ростом и явно взволнованный – вызывал в памяти неясные ассоциации.

– Где Бельский? – не здороваясь, спросил Вяземский, переводя взгляд с одного на другого.

– Генерал не смог приехать, – широкая улыбка «пшеничного» была настолько снисходительной, что это не укрылось от профессора. – Непредвиденные обстоятельства, требующие его непосредственного участия… Но он прислал нас, – он улыбнулся еще шире.

– Мне кажется, я ясно дал понять, что ситуация не терпит отлагательств…

– Вы объявили «красный код»… Да… И тем не менее генерал не приедет.

– Кто же вы, в таком случае?

– Меня зовут Алексей Иванович Сорокин, и я уполномочен генералом Бельским провести небольшую проверку. Прояснить, так сказать, некоторые моменты.

Вяземский перевел взгляд на второго гостя, и тот поспешно представился:

– Сергей Дмитриевич Вершинин, физик-теоретик.

– Мне кажется, мы встречались раньше, – проговорил Вяземский.

– Все верно, Пётр Сергеевич. В 2009 году на конференции по связям времени с движением элементарной материи.

– Припоминаю, – Вяземский не припоминал, но решил, что выгоднее будет сделать вид, что вспомнил Вершинина. – Вы тоже уполномочены меня проверять?

Вершинин покраснел и начал что-то отвечать, но его перебил Сорокин:

– Сергей Дмитриевич здесь затем, чтобы проанализировать данные и оценить угрозу. И при необходимости помочь вам. Ваши последние отчеты весьма сумбурны, и генералу необходимо мнение кого-нибудь более… трезво мыслящего.

– Вы полагаете, что я сошел с ума?

– Мы полагаем, что вы устали, профессор, – гаденько улыбаясь, ответил Сорокин. – Вам нужно отдохнуть, сделать перерыв в исследованиях.

– Нет у меня времени на перерывы! – с трудом сохранявший спокойствие Вяземский взорвался. – И у вас нет! Вы не понимаете! Не можете понять, что время уходит. Действовать нужно сейчас. Иначе станет слишком поздно.

– И все же, я думаю, вы слишком драматизируете, – Сорокин словно искал на лице Вяземского признаки безумия – смотрел пристально и изучающе.

– Драматизирую? Напомню вам, что количество аномалий растет. Исчезают люди. В последний цикл пропало более двухсот человек, – понимая, что своей несдержанностью он только усугубил ситуацию, Вяземский старался говорить спокойно. – Я показывал Бельскому прогнозы, эти цифры будут только расти.

– Это ни о чем не говорит. Только в России за год без вести пропадают около двадцати тысяч человек. И никто не видит в этой статистике конца света.

– Пётр Сергеевич, расскажите мне об аномалиях, – неожиданно вступил в разговор Вершинин, пытаясь хоть немного ослабить царящее в комнате напряжение. – Я нисколько не сомневаюсь в вашей компетентности, я уверен, что вы не сумасшедший. Я читал все ваши книги. И почту за честь работать бок о бок с вами над решением этой задачи.

– Напрасно этой откровенной лестью вы пытаетесь сгладить нелепость происходящего, – Вяземский помолчал. – Мы попусту теряем время. Но я расскажу вам все, что вы хотите знать. Мои доводы он слушать не хочет, может, хотя бы к вам прислушается.

Глядя, как в глазах Вершинина загорается интерес, Вяземский вспомнил, с каким энтузиазмом принялся изучать аномалию три года назад. Телефонный звонок, разорвавший ночь на девятнадцатое августа, и долгий разговор с Бельским. Всего за несколько месяцев на смену восторгу пришел страх. И если бы ему выпал шанс… он предпочел бы не отвечать на тот звонок.

«Может, это и к лучшему, – подумал он. – И дорогу осилит лишь идущий. Возможно, Вершинину удастся то, что оказалось не под силу мне».

И Вяземский начал рассказывать о том, над чем работал последние годы:

– Аномалии можно описать как туннели неустановленной продолжительности, состоящие из последовательных сегментов, которые представляют собой один и тот же участок пространства в различных временных периодах. Таким образом, попавший в аномальную зону объект формально остается в одной и той же точке, смещаясь только во времени. На сегодняшний день зафиксировано двадцать аномальных зон. Четырнадцать из них приходятся на Россию. Две расположены в Монголии. По одной на территории Пакистана и Маршалловых островов. И одна в Карском море.

– Иными словами, зона аномалии – это перемещение во времени на одном и том же месте? – Вершинин задал вопрос, параллельно отмечая что-то в лежащем перед ним блокноте.

– Примерно так. Только перемещения происходят не сами по себе, а только при пересечении границ аномалии.

– То есть мы заходим в комнату в двадцатом веке, а выходим в восемнадцатом?

– Не совсем так. Изменения могут быть настолько незначительными, что иногда определить временной сдвиг практически невозможно, что делает большинство аномалий непригодными для изучения. Это и природные объекты, и заброшенные участки города, как, например, пустырь на улице Тургенева в Иркутске. Нам повезло, что первая аномалия возникла в жилом помещении, где есть возможность отследить изменения на материальных объектах. Вы заходите в обычное помещение, а выходя – попадаете в это же помещение в другом времени. Первая комната датируется пятнадцатым августа две тысячи тринадцатого года между четырьмя и пятью часами утра. Следующая – несколькими часами ранее – четырнадцатое августа, примерно около одиннадцати вечера. Никакой системы в последовательности временных периодов установить не удалось. Более того, отдельные элементы невозможно отнести к иному времени, кроме будущего…

– Но ведь это фактически доказывает существование времени, – воскликнул Вершинин. И заметив, как удивленно поднял брови Сорокин, пояснил: – Существование времени – одна из загадок физического мира. Классическая ньютоновская концепция абсолютного времени полагает, что время является четвертым измерением в трехмерном пространстве. Время течет само по себе от прошлого к будущему и не влияет на изменения в пространстве. Согласно другой теории, времени не существует вообще, а пространство является четырехмерным. Время, по этой теории, придумано человеком для нумерологического порядка физических изменений.

– Достаточно, – Сорокин поморщился. – Сейчас


убрать рекламу






не время для открытий. Нам необходимо понять, так ли опасны эти аномалии, как пытается представить профессор Вяземский.

Вершинин спорить не стал. Ему не терпелось узнать как можно больше информации об аномалиях, и он вновь повернулся к Вяземскому.

– Как обнаружили первую аномалию?

– Удачное стечение обстоятельств. Аномалия возникла на третьем этаже жилого дома – бывшей купеческой усадьбы, в квартире пенсионера Алексея Уварова. Утром 15 августа 2013 года он не открыл двери сотруднице социальной службы и она, решив, что ее подопечный скончался, вызвала полицию и скорую помощь. Полицейские прибыли первыми, вскрыли дверь и прошли в квартиру. Женщину они оставили в коридоре дожидаться врачей, и она видела, как они вошли в комнату. Вскоре туда же прошли и медики. Соцработник ждала около часа и, заглянув в комнату, обнаружила, что там никого нет. В тот день в аномалии пропали еще три наряда полиции, пока не стало ясно, что в комнату лучше не заходить.

– Что с женщиной сейчас? – встрепенулся Сорокин. – Информация об аномалиях засекречена и не подлежит разглашению.

– Разве генерал Бельский не ознакомил вас с протоколом «С»?

– Нет, – Сорокин с вызовом посмотрел на Вяземского. – Он не успел ввести меня в курс дела и сказал, что я получу всю информацию на месте.

«Хрен ты получишь», – злорадно ухмыльнулся внутри себя Вяземский. А вслух произнес:

– В таком случае я предлагаю пройти в мой кабинет. Все материалы об аномалиях находятся там.

Поднявшись на второй этаж, они прошли сквозь огромное ярко освещенное помещение, где за многочисленными столами сидели сотрудники ЦИА. Вершинин жадно осматривался вокруг, словно боясь пропустить что-то важное. Сорокин, напротив, по сторонам не смотрел. Шел, высоко подняв голову, с надменным видом человека, вкусившего собственной значимости.

Исподтишка наблюдавший за ними Вяземский думал о том, какими разными будут чувства этих людей, когда они узнают, как мало у них осталось времени. Безусловно, они оба испытают страх. Но страх Вершинина будет многогранен, смешан с разочарованием и сожалением о том, что он не успел понять, чего не успел совершить. Страх Сорокина будет бесплодным, не способным породить сожаление о несделанном. Он будет слепым, уродливым, опустошающим душу кошмаром. Но ни то, ни другое чувство не будет похоже на то, что испытывал сам Вяземский. Он не был религиозен, но иногда ему казалось, что его собственный страх имеет привкус воздаяния.

Он дошел до дверей, открыл замок магнитным ключом и жестом пригласил своих гостей войти внутрь. Обвел взглядом увешанные расчетами стены, стопки бумаг и графиков, разбросанные по полу. Профессор часто бывал небрежен, когда увлекался чем-то, но сейчас подметил, что беспорядок в кабинете наводит на мысли о безумии его обитателя. Впрочем, его это не слишком волновало. Реальность, в которой он оказывался сумасшедшим, была несоизмеримо лучше той, что ждала их в будущем. Если будущим можно было назвать те немногие дни, что им оставались.

Вяземский подошел к столу и отыскал среди бумаг копию отчета, отправленного Бельскому неделю назад.

Протянул его Сорокину и отрывисто произнес:

– Читайте.

Вершинин, внимательно изучавший в это время витиеватый график на стене задал вопрос:

– Профессор, что это?

– Схема движения объекта внутри аномалии. Мы использовали датчики движения, чтобы отслеживать передвижение, если видеосвязь отключится.

– Напоминает геометрический фрактал…

– А это он и есть, – Вяземский усмехнулся. Вершинин был совсем неглуп, а значит в полной мере мог ощутить безупречную красоту приближающегося конца света.

– Это Дракон Хартера – Хэйтуэя.

– Значит, тоннели имеют форму геометрического фрактала? Все аномалии подобны этой?

– Нет, но все они представляют собой фрактальные кривые, – Вяземский указал на стопку листов на подоконнике. – Например, аномалия номер четыре – это кривая Гильберта, а аномалия номер одиннадцать напоминает кривую Минковского.

– Но как вам удалось получить эти данные? – Вершинин не мог сдержать любопытства и, пользуясь тем, что Сорокин углубился в отчет, продолжал расспрашивать Вяземского.

– Основная трудность поначалу была в вычислении границ аномалии. В комнате Уварова – первая аномалия названа в честь владельца квартиры, – например, граница проходит по одной из стен, поэтому, чтобы пересечь ее, необходимо открыть дверь. Изначально считалось, что площадь первой аномалии равна площади комнаты, но позже, изучив данные со спутника, мы установили, что часть аномалии располагается за пределами окна и охватывает участок около шести квадратных метров. Это обнаружили случайно – программист загружал точные координаты аномалии через спутниковую карту и увидел белое пятно рядом с домом Уварова. После инцидента в Карском море стало понятно, что спутник воспринимает аномалии как отсутствие пространства. Сейчас он видит двадцать белых точек на поверхности планеты. Двадцать участков «нигде». Комната Уварова могла бы дать множество ответов, но, к сожалению, изучение этой аномалии на сегодняшний день уже не ведется.

– Но почему? – удивился Вершинин.

– Потому что открыть дверь может только человек. А войти в зону аномалии равносильно самоубийству. С начала эксперимента было всего несколько добровольцев, благодаря которым мы сейчас обладаем многими знаниями, но посылать в аномалии людей запрещено. Исследования ведутся с помощью радиоуправляемых аппаратов, и люди в аномалиях больше не пропадают.

Однако, отвечая на вопросы Вершинина, Вяземский лукавил – люди продолжали пропадать в аномалиях. При непосредственном участии самого Петра Сергеевича. Он почувствовал внезапное желание разделить с кем-то свою ответственность или вовсе избавиться от нее, передать полномочия другим. Но он не мог отменить последствия своих решений, и умывать руки было слишком поздно.

Некоторое время тишину в кабинете нарушало лишь шуршание бумажных листов – Вершинин молча рассматривал графики, Сорокин листал отчет, то и дело поднимая глаза на профессора. Закрыв последнюю страницу, он с минуту помолчал и ледяным тоном отчеканил:

– Это абсурд.

– Увы, – ответил Вяземский. – Все будет именно так, как вы только что прочитали.

– Этого не может быть! Совершенно очевидно, что вы ошиблись в расчетах. Вы часто оказывались правы, Вяземский, но это… просто нелепо.

– И тем не менее именно так все и произойдет.

– Что должно произойти? – Вершинин отвлекся от изучения причудливых ломаных линий и поднял голову.

Сорокин, не желая отвечать, упрямо сжал губы и отвернулся. Вершинин перевел взгляд на профессора, и тот устало произнес:

– Седьмого марта около шести часов после полудня наша планета будет полностью поглощена аномальными зонами. Жизнь в привычном нам понимании перестанет существовать. Мы – перестанем существовать.

Глава 5

 Сделать закладку на этом месте книги

4 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий


В кабинете повисло напряженное молчание. Трое мужчин вели безмолвный диалог с коварным собеседником, именем которому было сомнение. Вяземский ощущал его словно стоящего за спиной врага – только и ждущего, когда он оступится и совершит ошибку.

Он знал причины, явившие этого врага, и понимал, что справиться с ним поможет только время. Сомнение было порождением отрицания на пути мучительного принятия неизбежного. Он сам прошел через это и на собственном опыте убедился, что, лишь приняв реальное положение дел, можно начать действовать.

Первым решился заговорить Вершинин. Слова Вяземского удивили и напугали его, и он осторожно уточнил:

– Но как это может произойти, профессор? Аномальные зоны не так велики, и, как я понял, появляются они не часто.

– Все верно, и еще год назад я не поверил бы тому, кто сказал бы мне подобную чушь. Полгода назад – задумался бы. Три месяца назад – посчитал бы это возможным. Но весь алгоритм открылся мне меньше месяца назад, и я до сих не могу понять, почему раньше не заметил очевидных закономерностей. Я слишком хотел верить в то, что аномалии – чудо. Но в их уникальности наша смерть.

– Но даже если количество аномалий продолжит расти, у нас должно быть в запасе по крайней мере несколько лет…

– Планете осталось меньше месяца. Я множество раз перепроверял все данные и каждый раз приходил к одному и тому же выводу. Сейчас вы сами все увидите.

Вяземский подошел к стоящему напротив стола флипчарту, отогнул исписанные листы и провел на белой бумаге несколько изогнутых линий. Рядом с каждой линией проставил цифры 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55 и повернулся к Вершинину.

– Представьте, что линии – это волны распространения аномальных зон. А цифры – количество аномалий после каждой волны. Как видите, в такой последовательности каждое следующее число равняется сумме двух предыдущих, но проследить этот алгоритм удается не сразу. Он начинает проявляться лишь после числа 5 и становится очевиден при достижении числа 13. Когда в августе 2014 года была обнаружена вторая аномалия, я принял во внимание увеличение ее площади, но не временной промежуток между ними. Она была относительно безопасной – всего лишь небольшой участок в Карском море. Он оказался бесполезен для изучения – мы пытались скачивать данные с ближайшего плавучего маяка, но четких представлений о временных зонах внутри аномалии получить не удалось. Однако сам факт ее возникновения дал понять, что мы имеем дело не с единичным феноменом.

Профессор помолчал.

– Однако я и представить себе не мог, – продолжил он спустя минуту, – что следующая волна придет уже через 8 месяцев, и новых аномалий будет две. Эти аномалии размером больше 70 квадратных метров, и одна из них возникла в людном месте – в торговом центре «Витязь» в Омске. За один вечер пропало более пятидесяти человек – женщины, дети. Тогда все списали на пожар, центр закрыли. Но этот инцидент доказал, что аномалии не просто безобидные причуды пространства. Я сравнил данные по всем четырем аномалиям и установил, что с каждой волной площади аномалий увеличиваются в 1,618 раз по сравнению с предыдущей. Это грозило большими неприятностями в будущем. Я надеялся, что у нас достаточно времени, чтобы понять природу аномалий и найти способ, как предотвратить их появление. Но интервал вновь сократился, и в августе 2015 года появились сразу три аномалии, каждая из которых по площади в 1,618 раз превышала аномалию в «Витязе». Чтобы спрогнозировать появление следующей волны, я проанализировал интервалы между волнами и обнаружил, что временной промежуток сокращается также в 1,618 раз. Таким образом, следующая волна должна была возникнуть в декабре прошлого года. И она принесла пять новых аномалий. Эта последовательность напомнила мне числовой ряд Леонардо Пизанского, более известного как Фибоначчи. Отличительным свойством этого ряда является то, что при делении одного числа из ряда на предыдущее результат стремится к числу Фи – 1,618. Это не могло быть случайным совпадением, но я должен был убедиться в правильности своих выводов. Поэтому я ждал следующей волны. И 19 января появилось еще восемь аномалий, и их общее число достигло двадцати.

Вяземский перевел дыхание и Вершинин, воспользовавшись паузой, спросил:

– Значит, аномалии возникают согласно последовательности Фибоначчи?

– Да. И с каждой новой волной количество и площадь аномалий увеличиваются. А интервал между волнами сокращается.

– На одно и то же число Фи?

– Да. Каждая аномалия по площади больше предыдущей в 1,618 раз. А интервал в 1,618 раз меньше прежнего.

– Невероятно, – задумчиво проговорил Вершинин.

– Числу Фи с древних времен приписывали мистическое, сакральное значение. Его считают формулой мироздания, идеальной пропорцией. А некоторые именуют даже числом Бога.

– Вы что же, считаете, что у аномалий божественное происхождение? – ехидно спросил Сорокин.

– Да нет, – Вяземский покачал головой.

– Аномалии имеют, скорее, естественное происхождение, и мой убежденный атеизм здесь ни при чем. В природе связь последовательности Фибоначчи с золотым сечением явление весьма распространенное. Один из самых наглядных примеров – естественные спирали. Раковины моллюсков, паутина, расположение семян подсолнечника и сосны. Молекула ДНК состоит из двух вертикально переплетенных между собой спиралей. Ширина каждой из этих спиралей составляет 21 ангстрем, длина – 34 ангстрема, что соответствует двум следующим друг за другом числам ряда Фибоначчи. В природе встречаются и удивительные естественные фракталы – капуста романеско, цветки георгины и камелии, многие суккуленты. Поэтому в происхождении аномалий я вижу природную гармонию – губительную для нас, но все же прекрасную.

– И все же не понимаю, почему вы считаете, что у нас осталось так мало времени? – не унимался Сорокин. Он не хотел, просто не мог поверить, что его дни сочтены. – Из вашего отчета следует, что площадь последних аномалий не превышает 300 квадратных метров. И если дальше…

– Я расскажу вам, что будет дальше, – спокойно перебил его Вяземский. Его нетерпение вдруг обернулось равнодушием и апатией, словно происходящее не имело к нему никакого отношения. – 8 февраля возникнет тринадцать аномалий площадью около 480 квадратных метров каждая. Само по себе это немного, и до сих пор нам относительно везло с расположением аномальных зон. Только четыре из них возникли в местах массового скопления людей. Но представьте, если хотя бы одна из новых зон появится в людном месте. Например, на площади или стадионе. Будут сотни пропавших, начнется паника. А аномалии будут возникать снова и снова, – профессор посмотрел на Сорокина. – Все дело в соотношении количества новых аномалий и увеличении их площадей. И в стремительном сокращении интервалов между волнами. 20 февраля новая волна принесет 21 аномалию. Площадь каждой увеличится до 780 квадратных метров. 27 февраля – 34 аномалии с площадью 1268 квадратных метров. Затем их станет 55, 89, 144, 239. Уже к началу марта интервалы между волнами сократятся до одних суток – каждый день будут возникать сотни аномалий площадью в несколько тысяч квадратных метров. За пару дней порядка десяти процентов планеты будет покрыто аномальными зонами. Постепенно временные интервалы сократятся до нескольких часов, а затем – до нескольких минут. И наконец, 7 марта в 01:32 по московскому времени промежуток между волнами станет меньше минуты. Аномалии будут проникать друг в друга, превращая нашу планету в швейцарский сыр. Все будет кончено. Единственная возможность предотвратить такой исход и избежать ненужных жертв – это начать действовать сейчас. Нужно незамедлительно подтвердить «красный код».

– Я не уверен, что понимаю, о чем идет речь, – неожиданно признался Сорокин. Его горделивый пыл угас, и он стал похож на понурого нахохлившегося петуха.

– «Красный код» – это условный сигнал для запуска программы по уничтожению аномалии. Мы разработали его еще на этапе исследований комнаты Уварова, когда самым большим нашим страхом было то, что аномальная зона будет расширяться.

– Но как можно уничтожить аномалию? – Вершинин подался вперед, словно боялся не услышать, что говорит профессор.

– Полагаю, разрушив исходную точку ее развития, – ответил Вяземский.

– Временные тоннели только кажутся бесконечными, но в действительности имеют строго фиксированное число уровней. Я заметил, что во всех аномалиях по мере углубления проявляется одна особенность: при достижении определенного уровня пространство начинает приобретать сиреневатый оттенок. Сначала еле заметный, затем все более интенсивный. В первой аномалии он начинает проявляться к 46 уровню, во второй – к 74. Это навело меня на мысль, что аномалии исходят из одной и той же точки, и каждый тоннель длиннее предыдущего. В таком случае комната Уварова – самый короткий путь к центру аномалии. Если пройти пространственно-временной тоннель до конца, мы достигнем полюса происхождения аномалий и сможем уничтожить его. Но нам еще никогда не удавалось достичь последнего уровня.

– Почему?

– Это еще одна тайна аномалий. Фантомы. Огромные шарообразные сгустки, подобные шаровой молнии. Они хаотично возникают на разных уровнях, сжигая любые инородные для аномалии объекты – людей и технику.

– Как же вы собираетесь преодолеть это препятствие? – голос Вершинина звучал растерянно и глухо.

– Я полагаю, что фантомы – это нечто вроде остаточной энергии, сформировавшейся от движения времени и пространства. В зонах аномалий пространство и время статичны. Время в них не течет привычным нам образом. Когда я только начинал изучение комнаты Уварова, мне казалось, что с помощью аномалии я смогу доказать теорию Роберта Леви о хрононах.

Сорокин неодобрительно фыркнул, и Вершинин поспешил пояснить ему, о чем говорит профессор:

– В теории квантовой механики время – непрерывная величина. Но уже в первые годы ее формулировки было сделано предположение, что время может, подобно энергии, состоять из минимальных неделимых интервалов. Их-то и имеет в виду профессор – гипотетические кванты времени.

Вяземский печально улыбнулся. Как много тайн хранили аномалии, и как мало времени оставалось на их разгадку. Он посмотрел на Вершинина и продолжил:

– Я думаю, что фантомов притягивают движущиеся объекты. Они реагируют на энергию движения и стремятся ее поглотить. «Красный код» предполагает несколько групп по 25 человек, последовательно двигающихся в аномальной зоне. У каждого из них будет при себе взрывное устройство колоссальной мощности. Большинство из добровольцев будет уничтожено фантомом, но если хотя бы один достигнет исходного уровня и активирует устройство, человечество будет спасено. Увы, это лишь предположение, но других вариантов у нас нет.

– Значит, те люди, что войдут в аномалию, будут обречены?

– Да, но они спасут своих близких, спасут свой мир от гибели. Это неизбежные необходимые жертвы. Мы не имеем права на сострадание и жалость – они не защитят нас от конца света. Мы обязаны попытаться.

Некоторое время мужчины молчали, затем Сорокин тихо проговорил:

– Но ведь если есть хоть один шанс, что вы в своих расчетах допустили погрешность, «красный код» будет чудовищной ошибкой. Бельский не простит этой ошибки вам и тем более не простит ее мне. Генерал не намерен впустую тратить человеческие ресурсы, пока опасность не станет очевидной. Нужно дождаться следующей волны.

Глядя на побледневшее лицо Сорокина, Вяземский почувствовал отвращение.

«Какой же редкостный идиот, – подумал он. – И непонятно, чего он боится больше: собственной смерти или гнева генерала Бельского».

– А вы что скажете? – обратился профессор к Вершинину.

– Если решение зависит от меня, я предпочел бы все проверить, – растерянно ответил тот. Я только утром узнал о существовании аномалий, а сейчас должен участвовать в спасении человечества. При всем уважении, профессор, мне нужно время.

– Что ж, – Вяземский устало пожал плечами. Сегодня убедить их не удастся. Он сделал все, что мог, но все равно чувствовал себя проигравшим. – Все время, которое нам остается, принадлежит вам. Я попрошу своего ассистента помочь вам здесь разобраться. Мне же необходимо уладить кое-какие личные дела.

Он вышел из кабинета и отправился на жилой этаж. Всего через несколько дней новые аномалии унесут сотни невинных жизней, и почему-то казалось, что виноват в этом именно Вяземский. Когда-то давно он беспечно решил, что в интересах науки может на время забыть о морали и справедливости. И теперь – перед последней чертой – стыдился собственных решений. Мысли путались, и все вокруг казалось ему лишенным смысла. Даже собственное раскаяние. Разве есть разница, что ты совершил, если вместе с тобой сгинут и палачи, и судьи. И разве его неприглядные средства не служили великой цели?

В кармане пиджака завибрировал телефон, и Вяземский остановился у небольшого окна на лестничной площадке. Присел на подоконник, достал телефон и прочитал короткое сообщение: «Приезжай на кофе. Приготовил две чашки». Профессор тяжело вздохнул. Это был им самим придуманный шифр, и прежде, получая этот сигнал, он откладывал все дела и мчался в больницу. Стоило ли ехать теперь? Вяземский сомневался. И все-таки решил поехать. Хотя бы для того, чтобы скоротать вечер.

Он не выходил на улицу больше месяца, и холодный февральский воздух показался ему удивительно свежим. Светило солнце, издалека доносилось щебетание птиц. Города уже грезили о весне, но впереди их ждала лишь беспощадная пустота похищенного аномалиями пространства. И Вяземскому было безмерно жаль этого февраля и весны, что уже никогда не наступит. Этого мира, вдруг ставшего таким уязвимым и хрупким. Своего собственного будущего. И прошлого, потерявшего свою ценность без надежды на завтрашний день.

Отсутствие будущего стирает прошлое, если некому принять наследие предыдущих поколений. Человечество исчезнет, не оставив о себе памяти, и в этом Вяземскому виделась горькая ирония. Перед глазами стоял образ мокрицы, раздавленной им несколько часов назад. Он был для нее неведомой силой, непостижимой и иррациональной. В ее восприятии окружающего мира он был аномалией. Если бы она могла мыслить философскими категориями, имело бы для нее значение, убила ее высшая божественная сущность или такое же, как и она, творение природы, только более сложное и совершенное? Вяземский не мог найти для себя ответа. Каким бы тайным смыслом не наделяли смерть, она оставалась смертью. И в ней не было ничего, с чем он мог бы смириться.

Глава 6

 Сделать закладку на этом месте книги

04 февраля 2016 года


В больницу Вяземский приехал уже затемно. У проходной, по обыкновению, собралась толпа посетителей, но сегодня очередь двигалась медленнее обычного. Подойдя ближе, Вяземский разглядел у входа вместо знакомого ему полноватого охранника двоих крепких ребят, которые тщательно досматривали всех пришедших. Когда подошел его черед, он достал пропуск, подписанный главным врачом, и показал одному из новых охранников. Тот вцепился в него пристальным взглядом, сравнивая стоящего перед ним человека с черно-белой истертой фотографией. Вернув пропуск, охранник молча указал Вяземскому на рамку металлоискателя, кивком приглашая его войти внутрь. В иное время подобные процедуры вызывали у Вяземского досаду и раздражение, но сейчас, зная, как мало осталось у человечества безмятежных дней, эти проявления повседневной жизни были ему приятны. Пока еще ничего не случилось. Люди сновали по своим делам, не задумываясь о скоротечности каждого дня, и в этой обыденной суете было своеобразное уютное очарование. Вяземский чувствовал это даже здесь – идя по обшарпанным узким коридорам, пропитанным ненавистным ему горьким больничным запахом.

Он дошел до нужного кабинета и костяшками пальцев тихонько постучал в дверь. Изнутри донесся приглушенный возглас и, расценив его как приглашение, Вяземский вошел.

Игорь Семенович Прокопенко, главный врач семнадцатой городской больницы, сидел за столом перед открытым ноутбуком. Увидев вошедшего, он коротко кивнул, едва заметно улыбнулся и, протягивая руку для приветствия, начал подниматься. Вяземский был его одноклассником, другом и, что для Прокопенко ценил гораздо больше, источником очень неплохого дохода. Только благодаря Вяземскому он наконец ощутил истинное значение выражения «свободные деньги». Поэтому, увидев помятое серое лицо профессора, Прокопенко забеспокоился.

– Петр, что-то случилось? На тебе лица нет, – спросил он, отодвигая стул и жестом приглашая гостя сесть.

– Устал я, Игорь, – отмахнулся Вяземский. – Просто устал. Не обращай, пожалуйста, внимания на то, как я сегодня выгляжу. Расскажи лучше, почему у вас вдруг стало все так серьезно на проходной?

– О-о-о, – Прокопенко воодушевился. Ему явно было что рассказать профессору, и он с удовольствием продолжил: – Это из-за нашего особого гостя. Совершенно жуткий тип. Поступил к нам около месяца назад. Ни имени, ни отпечатков пальцев. Жуткие шрамы. Девять пулевых ранений. Полиция держит все в секрете, но я слышал, что он какая-то важная шишка в преступном мире. Когда его привезли, Бельский чуть с ума не сошел. Ты же знаешь, какой он обычно спокойный. А тут словно с цепи сорвался. Орал на врачей, угрожал, что если этот человек не выживет, он камня на камне здесь не оставит. Что этот тип должен за все ответить. Заняли половину четвертого этажа…

– Бельский был здесь? – Вяземский словно очнулся. Он не слушал, что говорит ему Прокопенко, но, услышав фамилию генерала, включился.

– Он и сейчас здесь. Приезжает каждое утро – все хочет поймать момент, когда этот человек придет в себя.

– Бельский здесь?! – Вяземский вскочил на ноги и устремился к двери. – Где он? Мне срочно нужно с ним поговорить!

– Да что случилось-то? Зачем он тебе? Почему срочно? Поговорим лучше о наших делах, – Прокопенко выразительно акцентировал последнюю фразу. – Бельский не станет с тобой говорить. Он теперь вечно занят и вечно недоволен. Да и не пустят тебя к нему. Говорю же, у них там все секретно.

Вяземский опустился обратно на стул. Прокопенко прав – сейчас не время и не место для разговоров с генералом. Пусть себе караулит своего монстра на больничной койке. А Вяземскому предстоит найти решение сложной задачи, в которой жадный и недалекий главный врач, сам того не ведая, был куда лучшим помощником, чем облеченный почти безграничной властью генерал.

– Ладно, – Вяземский примирительно поднял руки и взглянул на обескураженного приятеля. – С Бельским я разберусь потом. Что у тебя есть для меня?

Тот внимательно посмотрел Вяземскому в глаза. Его проницательности хватило, чтобы догадаться: обстоятельства изменились, и его услуги стали не так важны. Однако без боя он сдаваться не собирался и решил, что если профессор захочет прикрыть их с таким риском налаженный бизнес, он шантажом сможет компенсировать себе потерянный заработок.

– Сначала я отобрал троих, – начал он, внимательно следя за реакцией Вяземского, – но одного отбраковал почти сразу. Нашлись родственники в Смоленске. И не престарелая мамаша, а два вполне дееспособных брата, которые очень заинтересовались судьбой своего пропавшего родича. Остальные тебе подойдут. Родственников нет, документы потеряны. Прокопенко протянул Вяземскому две тоненькие больничные карты, к каждой из которой была прикреплена небольшая фотография.

– Тот, что постарше, даже с трудом вспомнил свою фамилию. На улице провел больше двенадцати лет, к нам поступил весь застуженный, с сильнейшим абсцессом легких. Я сразу его для тебя определил. Лично им занимался, иначе бы не вытянули. Второй – молодой совсем. Бывший детдомовец. Относительно здоров, но совершенно дезориентирован. Про фонд я им немного рассказал – согласие они подпишут. Так что проблем возникнуть не должно.

«Какие уж тут проблемы, – подумал Вяземский. – Мир летит к черту, а я ищу добровольцев для разведки в аду».

Он посмотрел на фотографии бездомных и в который раз удивился схожести их лиц. Жизнь на улице словно стирала их черты, заменяя индивидуальность на распухшую одутловатую маску, из-под которой постепенно просачивалась пустота. То же самое происходило и с их личностями. Жалеть их у Вяземского не получалось. Разве они не сами отказались от права считаться людьми, смирившись со своим положением и отказавшись бороться? Разве не отреклись от самих себя, заглушая каждый свой день дешевым и грязным пойлом, отравляющим их разум и мысли? Все их беды были результатом их распущенности и непредусмотрительности, был уверен Вяземский. И все же формально они оставались людьми. Опустившимися, ничтожными, жалкими. Но людьми. А он отправлял их на смерть.

– Прекрасно, – вяло произнес он, передавая карты Прокопенко. – Я заберу их. Отправь их ко мне через неделю.

Лицо главного врача расплылось широкой улыбкой. Он, как всегда, был доволен сделкой и, вероятно, уже прикидывал, на что потратит солидные барыши. Как быстро он поймет, что деньги больше ничего не значат? Что скрыться некуда? Через две волны? Через три? Вяземский вновь остро ощутил несправедливость выпавшего ему расклада. Он казался себе пророком, которому внезапно открылось будущее, и он не был готов к этой ноше.

Необходимо все-таки поговорить с Бельским. Он попрощался с Прокопенко – намного холоднее и суше обычного – и вышел в опустевший больничный коридор. День почти угас, забрав с собой его надежды. Вяземский давно не чувствовал себя таким разбитым. Он медленно брел по коридору, разглядывая незатейливые узоры на выстланном выцветшим линолеумом полу. В памяти всплывали обрывки разговоров из времен, когда они с Бельским только начинали исследования аномалий. Генерал был увлечен и все выдумывал, как можно использовать аномалии, как превратить их в средство достижения нужных целей. Как он мог теперь отвернуться от Вяземского? Он – всегда признававший важность его исследований, сознающий необходимость изучения аномальных зон с помощью живых людей, давший добро на его проект с Прокопенко. Внезапно Вяземский остановился. Генерал обещал прикрыть его в случае, если историей с фондом заинтересуется полиция. И даже дал бумагу, подписанную лично им, что Вяземский действует в интересах государственной безопасности. Профессор всегда держал этот документ при себе, как и удостоверение с незнакомой ему аббревиатурой, которое отдал ему генерал. «Если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы с силовиками, – сказал тогда Бельский, – просто покажи им это удостоверение, и вопросов к тебе больше


убрать рекламу






не будет». Случай воспользоваться им Вяземскому так и не представился. Что если он использует его сейчас?

Он достал из портфеля папку с документами, нашел удостоверение и переложил в карман пиджака. Если ему удастся миновать охрану, Бельскому не отвертеться от разговора. Ему придется ответить, почему он перестал верить старому другу и отправил проверяющих в ответ на крик о помощи.

Он поднялся на четвертый этаж и увидел у дверей двух крупных мужчин в одинаковой серой униформе. Судя по их телосложению и суровым серьезным лицам, это были не обычные полицейские, а люди из команды генерала. Тот формировал личный состав отборнейшими кадрами из лучших военных подразделений и окружал себя самыми перспективными и преданными людьми. Увидев их, Вяземский засомневался в реальности своего плана, но все же подошел и с самоуверенным видом протянул им удостоверение Бельского. Едва заглянув внутрь темно-синей корочки, охранники вытянулись и отдали Вяземскому честь. Затем один из них открыл перед ним дверь, и профессор, коротко кивнув, прошел внутрь. Длинный коридор оказался безлюден, лишь в глубине одного из разветвлений слышались приглушенные голоса. Поспешив туда, Вяземский натолкнулся еще на шестерых людей в уже знакомой ему серой форме, стоявших перед закрытой дверью палаты. Они были вооружены короткоствольными автоматами, которые, едва завидев профессора, сразу направили на него. По напряженным и враждебным взглядам военных Вяземский понял, что случайных гостей здесь не жалуют. И от немедленной расправы его уберегло лишь то, что он прошел первый кордон.

Он быстро вытащил удостоверение и помахал им в воздухе. Один из охранников выдвинулся вперед и, не опуская оружия, выхватил корочки из руки Вяземского. Изучив документ, он заметно расслабился и, опустив автомат, поинтересовался:

– Чем я могу вам помочь?

– Мне необходимо переговорить с Владимиром Сергеевичем, – как можно тверже ответил Вяземский. Если удостоверение обладало такой силой, что он не хотел позорить его реальных владельцев проявлением слабости.

– К сожалению, его нет на месте, – охранник выжидательно смотрел на Вяземского, пытаясь сообразить, что может означать этот внезапный визит представителя очень серьезного и к тому же секретного ведомства.

Вяземский растерялся. Он никак не ожидал, что может не застать Бельского, и совершенно не представлял, что ему теперь делать.

– Где же он? – спросил он, и сам себе показался жалким. Весь день он только и делал, что следовал за призраком угасающей жизни, а он ускользал все дальше и дальше.

– Может быть, вы поговорите со Светляком? – охранник с надеждой посмотрел на профессора. Ситуация явно выходила за рамки его компетенции, и ему не терпелось переложить ответственность за странного гостя на кого-нибудь более сведущего.

– С кем? – Вяземский уже жалел о своем решении повидаться с генералом непременно сегодня. Теперь он рисковал скомпрометировать Бельского несоответствием своего статуса и уровнем собственной осведомленности.

Однако военные оставались невозмутимы. Один из них зашел в палату и через несколько минут появился в сопровождении невысокого щуплого мужчины, одетого в медицинский халат. Он подошел к Вяземскому, протянул ему руку и представился:

– Анатолий Светляк, личный ассистент Владимира Сергеевича. Прошу вас следовать за мной.

Вяземскому почему-то стало не по себе. Через несколько минут он увидит человека, который оказался для Бельского важнее надвигающегося апокалипсиса. Вряд ли генералу понравится, что профессор так легко проник в его секреты.

Он вошел в палату вслед за Светляком, и тот снова закрыл дверь на замок. Вяземский заметил, как он набирает код на цифровой панели. Изнутри палата напоминала бункер: обычная деревянная дверь была заменена на стальную, окна забраны прочными решетками. Часть помещения была скрыта перегородкой, перед которой стоял еще один охранник с автоматом. Светляк предложил Вяземскому сесть на единственный стул и заговорил:

– Заранее приношу извинения, если мои ответы покажутся вам слишком вольными. Я лицо гражданское, и мне не известны все тонкости субординации, принятые в вашем ведомстве. И Владимир Сергеевич не предупредил меня о вашем визите. Чем могу быть полезен?

– Я думал, он здесь, – только и смог выдавить из себя Вяземский.

– Отбыл сегодня утром. В Лион. Что-то очень важное.

Светляк выжидательно смотрел на профессора.

– Боюсь, вы ничем не сможете мне помочь. Дело, по которому я здесь, касается исключительно Бельского, – сознавая, что от него ждут ответа, спохватился Вяземский.

– Понимаю, – улыбнулся Светляк. – Но я располагаю той же информацией, что и генерал. И могу предоставить любые данные по этому человеку.

Вяземский понял, что его ненастойчивость удивляет Светляка. Человек его ранга должен вести себя более властно и пытаться получить то, за чем пришел. Поэтому он не нашел лучшего выхода из положения, чем спросить:

– Я могу на него посмотреть?

Если Светляка и удивила подобная просьба, вида он не подал. Просто кивнул и зашел за перегородку, приглашая Вяземского следовать за ним. Профессор уныло поплелся следом, про себя проклиная и Бельского, и аномалии, и самого себя. Ему не было дела до карьерных амбиций генерала, и все, чего он хотел, – найти способ остановить распространение аномалий. А он торчал здесь, попусту теряя драгоценное время. Однако то, что предстало его взору в следующую минуту, заставило на мгновение забыть обо всем.

На кровати лежал самый громадный человек, какого Вяземский когда-либо видел. Словно завороженный, он принялся разглядывать мужчину. Умное лицо с довольно тонкими правильными чертами – оно могло бы показаться привлекательным, если бы не мрачная жестокость, застывшая на нем. Словно маска, которую не в силах сорвать даже сонная расслабленность. Весь его облик нес отпечаток жестокости. Она проступала в изгибе бровей, в прямой жесткой линии, словно не знавшего улыбки рта. Большая часть его могучего тела была скрыта одеялом. Профессору были хорошо видны только руки и часть торса с густо покрывающими их татуировками-надписями, сделанными, как показалось Вяземскому, на русском языке. Он подошел ближе и убедился в своем подозрении. От запястья до локтя, по предплечью, тянулись строки:


Смертельно усталая и насмерть пьяная печаль моя шептала…

В этом мире нет смысла, и тот, кто узнает это, обретет свободу.

Нет никакой разницы между тысячью лет и одним годом, между сотней тысяч лет и одним ударом сердца.

И боль и страх проходят, и неизменна только смерть.


Выше – по плечу – Вяземский прочел:


Трудно храмы воздвигнуть из пепла…

Прах – это только прах, не стоит искать в нем сути.

Все проходит, это самая верная истина на свете.

Независимо от дорог, которые мы выбираем, наша суть приведет нас к одному концу.


– У меня мурашки по коже от этого человека, – тихо прошептал за спиной профессора Светляк. Мы держим его в состоянии глубокого сна. Для безопасности. Но даже когда он спит, я чувствую исходящую от него ненависть. У меня ни разу не хватило духа взглянуть ему в глаза с тех пор, как он очнулся. Мне кажется, даже Бельский избегает его взгляда.

– Значит, он пришел в себя, – так же тихо проговорил Вяземский. – Но если это так, почему же тогда Бельский торчит здесь целыми днями. Я думал все, чего он хочет, – поговорить с этим человеком.

– Все верно. В себя он пришел довольно давно, вот только разговора не получилось. Нам нечем на него воздействовать. У нас нет точек опоры, мы ничего не знаем о его слабостях. И это раздражает и злит генерала. Мы столько лет и близко не могли к нему подобраться, а теперь, когда он попал к нам в руки, ни слова не можем из него вытащить. На боль ему, кажется, наплевать – Бельский с первого дня запретил давать ему обезболивающее. Друзей или близких – значимых для него людей – либо просто не существует, либо они слишком хорошо спрятаны. Единственный, кто знал о нем хоть какую-то достоверную информацию, сейчас мертв. Мы не знаем ни его настоящего имени, ни возраста. О происхождении, – Светляк указал профессору на татуировки, – можем только догадываться. Они сделаны на русском, но в разное время и в разных странах. Он в совершенстве владеет как минимум девятью языками, имеет несколько паспортов, но ни в одной стране нет данных о его детстве и юности. Фактически – все, что мы знаем о нем наверняка, это то, что другим именам он предпочитает прозвище Книжник.

Слушая Светляка, Вяземский продолжал разглядывать Книжника. Он пристально всматривался в лицо, пытаясь понять, не показалось ли ему секунду назад, что ресницы этого человека еле заметно дрогнули и он на мгновение приоткрыл глаза. Увлеченный разговором Светляк явно ничего не заметил, и Вяземский решил ничего ему не рассказывать. Он чувствовал себя очень странно – что-то рождалось в нем, закипало, поднималось мутной волной. Решение, которое он так отчаянно искал, вдруг отчетливо явилось ему в образе Книжника. И Вяземский понял, что он должен сделать.

– У вас есть возможность связаться с Бельским? – спросил он властным и твердым голосом, с каждой секундой обретая уверенность в своих действиях.

– Боюсь, сегодня это невозможно, – Светляк покачал головой, удивленный внезапной переменой в поведении гостя. – Владимир Сергеевич будет недоступен до завтрашнего вечера.

– В таком случае, – Вяземский торжествующе улыбнулся, – надеюсь, вас удовлетворит документ, подписанный генералом лично, и у нас не возникнет затруднений в выполнении моих распоряжений. Прошу вас принести мой портфель.

Растерянность в глазах Светляка сменилась удивлением, а затем тревогой. Ситуация стремительно выходила из под его контроля, но предпринять что-либо он был не в силах. Удостоверение, стоящего перед ним человека, обладало чудовищной властью, противопоставить которой ему было нечего. Он медленно скрылся за перегородкой, взял со стула портфель профессора и пошел назад. Всего на минуту он оставил гостя наедине с Книжником, но Вяземскому этого времени хватило. Как только Светляк зашел за перегородку, профессор метнулся к лежащему на кровати человеку, наклонился к самому его уху и еле слышно прошептал:

– Если вы согласитесь помочь мне в одном деле, я обещаю вытащить вас отсюда.

Глава 7

 Сделать закладку на этом месте книги

5 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий


Тьма обволакивала и ласкала разум. Ее прикосновения дарили безмятежность и тишину, столь абсолютную и совершенную, что Книжнику хотелось погрузиться в нее полностью. Боль нашептывала ему что-то из мрака, но он не обращал на этот зов никакого внимания. Даже в первые дни, когда боль особенно свирепо терзала раны, он не позволял себе подчиниться ее беспощадной власти. Это было непросто, но он умел терпеть боль. Ничуть ни хуже, чем ее причинять.

Сквозь неплотно закрытые веки Книжник наблюдал за подошедшим к его кровати человеком. Тот приходил уже третий раз, всматривался в лицо, прислушивался к дыханию, силясь понять, находится ли Книжник в сознании. Невысокого роста, полноватый и бледный, визитер выглядел неважно, и весь его вид просто излучал усталость. Книжник смутно помнил, что человек этот предлагал ему какую-то сделку, но измененное постоянно вводимыми медикаментами сознание было непрочным. И он не стал бы ручаться, что ему это не привиделось.

То, что его перевезли из больницы, Книжник понял сразу, как пришел в себя, – по изменившемуся запаху и освещению в комнате. Помещение больше всего напоминало офис, из которого вынесли всю мебель, чтобы разместить огромную больничную кровать. На расставленных у стены стульях он заметил аккуратно сложенную одежду. Охранников видно не было, и приходивший к Книжнику человек не носил оружия. На окнах не было решеток, и Книжник с трудом подавил в себе желание сразу же выбраться на свежий воздух. Он чувствовал, что дезориентирован и сильно ослаблен, но также знал, что у него хватит сил сопротивляться, если спецслужбы затеяли с ним тонкую игру. Вероятно, толстяк был подослан в больницу Бельским. Генерал отчаялся сломить его волю грубыми силовыми методами и решил действовать хитростью. Книжник подыгрывать ему не собирался. Он знал, что выберется из этой ситуации любой ценой, даже если это будет последнее, что он сделает в жизни. Даже если для этого придется сдохнуть. Только вот сдохнет он уже после того, как уничтожит тех, кто покусился на его свободу.

О том, что он оставил надежное убежище ради того, чтобы помочь Мозесу Луццатто, Книжник не жалел. Луццатто был его единственным другом. Единственным человеком, с которым Книжника связывали хоть какие-то теплые воспоминания. Единственным, кому Книжник разрешал себя использовать, кому мог позволить нарушать его планы. С кем мог просто поговорить. Он привык к одиночеству и не нуждался в общении с людьми. Последние три года он провел очень далеко, практически в полной изоляции, поэтому слишком поздно узнал о развернувшейся против Луццатто операции. Если бы он был рядом, он смог бы это предотвратить, и Мозесу не пришлось бы в одиночку наблюдать, как рушится его империя. Луццатто всегда придавал слишком большое значение власти и потому, лишившись ее, так быстро сломался. А болезнь лишь усугубила отчаяние, рожденное чувством вины за предательство своих людей. Но теперь он мертв, и последняя ниточка, связывающая Книжника с миром Луццатто, оборвалась.

К чувству досады примешивалась горечь. В который раз Книжник оказался прав. Никому нельзя доверять полностью. Особенно тем, кто проник в сердце. Едва ли Луццатто догадывался, как ничтожно мало он знал о своем ближайшем помощнике. Он был слишком сосредоточен на себе и утверждении своего господства. Ему нравилось поклонение, смешанное со страхом. Нравилось, что люди пресмыкаются перед ним, льстят ему и добиваются его расположения. И он не мог понять, что Книжнику такая власть была не нужна. И боялся за свое положение. Несчастный старый тупица. А ведь он предлагал Книжнику стать крестным отцом старшему сыну. Доверял ему свою жизнь. А как Мозес радовался, когда родилась Малютка. Для Книжника такой уровень деловых отношений выходил далеко за пределы разумной рациональности. Бессмысленно и непрактично. И надо отдать должное Луццатто, это он понимал. Но никогда не оставлял попыток растопить лед. Для него понятия семьи, братства и партнерства были тесно связаны. Он не раз говорил, что считает Книжника членом семьи, и для него это были не просто слова. Он хотел, чтобы Книжник считал его другом, мечтал поселиться в старости на побережье в соседних домах и наблюдать, как их дети совместно управляют их империей. Никто никогда не относился к Книжнику с таким уважением и благодарностью. И со временем Книжник научился это ценить. Насколько это было для него возможно. Он позволял Луццатто многое из того, за что другие расплачивались жизнью. И помогал достичь высот, о которых итальянец грезил. Среди множества вариантов, учитывающих интересы Луццатто, для Книжника всегда существовал еще один дополнительный вариант. Только для самого себя. И его отношение к другу выражалось в том, что он не использовал этот вариант, пока Луццатто нуждался в его помощи. Он оберегал и хранил семью Луццатто, устранял препятствия, зачастую раньше, чем тот узнавал о них, разбирался с конкурентами и предателями. Про Луццатто говорили, что он отбрасывает слишком большую тень, и лишь немногие знали, что этой тенью был Книжник.

Глава 8

 Сделать закладку на этом месте книги

5 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий


Вяземский осторожно приблизился к постели Книжника. До нынешнего утра он и представить себе не мог, что когда-нибудь будет чувствовать себя таким опустошенным. Он снова не спал всю ночь, организовывая транспортировку Книжника в ЦИА. Порой ему казалось, что время замедлилось и события тянутся невообразимо долго. А иногда все вокруг ускорялось, и он не успевал заметить, куда исчезали следующие десять или пятнадцать минут. В последние дни ему казалось, что он разыгрывает сложную шахматную партию, в которой его противником выступает время. И оно вот-вот поставит ему мат. Он с тоской смотрел на неумолимо движущиеся стрелки часов и ждал, когда проснется Книжник. Светляк настоял, чтобы перед тем, как перевозить преступника, ему ввели новую порцию снотворного, и Вяземский не посмел спорить. Он до сих пор не мог осознать, что его рискованный и внезапный план удался. О том, что ему скажет Бельский, профессор старался не думать. Сейчас главной задачей было убедить Книжника зайти в аномалию.

Что-то подсказывало Вяземскому, что если он просто наставит на этого человека пистолет, то не добьется никакого результата. Да и пистолета у него не было. Профессор решил попытаться схитрить и раздумывал над тем, что скажет Книжнику. Он настолько глубоко погрузился в собственные мысли, что не сразу заметил, как Книжник открыл глаза и уже несколько минут наблюдает за ученым. Вяземский очнулся, внезапно почувствовав жесткий холодный взгляд, от которого почему-то стало не по себе. Он ощутил, как его решительность тает с каждой секундой, что он смотрит в глаза этому человеку. Отступив на несколько шагов назад, профессор торопливо проговорил:

– Я ждал, когда вы придете в себя. Хочу сразу заверить вас, что не имею никакого отношения ни к полиции, ни к иным службам, которые интересуются вами. Я забрал вас из больницы, чтобы предложить вам сделку.

– Кто вы такой? – Книжник приподнялся на руках, подтянулся и сел, не отрывая тяжелого взгляда от отступившего еще на несколько шагов профессора.

– Меня зовут Петр Вяземский. Я директор Центра исследования аномалий, в котором вы сейчас находитесь. К сожалению, у меня крайне мало времени на объяснение моих причин и мотивов. Уже сегодня вечером Бельский обо всем узнает и примчится сюда за вами. Так что, если вы готовы выслушать меня… – Вяземский прервался, увидев, что Книжник поднимается на ноги. Его движения были стремительными и одновременно плавными. Он словно перетекал из одного положения в другое, и внезапно Вяземскому начало казаться, что он совершил чудовищную ошибку. Он ничего не знал о Книжнике, но в это мгновение почувствовал, что находится в одной комнате с убийцей. Он понял, о чем говорил ему Светляк, и почувствовал исходящую от этого человека силу, агрессию и опасность. Он словно оказался в одной клетке с хищным голодным зверем, готовым в любой момент разорвать его на куски. Парализованный нахлынувшим ужасом, он наблюдал, как Книжник прохаживается по комнате, разминая затекшие от долгой неподвижности мышцы. Взгляд успевал выхватить фразы, покрывающие спину и грудь там, где их не скрывали повязки.


Я знаю многое, и меня мало что интересует.

Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

Все старые иллюзии со временем умирают,

И только действительность никогда не лжет.


«Мне не удастся его обмануть, – устало подумал Вяземский. Я ничего не могу предложить ему. Никак не могу заставить его подчиниться, и он это знает. Я надеялся предложить ему свободу, но, похоже, он обрел ее, как только открыл глаза.

Он молча смотрел, как Книжник одевается, подходит к окну, затем, не обращая на Вяземского внимания, идет к двери. Бросив взгляд на часы, профессор увидел, что потерял еще полчаса. До вечера оставалось совсем немного времени.

– Прошу вас, остановитесь, – быстро проговорил он. И когда Книжник обернулся, добавил: – Вы не можете просто уйти.

– Отзовите своих людей, – Книжник понял слова Вяземского по-своему.

– Иначе они умрут.

– Дело не в этом. Здесь нет никого, кроме нас с вами. Я распустил персонал вчера вечером, чтобы спокойно поговорить.

– В таком случае я ухожу.

– Постойте! Послушайте меня! Бельский все равно вас найдет. Он весь город перевернет, чтобы вас найти. А вы не в том состоянии, чтобы от него скрываться. Я видел кровь на повязках – ваши раны зажили не до конца. Вам нужно время. И я могу дать его вам. Я могу помочь вам скрыться там, где никто никогда вас не найдет.

Вяземский видел, что Книжник ему не верит, и заговорил еще быстрее.

– Просто выслушайте меня. Я предлагаю вам очень простую сделку: вы помогаете мне, а взамен получаете полную свободу. Вам не придется бежать, не придется прятаться, чтобы избежать преследования. Я ничего не знаю о вас, и мне все равно, что вы сделали. И если уж говорить правду, я не пытаюсь вам помочь. Я предлагаю выход, который будет выгоден нам обоим.

– Откуда вы знаете Бельского? – Книжник немного отодвинулся от двери и впервые посмотрел на Вяземского с интересом.

– Мы знакомы с детства. Росли в одном дворе, учились в одной школе. Но я никогда не работал на него, если вы спрашиваете об этом.

– Чего вы хотите от меня?

– Хочу, чтобы вы вошли в состав моей исследовательской группы и помогли изучить интересующий меня феномен. Я постараюсь быть кратким, но рассказ все же займет некоторое время. Необязательно слушать меня стоя, может, вы сядете на кровать?

Книжник не пошевелился, и Вяземский разочарованно вздохнул. Ему не хотелось признаваться, что у него затекла шея и ныли мышцы оттого, что приходилось все время задирать голову. И не хотелось прерывать с Книжником зрительного контакта. Профессор почувствовал, что у него появился шанс осуществить свой план и убедить Книжника войти в аномалию. И не собирался его упускать.

– Около полугода назад в одной из квартир в обычном жилом доме мы столкнулись с неким явлением, которое теперь называем аномалией. Вы слышали когда-нибудь о туннельном эффекте? – Книжник покачал головой и профессор продолжил: – Если говорить просто, это процесс преодоления элементарной частицей потенциального барьера при условии, что энергия самой частицы меньше высоты преграды. Это явление имеет исключительно квантовую природу и полностью противоречит всем законам и догмам классической механики. Примерно так устроена аномалия. Иными словами, это проход, ведущий в неизвестную точку пространства. Мы не знаем ни как он образовался, ни куда он ведет. Мы пытались изучать его с помощью технических средств, но машины не могут преодолеть кинетический барьер аномалии. Электромагнитное поле, исходящее оттуда, блокирует практически всю электронику. А вот органические объекты свободно попадают внутрь.

Вяземский перевел дух, не сводя глаз с замершего у двери Книжника. Лицо того не выражало никаких эмоций, и профессору не удалось понять, о чем он думает.

– Мы запускали в аномалию птиц и мелких животных, – продолжил Вяземский, – и мне удалось получить данные об отношении скорости и массы тела объекта ко времени нахождения в аномалии. Для дальнейших исследований необходимо достичь квантового рубежа – точки, где искажение пространства заканчивается. Это позволит установить причины квантового дрожания и понять, что привело к образованию этого тоннеля. Но ни одной из птиц или собак не удавалось достичь конца тоннеля. Чем легче объект, тем быстрее его выбрасывает за пределы аномальной зоны. Двоим добровольцам из моих людей удалось продвинуться на значительное расстояние, но добраться до точки выхода так и не получилось. И здесь я вплотную подхожу к вопросу, зачем мне понадобились вы. Я думаю, вы тот, кто сможет дойти до конца прохода и выйти с другой стороны.

– То есть вы рассчитываете, что я сунусь в какую-то квантовую дыру? С чего вы вообще решили, что я поверю в подобную чушь?

– А ради чего мне выдумывать такое? – развел руками Вяземский. – Я ничего не планировал заранее. Вчера вечером я искал в больнице генерала, а нашел вас. Мой план родился в ту же минуту, как я вас увидел. Я воспользовался тем, что Бельский в отъезде, и решил действовать. Генерал придет в ярость, когда узнает, но ему придется смириться с этим. Вы ничем не рискуете. Все, что мне нужно, – чтобы вы вошли в комнату, где находится аномалия. И попытались дойти до конца прохода.

– Вы упоминали свою группу, Вяземский. Сколько в ней человек?

– Трое. Но я могу сократить их количество до одного. Я отправлю с вами только моего ассистента. Он будет фиксировать квантовые искажения и проводить необходимые измерения.

Лицо Книжника оставалось непроницаемым, и Вяземский решил использовать главный козырь своего тщательно продуманного блефа.

– Мое предложение абсолютно безопасно для вас. Мне не нужны ответы на вопросы, не нужны ваши навыки. Мне даже необязательно знать, почему Бельский так жаждет расправиться с вами. Все, что мне нужно, это ваши габариты, которые позволят вам преодолеть квантовый предел. Разве это похоже на западню? И если да, то что мы выигрываем, прося вас просто пересечь порог комнаты?

– Где находится этот проход? – тон Книжника был настолько жестким, что у Вяземского возникло неприятное ощущение. Словно Книжник знает, что он пытается его обмануть.

– Здесь. В этом здании на третьем этаже. Когда аномалию обнаружили, дом был расселен и перестроен под нужды ЦИА. Таким образом мы контролируем весь процесс исследований и поддерживаем секретность.

– Где гарантии, что, войдя в аномалию, я останусь жив?

– Увы, гарантий я дать не могу. Но если бы я предполагал, что это опасно, я бы ни за что не отправил туда людей. Все существа, которых выбрасывало из тоннеля, оставались живыми. Мы находили их по GPS-маячкам в разных уголках планеты, когда устройства снова начинали работать. Поэтому, даже если вам не удастся дойти до конца прохода, вероятность, что вы останетесь живы, очень велика.

– Где я могу оказаться?

– В Аргентине, Австралии, Малайзии – не имею понятия. По наблюдениям, чем выше масса объекта, тем ближе к экватору его выбрасывает. В теории, квантовый рубеж характеризуется специфическими импульсами электромагнитных полей, противоположным импульсам точки входа. Это оглушает технику и задерживает передачу данных. Таким образом мы сможем узнать, где вы вышли только спустя какое-то время. Все, что от вас потребуется, – всего лишь оставить браслеты с маячками в том месте, где вы выйдете из тоннеля. Если все получится, вы окажетесь за тысячи километров от этого места, а я получу Нобелевскую премию.

Книжник молчал, и Вяземский предпринял еще одну попытку.

– Мне кажется, это честная сделка. Вы можете уйти прямо сейчас. Я не в силах вас остановить, и вы знаете это. А можете уже через несколько часов оказаться в месте, где никто вас не найдет. Каков бы ни был ваш выбор, я буду надеяться, что больше никогда в жизни вас не увижу.

– Вы увидите меня только в одном случае, – задумчиво произнес Книжник. – Если вы солгали мне. Если все, что вы рассказали, окажется ловушкой, я вернусь. И вы знаете, что тогда произойдет.

– Да, – ощущая ледяной холод в груди, ответил Вяземский. – Да, я знаю.

Глава 9

 Сделать закладку на этом месте книги

Мерцание пылинок в солнечном свете завораживало. В их невесомом гипнотическом кружении было что-то неправильное, и присмотревшись, Книжник понял, что они почти не двигаются. Их легкий танец был едва различимым, подчиненным столь короткой траектории, что, казалось, пылинки просто дрожат в солнечном луче. Движение каждой частицы происходило из одной точки и, достигнув предела, неуловимо возвращалось к своему началу. Словно перед глазами снова и снова повторялся один и тот же кадр. Незавершенный, призрачный, пойманный в сети отпущенного ему времени.

Книжник оглянулся на присевшего у стены Долохова и кивком указал ему, что намерен следовать дальше.

Тот покорно поднялся, убрал в рюкзак блокнот и ручку и поплелся следом. От Книжника он держался на значительном расстоянии и всегда шел позади, объясняя это удобством исследований искаженного квантовым полем пространства.

Но Книжник понимал истинную причину. Подавляющее большинство людей, встречавших его на своем пути, испытывали страх, и Долохов исключением не был. Книжник видел страх в особенном положении его головы, в том, как он старается лишний раз на него не смотреть, в нарочито уверенных и громких обращениях к нему, когда он просил остановиться. Страх заставлял Долохова задумываться о том, на что способен Книжник, но удерживал от попыток проверить это. Книжника это вполне устраивало. От людей ему требовались лишь покорность и подчинение, которых он добивался любым доступным способом. Убийствами, унижением, беспредельной жестокостью. Но вместе со страхом он чувствовал и ожидание.

Каждый раз, заходя в новую комнату – унылую, дряхлую, тошнотворно похожую на предыдущую, – Долохов задерживался на пороге. Оглядывался, прислушивался, вытягивал тощую шею и только потом осторожно шел дальше. Он ждал. Чего-то, что могло стать препятствием у них на пути. Расспрашивать его Книжнику не хотелось. Он позволил Вяземскому использовать себя в качестве подопытной крысы, потому что это казалось легким способом сразу уйти от преследования. В теорию квантового тоннеля он не поверил и убедился в своей правоте, едва переступив порог комнаты. В этом месте властвовало время. В фотографиях на стенах, иногда ярких, а порой выцветших настолько, что нельзя было различить лиц. В истертом пыльном ковре. В пятнах на полу и всегда открытых в дождливую погоду окнах. Они двигались сквозь время, и Книжник был уверен, что ни Вяземский, ни Долохов не имеют представления, куда этот путь ведет. Они хотели выяснить это с его помощью, и Книжник намеревался дойти д


убрать рекламу






о конца. Он не хотел быть здесь, но в мире все равно не существовало места, где он хотел бы сейчас оказаться. И эта убогая комната ничем не отличалась от любого другого варианта.

Этот путь вел к свободе. Или к смерти. Особой разницы для Книжника не было.

Он в несколько шагов пересек комнату, открыл дверь и переступил через порог в очередное застывшее дежавю. Свет не горел, но пространство вокруг переливалось странным сиреневатым свечением, исходившем от стен, потолка и пола. Воздух пылал и искрился, создавая причудливые иллюзии, будто все предметы в комнате сделаны из аметиста.

Долохов снова попросил об остановке, но на этот раз Книжник его проигнорировал. Он начинал уставать и не хотел тратить время на бессмысленное созерцание даже самых диковинных вещей. Болела голова, болели под набухшими от крови повязками раны. Хотелось глубоко вдохнуть, почувствовать грудной клеткой тяжесть наполненных кислородом легких, но дышать было больнее всего. И он просто шел вперед, не считаясь с терзающей тело болью, не замечая назойливого бормотания Долохова за спиной. В лиловую вязкую неизвестность. Минуты текли, и, уступая монотонности пути, Книжник все больше погружался в свои мысли. Что-то давно забытое воскресало в памяти, прохладным туманом окутывало разум, и он впервые за долгое время позволил себе ослабить контроль, подчиниться убаюкивающему ритму шагов. Не противиться легким прикосновениям прошлого, окунуться в темный омут воспоминаний.

К действительности его вернул истошный крик Долохова.

Книжник напрягся, мгновенно оборачиваясь. И увидел прижавшегося к стене Долохова. А в противоположном углу – ослепительно белый шар около метра в диаметре. Смотреть на него было все равно, что на солнце. Шар завис в воздухе, клубясь светом, мелко подрагивая и время от времени выбрасывая тонкие протуберанцы. Словно почувствовав напряженный взгляд человека, он качнулся и медленно поплыл в сторону Книжника. Тот отступил на шаг. Шар приближался, Книжник отступил снова. Не поворачиваясь к шару спиной, обогнул диван, прошел мимо стола и снова оказался на одной линии с застывшим от страха Долоховым. Шар, покачиваясь, замер на месте. Раскаленный воздух вокруг него волновался, преломляясь множеством радужных оттенков. Теперь он находился в центре комнаты и преграждал Книжнику проход к двери. Книжник осторожно двинулся вперед, пытаясь обойти шар. Сделав пару шагов, махнул Долохову рукой, призывая его следовать тому же пути. Тот, наконец, отлепился от стены, смахнул со лба пот и выпрямился.

И Книжник почувствовал его намерение раньше, чем успел заметить, как Долохов резко устремился к нему. Он обрушился на Книжника, всем своим весом толкая его к пылающему светом шару. Книжник развернулся боком, пытаясь отбросить Долохова от себя, но тот мертвой хваткой вцепился ему в руку.

И в этот момент шар снова пришел в движение. Стремительно наплывая, ударил сцепившихся мужчин, нестерпимым жаром превращая живую плоть в пепел. Книжник услышал короткий крик Долохова перед тем, как того поглотило сияние, и ощутил, что его больше никто не держит. Прямо на него неслась огненная сфера, и убраться с ее дороги он уже не успевал. Шар коснулся его, и, ощутив, что его лицо горит, Книжник закричал. Вложив все свои силы в мощный бросок, он отпрыгнул к стене. Он почти ничего не видел, но различил в двух шагах темное полотно двери. Ринулся к ней, отработанным движением выбил и рухнул с другой стороны – искалеченный, обожженный, корчащийся от невыносимой боли. Он не кричал, просто не мог, а только судорожно хватал ртом воздух. Боль душила его, вытесняя другие чувства и сводя все помышления к немедленной смерти.

Но смерть не спешила, и, лежа на жестком полу, Книжник пытался совладать с этой болью. Собственное тело казалось ему невероятно тяжелым, но он все-таки встал. Сначала на колени, опираясь на левую руку и с отрешенным ужасом убеждаясь, что от правой остался лишь обугленный обрубок. Затем, придерживаясь за стену, поднялся с колен и, пошатываясь, побрел к окну. Больше всего его страшила почти полная потеря зрения. Правого глаза, по-видимому, больше не было. Он не решился ощупать лицо – боялся наткнуться пальцами на кости там, где должны были быть обгорелые ткани. Левым он едва различал очертания предметов в комнате. Подойдя к светлому пятну окна, ударил рукой и услышал звон осыпающихся осколков. Морозный воздух, прикоснувшись к лицу, вызвал новую волну чудовищной боли, но Книжник заставил себя остаться на месте. Он дышал, борясь с подступающей тошнотой и изо всех сил стараясь сохранить вертикальное положение. Рассудок мерк, и где-то совсем близко, у самого края сознания, призывно улыбалась тьма. Но Книжник пока не был готов ответить на ее улыбку. Несмотря на боль, на усталость и жуткие травмы, он хотел вернуться. Хотя бы для того, чтобы убить Вяземского. Но сначала он должен отсюда выбраться.

Книжник отвернулся от окна и, с трудом передвигая ноги, побрел в сторону двери. На поврежденной сетчатке глаза плясали солнечные зайчики, и комната напоминала радужный калейдоскоп. Каждый шаг отдавался во всем теле одуряющей болью, но Книжник упорно тащился вперед.

У самой двери он оглянулся, словно почувствовав чье-то присутствие, и увидел, как в комнату вплывает шар. На этот раз сфера не зависла на месте, а сразу устремилась к Книжнику, словно охотник, не желающий упускать раненого зверя. Книжник открыл дверь и буквально провалился на новый уровень. Он не сомневался, что шар последует за ним, поэтому сразу же бросился вперед, преодолев расстояние до двери с невероятной для его состояния скоростью. И за это усилие тотчас поплатился – боль вырвала остатки воздуха из легких, лишая его возможности дышать. Тело судорожно изогнулось, и он снова рухнул на пол. Пополз вперед, отталкиваясь ногами и отчаянно пытаясь вдохнуть. Распахнул дверь, втащил себя в следующую комнату и, скорчившись, замер.

Холодная густо-сиреневая темнота заполнила рассудок, и Книжник почувствовал, что она станет ему могилой. Мысль о смерти была притягательной, умиротворяющей. Она обещала безмятежность, сулила прохладный вечный покой. Звала погрузиться в бездонный омут небытия. И Книжник словно плыл за чарующим безмолвием, надеясь, что в последний момент перед тем, как он окончательно растворится в этом безмолвии, став его частью, он услышит звонкий голосок. Тихий возглас, смех или далекое эхо – любой знак, что там он снова увидится с Малюткой. Но тишина оставалась безжалостной и безучастной. И Книжник понял, что того единственного, ради чего он согласился бы умереть, не было в этой тьме.

Он хрипло закашлялся и перевернулся на живот. Оттолкнувшись от пола, в два рывка поднялся на ноги. Для него борьба с болью всегда являлась лишь вопросом затраченных усилий. Сцепив зубы, он снова пошел вперед. Он чувствовал, что умирает, но все-таки продолжал двигаться. Просто потому, что был на это способен.

Комнаты расплывались перед глазами, и Книжник не замечал, что стены становятся все прозрачнее, а предметы теряют свои очертания. Их форма менялась, вытягиваясь и приобретая угловатую кристаллическую структуру. Становилось все светлее. Наконец, толкнув почти прозрачную, словно сделанную из сиреневого стекла, дверь, Книжник увидел, что дальше идти некуда. Комната сияла ослепляющим раскаленным светом, а посередине нее миллионами граней переливался огромный кристаллический сталагмит. Его острие смотрело прямо в грудь Книжнику. Он шагнул вперед, и от его ног к сталагмиту побежали сиреневые искры. По комнате прошел низкий гул, который Книжник ощутил всем телом. Он почувствовал, что сознание покидает его и, не в силах противиться наплывающей тьме, стал медленно оседать на пол.

Вытянутая в судороге рука случайно коснулась сталагмита, и агония Книжника, словно передалась кристаллу. Он задрожал, и на его поверхности появилось множество мелких трещин. Свет пульсировал в такт хриплому прерывистому дыханию умирающего человека, и, когда он выдохнул в последний раз, кристалл перестал светиться. Комната погрузилась в темноту. Через несколько секунд внутри кристалла появилось бледное свечение. Оно разгоралось все сильнее и наконец достигло своего максимума. Ослепительное сияние поглотило все вокруг и погасло. Кристалл исчез. Комната вновь обрела первоначальный вид. За окном занималось бледное февральское утро. На холодном темном полу лежал мертвый человек.

Глава 10

 Сделать закладку на этом месте книги

6 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий. 05:03


– Честно говоря, я не надеялся застать тебя в живых, Петр, – голос Бельского звучал бесстрастно и ровно, что совсем не вязалось с его взглядом, который, казалось, прожигал стены насквозь. – Ты хоть понимаешь, что натворил?

– У меня не было выхода, Володя, – вяло пробормотал Вяземский. Язык не повиновался, тело было ватным, негнущимся, словно у мягкой тряпичной куклы. Он уснул за монитором, пристроив голову на уютном тканевом покрытии коврика для мыши, и проспал почти пять часов.

Слишком мало для того, чтобы полноценно отдохнуть, но достаточно долго, чтобы миновать фазу быстрого сна, когда пробуждение дарует бодрость и прилив сил.

– Ты не оставил мне выбора. Я не мог допустить следующей волны.

– Тебе надо было всего лишь дождаться меня! – теряя контроль, заорал на него Бельский. – Я бы получил данные проверки. И если бы они совпали с твоими, я дал бы разрешение на «красный код». А ты, – в голосе генерала зазвучало отчаяние, – ты освободил этого ублюдка. Ты позволил ему уйти, и теперь найти его будет очень сложно. Мои люди прочесали все окрестные улицы, но не нашли даже следов. Он как сквозь землю провалился. Как и тогда, в 2013.

– Не ори, – поморщился Вяземский. Кряхтя и прихрамывая, дотащился до настенного шкафа и достал прямоугольную белую коробку.

– Вот, – указал он Бельскому, – «Макаллан». Берег для особого случая.

– Некогда мне с тобой пить, – прошипел генерал. – Ты меня работой на год вперед обеспечил. Ну где мне теперь эту сволочь искать?

– Нигде. Шесть часов назад Книжник вошел в комнату Уварова. Спустя три часа двадцать семь минут появившийся фантом сжег его. Его больше нет.

– Но как?

– Бери стаканы, генерал. Я все тебе расскажу.

Спустя три четверти часа и половину бутылки виски Вяземский ткнул пальцем в маленькую зеленую точку на экране компьютера. Точка мигала и двигалась, выписывая на дисплее затейливую траекторию.

– Это Вячеслав Долохов, – произнес профессор с некоторым пафосом. – Человек, который пожертвовал своей жизнью, чтобы уничтожить аномалию. Он был моим ассистентом и единственным из сотрудников, кто в полной мере осознавал последствия каждой волны. Поэтому, когда я позвонил ему ночью и рассказал о своем плане использовать Книжника как живой щит, он вызвался добровольцем. Все произошло очень быстро, но я видел, как Долохов нырнул Книжнику за спину, когда появился фантом. И видел, как эта раскаленная хрень поглотила его. Видеосвязь отключилась, но это, – Вяземский вновь указал рукой на подрагивающую точку, – доказывает, что Долохов жив и продолжает двигаться к цели. Достигнув сердца аномалии, он активирует взрывчатку, предназначенную для «красного кода».

– Что произойдет потом? – опустошив стакан, задал вопрос Бельский.

– Если бы я знал. Возможно, взрыв уничтожит то, что вызывает пространственно-временные флуктуации, и остановит рост числа аномалий. Если этого не случится, мы обречены.

– Что будет с уже существующими аномалиями?

– Этого я тоже не знаю. Нам потребуется время, чтобы понять, как изолировать эти зоны и сократить их влияние на окружающую среду, – Вяземский потер лоб и, встретив непонимающий взгляд генерала, продолжил: – Ты знал, что в Карском море практические исчез омуль? А количество муксуна сократилось почти вдвое? Нерестовая миграция этих рыб проходит через аномалию, и они исчезают, не успевая принести потомство. Популяция кабанов в Пермском крае сократилась на треть. Животные подкапывают ограждения на территорию аномальной зоны. Аномалии препятствуют естественному опылению растений и нарушают развитие окружающих экосистем. Я писал тебе об этом в последних отчетах, но ты ведь не читал их, верно?

– Верно, – признал Бельский. – Я виноват перед тобой, Петр. Я так увлекся поисками Книжника, что перестал обращать внимание на все остальное. Но если бы ты хоть немного узнал о нем, ты бы понял мою одержимость.

– Ладно. Теперь это уже не имеет значения.

– Для меня это будет важным всегда. Вряд ли мне удастся смириться, что я упустил его и он избежал справедливого наказания. Для меня он отделался слишком легко. Он заслуживал многократной мучительной смерти. По разу за каждого из моих людей.

– Разве в этом суть правосудия? В отмщении?

– А я и не говорил о правосудии. Я говорил о справедливости. Результатом правосудия становится усредненное наказание, отвечающее закону и принципам морали. Правосудие больше унижает преступника, чем воздает по заслугам. И оно редко бывает справедливым. Истинная справедливость примитивна и предполагает ответное действие, равнозначное содеянному. По справедливости, садиста надо замучить до смерти, у вора – отнять имущество, а убийцу – лишить жизни. Столько раз, сколько убийств он совершил. Я давно не верю в правосудие, Петр. Я ищу справедливости.

– Значит, и мы с тобой заслуживаем той же участи? Чем мы отличаемся от Книжника, если судить по справедливости?

– Я всегда был на стороне закона. Ты – пытался спасти мир. Я убивал тех, кто действительно заслуживал смерти, а те, кого использовал ты, давно потеряли право считаться людьми. Их существование было бессмысленным. Никто не станет о них сожалеть, и тебе не стоит. Ты просто устал и оттого стал слишком сентиментален.

– А может, дело не в усталости, Володя?

– Нет? Тогда в чем?

– Не знаю. Возможно, в нечистой совести. В раскаянии. В невозможности сделать иной выбор. Я часто думаю, что изменилось бы, не прими мы тогда решение посылать в аномалию бездомных. И мне не дает покоя тот факт, что вторая аномалия появилась на следующий день после отправки первой группы.

– Я не верю в возмездие, Петр, даже больше, чем в правосудие, – покачал головой Бельский. – Если и существует кара небесная, почему же она не падает на голову таких, как Книжник?

– Откуда тебе знать, почему он стал убийцей. Возможно, он потерял что-то очень важное? Или у него было тяжелое детство? А может быть, его никто никогда не любил?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь! Пытаешься оправдать его, найти причину его поступкам. Но ты не можешь представить и сотой части того, что он совершил. Ты не видел помещений, забитых трупами, которые он после себя оставил. Не слышал тишины в домах, где не осталось больше живых. Он убил сотни, а может быть, тысячи людей. Я расскажу тебе кое-что о Книжнике, чтобы ты понял. Два года назад нам удалось взять его бывшего босса – Мозеса Луццатто. Об этом не сообщали в новостях, вся информация была секретной, и многие тогда на этой операции сделали карьеру. Так вот, Луццатто рассказывал нам, что, когда они с Книжником начинали, около 20 лет назад, в Нью-Йорке было тридцать две противостоящие им группировки. Луццатто искал способы договориться, поделить рынок, а Книжник предложил просто их всех убить. И за пару месяцев в одиночку уничтожил все банды. Собственноручно вырезал всех – от руководителей до курьеров. Нью-Йорк тогда плавал в крови, трупы находили в каждой подворотне. Он сделал это для того, чтобы укрепить их с Луццатто авторитет. И долгие годы после никто не решался встать у них на пути. У меня волосы на голове шевелились, когда Луццатто рассказывал, на что был способен Книжник. А меня трудно впечатлить. Ты знаешь, где я был и что видел. Луццатто признался нам, что боялся своего партнера, потому что никогда не мог понять, что им движет. Даже он считал Книжника безумным маньяком… Он просто не мог обойтись без его помощи.

Погрузившись в воспоминания, генерал замолчал. Затем, отхлебнув крепкий напиток, тихо проговорил:

– Он был чудовищем, которым пугают детей. Но теперь его нет, и дети могут спать спокойно. Знаешь, я часто задаю себе один вопрос и все не могу найти на него ответ. Где тот рубеж, за которым ангел превращается в монстра? Дети такие… невинные, светлые, чистые. Но потом они вырастают и становятся…

– Нами… – прошептал Вяземский, и Бельский вздрогнул.

– Только я всегда старался выбрать наименьшее зло – словно оправдываясь, произнес он. – Ты выбрал зло необходимое. А Книжник – абсолютное. Вот в этом и вся разница.

Он поднялся со стула и открыл окно. Глубоко вдохнул тусклый февральский рассвет. Шагнул к столу за стаканом и пошатнулся, почувствовав, как дрогнул под ногами пол. Дом протяжно загудел, где-то в глубине его что-то заскрипело, заскулило, стонущим эхом пронеслось по пустым помещениям. Бельский оглянулся на профессора и увидел, что тот, не отрываясь, смотрит в монитор. Мерцающий сигнал исчез, и темный экран выглядел сиротливо и мрачно. И это значило, что где-то очень далеко, по ту сторону пустоты, оборвалась человеческая жизнь. Вдали от дома, в ином времени, в ином пространстве.

– Это я должен быть там, – прошептал Вяземский. – Это моя ответственность, мой крест. Я должен был пройти этот путь до конца. Но я, как всегда, прикрылся тем, кто оказался лучше меня. Хотел бы я знать, что он увидел там – в центре аномалии.

– Там смерть, Петр, – пожал плечами Бельский. – А смерть всегда отвратительна. Может быть, это и к лучшему, что ты не узнал, каково это – умирать в аномалии.

– И не узнаешь никогда ты, – начал цитировать Вяземский, – чтоб в сердце не вошла тревога, в какой болотине проклятой моя окончилась дорога.

В ответ Бельский печально улыбнулся и покачал головой:

– Я разлюбил Гумилева, когда узнал, что он был любимым поэтом Книжника. Больше не могу его читать, зная, что этими стихами наслаждался садист и убийца. И за это я тоже его ненавижу. Он отобрал у меня наши долгие вечера, наши беседы – все отравлено, все теперь имеет привкус пепла.

– Прости меня, – голос профессора вновь упал до шепота. – Прости, что помешал тебе закончить эту историю и обрести покой. Я действительно не знал, что это имеет для тебя такое значение.

– Я понимаю. Но если бы ты знал, скольких хороших парней он убил. Сколько раз я смотрел в глаза их женам и матерям. Я дал себе обещание отомстить за них. И мне трудно смириться, что ты лишил меня этой возможности. Надеюсь, в будущем мне достаточно будет мысли, что он мертв. Но сейчас я жалею, что не пристрелил его прямо там, на больничной койке.

– Если нам не удалось остановить распространение аномалий, тебе не придется долго жалеть об этом, – усмехнулся Вяземский. – А если мы отменили апокалипсис, то, что ж, в этом есть своеобразная ирония. Мир спасен от гибели благодаря тому, кто не очень-то ценил жизнь. Не смотри на меня так, Володя. Я пьян надеждой, что все получилось. Что через два дня я проснусь утром и не увижу новых пробелов на спутниковой карте. И это неплохой обмен: если для спасения мира пришлось пожертвовать всего лишь справедливостью.

– История знает много случаев, когда справедливость приносили в жертву и ни к чему хорошему это не приводило. Но в целом я с тобой согласен. Самое главное – предотвратить тот исход, что ты описал в отчете. Мир спасен. Книжник сдох. Меня устраивает.

Тепло попрощавшись со старым другом, Бельский растворился в морозном полумраке отступающей ночи.

Вяземский не спеша дотянул остатки виски, подливая в стакан до тех пор, пока стоящая перед ним бутылка не опустела. Хотелось спать, но темный экран монитора снова и снова притягивал взгляд, не давая уйти. Профессор вглядывался в него, пытаясь разгадать, что осталось там, на другой стороне. В непостижимом «нигде», породившем аномалии. Снова вернулся страх —верный и преданный напарник. Он нашептывал на ухо бесшумные речи. Что, если их усилия оказались напрасны? От этих мыслей сводило челюсти.

Два дня. Надо как-то продержаться два дня. Вяземский беспомощно обвел глазами комнату и споткнулся взглядом о незнакомый серебристый предмет. На его хромированной блестящей поверхности играли блики электрических ламп. Профессор потер глаза, но наваждение не исчезло. На стуле, где сидел Бельский, лежал пистолет. Он потянулся к телефону, но опустил руку, так и не набрав номера. Генерал был не тем человеком, который мог забыть у приятеля свое табельное оружие. И он неслучайно оставил его для профессора. Бельского мучили те же мысли, что и самого Вяземского. И он оставил другу возможность выбрать свой конец самому, уйти до хаоса и беспорядков. Не ощущать агонии умирающей планеты, не видеть, как перед кончиной мир потеряет человеческое лицо.

Вяземский взял оружие в руки. Оно было нелегким, как и выбор, который ему оставался. Но профессор чувствовал, что благодарен Бельскому. Выбирать свою смерть всегда считалось привилегией избранных. И хотя Вяземский не знал, сможет ли решиться, он почувствовал себя увереннее. Будущее по-прежнему казалось зыбким и страшным, но теперь было не обязательно в него заглядывать.

Глава 11

 Сделать закладку на этом месте книги

Мамины волосы отливают золотом, лицо освещает ласковая улыбка. Она разрезает яблоки пополам и протягивает половинки детям. В центре каждой половинки звезда – так умеет резать только мама. Луч закатного солнца падает ей на волосы, и они вспыхивают ослепительным блеском – теплый взгляд и улыбка в ореоле сияющего света. Яблочный аромат наполняет кухню, детский смех разносится звонкими трелями по всему дому. Счастье безгранично, и так будет всегда…

Ему пять. Он просыпается ночью от громких разговоров в прихожей. Множество голосов. Они вызывают чувство смутное тревоги и тоскливой обреченности. Мама, где ты? Почему Вадим плачет? О чем говорят эти громкие люди, почему так страшно слышать их голоса?

Ему семь. Мальчишки бросают в него камни. Он так не похож на них, он чужой и странный. Слишком большой и совсем не хочет с ними играть, только сидит в углу и читает. Он всегда побеждает, если затеять с ним драку. Они бросают камни сразу с нескольких сторон, увернуться от всех не получается. Камень врезается в голову, рассекает бровь, кровь заливает глаза. Больно. Отступать больше некуда: позади стена, и он упирается в нее спиной. Лица мальчишек одновременно злы и радостны. Маленькая стая щенков, травящая медвежонка. Внезапно в нем поднимается волна ненависти. Он видит, как их руки вновь поднимают камни. Он больше не хочет отступать. В порыве ярости он ловит летящий в него камень. Рука взрывается болью, но ему все равно. Он вкладывает в бросок всю свою силу, лицо искажается обидой и злостью. Мальчишки кидаются в рассыпную, но камень догоняет одного из них, ударяет в затылок. Мальчик падает и больше никогда не поднимается с земли. Темной лужей вокруг головы растекается кровь, и он видит в ней отражение неба и своего окровавленного лица.

Ему пятнадцать, и больше никто не кидает в него камни. Он выше и сильнее любого из своих сверстников. Он король в их мирке, и никто не смеет ему перечить. Он редко пользуется своей властью, предпочитая одиночество. Он замкнут и нелюдим. Друзей у него нет, только подданные, которых он использует, когда ему что-то нужно. Его власть держится на страхе – он беспощадно и жестоко карает тех, кто рискнет встать у него на пути. Он делает первую татуировку – цитату из стихотворения любимого поэта. Он идет мимо толпы подростков, смотрящих на него снизу вверх, и слышит их тихие шелестящие перешептывания. Они называют его Книжник.

Ему восемнадцать. Пальцы нестерпимо зудят, кислотные язвы практически зажили, навсегда стерев его личность и прошлое. Его тело покрыто татуировками, он бреет голову и никуда не выходит без оружия.

«Знобит. Это скоро пройдет. Мне жаль, что я не доживу до утра. Сашка… Ты помнишь, отец говорил нам о чести. Говорил, что честь у нас в крови… Никогда не думал, что ее так много. Вся земля под мной пропитана… честью. Мне холодно. Я так хотел найти тебя, Сашка. Как жаль, что я не узнаю, каким ты стал. Прости, Сашка… Я так и не сумел тебя отыскать».

Все могло бы сложиться иначе… Но убийца идет по следу, и он неотвратим, как судьба».

Ему двадцать семь. Неправильные решения – причина многих смертей. С каждой смертью теряется что-то важное. Он объявлен в международный розыск, и нигде не задерживается дольше двух недель.

Лица людей в шеренге полны безысходности и отчаяния. Кто-то молится, кто-то шепчет имена любимых, кто-то не в состоянии ни молиться, ни вспоминать. Усталость забрала у них все – достоинство, силы, даже страх смерти. Их реальность безжалостна – черные дула автоматов, чужая речь, истребление. Мгновение спустя их трупы исчезнут в пламени, а имена припишут к безликой статистике военных потерь.

Молодая женщина лежит на кровати, ее руки безвольно свисают, пальцы касаются ледяного пола. Она знает, что ей ни в коем случае нельзя засыпать, но темный водоворот уже уносит в царство покоя, откуда нет возврата. Какое-то время она еще слышит голоса детей, зовущих ее, но они звучат все тише. Вскоре сознание гаснет, и становится так темно, будто кто-то задул горящую свечу, лишив мир последнего источника света.

Ему тридцать семь. Он держит на руках своего спящего ребенка и не может найти в себе силы положить его в кроватку. От этой любви щемит сердце, он и представить себе не мог, что сможет испытывать подобное чувство. Сзади к нему прижимается хрупкая женщина, и на миг его переполняет счастье.

По темной улице рука об руку идут мужчина и женщина. Они спешат домой, тихонько переговариваются, гадая, спят ли уже их дети. Они ушли в кино, попросив соседку присмотреть и помочь старшенькому с младшим. Далеко впереди, за одним из перекрестков, им навстречу движется смерть. Стечение обстоятельств необратимо, они никогда не возвратятся домой.

Ему сорок один. Он смотрит на два гроба, большой и маленький, и не чувствует ничего, кроме пустоты. Боль настолько сильна, что сознание вытесняет ее, оставляя лишь апатию и ощущение бессмысленности. Он не хочет смотреть, как гробы опускаются под землю. И не в силах уйти, потому что больше всего на свете хочет быть рядом с ними.

Ему сорок два. Он находит и убивает каждого, кто причастен к смерти его семьи. Зияющая пропасть в душе заполняется кровью, но легче ему не становится.

Пули врезаются в тело, отбрасывают его к стене. Золотые локоны, половинки яблок, крошечный младенец в его руках. Это правильно, он хочет, чтобы было больно, пускай наконец наступит темнота. Камни, солнечные зайчики, тихий шепот, зовущий его по имени. Он лежит, окруженный сиреневый сиянием, и вокруг него нет ничего… кроме времени.

Глава 12

 Сделать закладку на этом месте книги

8 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий. 04:00


Шел дождь. Воздух, словно губка, пропитался сыростью и тяжелым духом оседающего снега. Потирая озябшие руки, Вяземский стоял посередине двора перед высокой цветочницей и смотрел на неохотно разгорающееся пламя. Рядом с ним на земле лежала большая стопка бумажных листов. Часть из них он уже использовал для розжига своего импровизированного костра и теперь ждал, когда огонь достаточно разгорится, чтобы принять новую порцию рыхлой сыроватой бумаги.

Легкий ветерок коснулся его лица и, казалось, проник внутрь, прошел сквозь него, не встречая сопротивления ни тела, ни разума. Словно Вяземский был пустой неплотной оболочкой, блеклым призраком на неясном зимнем свету.

Профессор придвинул к огню застывшие пальцы, ощутил тепло, но не согрелся. Холод остался внутри, стиснул ледяной цепью сердце, запустил по венам морозные искры. Вяземскому было плохо.

Весь день он просидел перед монитором, отсчитывая минуты до расчетного часа новой волны аномалий. И когда он минул, профессор, не смея дышать, поминутно обновлял данные спутника, проверял алгоритмы, заново просчитывал все возможные варианты смещения временных отрезков. И лишь через полтора часа наконец позволил себе поверить, что волна не придет. Он справился. Спас этот бестолковый прекрасный мир.

Вяземский закрыл глаза и какое-то время просто сидел, откинувшись на спинку стула. Радости и облегчения он не чувствовал. Лишь усталость и опустошение. И странное пронзительное сожаление. О загадке Вселенной, что так и не удалось разгадать, о невозможности разделить эту победу с кем-то. И о том, что лично он – Петр Сергеевич Вяземский – лишился своего шанса на искупление. Если бы ничего не вышло, он бы понял это и согласился со справедливостью неудачи. Он бы принял это за знак, что высшие силы все-таки присматривают за человечеством. Что кому-то наверху, кто гораздо лучше и несоизмеримо мудрее, не все равно, что творят люди друг с другом и самими собой. Но мир оказался спасен, и богам не было дела до людских пороков. Все останется по-прежнему, и профессор будет продолжать жить, несмотря на то, что сделал.

Кабинет погрузился в темноту, и Вяземский включил настольную лампу. Чувство вины притупилось, и его мысли постепенно приобретали более практическое направление. Что он скажет семье Долохова? Как объяснит отсутствие тела после несчастного случая? Со времени основания ЦИА это была первая официальная смерть, а значит разговора с полицией избежать не удастся. Ему придется упомянуть Бельского. О причастности генер


убрать рекламу






ала к проекту никто не знал, и Бельский всегда подчеркивал, что, пока аномалии нельзя использовать в военных целях, он не будет афишировать свою заинтересованность. И хотя разбираться с полицией придется профессору, фамилия генерала вынудит полицейских не проявлять излишнего усердия. Это будет последним вкладом Вяземского в деятельность ЦИА. Теперь, когда угрозы распространения аномалий больше не существовало, он решил, что покинет исследовательский центр. Профессор был уверен, что Вершинин с удовольствием займет его место и продолжит работу. Ему же необходимо отдохнуть. И желательно никогда больше не слышать ничего об аномалиях.

Неосторожным движением он задел мышь, и экран компьютера тускло засветился. Вяземский взглянул на него, и сердце стремительно переместилось куда-то в область живота. Значок программы, диагностирующей новые аномалии, мигал, и по низу экрана медленно ползла строка «изменение данных». Профессор шумно вздохнул и нажал значок загрузки. Несколько секунд, что потребовались программе на обновление, он сжимал край стола побелевшими пальцами. И когда система загрузилась, не поверил своим глазам. Новых аномалий на карте не было. Но на каждом из двадцати существующих белых пятен пульсировали красные точки. Спутник зафиксировал изменения одновременно во всех аномальных зонах. Вяземский наугад ткнул в одну из точек и увидел, что площадь аномалии сократилась на пятнадцать процентов за последние два часа. Спутник регистрировал изменения уже в третий раз, но погруженный в свои мысли профессор этого не заметил. Он загрузил следующую аномалию и получил тот же результат. Убедившись, что подобные перемены коснулись всех аномальных зон, Вяземский запустил алгоритм прогнозирования, который использовал для вычисления новых волн. И пока система просчитывала возможные вариации, налил себе крепкого кофе. Стоя у окна, пил и не чувствовал вкуса. Услышав тонкий сигнал завершения работы, бросился к экрану и от удивления попятился. В течение последующих восьми часов площадь аномальных зон будет равномерно сокращаться, пока не достигнет нулевого значения. Аномалии исчезнут.

Вяземский сел. Глубоко вздохнул и попытался унять дрожь. Оглядел кабинет и громко истерически рассмеялся. К утру все, что есть в этом кабинете, превратится в хлам. Протоколы исследований, графики, отчеты об экспериментах станут не более, чем фантазией безумного ученого. ЦИА придется распустить. И хотя каждый сотрудник подписывал документы о неразглашении, профессор не был уверен, что информация не просочится. Но о чем смогут рассказать его люди, если аномалии перестанут существовать?

В этом был определенный смысл, и Вяземский будто очнулся. Что им известно? Никто из сотрудников ЦИА не участвовал в экспериментах с людьми. О фонде знали лишь Бельский, Долохов и сам Вяземский. И еще Прокопенко. Но если главный врач и догадывался, что бродяги нужны Вяземскому для иных целей, чем социальная реабилитация, об истинных причинах он не знал. Вяземский платил ему за молчание, отговариваясь тем, что пишет диссертацию и не хочет раньше времени создавать шумиху вокруг фонда. Но то, что он отбирал только тех, у кого не находилось родственников, говорило само за себя. Впрочем, профессор догадывался, что проблему с Прокопенко можно решить деньгами. В крайнем случае он попросит помощи у Бельского. Гораздо важнее было избавиться от доказательств того, что в исследованиях аномалий использовались люди. Кто-то из сотрудников мог случайно подслушать их с Долоховым разговоры, кто-то мог видеть, что в Центре периодически появляются посторонние.

Он примерно представлял, что скажет полиции. Долохов по собственной инициативе зашел в комнату Уварова, где проводились исследования электромагнитного излучения. Произошел взрыв, и Долохов погиб. Электромагнитное поле усилило взрывную волну, и тело Долохова полностью сгорело. Для правдоподобности Вяземский решил устроить пожар в комнате Уварова, когда аномалия исчезнет.

Он полностью вычистил жесткий диск, удалил всю информацию об исследованиях комнаты Уварова. Собрал с полок личные дела и отчеты. Поглядел в сторону шредера и покачал головой. Нужно что-то более надежное. То, что не оставит от бумаги ничего, кроме пепла. Огонь. Вяземский сгреб бумаги со стола и вышел во двор.

И сейчас, глядя, как языки пламени пожирают фотографии, ему казалось, что он убивает этих бродяг во второй раз. Сжигает их шанс на существование хотя бы на бумаге – единственное документальное подтверждение, что они были. Он вспоминал, как легко у него получалось обманывать их и, увешав всевозможными датчиками, отправлять в аномалию. А потом наблюдать, как они мечутся из комнаты в комнату, пытаясь найти выход. Для них он не придумывал столь сложных теорий, как для Книжника. Он просто говорил им, что там за дверью их ждет дальний родственник. А датчики нужны для исследований эмоционального и физического состояния организма при воздействии позитивного стресса. Почти всегда этого оказывалось достаточно. Из шестидесяти трех человек только пятеро не поверили его словам и отказались заходить в комнату. Двоих удалось уговорить, снабдив внушительной суммой денег, забрав которые, они уверились в своей безопасности. Остальных Долохов просто затолкал в комнату, пригрозив вернуть в дыру еще более мерзкую, чем та, из которой их вытащил фонд. Как отвратительна сейчас ему была вся эта ложь. И как бы он хотел предать ее огню вместе с документами.

Вяземский бросил в костер еще несколько листов и увидел их с Бельским фотографию, сделанную в день открытия ЦИА. Она зацепилась скрепкой за одно из личных дел, и профессор совсем забыл о ней, заложив бумагами. Он поднял ее и не узнал себя в веселом, жизнерадостном человеке рядом с генералом. Бельский же практически не изменился, вот только в глазах его Вяземский увидел Книжника. Тот же холодный взгляд. Равнодушный, надменный. Взгляд человека, знающего свою силу и привыкшего ее использовать. Умеющего мучить и ломать людей. И дело было вовсе не в схожести оттенков их одинаково темно-серых глаз, напоминающих цвет мокрого асфальта. Антрацитовых, как называла этот цвет одна из бывших жен генерала. Такие глаза принадлежали людям, которым нравилось убивать. И раньше Вяземский этого в своем друге не замечал. Повинуясь неясному порыву, он бросил фотографию в огонь.

Подложил еще бумаги, подождал, когда пламя разгорится, и добавил последние листы. Стоял и смотрел, как они сгорают, превращаясь в темную бесформенную массу. Он совсем замерз, но не хотел уходить, пока документы не прогорят полностью. И когда в цветочнице остались лишь комки грязно-серого пепла, опрокинул ее на землю. Втоптал пепел в тающий снег и, не оглядываясь, пошел к дому. Часы показывали почти пять утра. До исчезновения аномалий оставался всего один час. Вяземский потратил его на бессмысленное хождение по зданию Центра и размышления о том, что за последние три года он ни одной ночи нормально не спал. Сначала жертвовал сном из интереса и стремления узнать побольше об аномалиях. Потом из страха, что не успеет предотвратить их распространение. И он отчетливо сознавал, что причин спокойно спать нет у него и теперь. Он боялся дурных снов и душных кошмаров, что придут на постель, едва наступит ночь. Чьи лица посмотрят на него из темноты? И хоть он и спрашивал Бельского, существует ли разница между ним, Бельским и Книжником, – ответ был ему хорошо известен. Бельский и Книжник, убивая, ощущали себя правыми, даже если в убийстве не было необходимости. Он же верил в необходимость своих жертв. Но всегда знал, что не прав.

Он поднялся на третий этаж, открыл дверь в квартиру Уварова и вошел в коридор. Это было единственным местом во всем Центре, которое сохранило первозданный вид. Обычная старая квартира. Пыльные обои, пятна на стенах. В углу до сих пор лежал забытый носок. Вяземский остановился перед дверью в комнату и достал из кармана зажигалку. Повертел в руках, не решаясь войти. Аномалии больше не было, но комната пугала профессора. Будто за дверью все еще могло таиться что-то страшное. Вяземский собрался с духом и нажал на дверную ручку. Переступил порог и прислушался. Ему показалось, что в глубине комнаты кто-то шевелится. Он нащупал на стене выключатель, зажег свет и закричал от ужаса. Сидящий у окна человек ладонью заслонил глаза и начал подниматься. Выпрямившись во весь рост, опустил руку и посмотрел на Вяземского. Профессор выронил зажигалку и, сжавшись под тяжелым немигающим взглядом, медленно попятился. От невозможного, немыслимого, невероятного и абсолютно непереносимого видения стоящего перед ним человека. От Книжника.

Глава 13

 Сделать закладку на этом месте книги

8 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий. 07:00


– Он вернулся, – сбивчиво зашептал Вяземский, едва генерал снял трубку. – Книжник вернулся.

Профессор не мог справиться с ознобом и чувствовал, как мелко подрагивает в его руке телефон. Перед глазами то и дело возникал образ Книжника – мутный пустой взгляд, сгорбленная фигура. Воплощение безумного жуткого сюрреализма.

– Петр, что ты несешь? – голос Бельского звучал приглушенно, словно тот находился за сотни километров. – Что значит вернулся?! Ты же отправил его в комнату Уварова!

– Не спрашивай меня, как это возможно. Я видел его собственными глазами. Он прошел аномалию до конца и выжил, – Вяземский шумно втянул воздух. Перевел дыхание и продолжил: – Вчера ночью аномалии начали затягиваться. К утру они полностью исчезли, и я поднялся в комнату Уварова. Я хотел поджечь оставшееся там оборудование, чтобы с помощью пожара объяснить, куда делся Долохов. Он частенько проводил в Центре по несколько дней, но все же… Рано или поздно его начали бы искать. Там я увидел Книжника. Он смотрел на меня и…

– Почему он не убил тебя, Вяземский? – ледяным тоном перебил его генерал.

Вяземский молчал, и Бельский заговорил снова:

– Я достаточно хорошо изучил этого ублюдка. Слушал каждого, кто мог рассказать о нем хоть что-то. Книжник не прощает лжи. А ты обманул его. Более того, ты пытался его убить. Но ты до сих пор жив, Петр. И я спрашиваю себя: почему? Может, ты чего-то не рассказал мне в прошлый раз? Может, у всего этого есть причина? – генерал говорил очень медленно, вдумчиво. Тоном, не сулившим Вяземскому ничего хорошего.

Но в чем Бельский его подозревает? В сговоре с Книжником?

– Володя, ты дурак? – профессор не выдержал. – Что я могу предложить Книжнику? И зачем ему договариваться со мной? Он смял бы меня, как танк консервную банку, если бы захотел.

Сравнение было как нельзя более точным, и Бельский заметно расслабился.

– Но ты два раза сталкивался с ним и остался жив. Такое мало кому удавалось. Ты счастливчик, Вяземский, – насмешливо проговорил генерал. – И все-таки я хотел бы понять: как?

– Он хотел выжить. Как и все мы. Поэтому поверил мне. Я не представлял для него опасности. Усталый толстяк с безумными идеями, который просит его войти в комнату. Вероятно, я выглядел глупо, и возможно, именно это и убедило его. А утром… Мне показалось, что Книжник немного не в себе.

– В каком смысле – не в себе? – снова напрягся Бельский.

– Он выглядит не совсем так, как раньше. Подавленным. Растерянным. Он изменился. Особенно глаза. В них совсем не осталось ничего человеческого.

– Я бы многое отдал, чтобы увидеть Книжника подавленным, – усмехнулся Бельский. – А глаза – в них и раньше не было ничего человеческого. Это всегда были глаза монстра, безжалостного убийцы…

– Ты не понял. Он смотрел на меня, но словно не видел. Не узнавал. Он поднялся мне навстречу, но это движение было механическим, неживым. Он как будто оставил в аномалии большую часть своей личности.

– Петр, ты уверен в этом? – в голосе Бельского появились нотки радости. Ему явно понравилось услышанное. И то, что он снова назвал Вяземского по имени, означало, что генерал перестал его подозревать. Профессор выдохнул. После того, как вернулся Книжник, он нуждался в поддержке и меньше всего хотел бы иметь в числе своих врагов Бельского.

– Я не знаю, Володя, – честно ответил он. – Но с ним явно что-то происходит. Вряд ли он стал бы просто так сидеть там и таращиться в стену. Я провел в комнате минут десять, и за это время он почти ни разу не пошевелился. Просто стоял и смотрел сквозь меня. А потом снова сел на пол. И я думаю, тебе стоит забрать его из Центра до приезда полиции.

– Погоди вызывать полицию, Петр, – задумчиво произнес генерал. – Исчезновение Долохова я возьму на себя. Попрошу ребят организовать все так, чтобы к тебе не было вопросов. Сам не могу. Ты нарушил мои планы, когда забрал Книжника из больницы, и я срочно вылетел к тебе. Но теперь я вынужден вернуться к делам. И не могу сейчас снова приехать в Москву. Кроме того, – Бельский многозначительно помолчал, – я кое‐кому уже обмолвился о смерти Книжника. Если станет известно, что он выжил, я буду выглядеть идиотом. Либо лжецом. Ни тех, ни других в Лионе не жалуют.

– Но что делать мне? – Вяземский потер переносицу, сдавливая пальцами уголки глаз.

– Сделай то, что собирался сделать. Устрой пожар в комнате Уварова. Только перед этим прострели Книжнику голову из пистолета, который я тебе оставил.

– Что?! – от неожиданности Вяземский закричал. – Прострелить ему голову?! Да я и близко не подойду к комнате Уварова, пока он там. Ты в своем уме, Володя?!

– Другого выхода нет, Петр, – холодно ответил Бельский. – Тебе придется его убить. Чтобы с ним ни происходило, мы должны воспользоваться его бездействием. Врага надо давить, пока он слаб.

Вяземский покачал головой. От ужаса его замутило, и, глубоко дыша, он старался сдержать рвотные позывы.

– Нет, Володя, – выдохнул он, когда тошнота немного отступила. – Не проси меня, не заставляй! Я не смогу этого сделать. Просто не смогу, понимаешь?

Генерал молчал, и Вяземский попробовал снова:

– Ты не можешь требовать от меня такого. Я не смогу его убить. Я не могу согласиться!

– Однако ты согласился, когда я предложил тебе найти людей для экспериментов с аномалиями. Насколько я помню, ты даже обрадовался моему предложению.

– Аномалии представляли угрозу для людей…

– Книжник тоже представляет угрозу для людей. Убей его, и ты окажешь человечеству еще одну услугу. Ты окажешь услугу лично мне, профессор.

Пожалуйста, Володя… – прошептал Вяземский.

Но Бельский резко его оборвал:

– Хватит соплей. Ты сделаешь это – и точка. Это не так уж трудно. И намного легче, чем тебе было, когда ты убеждал его влезть в аномалию. Все, что тебе нужно, – спустить курок. Если он в таком состоянии, как ты описал, это будет как запустить камнем в голубя. Разве мы с тобой не стреляли голубей из рогаток?

Вяземский закрыл глаза. Он никогда не рассказывал Бельскому, что в детстве ночами плакал из-за тех убитых голубей. Плакал от стыда и раскаяния, от ощущения бессмысленного уничтожения теплых живых созданий. Бельский гордился добычей, а Вяземский просто соглашался с ним, чтобы не потерять его дружбу.

– Ну же, Петр, – продолжал уговаривать его Бельский. – Ты должен постараться, иначе нам не избежать проблем. В конце концов, ты сам заварил эту кашу. И оказался прав. Ты добился своего, вытащил мир из дерьма, но теперь надо убрать за собой. Не принимай это близко к сердцу. Всего один выстрел, и все будет кончено.

«Да, – подумал Вяземский. – Всего один выстрел, и я обрету свободу. От аномалий, от Книжника, от фонда. Но только не от самого Бельского».

– Хорошо, – произнес он твердо. – Я попробую. Я убью Книжника и подожгу комнату Уварова. А потом я поеду домой.

Закончив разговор, Вяземский долго сидел, глядя на увешенные графиками стены. Насколько же проще была его жизнь до появления аномалий. И может быть, когда все закончится, он сможет обрести хотя бы подобие той жизни? Не сразу, но хотя бы со временем.

Он достал из ящика пистолет, подержал в руках. Несколько раз наставил на стену, представляя, как будет целиться в Книжника. Затем решительно вышел из кабинета и поднялся на третий этаж. Распахнул дверь и вошел, держа пистолет в вытянутой руке. Комната была пуста.

Вяземский опустил пистолет и беспомощно завертел головой. Сделал шаг к шкафу, но одумался, вовремя сообразив, что Книжник не стал бы прятаться в шкафу. Он бы просто туда не поместился. Но куда он мог исчезнуть? Если бы он спускался по лестнице, Вяземский обязательно услышал его шаги. Здание было старым, и под весом Книжника ступени скрипели бы на все лады. Значит, он где-то в здании.

Вяземский хотел выйти из комнаты, но вдруг почувствовал, как волосы на голове и теле приподнимаются. Он ощутил взгляд спиной и затылком и медленно повернулся. У окна стоял Книжник. И на этот раз взгляд его был ясен. В нем сквозила насмешка и мрачное злобное веселье. Он сделал шаг в сторону Вяземского, и профессор вскинул руку с пистолетом. Выстрелил. И похолодел. Он снова и снова нажимал на спусковой крючок, но ничего не происходило. Книжник улыбнулся. Сместился в сторону и словно растворился в воздухе. Вяземский ошарашено всхлипнул и, тряся пистолет, начал отступать к двери.

Через секунду Книжник снова появился, и от его безумного чудовищного вида Вяземский заорал. Вместо правой руки из плеча Книжника торчал кривой обугленный обрубок. Лицо было страшно обезображено ожогами: на половине черепа почти не было тканей, вместо глаза зияла дыра. Книжник подошел к профессору и здоровой рукой взял его за горло. Подтащил к стене, с силой вдавил и навис над профессором, обдав его тошнотворным запахом горелой плоти. Дыхание с шумом вырывалось из груди, уцелевший глаз пылал ненавистью. Рука сильнее сжала горло Вяземского и сдвинулась выше, вынуждая профессора задрать голову. Теперь он смотрел прямо в изуродованное лицо Книжника. Он пытался зажмуриться, но страх парализовал мышцы, и у Вяземского лишь задергался глаз.

А потом Книжник начал говорить. Обожженный рот странно кривился, с трудом произнося исковерканные фразы:

– Вам нравится, как я выгляжу, профессор? Должен признаться, это не самая удобная форма для существования, но я не мог отказать себе в удовольствии продемонстрировать вам, что произошло со мной в аномалии. Вы ведь так хотели это узнать. Так смотрите. Я бы с радостью поделился с вами еще и своими ощущениями. Они просто незабываемы.

Книжник зашелся в кашле, и Вяземский с ужасом увидел, что с лица гиганта отвалилось несколько кусков кожи. На обнаженных мышцах выступила кровь, и Книжник резко отвернулся. Хватка на шее ослабла, и Вяземский от неожиданности повалился на пол. А когда поднялся, Книжник снова стоял перед ним – здоровый и невредимый. Профессор устало привалился к стене и закрыл глаза. Бороться с Книжником бессмысленно. Если он выжил после того, что с ним сделал фантом, убить его теперь не под силу даже Бельскому. А для самого Вяземского все будет кончено уже через несколько минут. И он лишь надеялся, что Книжник не станет долго его мучить.

Однако минуты шли, Книжник бездействовал, и Вяземский решился открыть глаза. Комната вновь опустела. На полу рядом с профессором, словно насмешка над его бессилием, лежал пистолет. Вяземский взял его в руки, пытаясь понять, почему оружие не стреляло. И почти сразу увидел, что не снял пистолет с предохранителя. Профессор вздохнул, и, ощущая себя дряхлым никчемным стариком, начал подниматься. Книжник снова оставил его в живых, и в этом Вяземскому виделась горькая ирония. Он вышел из комнаты, размышляя о том, что скажет на это Бельский. И еще о том, что все на свете имеет свою цену. Он спас мир, но наделил монстра сверхъестественными способностями. Создал своего Франкенштейна. И он не знал, как сообщить об этом генералу.

Глава 14

 Сделать закладку на этом месте книги

Сознание возвращалось яркими вспышками света, тяжелыми оглушающими волнами болезненных ощущений. Он чувствовал себя так, словно его выпотрошили, вывернули наизнанку, а потом заново собрали, не потрудившись составить части тела в правильном порядке. За глазами пульсировала боль. Ныли мышцы, и во всем теле чувствовалась слабость. Книжник открыл глаза. Незнакомая комната, старая мебель, потолок в хлопьях облупившейся штукатурки. Почему он лежит на полу?

Он попытался вспомнить, как оказался здесь, но не смог сосредоточиться. В памяти всплывали смутные образы – тугие, плотные, словно засахаренный мед. Непроницаемые. Чьи-то голоса, чьи-то лица. Все ускользало. Стоило ему лишь попытаться удержать промелькнувшее видение, как оно таяло, растворялось в белесоватой мерцающей дымке. И почему-то это было ему приятно.

Некоторое время он просто наслаждался пустотой. Самой сутью существования, без оглядки на предыдущий опыт, на невесомые прикосновения призраков прошлого. Минуты истинной безмятежной свободы. А потом начала возвращаться память. Расплываясь в сознании, словно чернила в воде. Заполняя каждую клетку значением и смыслом. Соединяя разрозненные осколки и фрагменты в единое целое, что делало Книжника самим собой.


Молодая женщина плачет в углу комнаты с зарешеченными маленькими окнами. За ее спиной прячутся трое малышей. Она просит, она умоляет его остановиться, но он вновь заносит руку для удара. Лицо ее мужа уже напоминает фарш, и Книжник чувствует, как под рукой разъезжается плоть с кошмарным чавкающим звуком.


– Скажи мне, чего ты боишься? – Луццатто готовится произнести тост. Он рад удачному завершению их первой совместной сделки. Его дела еще никогда не шли так успешно.

– Посмотри на меня, Мозес. Чего я могу бояться? – улыбается Книжник в ответ.

– Ну, если ты ничего не боишься, значит ты самый страшный, – усмехается Луццатто и поднимает вверх изящный бокал. Сладковатый привкус вина так явственно чувствуется во рту, что Книжник морщится.


Малютка держит его за руку. Он смотрит на бесчувственное тело ее матери и гадает, как ей удалось снова достать наркотики. Он запретил своим людям снабжать ее героином, но ее тяга слишком сильна. Женщина идет на все, чтобы достать дозу. Он знает, что когда его нет в городе, она торгует своим телом в обмен на недолгое забытье.


Он слушает Вяземского, убеждающего войти в квантовый тоннель. Профессор волнуется, и интуиция говорит, что тот лжет. И Книжник не может понять, почему соглашается.


Одним движением Книжник поднялся на ноги. Он вспомнил свои последние часы с удивительной четкостью: кошмарные ожоги, сиреневый сталагмит, агония. Но почему он все еще жив? Он посмотрел на свои руки, ощупал лицо. Огляделся. Он без сомнения находился в той же комнате, куда вошел вместе с Долоховым. Книжник положил руку на живот и почувствовал под одеждой бинты. Но ран больше не было – он чувствовал себя абсолютно здоровым и полным сил. Что же произошло? Книжник еще раз осмотрел комнату. Часы показывали половину седьмого, за окном лил дождь.

Он сделал шаг вперед и словно провалился куда-то. Его встряхнуло на месте, по телу прошла тяжелая горячая волна боли. Книжник увидел, что в комнате появился человек. Дряхлый старик в бесформенной ночной рубашке стоял у окна и смотрел на первые лучи играющего с молодой листвой солнца. Появления Книжника он не заметил.

Книжник отступил на шаг, и пространство снова содрогнулось. От боли он едва не упал, присел, скорчившись, на пол. Спустя минуту понял, что все вокруг изменилось. Теперь он видел комнату, какой она была, наверное, лет пятьдесят назад. Обои практически свежие, яркие, в углу болтает черно-белый телевизор. Вся комната завалена научными журналами и обертками от советских шоколадных конфет.

Книжник замер. Он понял, что его переносит во времени, когда он двигается, и замер на месте. Ему хотелось выбраться, но он не представлял, что должен сделать. В глаза светил солнечный луч, и Книжник отвернул голову. Боковым зрением он успел заметить тонкие сиреневатые линии на границе солнечного света. Он повернулся так, чтобы солнце светило ему прямо в глаза, и на ярком свете увидел, что все пространство состоит из тончайшей сетки, образованной такими линиями. Он различал в них уплотнения и искривления, видел точки их замысловатых переплетений. Чем больше он их разглядывал, тем отчетливее видел, что это не просто линии, а словно наслоение одной сети на другие. Линии отличались по толщине и насыщенности цвета, по расположению рядов и перекрещений. Он сфокусировал взгляд на ближайшей сети и, рассматривая ее, неосторожно пошевелился. Он заметил переход лишь по изменившемуся времени за окном. Книжник прищурился. Посмотрел на часы и снова зацепился взглядом за самую видимую сеть. Нырнул в нее, но ничего не почувствовал. Взглянул на часы и увидел, что стрелки сместились всего на несколько минут. Он упражнялся в перемещениях, пока не понял, что ближайшие линии переносят его на секунды и минуты, а те, что дальше, – на часы, дни и годы. А сама сеть служит переходом на любые временные расстояния. Если он научится управлять этими переходами, он сможет перенестись в свое время и наконец покинуть комнату Уварова.

Книжник сосредоточился и начал медленно продвигаться сквозь слои временных сетей. Освоив перемещения на короткие промежутки, он попытался сразу перешагнуть год и снова чуть не упал от оглушающей боли. Его сильно трясло, и казалось, что все кости в его теле разом переломались. Он понял, что сразу преодолеть два десятилетия будет невероятно сложно, но все-таки рискнул. Несколько минут приходил в себя, не в силах пошевелиться или даже открыть глаза. А потом сделал это снова.

Когда Книжник очутился в комнате Уварова в нужном времени, он сразу ощутил это по особой плотности окружающих предметов. Глаза ныли от напряжения, и он чувствовал, что необходимо отдохнуть. Сел спиной к окну и попытался заснуть, положив голову на колени.

Почти сразу дверь открылась, и в комнату вошел Вяземский. Включил свет и, увидев Книжника, громко закричал. Книжник хотел придушить профессора, но остановился, увидев, как того окутывают сиреневые сети. То же наслоение линий друг на друга, только повторяющее форму человеческого тела. Книжник выбрал самую толстую и сосредоточился на ней. Он увидел мальчишку, играющего воздушными змеями. Скользнул на более тонкую и увидел молодого мужчину, сидящего за заваленным бумагами столом. Он не замечал, что все это время просто стоит, уставившись на Вяземского, который перестал орать и со страхом его разглядывал. Поняв это, снова сел у окна. Профессор никуда не денется, а Книжнику нужно кое-что попробовать.

Он дождался, когда Вяземский уйдет, и посмотрел на свою руку. Теперь он видел точно такую же сетку вокруг своего тела. Он потянулся к тончайшей волосяной линии и застонал от боли. Он снова вернулся в момент, когда лежал на полу, приходя в себя после столкновения с фантомом. Книжник проскользнул дальше – в палату Мозеса Луццатто. В свое тихое убежище на берегу Индийского океана. В красивый дом в Испании пять лет назад. Здесь время для него остановилось навсегда. Он вновь увидел Малютку. Ее смеющееся треугольное личико. Он смотрел сквозь туман временных линий, как она играет одна в огромной комнате, иногда поглядывая на экран телевизора, где носились разноцветные зайцы. Он хотел разорвать время, смять разделявшие их сети, уничтожить годы, что провел без нее в полубезумном невыносимом отчаянии, но не мог ничего сделать. Не мог даже подойти к ней и взять на руки. Окликнуть ее, объяснить, почему его так часто не было рядом. Не мог ничего исправить. Он вернулся в комнату Уварова. В отчаянии ударил кулаком по гранитному подоконнику. Пальцы пульсировали болью, но это было лишь слабым отражением той боли, что сжигала его изнутри. Даже боль от ожогов казалась ничем по сравнению с потерей Малютки.

Он вновь посмотрел на заполнявшие все пространство линии. Поднял руку и выбрал одну из самых видимых густых линий. Поднес руку к ней и попытался соединить линии в пространстве с линиями своего тела. Комнату затрясло, в глазах заплясали разноцветные огоньки. Туман рассеялся, и Книжник перенеся в прошлое. И в настоящее. Он стоял на коленях в комнате для допросов Луццатто и слушал его неторопливую речь.


– Что ж, очень жаль, – произносит Луццатто и улыбается своей ироничной кривоватой улыбкой. Поднимает пистолет, и голова Книжника дергается, когда пуля пробивает ему череп.


Он соглашается работать с ним, но, когда Луццатто освобождает его, ломает ему шею. Тело падает на пол. Книжник забирает оружие и выходит из комнаты. Через четыре коридора его настигает смерть.


Они работают вместе, но через много лет он не приходит в больницу, узнав о крушении империи Луццатто, и остается в Мозамбике. Через пятнадцать лет он умирает, купив некачественный кокаин у торговца на черном рынке.

Сотни вариантов настоящего, множество прожитых жизней, где каждый момент мог создавать новую реальность. Где каждая мелочь, каждое незначительное, на первый взгляд, событие определяло судьбу.

Где каждый эпизод отныне мог быть повторен бесчисленное количество раз и продолжен согласно его воле.

Теперь он мог управлять временем.

Глава 15

 Сделать закладку на этом месте книги

8 февраля 2016 года. Лион. Штаб-квартира Интерпол. 10:00


Бельский ждал звонка от Вяземского и вполуха слушал доклад о результатах последних операций по противодействию информационному терроризму. Тема была новой для него и довольно интересной, но генерал был чересчур зол, взвинчен


убрать рекламу






и никак не мог перестать думать о Книжнике. Почему этот сукин сын выжил? Почему из четырехсот семидесяти двух человек, пропавших в аномальных зонах, возвратился лишь он один? Вяземский утверждал, что видел, как фантом поглотил Книжника, но это оказалось не так. Ублюдок вернулся. Не означало ли это, что профессор врет? За все время существования аномалий они убедились, что спастись из них невозможно. Эти зоны абсолютно безжалостны, абсолютно смертоносны. И Бельский не понимал, как Книжник мог уцелеть. При всех его преимуществах и невероятной удаче – это было слишком даже для него. Но сколько генерал ни ломал голову, он не мог придумать ни одного варианта развития событий, в котором Книжник стал бы договариваться о чем-то с Вяземским. Да и с кем угодно другим. И это рождало нехорошие предчувствия.

Бельский допускал, что Книжник мог обмануть профессора, прикинувшись беспомощным, но зачем ему вести с Вяземским подобную игру? Все это не укладывалось ни в одну из вероятных схем поведения противника, а генерал привык просчитывать не только свои ходы, но и ответную реакцию других людей. И почти никогда не ошибался. Так было и много лет назад, когда он впервые услышал о Книжнике.

Бельский одним из первых понял, что огромный человек, повсюду следующий за Мозесом Луццатто, не просто телохранитель. Слишком уж высокомерно и независимо он держался. К тому же, Луццатто советовался с ним, чего никогда не делал ранее с теми, кого нанимал умирать вместо себя. Чем чаще их видели вместе, тем труднее становилось следить за деятельностью преступной группировки Луццатто.

Внедренные агенты не выходили на связь, их трупы всплывали в реках чудовищно искалеченные, со следами страшных пыток. Те, кто вел двойную игру, соглашаясь сотрудничать с полицией за деньги, отказывались идти на контакт. Всего за несколько недель службы следящие за Луццатто ослепли и оглохли. И Бельский связывал это с появлением Книжника. Но убедить в этом свое начальство, он, будучи тогда простым майором, не смог. Генералитету Интерпола не хотелось верить, что всего один человек может так повлиять на работу целого департамента. Они искали ошибки в работе своих сотрудников, обвиняли их в недостаточном усердии, а Луццатто все сильнее укреплял свои позиции. И со временем приблизиться к нему стало почти невозможно. До тех пор, пока три года назад Книжник бесследно не исчез.

Вспоминая детали той операции, когда они взяли Луццатто, Бельский невольно улыбнулся. Наблюдать за низвержением короля преступного мира было приятно. И еще приятнее осознавать, что генерал лично организовал и спланировал это низвержение. Все сложилось именно так, как он задумывал. Во многом благодаря его необычному везению.

Еще в студенческие годы Бельский подметил одну свою особенность – чаще всего ему везло, когда он нарушал правила. С тех пор он не стремился подчиняться приказам и соответствовать уставным нормам своего подразделения. За несколько лет он прошел путь от младшего сержанта до майора благодаря своим неожиданным и точным решениям, зачастую идущим вразрез с прямыми приказами главнокомандующих. И всегда оказывался победителем. Став командиром, выискивал таких же отчаянных везунчиков и формировал из них личный состав. Отряд, где каждый человек был независимой боевой единицей. С твердым характером, помноженным на удачу в выполнении задуманного плана. Отряд, действующий со стопроцентной эффективностью. И потерпевший поражение всего дважды – каждый раз при столкновениях с Книжником. Опустошающие кровавые неудачи, которые Бельский долго и мучительно переживал.

Вспомнив своих ребят, генерал покачал головой и сжал кулаки. Лучшие из них лежали сейчас в земле, а ведь казалось, что им благоволит сама фортуна. Взять того же Субботина. Узнав, что он единственный выжил в онкологическими центре, да еще и подстрелил Книжника, Бельский захотел с ним встретиться. Поговорить, завербовать. Субботин подходил ему по многим параметрам. Сообразительный, бездетный. Закончивший одну из лучших военных академий в стране. И невероятно везучий. Если бы он выполнил свой долг и не покинул пост, лежал бы сейчас на металлическом подносе в холодильнике морга вместе с остальными несчастными. Но он нарушил правила. И это спасло ему жизнь. Но, к сожалению генерала, воспользоваться вторым шансом Субботину не удалось. Не вынеся груза вины перед погибшими товарищами, он вскрыл себе вены и сейчас находился в психиатрической лечебнице. С крайне неблагоприятным прогнозом на выздоровление. Книжник все-таки добрался до него и уничтожил, поселившись во снах и видениях молодого полицейского.

Бельский хорошо знал этот страх – он часто видел его в глазах задержанных бандитов, работавших на Луццатто. Они упорно молчали, невзирая на давление полиции. Лишь немногие отваживались отвечать на вопросы, не имеющие прямого отношения к деятельности большого босса. И слушая их, Бельский понимал: они боятся того, что может случиться с ними и с их семьями, если они заговорят. Много позже, когда Книжник пропал, генерал убедился в своих догадках. Луццатто рассказывал ему, что Книжнику хватало простых подозрений в том, что кто-то из их людей мог помышлять о предательстве, чтобы заявиться к нему домой. Лично. Несколько показательных убийств заставили усвоить, как следует себя вести, когда полиция проявляет излишний интерес к делам Мозеса Луццатто. Люди боялись Книжника, и, вероятно, каждый из них не раз видел его в кошмарах.

Бельский посмотрел на часы. С момента их разговора с Вяземским прошло уже три часа. Удалось ли ему убить Книжника? Почему профессор не звонит? Генерал не хотел перекладывать на Вяземского грязную работу, но отлучиться он сейчас не мог. Только вчера он торжественно объявил Книжника мертвым и открыл шампанское в честь этого события. Со стороны коллег он чувствовал восхищение и зависть – ему вновь удалось почти невозможное. Но сам остался недоволен. Ему пришлось выдумывать нелепую историю о непереносимости лекарств, от которой Книжник умер в больнице. Совсем не так он хотел бы завершить эту историю.

Он повертел в руках телефон, встал и, извинившись, покинул конференц-зал. Ткнул в экран на клавишу быстрого набора. Вяземский ответил не сразу, и Бельский, пока ждал, успел уже мысленно похоронить профессора. Если дело касалось Книжника, генерал автоматически предполагал самое худшее.

– Да, – голос Вяземского звучал тихо и бесцветно.

– Все получилось? – так же тихо спросил генерал.

Вяземский молчал. И Бельский все понял. Но решил, что профессор просто не справился, не смог выстрелить в живого человека. Пусть даже и в такого, как Книжник. Чтобы спустить курок, требовалось мужество, которым Вяземский никогда не обладал.

– Петр, не волнуйся, – проговорил он. – Как только смогу, я приеду и покончу с ним. Запри дверь в квартиру Уварова и оставайся в Центре.

В ответ Вяземский странно заквакал, и спустя мгновение Бельский понял, что тот смеется.

– Слишком поздно, Володя, – давясь смехом произнес профессор. – Слишком поздно. Тебе с ним уже не справиться. Никому не справиться. Он что-то приобрел там, в аномалии. Теперь он сам аномалия.

– Вяземский, ты пьян? – Бельский нахмурился. – О чем ты говоришь? Он пришел в себя? Что значит «он сам аномалия»?

– Нет, я не пьян. Не могу напиться. Не получается, – Вяземский снова захихикал. А потом вдруг очень серьезно сказал: – Он забрал у аномалии способность перемещаться во времени.

– Что? – Бельский не понял. Ему начало казаться, что профессор от страха тронулся умом. Почему, ну почему генерал не убил Книжника в больнице?

– Он исчезает, – более трезво проговорил Вяземский. – И появляется уже другим. Он может менять себя в зависимости от времени, в котором находится.

До Бельского начало доходить, и, чувствуя, как холодеют пальцы, он уточнил:

– То есть ты хочешь сказать, что помимо тех качеств, которыми он и так обладает, он приобрел в аномалии еще какие-то способности?

– Боюсь, что так.

Вяземский рассказал генералу, что произошло с ним в комнате Уварова. Как выглядел Книжник после столкновения с фантомом и как менял облик по собственному желанию. Долгое время они молчали. Затем Вяземский осторожно спросил:

– Что мы будем теперь делать, Володя?

– Я не знаю, Петр, – генералу требовалось время, чтобы переварить услышанное. – Но, я думаю, главный вопрос – что теперь будет делать он? Ты думаешь, эти… способности уберегут его, если выстрелить ему прямо в сердце? Или в голову? Я думаю, мы должны попытаться убить его. Мы не можем оставить его в живых. Он слишком опасен. Особенно теперь.

– Может быть, попытаемся с ним договориться? Узнаем, что ему нужно? Зачем он вернулся перед тем, как его ранили?

Бельский вздохнул. Как объяснить Вяземскому, что с Книжником невозможно договориться. Что, если не убить его сейчас, последствия могут быть катастрофическими.

– Он вернулся затем, – мрачно проговорил генерал, – чтобы убить единственного человека, который мог с ним договориться – Мозеса Луццатто. Я расскажу тебе одну историю, Петр, чтобы ты понял наконец, с каким человеком мы имеем дело. Один из приспешников Луццатто, которого мы арестовали, говорил, что незадолго до своего исчезновения Книжник совсем слетел с катушек. Он вырезал своих же людей десятками, кого-то искал. Один из тех, кого он пытал, указал ему на Энрике Гонсалеса, их давнего партнера по продаже оружия, и Книжник пришел к нему ночью.

Он хотел убить всю семью. Жену, троих ребятишек. Запер их в подвале и начал с мужчины. Каким-то образом об этом прослышал Луццатто и кинулся выручать старого приятеля. Под дверью столпилось прилично народу, но войти в подвал никто не решался. Все боялись Книжника. Кроме Луццатто. Он единственный, кому Книжник открыл дверь. Не знаю, какие слова нашел тогда итальянец, но Книжник отпустил женщину с детьми. Когда я спрашивал его об этом случае, Луццатто признался, что то, что Книжник сделал с Гонсалесом, мафиози долго не мог потом забыть. Никто не мог. В подвале лежало тело без головы. Точнее, с головой, но без лица. Оно было вдавлено внутрь, все кости раздроблены. И сделал Книжник это без оружия. Просто руками размолотил ему голову. Луццатто рассказывал, что у Книжника все руки были порезаны осколками костей черепа Гонсалеса. Сломаны четыре пальца. А он не замечал этого. И если бы Луццатто не остановил его тогда, он сделал бы это с детьми. Скажи мне, Петр, о чем ты хочешь договориться с этим человеком?

– Я просто хочу, чтобы все закончилось. И если для этого нужно убить Книжника, то так тому и быть. Может быть, мне повезет, и Книжник убьет меня раньше. Потому что я больше не могу. Я устал от попыток все исправить.

– Не говори глупостей, Петр. Я не допущу твоей смерти. Давай лучше подумаем, почему Книжник вернулся в комнату Уварова? Он мог уйти в любой момент, но остался там. Ради того, чтобы напугать тебя? Сомневаюсь. А вот если Книжника что-то держит там, если он вынужден возвращаться туда, мы обязаны этим воспользоваться. Я не стану больше просить тебя убить его, но ты должен выяснить, как часто он там появляется. Как только мы проясним это, я вылечу к тебе. Мы должны знать, где он. Петр, ты слышишь? Петр?

– Он здесь. Он стоит за моей спиной, – прошептал профессор, и от безысходности его голоса у Бельского замерло сердце. Он хотел немедленно сорваться и бежать в аэропорт, но понимал что не успеет. А потом связь отключилась.

Глава 16

 Сделать закладку на этом месте книги

Легче всего было изменить вчерашний день.

Пространство поддавалось изменениям без усилий, неуловимо перестраиваясь, не нарушая целостности вновь образующихся слоев времени. Каждая уходящая секунда создавала новый пласт, в котором материя сперва казалась эластичной и хрупкой и лишь спустя мгновения обретала прочность и жесткость физического воплощения. И становилась тем тверже, чем глубже в прошлое уходили слои.

Книжник стоял в комнате Уварова и рассматривал пласты времени. Стоило сосредоточиться – и мир распадался на бесчисленные фрагменты. У каждого предмета, каждого объекта и явления была своя независимая временная структура, которая взаимодействовала с другими, постоянно формируя новую реальность. Книжник перемещался от слоя к слою, передвигал мебель, ломал и уничтожал предметы, наблюдая, к каким последствиям приводили его действия. Он видел, что сломанный в далеком прошлом предмет еще какое-то время существовал в настоящем, пока волна изменений достигала последнего слоя. И восстанавливал сломанное, ныряя на несколько слоев глубже того пласта, где разрушил предмет. Забирал его и возвращал в следующую секунду, рождая две волны преобразования времени. Одна убирала предмет из реальности, стирая из всех последующих слоев не только сам предмет, но и уничтожавшего этот предмет Книжника. Другая восстанавливала объект во всех временных слоях до настоящего.

Чем больше Книжник манипулировал пространством и временем, тем лучше у него получалось. Ему практически удалось справиться с болью от перемещений на длительные временные дистанции. Теперь он преодолевал толщу времени с той же легкостью, с какой двигался по комнате. И сейчас ему предстояло проверить, способен ли он проходить сквозь время за пределами комнаты Уварова.

Он перешагнул несколько слоев времени и вышел в коридор ночью месяцем ранее – в начале января 2016 года. Спустился по лестнице, взломал замок и покинул Центр исследования аномалий. Постоял в дворе, глядя под редким медленным снегом на темные окна пустующего в праздники здания. Лишь в одном окне на втором этаже горел свет – в кабинете профессора Вяземского. Еще не знающего о существовании Книжника. Еще пытающегося спасти мир. Книжник ухмыльнулся. Приятных чувств он к Вяземскому не испытывал, но признавал, что предложенная им сделка все же состоялась. Каждый получил что хотел. Профессор остановил аномалии, а Книжник обрел свободу. И возможность спасти Малютку. Ради этого Книжник был даже готов оставить Вяземского в живых. Если, конечно, профессор не станет слишком ему докучать.

Книжник обогнул ЦИА и вышел на улицу. Прошел несколько улиц, разглядывая украшенные рождественскими гирляндами витрины. Завернул за угол продуктового магазина и увидел здание онкологического центра. Там на четвертом этаже лежал Мозес Луццатто. Живой. От этой мысли у Книжника шевельнулось сердце. Непривычное странное ощущение. Ему захотелось увидеть старого друга, поговорить с ним, но он сдержался. Для Луццатто он сделает гораздо больше. Потом. После того, как вновь увидит Малютку.

Он отправился дальше и вскоре нашел то, что искал. Большой неосвещенный пустырь между домами. Где никто не мог его увидеть и где он мог спокойно упражняться в перемещениях во времени и пространстве. Он переступил невысокий заборчик и пошел вглубь пустыря. Когда темнота полностью скрыла его, остановился. И почувствовал тяжелый сладковато-гнилостный запах. Вонь начавшего разлагаться трупа. Постояв с минуту, Книжник понял, что пахнет не человеческими останками. Скорее всего, сдохла крыса или кошка. В любом случае искать источник зловония Книжник не собирался. Отошел на пару шагов, где запах ощущался не столь явственно, и попытался сконцентрироваться.

В темноте временные наслоения были едва различимы и, ухватившись взглядом за ближайшую линию времени, Книжник переместился. Яркий свет неприятно резанул глаза, и Книжник ощутил на коже горячие солнечные лучи. Он стоял на пустыре в разгар жаркого летнего дня. Книжник выбрал новый слой и переместился на несколько лет назад. Едва он появился на пустыре, как под ноги ему бросился небольшой кокер-спаниель. Его хозяин, куривший неподалеку, услышав веселое собачье повизгивание, начал оборачиваться, и Книжник поспешил убраться обратно в 2016 год. Он понял, что может перемещаться во времени из любой точки на планете. Но для того, чтобы изменить прошлое, этого недостаточно. Он должен научиться мгновенно перемещаться в пространстве, независимо от времени, в котором находился. Иначе Малютку ему не спасти. Его дочь заслуживает лучшей участи, чем расти в семье убийцы и наркоманки и всю жизнь менять убежища, прячась от прошлого. И менять нужно не только момент ее смерти. Чтобы спасти Малютку, нужно изменить судьбу.

Он сосредоточился на перемещении в собственное прошлое. Линии времени, окружающие тело, переносили Книжника в пространстве туда, где он находился в тот период. Время было расстоянием, сменой порядка последовательности движения от одной точки пространства до другой, а значит Книжник мог перемещаться в абсолютном пространстве, свободном от времени. Теоретически, как сказал бы профессор Вяземский. Но как осуществить это на практике?

Книжник задумался. Если стремительно перемещаться в разные периоды прошлого, меняя каждый раз точку выхода и оказываясь в разных местах, можно увидеть вектор пространственного смещения. Книжник начал движение, пытаясь разглядеть во временной сети линию, которая переносит его в пространстве, но ничего не заметил. Он пытался снова и снова, перепрыгивал годы, возвращался и начинал сначала. Безрезультатно. Пространство не подчинялось. Он двигался лишь во времени. Он был зависим от его течения и не мог свободно выбирать направление для перемещения. Не мог, минуя временные слои, перенестись в пространстве хотя бы на один метр.

Он вернулся на пустырь и уселся на землю. Глаза ломило от напряжения, и кружилась голова, но он чувствовал, что упустил что-то важное. Где-то на границе настоящего и прошлого находился ответ, и Книжник должен был его отыскать.

Изнутри поднималась темная ярость, как и всегда, когда ему не удавалось получить желаемое. Утолить эту ярость могла только чужая боль. Чужая мучительная смерть. Только она приносила ему истинное удовольствие – успокаивала, давала разуму власть над звериным безумием, стремившемуся захватить его полностью. Хорошо, что Малютка никогда не видела его таким. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с настойчивым желанием пройтись по улицам и кого-нибудь найти. Мужчину, женщину, животное. Любое существо, чьи предсмертные хрипы принесут ему облегчение.

Он потряс головой и поднялся на ноги. Наваждение начало отступать, растворяясь в морозном воздухе. Книжник умел управлять собой и редко давал волю своей ярости. Хотя это было совсем нелегко. Особенно после смерти Малютки. Малютка. Вот о чем он должен помнить. Единственное, что имеет значение.

Он поддался желанию снова ее увидеть и пошел сквозь время. Один из слоев привлек его внимание необычным свечением. Книжник переместился туда и оказался в комнате с сиреневым сталагмитом. В тот момент, когда прикоснулся к нему рукой. Он подошел ближе и внимательно осмотрел кристалл. Под мерцающим основанием он видел тончайшую пелену, за которой виднелось исполинское тело. Теперь он видел, что сталагмит только часть чего-то большего – существа иного измерения, невольно вторгшегося в пространство планеты. Его длинные кристаллические отростки, разрастаясь, сминали и дробили временные слои. Таким образом существо двигалось сквозь Вселенную. Вырванные из общего временного потока пласты хаотично располагались в пространстве, создавая аномалии. Вероятно, когда умирающий Книжник коснулся сталагмита, он нарушил квантовое равновесие и заставил это существо ощутить разрушительную энергию смерти. Существо втянуло отростки и углубилось в свое измерение, но часть его потенциальной энергии передалась Книжнику, наделив его способностями перемещаться во времени и пространстве. Сейчас он видел разрывы пространственно-временного континуума, оставленные сталагмитом, и исходящие от кристалла исковерканные линии временных наслоений. Пространство же почти не поддалось разрушениям и являло собой единую многомерную плоскость, в одно и то же время пластичную и монолитную. И чтобы переместиться в пространстве независимо от временных сетей, Книжник попытался использовать момент его наибольшей проницаемости. Момент формирования нового слоя времени.

Он вернулся в настоящее, на пустырь, и снова почувствовал запах гниющей плоти. Уже рассвело, и, осмотревшись, Книжник увидел в глубине пустыря маленький кошачий трупик. Он подошел поближе и пригляделся – над кошкой кто-то поиздевался, вспорол живот и бросил умирать в заброшенном безлюдном месте. Сквозь временные слои Книжник увидел, что раньше кошка была домашней, но, отправившись погулять, нарвалась на двоих жестоких подростков, подманивших ее куском жареной колбасы.

Книжник внимательно посмотрел на кошку. Извлекать из времени живые объекты он еще не пробовал и решил, что для этих целей она вполне сгодится. Ему было интересно поиграть со временем, и он тщательно просматривал каждый слой. Перед его глазами возник бесконечный туннель из фрагментов, где кошка выходила из дома, прогуливалась по двору и бежала на ласковое «кис-кис-кис». К рукам, протягивающим ей вкусное лакомство. Поймав нужный момент, Книжник вытянул руку и перехватил тонкое черное тельце, когда кошка уже готовилась вцепиться зубами в колбасу. Не обращая внимания на ошеломленные лица подростков, втянул ее в свое время. Повиснув в его руке, кошка зашипела и попыталась вывернуться, но Книжник крепко стиснул ее пальцами. Он просматривал временные слои, пытаясь отследить, какие изменения произошли во времени. Через секунду с пустыря исчез кошачий труп и перестало вонять. Книжник вновь просмотрел слои, выбрал отрезок времени и забросил кошку во двор рядом с подъездом, где она жила. Кошка, шипя и прижимая уши, запрыгнула в открытую форточку в окне первого этажа и скрылась из виду.

Но Книжник вновь вытащил ее из времени. На этот раз сразу, как она появилась во дворе. За пару часов до встречи с подростками. Подождал, пока волна изменений сотрет его предыдущий эксперимент, и забросил кошку обратно на пустырь. Когда мальчишки расправились с кошкой, Книжник вернулся в настоящее. Кошачий труп лежал на своем месте, распространяя отвратительный смрадный дух. Книжник представил, как живописно смотрелись бы рядом с кошачьим телом трупы подростков, и хищно улыбнулся. Он чувствовал, как все в нем отзывается на желание буквально размазать их по асфальту. Он сознавал, что властен творить все, что ему захочется, воплотить самые зверские и жестокие фантазии, и еле сдерживался, чтобы не приступить к их исполнению прямо сейчас. И также понимал, что, начав, уже не сможет остановиться.

Книжник ушел с пустыря и немного побродил по городу, перемещаясь во временных слоях только по безлюдным улицам. Кое-что он, правда, себе все-таки позволил, и это значительно улучшило его настроение. Потом он переместился в комнату Уварова. Это место вполне устраивало его в качестве временного убежища. И он решил, что останется там, пока не присмотрит вариант получше.

Он лег на пол и закрыл глаза, но услышал как этажом ниже с кем-то разговаривает Вяземский. Прислушавшись, по смыслу понял, что профессор общается с Бельским. Это развеселило Книжника, и он переместился вниз. Прямо за спину Вяземскому. Несколько минут слушал их беседу, затем подвинулся так, чтобы профессор его заметил. Увидев его, Вяземский побелел, что-то тихо проговорил в трубку и отключился. Несколько секунд постоял, глядя перед собой, и повернулся к Книжнику.

– К-книжник, – пролепетал он, – как давно вы з-здесь стоите?

– Только подошел, – Книжник ответил издевательски дружелюбно.

– З-зачем вы здесь? Что вам угодно?

– Ничего из того, что вы можете предложить, Вяземский, мне не угодно, – Книжник посмотрел профессору прямо в глаза. Тот отвел взгляд и почти прошептал:

– В таком случае я пойду?

– Идите.

Профессор понуро вышел из кабинета, и вскоре Книжник услышал, как хлопнула входная дверь Центра. Вяземский сбежал от него в город. Он боялся того, что Книжник может сделать с ним, но не понимал главного. Книжник с алчной улыбкой провожал его взглядом. Не рассказывать же этому трусливому болвану, что он уже убивал его сегодня. Дважды.

Глава 17

 Сделать закладку на этом месте книги

8 февраля 2016 года. Лион. Штаб-квартира Интерпол. 14:00


Бельский пил. Неразбавленный односолодовый виски «Гленфарклас» – самое крепкое, что смог найти в баре конференц-зала. Забрав бутылку в свой кабинет, генерал расположился за столом и, не смакуя, глотал темно-каштановый обжигающий напиток. Горло полыхало огнем, но это ощущение лишь дополняло чувство сжигающей его изнутри ненависти. После разговора с Вяземским генерал не находил себе места. Он перезванивал профессору двенадцать раз, прежде чем Вяземский ответил и Бельский убедился, что Книжник снова оставил его в живых. Это и волновало генерала. Конечно, он радовался за друга, но куда больше его обеспокоило нетипичное поведение врага. Книжник не играл в игры со своими жертвами, не откладывал расправу над ними на будущее. Он всегда действовал сразу. Почему же сейчас он ведет себя по-другому? А способности, о которых говорил Вяземский, – перемещение во времени, изменение облика? Это нервировало и пугало Бельского. Он ненавидел Книжника за свой страх, за то, что боится представить, что тот будет делать с этими способностями. Генерал достаточно насмотрелся на изуродованные трупы и понимал, что нужно остановить Книжника. Любой ценой. Даже отдав взамен свою жизнь. И жизнь Вяземского.

Но как найти слабые места того, кто обладает таким превосходством, такой чудовищной силой? По сути, что он знает о Книжнике? Годы работы, огромное количество бесполезной информации, не дающей ответа на вопрос, как одолеть столь серьезного противника. Все-таки надо было его убить. Как Бельский жалел, что пошел на поводу своих амбиций, своего честолюбия и не пристрелил ублюдка сразу, как убедился, что человек, устроивший бойню в онкологическом центре, действительно Книжник. Но ведь тогда Вяземскому не удалось бы остановить аномалии. Однако Бельский все равно не мог смириться с этим. Мира, в котором существовал Книжник, было не жаль.

Генерал выдвинул ящик стола и достал огромную распухшую от бумаг папку. Вся информация о Книжнике, какой Бельский обладал на данный момент. Он знал ее содержимое наизусть. Но все-таки открыл и стал просматривать в надежде найти хоть маленькую зацепку и понять, как действовать дальше. Сверху лежал психологический портрет Книжника. Один из последних, составленный со слов Мозеса Луццатто. Бельский открыл его и пробежался глазами по знакомым строками.


Обладает высоким интеллектом.

Высокий контроль (возможно, мания контроля).

Социопат. Отвергает и презирает общество. Сводит знакомство лишь с узким кругом лиц.

Садистские наклонности.


Наклонности? Бельский заскрипел зубами. Он помнил, как психиатр рассказывала ему различия между формами садизма: сексуальном, который присущ большинству серийных убийц и психопатов, и несексуальном, который в чистом виде встречается достаточно редко. При сексуальном садизме от своих агрессивных действий человек переживает сексуальное возбуждение и наслаждение. Он больше концентрируется на собственных ощущениях и продолжает взаимодействие с жертвой до получения разрядки. Затем наступает период покоя, в котором садист не чувствует необходимости проявлять жестокость.

Несексуальный садизм – уже крайняя форма агрессивности без связи с сексуальным желанием, где палач получает удовольствие от самого процесса, не связанного с получением удовлетворения. Это холодная целенаправленная жестокость, высшая форма которой происходит от разума. И это описание в полной мере соответствовало действиям Книжника. Он мучил своих жертв не только ради удовольствия, но и для поддержания определенного имиджа, на котором держалось его могущество. Бельский вздохнул и продолжил чтение.


Возможно влияние травмирующего опыта в детстве или ранней юности.


Да у кого, мать вашу, не было этого травмирующего опыта? Генерал снова плеснул виски в стакан и одним глотком выпил. Почти у любого найдется то, о чем не хочется ни с кем говорить, кроме психолога. Но не каждый становится убийцей. Тем более психиатры, составляющие портрет Книжника, сходились во мнении, что психопатом он не был. Его поведение не подчинялось импульсивным психопатическим циклам смены настроения. Он проявлял жестокость независимо от ситуации – безжалостно и стабильно.

Бельский отложил документ в сторону. Здесь он не найдет того, что ищет. Психологи пытались анализировать Книжника на основании той информации, которая лежала на поверхности. Например, его татуировки. Сто сорок четыре цитаты из разных книг. Они пытались найти в них смысл, ключ к разгадке его личности. Бельский же видел в этом только тот факт, что ублюдок хорошо начитан.

Генерал искал данные о том, что Книжник скрывал. Именно в этом Бельский видел главное затруднение. Почему они не могли выяснить, кто он такой? Место рождения, имя, где он учился и как приобрел свои навыки? Он возник словно из ниоткуда. Так не бывает. Зачастую именно детство определяет человека и его дальнейшую судьбу. Он видел это даже по их с Вяземским пути. Отец генерала был военным, а мать Вяземского всю жизнь преподавала физику, с раннего детства привив сыну любовь к этой науке. Так и у Книжника должны быть свидетельства его ранней жизни. Таких огромных людей не так уж много, и кто-то должен был его запомнить. Кто-то учился с ним, кто-то делал ему татуировки. Но они не нашли ни единого подтверждения, что Книжник родился и вырос в России. А Бельский был в этом уверен. Он привык доверять своей интуиции и практически никогда не ошибался.

Генерал вытащил из папки тонкий измятый файл. Когда-то ему казалось, что он нашел подтверждение происхождения Книжника. Один из сослуживцев прислал ему личное


убрать рекламу






дело солдата, погибшего в первую Чеченскую кампанию. Солдата лично он не знал, но обратил внимание на огромный рост и цвет волос погибшего. И выслал Бельскому, который отправлял запросы на Книжника во все военные подразделения страны. Глядя на фотографию этого парня, Бельский тогда предполагал, что они могли бы быть братьями. Или хотя родственниками. Солдата звали Вадим Порох. Отважный, смелый. Погиб, спасая товарищей из горящего бронетранспортера. Посмертно присвоено звание героя России. Бельский подробно изучил его биографию. Вадим Порох был сиротой. Его родителей убили по дороге из кинотеатра, когда Вадиму было восемь лет. Воспитывался в детском доме, а после отправился в армию. Воевал в горячих точках. Сослуживцы его любили за честность и готовность помочь. Те, кто знал его поближе, говорили, что иногда Вадим Порох рассказывал о младшем брате, которого распределили в другой детский дом, но не могли вспомнить, называл ли он его имя. Лишь один из друзей Пороха упоминал, что во сне Вадим пару раз звал какого-то Сашку.

Бельский собрал всю информацию о сиротах за тот период, но не нашел документального подтверждения, что у Вадима Пороха был брат. Возможно, мальчонка имел в виду друга детства, которого от широкой души считал своим братом. Примечательным фактом оказалось и то, что отец Вадима, Павел Сергеевич Порох, в раннем детстве также остался сиротой. Мать погибла в блокадном Ленинграде, а отец сгинул в 42 году в одном из фашистских концлагерей. Могло быть и так, что семейное сиротство сказалось на психике парня, и брата он просто придумал, чтобы не чувствовать себя таким одиноким в этом мире.

Но допустим, – Бельский сощурился, – что у Вадима Пороха действительно был брат. Возможно ли, чтобы один из них стал героем, а другой превратился в такую редкостную мразь, как Книжник. Возможно. А вот найти и уничтожить все свидетельства своего существования – вряд ли. У Павла и Ирины Порох, согласно регистрационным записям, был только один сын – Вадим. Поэтому Бельскому эта версия казалась несостоятельной. Но личное дело Пороха он все-таки убрал в папку Книжника. Отдаленное внешнее сходство их лиц не давало ему полностью выбросить из головы эту историю. Вадим погиб в двадцать четыре года, подорвавшись на мине, и по приблизительному подсчету возраста Книжника, вполне мог быть ему братом. Луццатто рассказывал, что, когда они познакомились в 1997 году, Книжнику было около двадцати лет. Но даже если это действительно так, последний раз он виделся с братом больше сорока лет назад.

Бельский отложил документы в сторону. В конечном итоге все это не имело никакого значения. Гораздо важнее остановить Книжника. Как можно быстрее. Пока он снова не исчез.

Бельский убрал папку в стол и по внутренней связи вызвал полковника Терехова. Генерал знал его как верного и надежного человека, не привыкшего сомневаться в приказах и задавать лишние вопросы. Умеющего выполнять поручения и держать язык за зубами. О том, что Книжник все еще жив, не должен узнать никто. Терехов отправится в ЦИА и попытается убить Книжника. Если он преуспеет, проблема будет решена. Но Бельскому придется о нем позаботиться. Если же нет – это сделает Книжник. В любом случае полковник пойдет в расход. Лишние свидетели генералу ни к чему.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, не здороваясь, вошел Терехов. Они знали друг друга слишком давно для того, чтобы придерживаться пустых условностей уставных отношений. Терехов прошел к столу и остановился напротив Бельского.

– Вызывал?

– Да. Видишь ли, я попал в одну… щекотливую ситуацию. И надеюсь, что ты поможешь мне из нее выкрутиться.

– Как всегда, Володя. Что нужно сделать?

– Поезжай в Москву. По адресу, который я тебе скину. Там ты встретишься с профессором Вяземским. Он в курсе дела, поэтому можешь с ним поговорить. Он скажет тебе, когда придет время выполнить работу.

– Хорошо.

Полковник развернулся и пошел к двери. Бельский смотрел ему вслед и испытывал, наверное, самые сильные за всю жизнь угрызения совести. Терехов не раз спасал ему жизнь. И генерал не выдержал.

– Дима!

Полковник обернулся.

– Это Книжник.

Бельскому показалось, что Терехов переменился в лице. Он молча смотрел на генерала и, казалось, думал о чем-то своем. Бельскому хотелось верить, что не о том, что его жена ждала третьего ребенка.

Он жестом указал полковнику на стул и, когда Терехов сел, тихо проговорил:

– Я ошибся, когда объявил Книжника мертвым. Никакой истории с лекарствами не было, но я действительно думал, что он мертв. Если бы я мог сейчас уехать, я сделал бы это сам. Но я не могу. Ты самый опытный из всех, кто у меня остался. Только у тебя есть шанс. Если получится – переведу тебя в штаб, на полный пансион. Сможешь уделять больше времени семье.

– А если не получится, вернусь домой в пластиковом мешке.

– Если ты будешь осторожен, то сможешь застать Книжника врасплох. Вяземский объяснит тебе, что надо сделать. Книжник уверен в себе, но даже его можно обмануть. Шанс есть, Дима. Главное, правильно им воспользоваться

Когда Терехов ушел, Бельский налил себе еще выпить. Теперь он понимал Вяземского, когда тот говорил, что не может напиться. До беспамятства и забвения. Чтобы в дурмане опьянения хоть немного отдохнуть от свалившегося на них бремени. Не думать о Книжнике, об аномалиях. И о том, как все запуталось в последнее время. И как давно все стало так непросто.

Он убрал недопитую бутылку, решив, что на сегодня выпивки достаточно. Просмотрел список назначенных на ближайшую неделю встреч и выключил ноутбук. Он уже задвигал стул, когда с потолка со страшным грохотом обрушилось что-то тяжелое, под чьим весом ножки стола не выдержали, и он осел вниз, увлекая за собой Бельского. Генерал поднял голову и почувствовал, что все лицо заляпано чем-то густым и влажным. Вытер рот и увидел на руке кровь. Посмотрел на стол и едва сдержал крик. Перед ним лежало изувеченное тело полковника Терехова.

Глава 18

 Сделать закладку на этом месте книги

9 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий. 19:00


Вяземский стоял у стены в комнате Уварова и ждал, когда появится Книжник. Прошло уже три часа, но влажные пальцы профессора все еще крепко удерживали пистолет. Он заранее снял оружие с предохранителя, чтобы на этот раз избежать неудачи. Еще никогда ни к одному человеку он не испытывал такой всепоглощающей ненависти. Это чувство заглушило привычный страх и переполнило Вяземского стремлением, которого в иные дни он немедленно бы устыдился. Он никогда не чувствовал необходимости в мести и не понимал, как можно по-настоящему желать кому-то смерти. В его жизни бывало всякое, но к проблемам профессор всегда относился философски. Даже когда неудачи случались по вине других людей. Но сейчас – ему хотелось убить Книжника. Хотелось покончить с ним раз и навсегда – до дрожи, до тошноты, до привкуса металла во рту.

Звонить Бельскому профессор не собирался. После того, что Книжник сделал с Тереховым, Вяземский понял, что не хочет, чтобы генерал приезжал в Москву. Книжник не пощадит его, как не пощадил полковника. Он до сих пор ясно видел затравленный обреченный взгляд Терехова перед тем, как тот зашел в комнату Уварова. И слышал, как он страшно и долго кричал. Такой участи Вяземский для друга не хотел. Он должен попытаться уберечь Бельского. Должен сам поставить точку, закончить этот непрерывный кошмарный сон. Тем более, что по непонятной причине Книжник уже не раз оставлял профессора в живых. Если есть хоть один шанс уничтожить его, Вяземский просто обязан им воспользоваться. Поэтому он стоял и ждал нужного момента. Он решил стрелять сразу, как только Книжник появится в комнате. Несколько раз – желательно в область сердца. Книжник был крупной мишенью, но Вяземский не знал, сможет ли попасть ему в голову. Он должен попытаться ранить Книжника, хоть ненадолго вывести его из строя. Затем профессор собирался прыснуть Книжнику в лицо из перцового баллончика и спокойно завершить начатое. О том, что произойдет, если Вяземский допустит ошибку, думать не хотелось. Главное, не дать Книжнику пройти сквозь время. Профессор вытер пот над верхней губой и переступил с ноги на ногу. Он будет ждать сколько понадобится. Он будет стоять здесь весь день, но сделает то, что необходимо.

На этот раз Книжник появился плавно, обнаруживая свое прибытие едва заметным дрожанием воздуха. Он материализовался в центре комнаты, и Вяземский, одним движением вскидывая руку и нажимая на спусковой крючок, успел отметить, как ему повезло. Книжник стоял к нему спиной. Профессор несколько раз выстрелил и со злорадным удовлетворением увидел, что все пули попали в цель. По спине Книжника расплылись кровавые пятна, и от ударной силы выстрелов он сделал несколько шагов вперед. Но не упал. Неторопливо повернулся к профессору и криво усмехнулся. Вяземский достал из кармана перцовый баллончик и, зажмурившись, направил жгучую струю прямо в лицо преступника. Книжник отшатнулся и резким движением сместился в сторону. Струя перца попала ему на плечо и впиталась в одежду. Вяземский вновь поднял пистолет, но выстрелить не успел. Книжник растворился в воздухе и через секунду появился сбоку от профессора. Сильным ударом выбил оружие из его руки. Схватил за шею и швырнул в центр комнаты. Оглушенный Вяземский, пошатываясь, встал и безумным ненавидящим взглядом уставился на Книжника. Мгновение они буравили друг друга глазами, затем Книжник прорычал:

– Хорошая попытка, Вяземский. Вам почти удалось. Попробуете довести дело до конца? – он протянул Вяземскому пистолет, и профессор неуверенно протянул к нему руку. Книжник ждал, и Вяземский забрал оружие. Наставил на Книжника, но не выстрелил. Стоял и, тяжело дыша, смотрел на ухмыляющегося убийцу.

– Ну же, Вяземский, – подбодрил его Книжник. – Стреляйте. Это совсем несложно. Это проще, чем плеснуть виски в стакан.

– Значит, все дело в этом. В простоте, – задыхаясь, проговорил Вяземский. Его неприятно резануло сходство слов Книжника с тем, что говорил ему Бельский. – Понимаю. Мне тоже поначалу все казалось простым. Не думать о ценности человеческой жизни. Считать, что я вправе решать, что важнее – мои исследования или чья-то жизнь.

– Вы собираетесь исповедаться, профессор? Мне?

– Не знаю, Книжник. Я никогда не верил ни в дьявола, ни в бога. А только в справедливость и равновесие Вселенной. И я смотрю на вас, и кажется, понимаю, кто вы такой. Вы моя личная кара, Книжник. Вы личная кара человечества. Вы та реакция, которую Вселенная порождает в ответ на наши деяния, – профессор покачал головой и махнул рукой в сторону Книжника.

– Вам так много дано. Кто, как не вы, должны были использовать свое превосходство затем, чтобы помогать людям, а не уничтожать их? Вы могли стать кем-то… лучшим. Вы добились бы успеха в любой из сфер. Но вы… Вы выбрали смерть, разрушение. Вы идете по проклятой дороге. И я хочу спросить вас, Книжник: каково это быть чудовищем?

– К чему эти философские рассуждения, Вяземский? Или вы ждете, что я стану оправдываться? Вы же сами, назвав меня карой человечества, признали, что люди заслуживают всего, что с ними происходит, – Книжник снова мерзко улыбнулся. – Они заслуживают меня.

– А как же благородство? Милосердие?

– Благородство бессмысленно и вредоносно. Оно заставляет слабых поверить в то, что нечто дается им просто так. Что они достойны чего-то большего, чем жалкое место, уготованное им от рождения. Ваше благородство, Вяземский, есть истинное лицемерие. Неприемлемое положение вещей, когда ничтожество возвышается над абсолютом. А милосердие, – Книжник пристально посмотрел на профессора, – это всего лишь форма беспечности.

– Значит, по-вашему, все лучшее, что есть в людях, все то, что делает нас человечными, – это беспечность? Вы заблуждаетесь, Книжник. Вы слишком долго упивались своим превосходством и не заметили, как оно пожрало вашу душу. Вы ни во что не ставите человеческую жизнь, потому что давно забыли, что значит быть человеком.

– Так убейте меня, профессор. Я дал вам шанс покончить со мной. Убить чудовище. А вы стоите и треплете языком вместо того, чтобы спустить курок. Чего вы ждете? – глаза Книжника прищурились, словно он начал догадываться о чем-то.

И Вяземский почувствовал, что сердце будто остановилось. Если Книжник сейчас вернется в прошлое, все потеряет смысл. Смерть полковника и усилия самого Вяземского. Другой возможности у профессора не будет. Три часа назад, воспользовавшись тем, что Книжника не было в комнате, профессор спрятал под диван взрывное устройство, которое дал ему Терехов. Полковник знал, что потерпит неудачу, и оставил Вяземскому механизм, с которым, по его словам, справился бы и школьник. Профессору пришлось изрядно потрудиться, пока он разобрался, как соединить взрывчатку со всеми проводами и подключить устройство к детонатору. Мощности взрывчатки, по словам Терехова, должно было хватить, чтобы полностью уничтожить весь этаж. Вяземский не хотел взрывать комнату Уварова и до последнего надеялся, что ему удастся убить Книжника из пистолета. Но все-таки настроил детонатор на отпечаток пальца и с помощью магнита подсоединил к перцовому баллончику. Нажав на рычажок распылителя, одновременно активировал взрывчатку, включив заранее настроенный на десять минут таймер. При повторном нажатии на детонатор устройство останавливало обратный отсчет.

Когда Книжник отбросил Вяземского от стены, газовый баллончик выпал из кармана профессора и откатился в угол комнаты. Нажать на него второй раз Вяземский не успел. И увидев, что Книжник не спешит с ним расправиться, решил тянуть время, отвлечь его. И начал разговор. По его ощущениям, до взрыва оставалось совсем немного, и Вяземский хотел сказать Книжнику что-то еще. Оскорбить, разозлить. Заставить Книжника думать только о том, как побыстрее покончить с профессором.

Но пол и стены стремительно уходили вниз, увлекая за собой профессора. Все вокруг дрожало и будто кружилось. Вяземского тряхнуло, шмякнуло, жестко вдавило в пол. Он чувствовал, что не может дышать. На грудь давило что-то тяжелое, каменное, неподъемное. Сквозь затихающий грохот профессор слышал, как где-то рядом хрипит и ругается Книжник. Повернул голову и увидел сантиметрах в пятнадцати от своего лица кусок арматуры с вывороченными краями. Профессора завалило обломками, и он с трудом мог пошевелиться. Вяземский закрыл глаза. Пусть все скорее закончится. Если он и не смог уничтожить Книжника, то хотя бы попытался. И профессор надеялся, что ему это зачтется.

Пыль оседала, и дышать становилось все труднее. Вяземский закашлялся и почувствовал острую боль в груди. Что-то над ним зашевелилось, и огромный кусок арматуры отлетел в сторону. В открывшемся проеме профессор увидел Книжника. Окровавленное лицо, из руки торчит обломки кости. Книжник наклонился над профессором и злобно прошипел:

– Неужели вы думаете, профессор, что отделаетесь так легко?

Книжник поднялся и схватил Вяземского за ноги. Резко выдернул из-под обломков и поволок куда-то. Профессор попытался ухватиться руками за опрокинутую потолочную балку, но руки не слушались. Все вокруг начало меняться, и Вяземский понял, что Книжник тащит его сквозь время. Профессор смотрел на сменяющие друг друга картинки – словно старая замедленная пленка прокручивалась назад. В воздух поднимались огромные куски крыши и мелкие обломки деревянных перекрытий. Все вокруг двигалось и одновременно оставалось на своих местах. Сам взрыв при такой раскадровке показался Вяземскому очень красивым – огненный цветок, вбирающий в себя ослепительно белые лепестки. Наконец, время остановилось. Книжник отпустил Вяземского и уселся с ним рядом. Профессор поднял голову и осмотрелся. Комната Уварова – такая же, как всегда. А потом он почувствовал, как внутри него что-то происходит. Будто по телу прошла легкая волна. Вяземский почувствовал себя лучше и, пошевелившись, понял что может двигаться. Он отполз к стене и взглянул на Книжника. Крови на лице того больше не было, и он снова выглядел так же, как и до взрыва. Вяземский обхватил себя руками, пытаясь унять нервную дрожь, и, не глядя на Книжника, тихо спросил:

– Почему вы не дали мне умереть? Вы могли вернуться один, а меня оставить под завалом.

– Мог, – хмуро ответил Книжник. Поднялся на ноги и прошел мимо профессора к двери. Вышел из комнаты и исчез в пространстве.

Вяземский уткнулся лицом в колени и долго сидел, не шевелясь. Он не просто потерпел поражение. Его попытку отменили, стерли из времени, обесценив его готовность пожертвовать собой. Что это значило? Благородство и милосердие в извращенном понимании Книжника? Почему он не убивает его? Он мог замучить Вяземского, как полковника Терехова. Мог задушить в тот первый раз, когда Вяземский целился в него из пистолета. Неужели профессор был прав, когда говорил Бельскому, что настолько ничтожен, что Книжник не считает его угрозой? Или он хочет довести Вяземского до отчаяния? Заставить смотреть, как Книжник убивает генерала?

Неизвестность пугала профессора куда больше, чем мысли о смерти. И выбирая между Книжником и аномалиями, он без раздумий предпочел бы последние. Книжник слишком непредсказуем, а аномалии подчинялись известному алгоритму. Распространение волн не несло злой воли разумного существа. Они были столь же опасны и губительны для человечества, как смерч или наводнение. И, в отличие от Книжника, не знали последствий своего появления, не могли делать выбор.

Профессор задумался. Действия Книжника до сих пор носили лишь ответный характер. Он много времени проводил в комнате Уварова, исчезал и появлялся снова. Чем он занимался, когда перемещался во времени? Искал кого-то? Пытался что-то изменить? Ответ на этот вопрос мог помочь найти Бельский. Он много лет следил за Книжником и наверняка немало знал о его прошлом. Надо поговорить с ним, решил профессор. И тут же похолодел от внезапного озарения. Что, если генерала больше не существует? Что, если через минуту или час Вяземский и не вспомнит, что у него был друг детства? Все события, связанные с ним, сотрутся из памяти, а профессор даже не узнает об этом. И сам он может исчезнуть из времени в любую секунду. Книжник способен стереть любого неугодного ему человека, изменить историю целых поколений. Кто сможет его остановить?

Вяземский вышел из комнаты и бросился в свой кабинет. Он набирал генералу снова и снова, но тот не отвечал. Профессор слышал только длинные равнодушные гудки. Вяземский сбросил звонок и набрал номер сестры. Они не общались уже много лет, но ему необходимо было услышать голос близкого человека. Любого, кто его знал. Он хотел почувствовать себя живым, настоящим в это самое мгновение, в котором он принадлежал еще самому себе. Потому что он не был уверен, что завтра все останется по-прежнему.

Глава 19

 Сделать закладку на этом месте книги

4 декабря 1941 года. Ленинград


Город пах смертью. В ледяном воздухе не чувствовалось запахов разложения и гнили, но из окон домов, из дворов и подъездов сочились безысходность и отчаяние. Редкие прохожие медленно брели по улицам, не глядя на стоящего около дороги Книжника. Он появился в городе рано утром и несколько часов бесцельно слонялся по набережной и окрестным проулкам, пытаясь подавить в себе ярость и раздражение. Его бесило, что Вяземский лезет на рожон и не оставляет попыток его прикончить. И злило, что приходится щадить профессора. Книжник давно бы избавился от назойливого старика, если бы точно знал, что Вяземский не нужен для будущего, которое он создаст для Малютки. Кто-то должен будет разбираться с аномалиями, если у Книжника не получится отменить вторжение кристалла в измерение их реальности.

К изменению прошлого он подошел основательно. Все должно выглядеть, как естественный ход вещей. Раздобыл старый фургон довоенного времени и оставил неподалеку от нужного дома. Не найдя на складах военной формы своего размера, переместился на несколько лет назад, проник на одну из фабрик, где шили обмундирование для солдат, и внес свои параметры в размерную сетку. Форма не привлекала внимания, не стесняла движений, а главное, высокий ворот гимнастерки полностью закрывал татуировки на шее Книжника. Глядя сквозь время, он увидел, что уже после первой партии такие размеры признают ошибочными и исключат из производства. Книжник носил форму, не снимая, больше двух недель ночуя на чердаках и в подвалах, чтобы она измялась и перестала выглядеть новой. Те, кто увидит его, должны запомнить обычного советского солдата, выделяющегося разве что ростом и шириной плеч.

Он шел по улицам, не обращая внимания на обессиленных голодных людей, на тела погибших, лежащих прямо на земле. Многие из них умерли уже несколько дней назад, но городу не хватало ресурсов, чтобы убирать мертвецов. Здесь царило равнодушие, порожденное усталостью и бессилием. Изможденные лютым холодом и отсутствием пищи горожане были слишком близки к смерти, чтобы заботиться о тех, кому уже ничего не понадобится. Иногда он видел длинные очереди из стоящих за выдаваемым по продовольственным карточкам хлебным пайком. В таких местах стояла несвойственная толпе неприятная тишина, лишь изредка прерываемая истошными криками дерущихся за кусок хлеба людей. Книжник проходил мимо них, не испытывая ни жалости, ни сострадания. Большинство этих людей умрет задолго до его рождения. Он не мог им помочь. Да и не хотел.

Он дошел до своего фургона, забрал лекарства и пакет с продуктами и направился к подъезду ближайшего дома. У входа, привалившись спиной к обледеневшим ступеням, сидел мужчина. Он был не стар, но из-за увечья – отсутствия части ступни – не мог отправиться на войну и остался в городе. Неподалеку лежал его костыль, вероятно отлетевший в сторону, когда мужчина поскользнулся. Истощенный, с ввалившимися глазами и синеватой кожей, человек ничем не отличался от трупа. Жизнь в нем выдавало только дыхание, слабым паром исходившее из приоткрытого рта. Он мешал пройти, и Книжник ногой спихнул его со ступеней. Не оборачиваясь на глухой стук свалившегося словно куль тела, вошел в подъезд и поднялся на пятый этаж. Перед дверью остановился и замер, не решаясь войти.

Им овладело непривычное ощущение – волнение, смешанное с предвкушением чего-то значительного и легким, еле ощутимым, страхом. За этой дверью скрывался путь к другой реальности, иной судьбе. И Книжник боялся на этом пути утратить самого себя. Но только этот путь мог привести его к Малютке.

Он осторожно толкнул дверь, зная, что она не заперта. Женщина, что жила здесь, вернувшись пару дней назад со скудным пайком, ради которого отстояла много часов на холоде, была уже слишком больна, чтобы заботиться о такой мелочи. Книжник вошел в квартиру, поставил пакеты и запер дверь изнутри. Прошел по коридору, по очереди заглядывая в каждую комнату. В одной, прижавшись друг к другу, спали двое закутанных малышей. На кухне за небольшим столом сидела в полудреме молодая женщина. Шагов Книжника она не услышала и не проснулась, даже когда он подошел к ней совсем близко. Дотронувшись до ее лба, Книжник почувствовал жар. Через пару дней она умрет от голода и острого воспаления легких. Еще через неделю погибнет ее старший сын. Младшему мальчику суждено будет выжить и через много лет встретить мать Книжника. Сквозь время и пространство со странным чувством он смотрел на свою бабушку.

Книжник подошел к ней, осторожно поднял на руки и отнес на диван в пустую комнату. Принес на кухню пакеты и вытащил продукты. Сварил курицу и налил в чашку горячего бульона. Когда бульон немного остыл, высыпал в чашку сильный антибиотик. Переместился в комнату и напоил бабушку теплым бульоном. Через шесть часов повторил процедуру. Затем, не дожидаясь, когда проснутся дети, заменил хлеб из пайка более питательным вариантом. Забрал кастрюлю и переместился в следующую ночь. Заглядывая в прошлое, он увидел, что женщине стало немного лучше. Она ненадолго пришла в себя и успела порадоваться, глядя на жующих хлеб сыновей. Но к ночи у нее снова поднялась температура. Книжник оставался с ней еще двенадцать часов, пока не убедился, что она выживет. Болезнь и слабость еще не отступили, но смерть ей больше не угрожала. Он смотрел, как сквозь временные пласты строится ее будущее, и понимал, что настоящего они достигнут нескоро. Значит, какое-то время все останется по-прежнему. Он уже собирался уходить, когда слабый голос окликнул его. Он обернулся и увидел, что женщина открыла глаза и сквозь пелену отступающего жара пытается его разглядеть.

– Кто тут? – спросила женщина. Она приподнялась на локте и, покачивая головой, старалась понять, не привиделся ли ей огромный человек, секунду назад растворившийся в полумраке.

Женщина чувствовала себя лучше и хотела есть. Поэтому встала и пошла на кухню. Там на столе лежал завернутый в газету хлеб. Она съела совсем немного, по привычке оставляя большую часть детям, и поразилась удивительном вкусу хлеба. Он был совсем как раньше, до блокады – такой же свежий и пышный. Потом, услышав, как завозились в спальне дети, она пошла к ним, чтобы накормить и успокоить. Книжник переместился в кухню, положил еще одну буханку рядом с дверью и перед исчезновением услышал, как бабушка рассказывает детям, что видела ангела. Почему-то ему стало не по себе.

«Ангелов не существует, Анна, – мысленно обращаясь к ней, ответил Книжник. – Не думай об ангелах, думай о своей семье, о своих близких. Знай, что все будет хорошо: твой муж вернется с войны, твои дети переживут блокаду. Когда-нибудь ты возьмешь на руки своих внуков. Прощай, Анна. Завтра все будет по-другому».

Он вышел из подъезда, перемещаясь во времени практически в тот же момент, что и входил. Пусть те, кто видел его, будут думать, что солдат ошибся подъездом. Человек, которого он толкнул, отполз немного в сторону и лежал на холодной земле лицом вниз. Книжник прошел мимо и направился к фургону. Он пытался придумать способ незаметно передавать Анне продукты, чтобы облегчить ей существование. Впереди еще много дней голода и отчаяния, и Книжнику хотелось, чтобы она не страдала от страха за своих детей. Он забросил пакет с оставшимися продуктами в кузов фургона и пошел по набережной вдоль каменного парапета, глядя на застывшую подо льдом Неву. Сырой морозный ветер забирался под шинель, и Книжник ускорил шаг, чтобы согреться.

Книжник свернул в переулок напротив набережной, убедился, что он безлюден, и хотел переместиться в комнату Уварова. Боковым зрением отметил неподалеку какой-то темный силуэт на земле и повернул голову.

Воздух кончился так внезапно, словно кто-то с огромной силой ударил его под дых. На холодной замерзшей земле лежала Малютка. Судорожно пытаясь вдохнуть, Книжник разглядывал силуэт, с ужасом замечая знакомые черты. Когда он подошел ближе, сходство рассеялось. Заостренное маленькое личико было совсем другим. Тоненькие косички гораздо темнее, чем волосы Малютки. Она лежала на земле, свернувшись, будто спала. Коричневое пальто, темно-серые рейтузы, на одной ноге не хватает ботинка. Сколько времени она бродила одна по заснеженному умирающему городу? Чужой и совсем непохожий на Малютку ребенок. Почему же он видит в ней свою маленькую девочку?

Книжник бережно поднял холодное маленькое тельце с земли. Прижал к себе и понес сквозь время. Он не осознавал, что держит девочку так, как держал Малютку, когда она засыпала. Он шел сквозь пласты времени и видел долгие часы одиночества. Видел слезы, застывающие на морозе, видел, как девочка пытается разбудить мать. Так Малютка когда-то пыталась разбудить накачавшуюся героином Хедвигу. Совсем другой судьбы он хотел для Малютки. И совсем другой участи заслуживала эта девочка.

Книжник остановился и опустил девочку на землю. Мгновение назад она была еще жива, и он видел этот последний пласт, где из лица ребенка неуловимо уходило что-то настоящее. Заостряя черты, стирая оттенки и превращая детское личико в равнодушную маску смерти. Мог ли он что-то сделать для нее? Что изменило бы спасение ее жизни для Малютки?

Он вспомнил первые дни после того, как Малютка погибла. Вспомнил, как Луццатто не отходил от него ни на шаг, пытался его отвлечь. Разговаривал с ним, тормошил, не давал разуму соскользнуть в глухое темное безумие. Как он любил своих детей. Что он сказал бы Книжнику, если бы мог сейчас его увидеть? Он ведь всегда находил для него нужные слова. Его алчный, жестокий, но в то же время такой человечный друг. Возможно, он спросил бы: «Кем надо быть, чтобы оставить все как есть и пройти мимо?». Книжнику казалось, он даже слышит голос Луццатто. Такой же тихий и слабый, как в их последнюю встречу.

Кем надо быть, чтобы оставить этого ребенка, имея возможность его спасти? Незаданный вопрос колючим крошевом царапнул мысли Книжника. И ледяная тишина внутри с услужливой беспощадностью шепнула: «Тобой». И он почувствовал, что знает ответ еще на один вопрос. Который задал ему человек, мечтающий его остановить. Не из мести или конкуренции, а потому, что хотел защитить от Книжника весь мир. Слишком хорошо Книжник знал ответ на вопрос профессора: каково это – быть чудовищем? И впервые за много лет Книжник усомнился в том, что выбрал единственно правильный путь.

Он помотал головой, пытаясь избавится от душного морока. Снова поднял девочку на руки и переместился на несколько недель назад. Нашел момент, который послужил началом событий, что привели ее в тот переулок. Немного подправил время и убедился, что она и ее семья переживут этот день. Затем вернулся к фургону и направил его во временные слои. Перенесся на один из городских продовольственных


убрать рекламу






складов за несколько минут до того, как его разнесли бомбардировщики. Набил фургон продуктами и вернулся. Взял термос с горячим чаем и вышел из машины. Дойдя до места, где лежал калека остановился и, посмотрев на него, нахмурился. Усмехнулся и покачал головой. Но все-таки подошел к нему, перевернул на спину и влил несколько капель чая в рот. Человек закашлялся, открыл глаза и зачмокал губами, прося дать еще. Книжник отдал ему термос, немного встряхнул и, дождавшись, когда глаза несчастного немного прояснятся, громко и отчетливо произнес:

– Ты возьмешь свой костыль и пойдешь по городу. Ты будешь говорить всем, кого встретишь, что мы прорвали блокадное кольцо на Ладожском озере и получили возможность доставлять в город продукты. Это, – Книжник указал на фургон, – первый из множества загруженных продовольствием грузовиков, которые скоро появятся в городе. Все, кто хочет жить, должны явиться сюда в течение суток. Иди.

В ответ мужчина пробормотал что-то неразборчивое, ухватился за Книжника и попытался подняться. Этим неловким движением он случайно сдвинул рукав шинели и увидел татуировки Книжника. Изумленно посмотрел на склонившегося над ним солдата и протянул руку. Книжник одним рывком поднял его и сунул в руки костыль. Посмотрел, как человек медленно ковыляет по улице и пытается докричаться до прохожих. Когда мужчина оглянулся, Книжник уже исчез, и калека медленно пошел дальше. Высоко над ним простиралось тяжелое светлое небо. И впервые за много дней город пах надеждой.

Глава 20

 Сделать закладку на этом месте книги

9 февраля 2016 года. Лион. Штаб-квартира Интерпол. 16:00


Бельский остервенело тер пальцы, пытаясь отмыть въевшуюся засохшую под ногтями кровь. Таким грязным он не ощущал себя очень давно. Со времени своих вылазок на Ближнем Востоке. Вся его одежда, лицо и волосы были покрыты слоем крови и отвратительной мелкой пыли, поднявшейся в воздух, когда он заворачивал тело полковника в содранный с пола ковролин. Бельский спешил. Никто не должен узнать, что Терехов мертв. Камеры наблюдения в коридорах зафиксировали, как полковник вышел из кабинета генерала сорок минут назад. Камеры у входной двери убеждали, что Терехов покинул здание. Если кто-нибудь сейчас обнаружил бы его труп, спрятанный в шкафу между пиджаками Бельского, к генералу возникло бы много вопросов. Больше, чем ответов, которые он мог дать.

То, что случилось, выходило за рамки его понимания реальности. Противоестественный акт надругательства над временем. Воплощение безумного эксперимента Шредингера, когда испытуемый объект и жив и мертв одновременно. Бельский с трудом осознавал, что может позвонить Терехову, поговорить с ним, глядя при этом на его окровавленное тело. Вероятно, он мог даже успеть спасти полковника, приказав ему немедленно вернуться. Но от этой мысли Бельский испытывал ужас, едва ли не больший, чем от факта, что Книжник умеет управлять временем. Все казалось намного проще, когда об этом говорил Вяземский. Абстрактным, теоретическим. Теперь же, когда Книжник наглядно продемонстрировал силу своих новых способностей, генерал понял, что проиграл. Как победить того, кто способен мгновенно перемещаться во времени и пространстве? Как бороться с тем, кто может аннулировать все твои попытки и действия?

Генерал выключил воду и вытер лицо бумажным полотенцем. Горько усмехнулся возникшему перед глазами образу профессора. Что же ты наделал, Вяземский? Почему ты пришел в больницу именно тогда? Как же нам теперь все это исправить? Бельский вышел в коридор и быстро спустился по лестнице на подземную стоянку. Сел в автомобиль и устало положил голову на руль. Свет, зажегшийся от звука его шагов, погас, и генерал остался в темноте. Он был близок к отчаянию и не мог отогнать от себя мысли, что сделать уже ничего нельзя. Все бессмысленно. И ему остается лишь наблюдать, как безжалостный монстр искажает и коверкает время в угоду своим желаниям. Книжник и так всегда злоупотреблял своим превосходством, но теперь получил истинную свободу. Что он станет с ней делать теперь, когда Луццатто мертв, – Бельский мог только гадать. И от предчувствий его мутило и бросало в дрожь.

Он часто бывал свидетелем тому, как избыток свободы развращает человеческую мораль. И был сторонником радикальных ограничений. Чем меньше у людей свободы, тем лучше для них. С развитием науки и технологий человечество получило слишком много возможностей, и в конечном итоге к чему это привело? Люди выдумывают себе новые права, отрицают разумные доводы. Пытаются умножить свою свободу, жонглируя правдой и подвергая сомнению традиции и законы. Даже религия не в силах справиться с возрастающей независимостью человеческой морали.

Бельский не был верующим, но признавал необходимость подобного придатка политической системы, несущего сдерживающую функцию. Церковь всегда опиралась на старые догмы, в отличие от постоянно развивающейся нравственности и разума. И долгое время ей удавалось держать людей в страхе перед потусторонней силой, недоступной для понимания большинства умов. Бог – свидетель, от которого не избавиться, он присматривает за тобой, даже когда ты один. И это работало. Не для всех, но работало. И по мнению генерала, сейчас это было просто необходимо. И если религия больше не выполняла свое предназначение, контроль следовало передать военным. Скольких проблем удалось бы избежать, если бы человечество развивалось под строгим наблюдением военной доктрины. Такие, как Луццатто и Книжник, просто не смогли бы появиться на свет. И не было бы сейчас этих чудовищных неразрешимых проблем. Этих игр со временем. Этого мутного страха, сочащегося из всех пор. И дурака Вяземского, по вине которого Книжник стал практически неуязвим.

Должен быть способ его убить. Должен. Думай, генерал. Врасплох застать его не получится – он не позволит приблизиться к себе и на двадцать шагов. Если не убить его сразу, он вернется в прошлое и предотвратит покушение. Вяземского привлекать нельзя – профессору может изменить доселе сопутствующая удача, и Книжник его прикончит. Да и черт бы с ним. Но он может пригодиться в качестве отвлекающего маневра. Бельский вспоминал все свои операции, пытаясь выискать в памяти что-то, что могло бы помочь ему справиться с Книжником. Понять, в какой момент его враг станет наиболее уязвим. Очевидно, что искать слабые места Книжника бесполезно. Их у него нет. И по всей видимости, никогда и не было. Напрасно он пытался вытрясти из Луццатто информацию о том, где может скрываться Книжник. Ублюдок никому не доверял. В том числе и своему близкому другу. После стольких лет просто пристрелить умирающего старика. На это способен только безжалостный урод, для которого Луццатто ничего не значил. Вероятно, для Книжника вообще не существовало людей, которых он считал бы своими близкими. Нет, на этот крючок рыбу не поймать. Жаль, что Бельский не догадался до этого раньше. Бесполезно искать ответы в прошлом. Важно понять, как действовать дальше. Что Книжник собирается делать? Как станет использовать свои способности? Попытается вытащить Луццатто? Не допустить крушения их империи? Вряд ли. Он слишком эгоистичен, чтобы думать о ком-либо, кроме себя. Все его действия будут направлены на… На что? Бельский не знал. Впервые в жизни он не мог предугадать действий своего противника.

Бельский завел мотор и выехал со стоянки. Может быть, при свете дня ему явятся решения, которых он не видит в темноте. Достав телефон, генерал увидел, что ему дважды звонил Вяземский. Перезванивать не хотелось. Какими бы благими ни были намерения профессора, в ситуации с Книжником виноват именно он. Бельский поймал себя на мысли, что все чаще думает о времени. Что изменилось бы, если бы он убил Книжника раньше? Если бы Вяземский не забрал его из больницы? Если бы генерал не позвонил профессору, впервые услышав о комнате Уварова? Он не мог повернуть время вспять и посмотреть, каким стал бы мир, прими он иные решения. А Книжник мог. И в этом факте сосредоточилась вся несправедливость Вселенной. Насмешка судьбы, одарившая гнусного убийцу абсолютным превосходством.

Бельский съехал с оживленной автострады и свернул на крохотную улочку, всю заставленную яркими цветочными клумбами. Проезжая мимо ресторана, он почувствовал, как проголодался. Попытался вспомнить, когда ел последний раз, и не смог. Надо заехать в кафе и что-нибудь перехватить. Но сначала принять душ. Холодный. До мурашек. Чтобы смыть с себя все это дерьмо. Кровь полковника и мысли о Книжнике. Генерал доехал до перекрестка и свернул на дорогу в пригород. Доехал до своего небольшого уютного дома на одной из самых тихих улиц Сент-Этьена. И войдя, с наслаждением погрузился в атмосферу душноватых комнат.

Бельский редко бывал здесь, но все вокруг соответствовало его вкусу и предпочтениям. Охотничьи трофеи на стенах, коллекция холодного оружия: кинжалы, даги, и – предмет особой гордости генерала – настоящая древнеримская спата. Недавно Бельский добавил в коллекцию еще одну необычную вещицу – резную деревянную явару. Бельский нашел ее в онкологическим центре, в руке мертвого Мозеса Луццатто. Он догадался, что явара имела какое-то личное, символическое значение для Книжника, поэтому не отдал ее в отдел улик, а забрал себе. И некоторое время, пока Книжник находился в больнице, генерал думал о ней как о знаке своей победы над Луццатто и Книжником. Взглянув на явару теперь, генерал понял, что она всегда была просто вещью – и еще одной тайной, которую ему не суждено разгадать.

Вздохнув, он разделся и сложил грязную одежду в черный пластиковый пакет. Крепко завязал и отбросил в угол. Потом он сожжет ее – подальше от города. Бельский зашел в душевую кабину и повернул кран холодной воды. Ударившие в спину струи заставили его вздрогнуть, но главная цель оказалась достигнута. На несколько минут генерал забыл о своих проблемах и сосредоточился на ощущениях. Вылезая, он чувствовал, как от холода у него стучат зубы. Какая-то мысль все всплывала в голове, но ускользала раньше, чем он успевал оформить ее во что-то конкретное.

Одевшись, он вышел из дома и поехал в ближайший ресторан. Сел за столик и, не глядя в меню, заказал стейк.

– С кровью? – обратилась к нему миловидная официантка, и представив сочащееся кровью мясо, Бельский скривился. Нет уж, крови на сегодня достаточно.

Он покачал головой и, когда официантка отошла, достал телефон и загрузил расписание рейсов Лион – Москва. Ближайший самолет, на котором мог улететь полковник, отправлялся только в семь вечера. Значит, Терехов еще в аэропорту. В Москву он прилетит около одиннадцати по местному времени. Генерал посмотрел на часы. За подсвеченным стеклом крутились два циферблата – Бельский работал на две страны и старался учитывать разницу в часовых поясах. Время. Еще никогда оно не имело столько значения.

Генерал увидел идущую к нему официантку. Сейчас она поставит перед ним тарелку с жареным мясом. Он оглядел зал, посмотрел на сидящих за столами людей. Никто из них не был властен даже над тем неуловимо коротким мгновением, которое можно считать настоящим. Сейчас – кто-то разговаривает с деловым партнером, не зная, что завтра будет обманут. Сейчас – кто-то выйдет из ресторана и нарвется на карманника в темном переулке. Сейчас – кто-то идет на волнующую встречу. Сейчас – кто-то наслаждается прекраснейшим моментом в своей жизни. А кого-то убивают. Сейчас. И ни у кого нет возможности хоть немного изменить свое сейчас. Ни минуты, ни секунды нельзя прожить по-другому.

Бельский отрезал кусок стейка, положил в рот и с наслаждением прожевал. Удивительно, но, несмотря на унылые мысли, еда, доставляла ему удовольствие.

«Интересно, чем занят Книжник?» – подумал Бельский и чуть не поперхнулся. Вот оно. Решение, которое он искал, электрическим током пробежало по венам. Он не знал, что делает Книжник в эту минуту и что он собирается делать дальше. Но он точно знал, чем Книжник будет занят следующие несколько часов. Генерал знал, что полковник Терехов приедет в ЦИА и войдет в комнату Уварова, где встретит Книжника. Он также знал, что Книжник убьет Терехова не сразу, заставит его страдать, растянет его смерть насколько это возможно. Чтобы напугать и разозлить Бельского. Что, если напасть на него в этот момент? Книжник не может предугадать, что Бельский отправится следом за полковником и будет ждать своего часа. Книжник не успеет отреагировать, и генерал сможет его убить. Надо только попасть в Москву раньше Терехова. Прямым рейсом лететь нельзя. Придется снова воспользоваться своим статусом и вылететь на одном из частных самолетов Интерпола. Если использовать нужных людей, никто ни о чем не узнает.

Бельский торопливо дожевал стейк, не считая, бросил на стол деньги и почти выбежал из ресторана. Сел в машину и на огромной скорости помчался на засекреченный аэропорт, где работал доверенный ему человек. Он связан долгом и не сможет отказать генералу. Бельский гнал по автостраде, игнорируя светофоры и дорожные знаки, не обращая внимания на возмущенные сигналы других водителей. Словно безумный, он проносился мимо домов и улиц, и ему казалось, что если ехать еще быстрее, если прибавить еще немного скорости, он сумеет обогнать само время.

Глава 21

 Сделать закладку на этом месте книги

10 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий. 06:00


Вяземскому снился дед. Он держал маленькую Любочку за руку и смотрел, как внучка сосредоточенно ест мороженое. На его лице профессор видел выражение меланхоличной нежности, которое возникало всякий раз, когда дед смотрел на своих внуков. Они стояли на площади среди сотен цветастых палаток, искрящихся радостью и предвкушением праздника. Ждали, когда Любочка доест мороженое, чтобы прокатиться на карусели. Вяземский мысленно торопил сестру. Он загадал оседлать огромного, цвета слоновой кости, коня с яркой красной гривой и синей сбруей. И боялся, что кто-нибудь другой успеет сесть на него раньше. Затем, повинуясь неуловимому закону сна, имеющего власть над временем, они оказались у деда на кухне. Дед рассказывал внукам веселую историю и жарил яичницу с луком и помидорами. Вяземскому было так хорошо, так спокойно в этом сновидении, что когда он открыл глаза, не смог сразу отпустить это ощущение. Он лежал, наслаждаясь легкостью, не желая впускать в еще существующий безмятежный мир сна беспощадную реальность. И все же чувствовал, как она просачивается в его мысли, отравляя покой, убивая гармонию отвратительным кровавыми видениями. Легкость уходила, уступая место тягостным воспоминаниям последних дней, страху перед будущим, уже привычному чувству вины.

Вяземский откинул одеяло и сел. На минуту представил свою жизнь без аномалий и Книжника. И ощутил такое отчаяние, что чуть не расплакался. Он не мог изменить ни одного из своих решений. Не мог отменить прошлое и оказаться в другой жизни. Профессор горько усмехнулся. Он вспомнил одно из изречений Омара Хайяма, всегда казавшееся ему красивым, романтичным и философски печальным: «Движущийся палец пишет и, написав, двигается дальше. И все твое благочестие и ум не смогут уничтожить ни пол-строки, и всеми своими слезами ты не смоешь ни слова из написанного». Вяземский закрыл лицо руками. Только теперь он понял, что в сожалениях о прошлом нет никакой красоты, никакой романтики, а только глухая невыносимая тоска, изъедающая душу. От которой не спрятаться за словами. Которую не исцелить ни временем, ни раскаянием.

Вяземский встал и прошел к маленькому стеклянному столику, на котором ртутным пятном поблескивал пистолет. Один выстрел – и все проблемы останутся позади. И не будет больше усталости, едкой печальной горечи. Не будет страха перед Книжником и тем, как он способен искалечить мир, уничтожить все, что Вяземскому дорого.

Профессор закрыл глаза и снова представил свой сон. Ясно увидел деда – высокого, опирающегося на трость старика. Вяземский помнил его только по фотографиям. Мать рассказывала, что дед участвовал в русско-финской войне, в боях отморозил ногу и лишился части ступни. Он умер в 1942 году в блокаду Ленинграда, когда мамабыла совсем юной. Вышел получить продукты по карточкам и, поскользнувшись, потерял костыль. Его нашли недалеко от дома. Уже мертвого, с равнодушным взглядом и посиневшими губами. Но во сне Вяземского дед выглядел таким настоящим, таким живым, будто это было не сном, а воспоминанием прошлых событий. Словно они гуляли когда-то на ярмарке, ели мороженое, катались на карусели. Сидели на уютной кухоньке с желтыми обоями, слушая рассказы деда о жизни в начале прошлого века.

Чем больше профессор думал об этом странном сне, тем больше образов всплывало в памяти. Дед приходит за ним в школу, дарит яркий портфель со смешными картинками, провожает на дополнительные занятия по физике. Мама с папой и дед вместе наряжают елку, пока Вяземский гуляет с сестрой во дворе. Слишком много воспоминаний для недолгого мутного сна. Как он может видеть все это и одновременно помнить холодные долгие часы, пока он ждал, когда мать приведет в порядок могилу деда. Она ездила на кладбище и зимой, и летом и всегда брала с собой детей. Чтоб они отдали дань памяти усопшим родственникам. Он ясно помнил шуршащие сухие листья, сдуваемые ветром с гранитной плиты, засохшие цветы, изгородь с облупившейся краской. И слышал звучный голос деда, помнил, как они вместе собирали модели самолетов и кораблей. Неужели он сходит с ума?

Что ж, после всех его неудач безумие казалось вполне вероятным исходом. Он чувствовал, что не прочь провести остаток своих дней в безмятежных грезах несуществующего прошлого. Но сумасшествие здесь ни при чем. Вяземский был уверен, что не потерял рассудка. Дело в другом, и он должен все проверить.

Он кинул взгляд на часы – восемь. Профессор оделся и вышел из жилых помещений ЦИА. Сел в машину и поехал на Преображенское кладбище, где был похоронен дед. Купил венок у расположившихся возле ворот кладбища торговцев. Как пройти к могиле деда, он хорошо помнил и уверенно пошел мимо длинных рядов братских могил.

Увидев черный гранитный памятник в талом снегу, Вяземский почувствовал, как в висках пульсирует кровь. Он замедлил шаг, боясь встретиться с тем, что ждало его на могиле. С невозможной правдой, что прошлое изменилось. Он был почти готов, но, увидев даты, испуганно вскрикнул и зажал рот рукой. Сел прямо в подтаявший снег и уставился на блестящее надгробие. Прочитав до конца, возвращался к началу, не отпуская взглядом каменные строки. «Николай Гаврилович Вяземский. 1902-1995». И профессор не знал – радоваться ему или страшиться. Той цены, которую придется заплатить миру за прожитую дедом жизнь.

Он встал и побрел обратно к машине. Надо рассказать обо всем Бельскому. Но сначала обдумать, попытаться понять, что еще изменилось. Профессор сел в машину и поехал домой, не замечая что в полный голос разговаривает сам с собой. Произошло именно то, чего он больше всего боялся. Как Книжнику удалось изменить прошлое?

Он помнил, как когда-то давно рассказывал Бельскому о парадоксах времени, убеждал, что на время невозможно повлиять, оно само защищает себя от посягательств. По теории, на которую опирался Вяземский, путешественник во времени становится частью прошлых событий. И его действия и приводят к тому событию, на которое он пытается повлиять или предотвратить. Это парадокс предопределения. Благодаря ему создается временной цикл причинности, который гарантирует, что история не изменится, так как любые путешествия во времени и попытки изменить прошлое приведут к самой причине, а не исправлению этих действий. Вяземский понимал, что это всего лишь теория, научное предположение, но в глубине души надеялся, что это окажется правдой и время само защитит себя от Книжника. Но профессор помнил два варианта прошлого. Две жизни, две судьбы. Означает ли это, что парадокса предопределения не существует? И что еще изменилось?

Вяземский оглядывал улицы, но не видел ничего непривычного. Все как будто осталось прежним – магазины, вывески, названия улиц. Но заметит ли он перемены, не затрагивающие его лично? Профессор въехал во двор и припарковал автомобиль недалеко от большого восьмиэтажного дома. Здесь он жил больше пятидесяти лет, здесь прошли его детство и юность. Сможет ли он понять, если что-то изменилось? Он вышел из машины, побродил по двору. Не найдя ничего, что вызывало бы сомнения, направился к дому. Подъезд встретил его вонью сигаретного дыма, смешанной с запахом свежей аэрозольной краски. Вяземский увидел огромные граффити – нечто человекоподобное, вызывающее у него ассоциации с картинами Пикассо.

Он прошел к лифту и поднялся на седьмой этаж. Перед дверью замер, не решаясь войти. Словно шел не домой, а в непредсказуемую и жуткую комнату Уварова. Собственная квартира казалась ему аномалией. Вяземский открыл дверь и осторожно ступил в коридор. Снял ботинки и прошел в комнату матери. Он сразу же заметил на стенах множество фотографий, которых, он помнил, раньше здесь не было. На нескольких из них он увидел деда, на других себя и сестру в детстве. Лицо матери стало немного другим, с него исчезло мрачное выражение ожидания неприятностей, которое он помнил. Ее жизнь сложилась более счастливо, и с фотографий смотрела довольная и благополучная женщина. В остальном ничего вроде бы не изменилось. Вяземский опустился на кровать и облегченно вздохнул. Кажется, все не так уж и плохо. Он пошел в свою комнату, но и там не обнаружил никаких ужасающих последствий изменения прошлого. Он увидел лишь предметы, так или иначе связанные с дедом, и, рассматривая каждый, всегда находил в себе соответствующее воспоминание. Вяземский включил ноутбук, сел за стол и задумался?

И что могло понадобиться Книжнику в блокадном Ленинграде? Или он что-то изменил в еще более далеком прошлом, и это повлияло на жизнь деда? Или это случайность? Колебания времени, последствия других, более глобальных, изменений? Профессор набрал в поисковике запрос о блокаде и наугад ткнул в одну из ссылок. Пробежал глазами по цифрам погибших – военных и гражданских потерь, пропавших без вести. Точных данных он не помнил, но число умерших от голода людей показалось ему не таким большим, каким он его представлял. И по ощущениям сократилось оно примерно в половину. Вяземский пролистнул дальше и начал читать о выдаче продовольствия по карточкам, об осаде и невозможности доставки в город продуктов. Его внимание остановилось на моменте прорыва блокады на Невском пятачке и возможности регулярного снабжения города продуктами в декабре 1941 года. Этого профессор не помнил. Точные данные о прорыве считались утерянными, а участники – пропавшими без вести. Но согласно воспоминаниям очевидцев – их имена и фамилии ни о чем Вяземскому не говорили, – в город регулярно доставлялись фургоны с продовольствием. В целом история сохранила воспоминания о блокаде как о страшном и жестоком времени, но именно поддержка населения продуктами позволила пережить эти годы огромному количеству людей. Вяземский покачал головой. Он ничего не понимал и не мог ручаться, что его ощущения истинны. В школе он не учил историю достаточно усердно. Настоящей его любовью всегда была физика.

Профессор вернулся в комнату матери и проверил ящики комода и шкафа. Тени воспоминаний говорили ему, что дед вел дневники. В них Вяземский мог отыскать хоть какую-то информацию о том, как дед выжил. Что-то, что позволит профессору убедиться, что он прав. Что еще вчера его дед был мертв более шестидесяти лет. Он нашел под диваном пыльную коробку из-под обуви, а в ней старые пожелтевшие бумаги. Письма, документы, газетные вырезки. На самом дне он увидел записную книжку в потрескавшемся кожаном переплете. Записи деда, в которые он так любил заглядывать в детстве, перечитывая и переспрашивая у деда мелкие подробности. Память услужливо подсунула ему еще несколько фрагментов из прошлого, и дрожащими пальцами Вяземский долистал до нужной страницы. Он читал воспоминания деда о блокаде и, дойдя до памятных строк, застонал.


Я уже умирал. От бессилия и холода мое тело превратилось в неподвижное чугунное изваяние. Жил только разум. Он-то и запомнил этого солдата. Он вышел из подъезда и, увидев меня лежащим на земле, подошел помочь.

Конечно, память меня уже подводит, но мне он помнится огромным, невероятно высоким человеком. Он заполнил небо, когда наклонился надо мной. Я почти не помню его лица, кажется, у него были яркие серые глаза. Мне хорошо запомнились только его руки, точнее одна – в которой он держал термос с чаем. На ней я увидел татуировку – надпись «Смерть» на тыльной стороне кисти. Что-то там шло дальше, я не разобрал. Думаю, «Смерть немцам» и «Наше дело правое». С этим чаем он словно влил в меня жизнь, а словами подарил надежду. Я хотел бы встретить его и поблагодарить, но, кого бы я ни спрашивал, никто не смог мне ничего о нем рассказать – ни во время, ни после войны. Скорее всего, война забрала и его, как и многих других героев.


«Нет, – подумал профессор. Он не погиб на той войне. И на его руке не написано «Смерть немцам». Там написано совсем другое, и будь я проклят, если не знаю, что именно. Чтоб тебя, Книжник! Что же ты творишь? Что ты забыл там, в этом городе во времена смерти и отчаяния? Кого ты хотел спасти?»

Вяземский еще долго сидел, то смеясь, то холодея от подступающего ужаса. Он был близок к истерике и чувствовал, что находится на грани безумия. Он хотел поговорить с Бельским, но телефон генерала оказался вне зоны доступа. И Вяземский просто смотрел на исписанные неровным почерком страницы – свидетельство и доказательство того, что путешествия во времени существуют. Светлые воспоминания детства все умножались и проникали в мысли, но Вяземский не мог их принять. Он пытался возродить в себе былую ненависть, злость и враждебность и не мог, не хотел смириться с тем, что чувствует. Он не мог примириться с чувством, что благодарен Книжнику.

Глава 22

 Сделать закладку на этом месте книги

9 февраля 2016 года. Москва. 21:00


Еще в самолете Бельский сделал несколько звонков, чтобы по прилету обеспечить себе все необходимое. Номер Вяземского он заблокировал. Профессор мог позвонить в неподходящий момент и помешать Бельскому осуществить задуманное. Чем меньше свидетелей, тем лучше. Руководствуясь этим нехитрым правилом, Бельский свернул шею пилоту и спрятал его тело в багажнике арендованного на чужое имя автомобиля. В Лион он вернется с помощью другого человека, которого тоже придется отправить в расход. Неприятно, но ставки слишком высоки. Книжник должен умереть сегодня. Другого шанса у генерала уже не будет. И смерть Терехова перестанет казаться такой бессмысленной и напрасной.

Генерал въехал на стоянку гипермаркета, с трудом нашел свободное место и оставил автомобиль. Тут же отыскал другую машину, вскрыл отмычкой дверь и быстро убрался с парковки. Бельский торопился. Он заехал в магазин, купил несколько бутылок воды и соломинки для коктейлей. Доехал до автобусной остановки и коротко посигналил ждущему на ней человеку. Мужчина сел в машину, коротко кивнул Бельскому и вкрадчиво уточнил:

– Я думал, ты больше не занимаешься оперативной работой.

– Не занимаюсь, – успокоил его Бельский. – Это личное. Старый должок.

Мужчина снова кивнул, нервно перебирая пальцами в кармане куртки. Он не встречался с генералом уже лет десять и предпочел бы не видеть его до конца жизни. Визит Бельского не сулил ему ничего хорошего, и он это чувствовал.

Они подъехали к зданию заброшенного завода, и Бельский припарковал автомобиль у замотанных цепью ворот. Вышел вслед за своим пассажиром и остановился перед небольшим одноэтажным домиком. Дождался, когда тот откроет дверь и войдет внутрь, и достал пистолет. Повернувшись спиной к домику, накрутил на пистолет глушитель и опустил руку с оружием в карман. Оглянулся на окна домика, и заметив наблюдающего за ним мужчину, дружелюбно махнул ему. Тот скрылся из виду. Через минуту дверь заскрипела, и спутник Бельского появился на пороге с большой спортивной сумкой в руках. Бельский резко выдернул руку и двумя точными выстрелами опрокинул мужчину на землю. Подошел к телу, ухватил за ноги и втащил внутрь домика. Обыскал карманы трупа, нашел ключи и забрал их вместе с сумкой. Уходя, запер дверь. Все. Больше о его визите в Москву не знает никто.

Он посмотрел на часы и торопливо пошел к машине. Терехов уже приземлился и едет в ЦИА. Скоро он встретится с Вяземским и войдет в комнату Уварова. Как странно знать, что полковнику осталось жить всего несколько часов. А что, если не дать Книжнику довершить начатое? Дождаться, когда он отвлечется на Терехова, и застрелить, когда полковник будет еще жив. Исчезнет ли его труп из кабинета генерала? И что станет со временем? Не приведет ли это к одному из парадоксов, о которых говорил ему Вяземский? И куда девать израненного Терехова? Генерал чувствовал, что совсем запутался в хитросплетениях времени. Если он убьет Книжника сразу после того, как тот прикончит полковника, Книжник не успеет забросить его в прошлое, и труп Терехова не появится в кабинете генерала. Тело полковника останется в комнате Уварова. На такой исход генерал больше всего и надеялся.

Он остановил машину за несколько улиц до Центра исследования аномалий и пошел пешком. Остановился во дворе, посмотрел на темные окна. Третий этаж, первое окно слева. Комната Уварова. Аномалии. Книжник. Когда все закончится, – подумалось генералу, – дни покажутс


убрать рекламу






я скучными. Но эта скука будет наполнена торжеством и блаженством победителя. Бельский широко улыбнулся. Он не мог и не хотел скрывать от самого себя, что чертовски рад шансу самому убить Книжника. Кому бы ни пришлось умереть ради этого.

Он вернулся в машину за сумкой и, забрав ее, направился к неказистой пятиэтажке, окна которой выходили в тот же двор, что и окна ЦИА. На грязной темно-серой двери поблескивала панель домофона. Генерал поочередно нажимал на кнопку вызова, пока в одной из квартир не открыли. Он прошел в подъезд и поднялся на последний этаж. Сумка оттягивала руку, но эта тяжесть была ему приятна. Дверь на чердак оказалась заперта, но, повозившись, Бельский открыл замок отмычкой. Войдя, просто прикрыл дверь, слегка подперев валяющимся на полу кирпичом. Случайных гостей он не ждал. Наверняка окрестные бомжи знают, что чердак на замке, и не полезут сюда ночевать. Подошел к окну и расчистил площадку от строительного мусора. Окно находилось у самого пола и, заглянув в него, генерал довольно сощурился. Он выбрал идеальную позицию. Когда в комнате Уварова зажжется свет, она будет просматриваться словно прозрачный аквариум. Вяземский говорил, что Книжник никогда не включает освещение, но вряд ли он будет пытать Терехова в темноте. Бельский открыл сумку и достал высокоточную снайперскую винтовку PSG-1. Установил оптический прицел и закрепил винтовку на сошке. Возня с оружием доставляла ему удовольствие. Напоминала о годах, когда он лично участвовал во всех операциях. И мог пристрелить любую сволочь, которая считала себя вправе преступать закон.

Бельский достал бутылки с водой, нагрел зажигалкой толстый гвоздь и проделал отверстия в крышках. Просунул туда соломинки и поставил бутылки на пол. Улегся рядом с винтовкой и пристроился к прицелу. Подвинул бутылки, чтобы пить, не теряя из вида окно комнаты Уварова. Теперь оставалось только ждать. Бельский посмотрел на часы. Без пятнадцати двенадцать. Возможно, Терехов уже едет в ЦИА. Он поерзал, устраиваясь поудобнее.

Прошел час, второй. Свет не зажигался ни в одной из комнат Центра. Даже кабинет Вяземского оставался темным. Где же профессор? Бельский провел ладонью по лицу, стряхивая невесть откуда взявшуюся пыль. Едва уловимое движение воздуха принесло ощущение неуверенности. Бельскому стало не по себе. Здание Центра выглядело абсолютно пустым. Неужели профессор забыл об их уговоре? Нет, это исключено. Вяземский не меньше генерала хотел покончить с Книжником, пока тот не успел изменить прошлое. Что же случилось? Бельскому захотелось позвонить профессору и удостовериться, что Вяземский жив. Но он боялся упустить момент. Книжник мог появиться в комнате Уварова в любую минуту. Надо ждать. Бельский глотнул ледяной воды и снова уставился в прицел. Чем дольше он находился на чердаке, тем неуютнее себя чувствовал. Росло ощущение бессмысленности, словно он знал, что ничего не получится.

Около пяти утра, Бельский поднялся с пола – разочарованный и абсолютно замерзший. Что могло пойти не так? Он же все продумал. Он ходил по чердаку, размахивая руками, чтобы восстановить кровообращение. Вяземский уверял, что Книжник проводит в комнате Уварова достаточно много времени. Все, что требовалось от профессора, зайти в комнату, зажечь свет и привлечь его внимание. Даже если бы Книжник попытался убить Вяземского, генералу хватило бы и секунды, чтобы выстрелить. Почему же Вяземский не подал сигнала? Бельский с тревогой вглядывался в темные окна Центра. Он решил еще подождать и промаялся почти до восьми утра. Увидев, что на улице стали появляться люди, собрал винтовку и спустился во двор.

Подходя к зданию ЦИА, Бельский чувствовал, как в нем нарастает злость. Он снова потерпел неудачу. Он вошел в Центр и поднялся на второй этаж. В кабинете Вяземского не было, и Бельский прошел в комнату отдыха, где профессор часто оставался на ночь. У него появилось ощущение, что он разминулся с Вяземским всего на несколько минут. Генерал кинул взгляд на неубранную постель. Похоже, профессор недавно спал здесь. Какого черта? Бельский вышел из комнаты и поднялся этажом выше. Остановился перед дверью в комнату Уварова и прислушался. Если Книжник там, он сильно рискует. Ему не одолеть Книжника. Бельский поморщился. Одно дело – стоять рядом с этим уродом, когда его глушили снотворным, и совсем другое – встретиться с ним один на один в комнате Уварова. Тем более с новыми способностями. Нет, такой глупости Бельский не совершит. Генерал вернулся на второй этаж и решил дождаться Вяземского в его кабинете. Рано или поздно профессор вернется. И тогда Бельский спросит у него, какие срочные дела вынудили Вяземского нарушить их план и лишить генерала возможности убить Книжника.

Глава 23

 Сделать закладку на этом месте книги

16 апреля 1942 года. Восточная Германия. Бухенвальд


К концлагерю Книжник присматривался около недели. Запоминал расположение бараков, количество и порядок смены охранников. Во время перекличек, когда все узники и большинство надзирателей собирались во дворе, осматривал внутренние помещения лагеря. Подмечал и запоминал все, что могло пригодиться в организации побега. Все, что заключенные могли бы использовать в качестве оружия.

Побег должен выглядеть хорошо продуманным и спланированным изнутри. Книжник не мог просто вломиться в лагерь, перебить охрану и вытащить деда. Хотя эта мысль казалась ему весьма заманчивой. Он собирался сжечь это место после того, как узники разбегутся, и уничтожить большую часть следов. Но все, что останется, должно указывать на то, что заключенные подготовили побег сами.

Особую опасность для плана Книжника представляли собаки. Огромные псы могли учуять его и раньше времени поднять шум. Поэтому он отравил собак за два дня до побега, подстроив так, чтобы в корм животным попал порошок, использовавшийся немцами в газовых камерах. Вся вина легла на кормившего собак офицера. Его обвинили в диверсии и пособничестве сопротивлению и отправили на допрос в генеральный штаб. Командование лагеря усилило охрану и увеличило количество дозорных, но замыслу Книжника это помешать не могло.

Ночью он прошелся по всем баракам и собрал тела заключенных, умерших от болезней, побоев и постоянного голода. Затем, мгновенно перемещаясь во времени, перебил большую часть охранников, создавая видимость того, что бунт начался одновременно из множества мест. Он использовал самодельные ножи из обломков кухонной утвари, отвертки и длинные ржавые гвозди. Книжник заранее сделал подкопы под несколькими бараками, откуда могли вылезти заключенные, сбил замки с дверей и разложил трупы узников по двору. Забрал у убитых нацистов оружие и открыл огонь по вышкам. Уже после третьего выстрела раздался оглушительный вой сирены. Надзиратели заметались по территории, громко крича и пытаясь понять, что происходит. Разбуженные выстрелами и громким звуком сирен из открытых бараков начали выглядывать первые заключенные. Увидев на земле тела немцев и своих сокамерников, они поняли, что кто-то пытается совершить побег. Значит, и у них появился шанс спастись. Через минуту во двор хлынули толпы узников. В суматохе стало трудно разглядеть что-либо, кроме мелькающих полосатых тел. Люди хватали оружие убитых, стреляли в оставшихся охранников и бежали к заборам с колючей проволокой. Книжник разобрался с вышками и сквозь временные слои наблюдал, как заключенные добивают нацистов. К утру лагерь смерти перестанет существовать.

Книжник переместился к домам, где располагалось командование, пинком выбил одну из дверей и увидел разбегающихся немцев. На их лицах читался ужас. Вчерашние распорядители жизни и смерти с трудом осознавали, что их власти пришел конец. Книжник позаботился о том, чтобы никто не пережил эту ночь. Оглядел заваленное трупами помещение. Он слышал приближающие голоса заключенных и понимал, что пора уходить. Но что-то держало его на месте, приковывало взгляд к мертвым нацистам. Безжалостные и жестокие, они не стеснялись удовлетворять свои чудовищные прихоти за счет мучений других и упивались своим превосходством. Они были такими же, как и он. Книжник словно смотрел во множество зеркал, и впервые в жизни ему не нравилось его отражение.

Услышав, как открывается дверь, он словно очнулся и переместился в один из опустевших бараков. Через щель в стене посмотрел во двор и увидел деда. Сергей Порох был изможден и очень худ, но все равно оставался одним из самых крупных узников лагеря. Книжник был очень на него похож. Гораздо больше, чем на отца. Дед стоял у ограды, придерживая руками колючую проволоку и помогая остальным узникам выбраться. Усталые и измученные люди, боясь поверить в то, что за ними никто не гонится, торопились быстрее достигнуть леса.

Книжник покачал головой. Он многое помнил из того времени, когда были живы родители, и сразу понял, кто воспитал в отце понятия о чести и справедливости. Отец всегда призывал их с братом помогать другим, использовать свою силу во благо и служить родине. Но Книжник еще ребенком убедился, что зачастую люди принимают благородство за слабость. А пощада воспринимается как признание их исключительности. Каждый раз поднимаясь с земли и зализывая раны, они думали, что ошиблись лишь самую малость и следующая попытка приведет их к победе. Книжник быстро научился не давать им второго шанса. Он помнил, как Луццатто все пытался с кем-то договориться, не понимая, что конкуренты всегда будут стараться его обмануть. И не раз доказывал Мозесу, что когда пытаешься жить по чести, каждая ничтожная тварь стремится откусить от тебя кусок побольше.

Увидев, что большинство заключенных скрылось в лесу, Книжник переместился к складу. Растащил бочки с бензином по лагерю, пробил днища и поджег быстро растекающуюся вонючую жидкость. Он уже собирался переместиться в комнату Уварова, когда услышал выстрелы. Выглянув, увидел раненого надзирателя, стрелявшего в спину убегающим узникам. Нацист уложил уже троих и теперь целился в застрявшего у ограды Сергея Пороха. Дед не смог сразу разжать израненные колючей проволокой руки и с отчаянием смотрел в черное дуло пистолета. Надзиратель что-то прокричал, подошел к деду и направил пистолет ему в лоб. Сергей Порох закрыл глаза. В этот момент за спиной нациста появился Книжник. Он схватил немца за голову и резко дернув, опрокинул на землю. Раздавил горло ногой и снова переместился в бараки. На деда он не смотрел и не мог знать, что из-за поврежденного в бою века один глаз у Сергея Пороха закрывался не полностью. Дед все видел. И многие годы после войны он будет пытаться понять, не привиделся ли ему в дыму разгорающихся пожаров огромный русский солдат.

Книжник смотрел, как дед медленно ковыляет к лесу, и думал о том, что будет с заключенными дальше. Сквозь уходящие в будущее временные линии он видел, что большинство из этих людей не выживет. Многие из них были больны, остальные – истощены и слабы. Если им не помочь, они так и сгинут в этих лесах. К тому же фашистское командование не оставит побег без внимания – их будут искать. И тех, кого найдут, ждет еще более страшная участь. О да, – Книжник довольно потянулся. Фашисты отправят патрули, чтобы преследовать беглецов. Они будут прочесывать леса с собаками, будут идти по следам и искать, искать, искать. И найдут. Книжника. И свою смерть. А узники найдут дорогу домой. И каждый в итоге получит то, чего заслуживает.

Книжник переместился в комнату Уварова. Вонь от пожаров раздражала глаза и неприятно щекотала легкие. Отдышавшись, он присел на диван и погрузился в воспоминания. Всего несколько шагов отделяло его от цели – спасти родителей, слегка подправить детство Хедвиги, устроить будущему себе встречу с ней. Но сможет ли он полюбить ее? Книжник не смог. Она была очень красивой женщиной и почти сразу влюбилась в него, но Книжнику ответить взаимностью не получилось. И это стало, пожалуй, главной причиной, по которой Хедвига принялась за наркотики. Любовь не хранила ее, не оберегала от страха перед тем, что Книжник может с ней сделать. При том, что он никогда не поднимал на нее руку, она понимала, что беззащитна перед демонами, которые владели душой ее возлюбленного. Он уходил и возвращался весь в крови, со сбитыми кулаками. Спокойный. Безмятежный. И она знала цену этому спокойствию.

Когда она забеременела, то переехала в дом Луццатто, поближе к Габриэлле и их подрастающим сыновьям. Она боялась, что Книжник не позволит ребенку появиться на свет. Мозес сам сообщил ему, что Хедвига ждет дочь. Говорил, как он рад, что у Книжника будет настоящая семья. Он фактически вынудил его дать обещание не приближаться к Хедвиге до тех пор, пока она не родит. И через пару лет, крепко выпив, признался Книжнику, что и сам боялся и переживал за ребенка. Бедняга Мозес. С каким облегчением он вздохнул, когда понял, что Книжник принял Малютку. А когда ее не стало, он единственный не побоялся прийти к нему ночью в темный опустевший дом. Чтобы просто быть рядом.

Книжник встряхнулся. Совсем скоро все изменится. Малютка будет жива, а Книжник исчезнет. Каким станет тот, другой? Слабым? Посредственным? Счастливым? Впрочем, это не имело никакого значения. Каким бы ни оказался Александр Порох, он станет куда лучшим отцом для Малютки, чем Книжник. Ему не было жаль своего прошлого, он не умел сочувствовать даже самому себе.

Услышав за дверью осторожные шаги, Книжник поднялся. Это Вяземский. Профессор ступал тяжело и неуклюже, и Книжник узнавал о его приближении раньше, чем тот появлялся в коридоре. Переместившись за спину гостя, Книжник увидел Бельского. Генерал стоял перед дверью, слегка наклонив голову и закрыв глаза. Прислушивался, пытаясь понять, есть ли кто-нибудь в комнате. Книжник знал, что Бельский не решится войти. Куда проще послать вместо себя Вяземского. Или Терехова. Генерал всегда предоставлял шанс умереть другим, часто оставаясь вне зоны им же спланированных операций. Поэтому до сих пор оставался в живых. И убивать его не было необходимости. Ни сейчас, когда волна временных изменений вот-вот сметет настоящее, создавая новую реальность, ни в то время, когда Бельский охотился за ним, посылая на смерть своих людей. Смерть генерала позабавила бы Книжника, но сейчас у него не было настроения развлекаться. Он исчез во времени раньше, чем Бельский открыл глаза. Оставляя генерала наедине с его трусостью и бессилием.

Глава 24

 Сделать закладку на этом месте книги

10 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий. 11:15


Едва Вяземский вошел в кабинет, на него набросился Бельский. Судя по перекошенному лицу, генерал был в ярости и готовился стереть профессора в порошок. Но увидев бледное посеревшее лицо приятеля, остановился. Собрал волю в кулак и как можно спокойнее произнес:

– Я всю ночь проторчал на сраном чердаке, Петр. Почему ты не предупредил меня, что уедешь?

– Ты помнишь моего деда, Володя? – вместо ответа задал вопрос профессор.

Бельский замолчал, обескуражено глядя на Вяземского, с которым явно что-то происходило.

– Помню. Но причем тут Николай Гаврилович?

– Помнишь, как мы носились во дворе до позднего вечера, а потом приходили к нему ужинать? Как он отпрашивал нас у родителей и мы не спали, слушая его истории?

– Петр, в чем дело? С чего ты ударился в воспоминания? – глаза профессора горели таким лихорадочным блеском, что Бельский всерьез испугался за его рассудок.

– Я так устал, Володя. Совсем запутался. Я больше не знаю, где правда, а где ложь. Я помню наше детство, помню, как он играл с нами. И при этом точно знаю, что мой дед не пережил блокаду. Он умер больше шестидесяти лет назад, еще до моего рождения.

Бельский шумно сглотнул. Поискал глазами пустые бутылки и не нашел. Значит, профессор не пьян. Да и не выглядел Вяземский пьяным – скорее, усталым, больным. Неужели он все-таки сошел с ума?

– Нет, – как можно тверже ответил генерал. – Твой дед, Николай Гаврилович Вяземский, умер в 1995 году. Я лично приезжал на его похороны, хотя это едва не стоило мне карьеры. Он не погиб в блокаду. Времена были страшные, но нашим войскам удалось проделать брешь в осаде противника. Это спасло тысячи людей. Твой дед одним из первых узнал об этом – помнишь его дневник? Его спас солдат, который привез в город продукты. Эта история есть во всех учебниках, Петр.

– А ты помнишь, как дед описывал этого солдата? – Вяземский посмотрел на генерала взглядом, от которого тому стало не по себе.

– Смутно. Высокий, татуировка на руке… – Бельский осекся. – Что ты хочешь этим сказать, Петр?

Вяземский полез в портфель и достал старую потрескавшуюся записную книжку. Протянул ее Бельскому.

– Я оставил закладку. Читай.

Бельский пробежал глазами по исписанным страницам и с исказившимся лицом отшвырнул дневник к стене.

– Нет! – он почти кричал. – Нет. Этого не может быть, это просто чудовищное совпадение. Мало ли таких солдат. Это не… – генерал задыхался не в силах выговорить отвратительную догадку профессора.

– Это Книжник, Володя, – тихо сказал Вяземский. – Он изменил прошлое и спас моего деда от гибели, – с минуту помолчав, добавил: – Не думаю, что намеренно.

Бельский покачал головой. Вяземский ошибается. От бесконечного страха профессор все-таки тронулся умом.

– Хорошо, – генерал решил подыграть Вяземскому и попробовать логически опровергнуть его фантазии. Тщательно подбирая слова, Бельский заговорил:

– Давай на минуту представим, что ты прав. Почему об этом помнишь только ты? И зачем Книжнику углубляться так далеко в прошлое? Он родился в семидесятые, не раньше. И ты уже успел убедиться, что Книжник далек от романтических идей по спасению человечества. Ему наплевать на всех, Петр. Он убийца, а не герой.

– Да. Я видел, что он сделал с полковником Тереховым.

– Откуда ты знаешь Терехова? – генерал почувствовал слабость в ногах и тяжело опустился на стул.

– Ты послал его убить Книжника.

– Нет, не посылал. Мы договорились с тобой, что ты подашь мне сигнал из комнаты Уварова, когда Книжник появится там. Я ждал, когда ты зажжешь свет и дашь мне возможность выстрелить, – Бельский встретился глазами с профессором и отвел взгляд. – Когда Терехов был здесь?

– Не знаю, Володя. Вчера. А может быть, сегодня. События расплываются в памяти, и мне трудно понять, какие воспоминания настоящие. Когда ты говоришь о нашем договоре, я вспоминаю его и чувствую, что это тоже истина. Но я уверен также, что полковник Терехов заходил в комнату Уварова и умер одной из самых страшных смертей, какую я только могу себе представить.

– Но я не посылал Терехова, – в отчаянии повторил генерал. – Я бы никогда не подставил его под Книжника. Он мой друг. У него жена беременна. К тому же, я всегда хотел убить Книжника сам.

Бельский подошел к стене и поднял записную книжку Вяземского. Полистал страницы, вчитываясь в содержимое. Словно искал что-то, что могло подтвердить слова профессора. Или разрушить его иллюзии. Остановившись на одной из страниц, Бельский вдруг побледнел и поднял глаза на профессора.

– В каком году ваша семья уехала из Ленинграда?

– Не помню точно. В семидесятые. Я был еще ребенком.

– Твой дед, – генерал говорил очень медленно, потрясенный внезапным открытием, найденным на страницах старого дневника, – пишет, что отнес плитку шоколада соседке и ее маленьким сыновьям. Анечке Порох, – в голосе Бельского появились нотки нетерпения. – Мне надо знать, как звали этих мальчишек.

– Я родился в 1964 году, Володя. Когда мне было лет семь или восемь, мы переехали в Москву. Откуда мне знать, как звали соседей? И какое это имеет значение?

Генерал нахмурился. Благодаря записной книжке Николая Вяземского Бельский вновь почувствовал почву под ногами. Если выяснится, что одного из сыновей Анны Порох звали Павлом, это может быть доказательством происхождения Книжника. Слишком много фактов и совпадений для простой случайности. А значит,яземский, прав. Книжник действительно отправился в прошлое и помог его деду выжить. Выяснить бы, зачем?

Бельский достал телефон и набрал номер Терехова. Попросил найти и отправить ему любую информацию об Анне Порох, какую тот сможет найти. Закончив разговор, он взглянул на профессора.

– Терехов жив. Я только что разговаривал с ним. Возможно, мы найдем подтверждение твоей теории и поймем, кто прав. Дима пришлет мне все, что сумеет найти. И, Петр, – Бельский выдержал паузу, – я бы никогда не послал его к Книжнику.

Вяземский промолчал, но в его взгляде генерал ясно увидел – профессор знает, что он легко пожертвовал бы Тереховым для достижения своих целей. И он действительно посылал полковника в Москву, но в последний момент передумал. Не из жалости, а лишь представив на минуту, что Терехову улыбнется удача. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, генерал спросил:

– Как думаешь, зачем ему это? И как же парадоксы, о которых ты мне рассказывал?

– Не знаю, – вздохнул профессор. – Специалист по Книжнику у нас ты. Может, хотел помочь кому-то. Может, хотел просто увидеть прошлое. Но даже если все это случилось само собой, мы должны быть ему благодарны. Я помню… – профессор замялся, – альтернативную историю Ленинграда, и она намного ужаснее. Что касается парадоксов – ты же понимаешь, что они всегда были только предположениями.

– Книжник никогда не делает ничего просто так – помолчав, задумчиво произнес Бельский. – Да и зачем ему менять прошлое? У него есть все, о чем только может мечтать подобный мерзавец. Сила, свобода, деньги. Он не связан моралью, принципами или… уставом. Черт! Все-таки надо было убить его в больнице.

– Знаешь, Володя, – Вяземский посмотрел генералу в глаза, – иногда мне кажется, что больше всего тебе хочется убить Книжника, потому что его власть больше твоей. И я даже могу это понять. Особенно теперь. Я видел, на что он способен. В том прошлом, где он убил Терехова, я взорвал комнату Уварова. Но мне не удалось его уничтожить, и я сомневаюсь, что это вообще возможно. Я видел, как время поворачивается вспять. Секунда за секундой. Это невероятно. И противоречит законам физики. Возможно, все, что нам остается, – просто оставить его в покое и надеяться, что он отплатит тем же.

– Мы не имеем на это права, Петр, – резко ответил Бельский. – Да приди же ты в себя! Книжник по твоей вине обрел эти способности. И мы должны найти способ остановить его.

– Какая разница, кто виноват? Бороться с ним – все равно что пытаться сбежать от времени.

Глаза Бельского широко распахнулись. Он вытащил пистолет и почти выбежал из кабинета. Вяземский поспешил за ним и увидел, что генерал поднимается в комнату Уварова. На этот раз Бельский не стал задерживаться у двери, а открыв, сразу бросился внутрь. Через минуту его догнал Вяземский. Не дожидаясь расспросов профессора, Бельский начал говорить:

– Я, кажется, понял, зачем Книжник меняет время. Плевать он хотел на людей – это просто прикрытие для того, чтоб о нем забыли. Отвлекающий маневр. Он хочет скрыться от нас! Сбежать! Он изменит твое прошлое, а затем мое. Сделает нас другими, чтобы мы не помнили, кто он такой. Я не позволю ему этого сделать. Я больше не буду прятаться по углам и выискивать удобный момент. Я буду ждать его здесь и, когда он появится, – вышибу ему мозги.

– Но если Книжник не войдет в комнату Уварова три дня назад, аномалии уничтожат планету, – покачал головой Вяземский. – Он не может не понимать этого. Зачем ему погибающий мир? Дело в другом. Я думаю, он хотел что-то исправить.

– Нет, Петр. Ты судишь Книжника не той мерой. Такие, как он, не жалеют о прошлом и не пытаются искупить свои грехи.

Генерал прошелся по комнате Уварова, с легкой брезгливостью рассматривая пятна на полу и стенах. Профессор молчал, и Бельский подошел к окну. Посмотрел на обшарпанную пятиэтажку, на крошечное окошко чердака, где провел ночь. Оставить все как есть? Позволить Книжнику изменить его жизнь? Отменить все, чего генерал достиг за долгие годы? Нет. Он не может этого допустить. Пусть профессор носится со своим раскаянием – ему, генералу, не о чем жалеть. Рано или поздно Книжник объявится здесь, и тогда Бельский не упустит своего шанса.

Глава 25

 Сделать закладку на этом месте книги

Порыв ледяного ветра швырнул в лицо тяжелую рыбную вонь. Книжник стоял на палубе небольшого сейнера и наблюдал за высоким плотным мужчиной, разбиравшем рыболовные снасти. Зажав в зубах сигаретный окурок и отчаянно бранясь, мужчина пытался освободить застрявший в палубной лебедке невод. Тусклый фонарь высвечивал спутанные светлые волосы и обрюзгшее грязное лицо, в котором Книжник с трудом угадывал знакомые черты.

В те ночи, когда Хедвиге не спалось, она рассказывала Книжнику о детстве. Ее отец – Турбьерн Миккельсен – был рыбаком и, отправляясь в рейс, порой по несколько недель не появлялся дома. Те дни она вспоминала как самые счастливые. С лица матери постепенно сходили синяки, и Эльса снова обретала способность улыбаться. Они подолгу гуляли, смеялись, шили платья для кукол. И засыпая, Хедвига каждый раз загадывала одно единственное желание – чтобы судно, на котором плавал отец, затонуло, и он не вернулся. Но проходило время, и он всегда возвращался. Пьяный, озлобленный, уверенный в том, что пока его не было, жена путалась с аптекарем или мясником. На Хедвигу он почти не смотрел. По крайней мере, до тех пор, пока из угловатого ребенка она не начала превращаться в красивую девушку. Тогда он решил, что она тоже должна принадлежать ему.

В одну из ночей Хедвига проснулась от криков матери. Родители спорили у самой двери, и девочка поняла, что мама пытается не пустить отца внутрь. Ручка спальни все время дергалась, Хедвига слышала ругань и хлесткие звуки ударов. Потом дверь открылась, и вошел отец. Она на всю жизнь запомнила взгляд, которым он смотрел на нее, – взгляд голодного, ненасытного зверя, сгорающего от похоти и желания. Отец бросился на нее, но когда достиг кровати, остановился. Его брови взметнулись вверх, и он медленно развернулся. Хедвига увидела торчащий из его спины нож, а позади – маму с окровавленным лицом. Отец сделал несколько шагов к ней и вдруг распахнул руки так, словно хотел обнять. Он обхватил ее руками и на минуту Хедвиге показалось, что он действительно обнимает маму. А потом девушка услышала хрипы. Отец повалил маму на пол и продолжал давить, пока она не затихла. Хедвиге не удалось столкнуть его жирную тушу с тела матери, и, когда приехала полиция, родители так и лежали, прижавшись друг к другу, словно любовники. После похорон Хедвига уехала в Стокгольм, в семью своей тетки, и через пятнадцать лет встретила Книжника.

Стоя на грязных досках рыболовного катера, Книжник удивленно отмечал, как много он запомнил из ее рассказов. Тогда ему казалось, что он почти не слушал. Ветер усиливался, и поднимающиеся волны все больше кренили судно, увесисто атакуя борта. Книжник подошел к рыбаку, схватил за шею и потащил к воде. Мужчина беспомощно перебирал ногами, извивался и что-то громко кричал. Но через несколько секунд уже летел в холодные объятия Атлантического океана. Книжник смотрел, как тот барахтается, пытаясь уцепится рукой за гладкий борт сейнера, и, наглотавшись воды, медленно идет ко дну. В глазах мужчины застыло непонимание. Кто мог желать ему смерти – простому рыбаку, оставившему дома беременную жену. Которой, впрочем, он уже успел выбить пару зубов, чтобы не думала в его отсутствие смотреть на сторону.

Покончив с ним, Книжник почувствовал, как снова пришли в движение временные пласты. Он видел, как Эльса уезжает из рыбацкой деревушки и знакомится с Карлом Хольтером. Отчим любит Хедвигу как родную дочь. Когда ей исполняется пятнадцать, семья переезжает в Россию. Действуя через подставных лиц, Книжник помогает Карлу организовать бизнес. Хедвига приезжает в Москву и снимает квартиру в том же районе, где живут Порохи.

Оставался последний шаг, и Книжник переместился в Москву, в одну из теплых августовских ночей 1977 года. Осмотрелся и медленно пошел по улицам. За несколько десятков метров до нужного перекрестка остановился. В груди гулко металось сердце, перенося по венам давно забытую боль. Сорок лет назад и через восемь минут его родители выйдут из кинотеатра и пойдут домой. Они будут идти так долго, что их младший сын успеет вырасти и стать Книжником. Он закрыл глаза и на миг погрузился в воспоминания. Образы – четкие, светлые, неизмеримо давно изгнанные из памяти – отозвались в сердце тянущим нетерпением. И он пошел им навстречу, понимая, что поступает неразумно, неправильно. Но не мог устоять перед необходимостью увидеть их такими, какими помнил.

Увидев впереди силуэты родителей, Книжник сошел с освещенной улицы, завернул за угол дома и стал ждать. Через минуту он услышал топот. Пятеро человек, не скрываясь, шли за его родителями. До Книжника доносился пьяный гогот, отвратительное бульканье голосов складывалось в слова. Он разобрал «фраерок» и «краля» и множество непристойностей, произносимых больше для удовольствия. Двое из пяти недавно вышли на свободу и жаждали показать трем несовершеннолетним приятелям обретенное на зоне могущество. И если бы у одного из них не было при себе пистолета, они не рискнули бы напасть на случайных прохожих.

Дождавшись, когда родители подойдут ближе, Книжник вышел из-за угла. Увидев огромного мрачного незнакомца, Павел Порох инстинктивно отшатнулся и прижал к себе жену. Книжник видел, что его появлением они напуганы го


убрать рекламу






раздо больше, чем преследующей их шпаной. Он выглядел куда опаснее толпы пьяных подростков. Мать прижалась к отцу и чуть отступила ему за спину. Она смотрела на Книжника, и в ее глазах отражался тот же ужас, что и у всех его жертв. И это было для него невыносимо.

Как много он бы мог им сказать. Что всегда скучал по ним. Что самыми темными ночами слышал их голоса. Что тоже искал Вадима, но нашел лишь могилу, покрытую землей и сухими листьями. Но глядя в их встревоженные испуганные лица, он произнес только:

– Идите домой.

Отодвинулся в сторону, пропуская их в будущее, и, едва родители прошли мимо, преградил путь их преследователям. Он знал, что у них не хватит ума пройти мимо. Как и многие до них, они были уверены в своем преимуществе. Их было пятеро, а он один. У них оружие, а этот гад так самонадеянно задел одного из них плечом. Книжник убил их очень быстро. Переместил тела в подвал заброшенного дома на окраине города. Когда, пройдя несколько шагов, его отец обернулся, – улица была пуста.

Ирина и Павел Порох вернулись в эту ночь домой. Вадим проснулся и вышел им навстречу, зевая и потирая глаза. А Саша крепко проспал всю ночь. Павлу, наоборот, не спалось. После слов незнакомца ему долго было не по себе. Он по-прежнему чувствовал странный взгляд, которым тот смотрел на него и Ирину. В этом взгляде он увидел жестокость и нежность, безумие и алчность. И бесконечную печаль. Он не мог дождаться утра, чтобы позвонить отцу и рассказать о необычной встрече. Знал, что родители поймут. Сергей Порох не любил вспоминать Бухенвальд и редко говорил о войне, но однажды рассказал сыну о странном видении – огромном солдате, появившемся за секунду до выстрела немецкого офицера и спасшего Сергею жизнь. Порой он сомневался в надежности того, что видел, но когда вернулся домой, жена рассказала ему о громадном силуэте в комнате. Анна Порох была убеждена, что от смерти ее спас ангел-хранитель, и услышав историю мужа, лишь уверилась, что их семью бережет кто-то свыше. И сегодня Павел понял, что их таинственный защитник появился снова. Он интуитивно чувствовал, что им с Ириной удалось избежать беды. Лежа в постели, он прислушивался к сопению детей и тихому дыханию жены. Время текло как обычно – спокойно, просто. И он не слышал, как меняется история.

Глава 26

 Сделать закладку на этом месте книги

10 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий. 11:40


Вяземский уныло оглядывал комнату Уварова. Профессор чувствовал нарастающую головную боль и слабость во всем теле. Ему хотелось покоя, но Бельский снова заговорил:

– В борьбе с преступниками есть один метод. Неофициальный, конечно, но результативный. Если хочешь сломать человека – найди его близких. Именно так нам удалось разговорить Мозеса Луццатто. Мы арестовали его сына за перевозку крупной партии кокаина и предложили папаше сделку. Либо он сдает нам своих людей, и тогда мы закрываем глаза на мелкие шалости Орсино, либо бросаем подонка в тюрьму, откуда он уже не выходит. Конечно, Луццатто выбрал сына. Они все так поступают. У каждого есть человек, который ему дороже принципов и собственной жизни. У кого-то это мать, у кого-то – дети. И я долгое время пытался выяснить прошлое Книжника, чтобы найти его родных. А Луццатто упорно твердил, что ничего не знает. Я не верил ему, – генерал усмехнулся, – а теперь понимаю, что он говорил правду.

Искать было некого.

– Кто эта женщина, о которой ты спрашивал у Терехова? – Вяземский потер виски. Боль усиливалась. Больше всего ему хотелось упасть на кровать и закрыть глаза.

– Анна Порох? Я полагаю, она могла быть бабушкой Книжника.

– Почему ты так думаешь? – на минуту в Вяземском проснулся интерес. Он уже привык думать о Книжнике как о некоем абстрактном чудовище, и слова Бельского показались профессору невероятными. Словно сама мысль о том, что у Книжника могла быть бабушка, делала его более человечным.

– Когда-то давно мне прислали досье солдата – начал рассказывать Бельский. – Его звали Вадим Порох, и одно время я думал, что нашел брата Книжника. Попытался найти концы, но не обнаружил ни одной зацепки. Солдат оказался сиротой. Со временем я решил, что их сходство просто случайность. Но теперь я почти уверен, что это не так.

– Ты считаешь, Книжник отправился в прошлое, чтобы помочь своей бабушке пережить блокаду? – брови профессора удивленно поползли вверх.

– Откуда мне знать, – недовольно ответил Бельский. – Даже если настоящая фамилия Книжника – Порох, он проделал колоссальную работу, чтобы вычеркнуть себя из истории этой семьи. Смысл что-то менять сейчас? Чтобы пить с ними чай на кухне? – генерал усмехнулся.

– Ты потратил столько лет на его поиски, но ничего не знаешь о его мотивах. Что он хочет изменить? О чем может жалеть?

– Ты одержим идеей искупления, Петр. И везде видишь попытку исправить свои ошибки. Но ты заблуждаешься, считая Книжника кающимся грешником. Все, что он делает, направлено лишь на утверждение его превосходства. Это единственное, что имеет для него значение. Поэтому важно остановить его сейчас. Пока он не переделал наш мир по собственному желанию.

– Ты не прав, – тихо проговорил Вяземский. – И ты должен отступить. Он не позволит тебе помешать ему. И кто знает, может, мир, который он создаст, будет не таким уж плохим.

– В мире, созданном монстром, не может быть ничего хорошего. К тому же я все еще не уверен, что Книжник вообще был в Ленинграде. Даже факт, что Анна Порох действительно его бабушка, не доказывает, что он менял прошлое. То, о чем ты мне рассказал, Петр, может быть признаком начинающегося безумия. Галлюцинацией от усталости и бессонницы.

Бельский отошел от окна и сел на диван. И Вяземский в который раз подивился исходящей от него властности. Генерал не хотел поверить профессору просто потому, что не мог признать, что бессилен перед Книжником.

– Знаешь, – Вяземский нервно пригладил волосы, – с тех самых пор, как я понял, какую угрозу несут аномалии, я хотел оказаться безумным. Хотел проснуться однажды и понять, что это просто кошмарный сон. Потом аномалии исчезли, и появился Книжник. Я не знаю, что страшнее, и по-прежнему хочу проснуться. И пожалуй, история с дедом – единственное светлое пятно в моем сне. А ты хочешь отнять его у меня. Если бы ты видел, на что Книжник способен…

– Да не такой уж он и всесильный! – внезапно заорал Бельский. Лицо генерала исказилось злобой и ненавистью, изо рта брызнула слюна. – Он просто жалкий ублюдок, лелеющий свое превосходство и слишком долго просидевший в качалке. Обычный зарвавшийся урод. Он совершал ошибки, которые стоили жизни множеству людей. Он полон крови и дерьма, как и все мы.

Бельский с минуту помолчал и, глядя на притихшего профессора, продолжил более спокойным тоном:

– Ты думаешь, если он не убил тебя, значит, не такое уж он и чудовище. И я ошибаюсь на его счет. Но нет, Петр, ошибаешься ты. Книжник не стал бы спасать людей и делать этот мир лучше. Ему плевать на всех. Его не волнует ничья смерть. Даже собственного ребенка.

С минуту Вяземский переваривал услышанное. Затем, стараясь не выдать охватившей его дрожи, уточнил:

– У Книжника был ребенок?

– Да, – Бельский махнул рукой. – Дочь. Луццатто рассказал мне о ней в одну из последних ночей, перед тем как его прикончил Книжник. Ее мать – Хедвига Миккельсен – работала на Мозеса. Подробностей я не знаю, но понял, что она и ребенок сгорели в мотеле, где прятались от Книжника. Ты понимаешь, Петр? Они прятались от него!

Генерал встал и снова подошел к окну. Покачал головой и повернулся к профессору.

– Мне жаль, если я разрушил твою иллюзию. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я просто свожу с Книжником личные счеты. Знаешь, за годы службы я понял одну истину – хороших людей не существует. Мы все лжецы, мошенники и негодяи. Но для большинства людей существует некая грань, которую они стараются не переступать. А Книжник зашел за эту грань так далеко, что перестал видеть все, что оставил позади. Он заслуживает смерти, Петр. Больше, чем кто-либо другой.

Вяземский хотел возразить, но новый приступ головной боли заставил на мгновение забыть обо всем. В глазах потемнело, и шею свело судорогой. Несколько минут профессор глубоко дышал, пытаясь справиться с болью. А когда пришел в себя, Бельский разговаривал с кем-то по телефону. Судя по довольному выражению лица, генерал получил хорошие новости. И глядя на него, профессор почувствовал, что реальность снова изменилась. Лицо Бельского стало немного другим – будто он на несколько лет помолодел или сбросил какой-то груз. Забыл о чем-то, не дающем ему покоя. Генерал закончил разговор, убрал телефон во внутренний карман пиджака и посмотрел на Вяземского с улыбкой.

– Я должен ехать, Петр. Жаль, не успели посидеть, но отметим в следующий раз. В Лионе и так удивляются, куда я сорвался, – Бельский обвел комнату взглядом и карикатурно закатил глаза. – Но мы сделали это, – генерал рассмеялся. – Мы остановили аномалии, Петр. Ну что ты такой унылый? Мир в безопасности благодаря тебе. Отдохни, съезди домой. И приведи себя наконец-то в порядок. Ты ужасно выглядишь.

– А Книжник? – сипло спросил профессор. Но в памяти уже всплывали новые фрагменты прошлого, в котором Книжника никогда не существовало.

– Кто такой Книжник? – слегка удивленно поинтересовался Бельский. И в его тоне было столько беспечности, что Вяземский едва не расплакался.

– Никто, – прошептал он, чувствуя, как слезы застилают глаза. И еще раз повторил: – Никто.

Глава 27

 Сделать закладку на этом месте книги

В кронах деревьев притаилась тень. Воздух темнел, создавая иллюзию угасающего сознания. Книжник сидел на могиле брата, сжимая в руке тонкую деревянную явару. Последнее, что связывало его с самим собой. Он выхватил ее из времени в последний миг существования пласта, где Мозес Луццатто предлагал ему сделку. Колебания прошлого были едва заметны, будто тонкая рябь на поверхности воды, но это легкое движение уносило с собой целую жизнь. Через несколько минут волна времени сотрет с каменной плиты имя Вадима, и под землей будет лежать кто-то другой. Затем, спустя мгновение, исчезнет Книжник. Все, чего он добился за годы работы над собой, – будет стерто. Его интеллект, его сила, его превосходство. И все же, он ни о чем не жалел. Ничто из этого не стоило Малютки.

Когда в начале своего пути он чувствовал, что ему не хватает знаний, когда оказывалось, что он недостаточно силен, – он понимал, что может это преодолеть. Может найти информацию, выучить чужой язык. Может овладеть любым оружием и единоборством. Научиться управлять своим телом, чтобы двигаться быстрее. Игнорировать боль. Может стать сильнее, приумножить свои преимущества. Но когда погибла Малютка, вся его сила, все превосходство оказалось ничтожным. Бесполезным. Не существовало способа исправить случившееся, он был абсолютно бессилен. И если, чтобы вернуть Малютку, нужно низвергнуть самого себя, – эта цена казалась Книжнику соразмерной.

Он почувствовал, как по пальцам струится песок и, опустив глаза, понял, что явара рассыпалась в прах. Посмотрел на надгробие и увидел незнакомое имя. Общий вид кладбища стал немного другим – ряды братских могил стали короче, некоторые захоронения исчезли совсем. Время восстановилось, вобрав все изменения, которые создал Книжник. Он не чувствовал больше вибраций временных слоев, создаваемых перестройкой реальности. Прошлое слилось с настоящим, сформировав единую временную линию и устремилось в будущее, оставив Книжника неизменным.

Он вернулся в 1977 год, в ночь, когда спас родителей, и просмотрел временные пласты, пытаясь понять, где допустил ошибку. Увидел много счастливых дней и еще больше обычных. Увидел бабушку с дедом, гуляющих с внуками, и родителей, волнующихся, если дети приходили поздно. Первые поцелуи, походы, институт. Все, чего у него никогда не было. Все, чего он не помнил. Он смотрел на свою жизнь, словно зритель, и ощущал пустоту там, где всегда билось сердце.

А потом, повинуясь смутной тревоге, он достиг последнего пласта и вздрогнул, увидев Малютку. Она стояла рядом с Хедвигой и высоким крупным мужчиной, в котором Книжник узнал себя. Александр Порох разговаривал по телефону, слегка отвернувшись от своей семьи. До Книжника долетали обрывки фраз – непринужденных, легких, лишенных того мрачного смысла, который он сам часто вкладывал в слова. Веселая болтовня благополучного человека. Крошечный эпизод из жизни, которая должна была принадлежать ему. Александр закончил разговор, повернулся к Малютке и подхватил ее на руки. Подбросил вверх и, услышав радостный детский визг, улыбнулся так, как никогда не умел улыбаться Книжник. Хедвига засмеялась, и Александр одной рукой обнял ее за плечи. Они пошли по улице, переговариваясь о чем-то своем, держа Малютку за руки.

А Книжник смотрел на них и чувствовал, будто у него вырвали душу. Забрали самую суть, единственное настоящее, что есть в нем, и отдали самозванцу. Как же это могло произойти? Книжник вновь углубился в прошлое, тщательно просматривая каждый слой, начиная с последнего. Мертвые уголовники, родители, рыбацкая лодка. Комната Уварова, Бельский, Бухенвальд, Ленинград. Вяземский со своей взрывчаткой, будь он неладен. Этих пластов не должно было существовать. В созданной им реальности он никогда не заходил в комнату Уварова, не встречал Вяземского, не менял прошлое. Он должен был просто жить. В чем же он ошибся? Он скользнул дальше – комната Уварова и ночная вылазка в город. Снова Вяземский. Книжник миновал несколько слоев и оказался в комнате с сиреневым сталагмитом. Вновь увидел себя, лежащим на полу в предсмертной агонии. Попытался нырнуть в следующий слой и словно наткнулся на невидимую стену. Тупик. Он не мог проникнуть в следующий пласт – не видел его, не ощущал лежащих за ним слоев. Книжник оглядывал прозрачные стены комнаты, ощущая себя совершенно беспомощным. Растерянно переводил взгляд со сталагмита на свое неподвижное тело. Видел руку, погруженную в светящуюся плоть кристалла, и расходящиеся трещины на его поверхности. Очертания пальцев терялись в ярком сиянии, и Книжник вплотную подошел к сталагмиту.

Фаланги пальцев, соприкасающихся с кристаллом, слабо светились и словно состояли из той же хрустальной материи. На коже по кисти руки ползли тонкие разрывы, из которых сочился сиреневатый свет. Книжник сдвинул рукав и увидел такие же разрывы на запястье и предплечье. Он на секунду замер, борясь с охватившим его волнением, потом протянул руку и приподнял веко на уцелевшем глазу. И увидел вместо глазного яблока сиреневый кристалл. Книжник отшатнулся.

Он вдруг с полной ясностью понял, что за стремлением достичь цели не обращал внимания на беспощадную отвратительную правду. С того момента, как он очнулся в комнате Уварова, он не испытывал ни голода, ни жажды. Не чувствовал усталости, не хотел спать. Он понял, что означали трещины на коже, мерцающие сиреневым светом и почему он обрел способности проходить сквозь время. И правда была в том, что несколько дней назад Александр Порох умер в комнате Уварова. Когда он вошел в аномалию и достиг существа, ставшего ее причиной, его жизнь закончилась. На холодном полу остался лишь слепок временных пластов, когда-то бывших его личностью. Аномалия в самой себе, принявшая форму Книжника и вобравшая его сознание. Он существовал лишь с мгновения, когда открыл глаза в комнате Уварова. И поэтому прошлое, которое он пытался изменить, никогда ему не принадлежало. Оно было чужим, недосягаемым для него. Невозвратимым.

Книжник закрыл глаза, но перед внутренним взором все равно мерцала и переливалась временная сеть. Он мог рассмотреть мельчайшие события, увидеть, как материя рождается из атомов и вновь возвращается к изначальному состоянию. И каждый миг этого преобразования был ему подвластен. Он мог разрушить и создать любые миры. Но эта власть не приближала его к Малютке. А без нее все теряло смысл.

Книжник поднялся на ноги. Его переполняли ярость и отчаяние, но он не верил, не мог смириться, что для него все кончено. Он вновь переместился на улицу, где видел свою семью. Сосредоточился на Александре и попытался соединить его временную сеть со своей, безжалостно сминая и разрывая пласты времени. Он чувствовал чудовищную боль и видел, что Александр испытывает то же самое. Мужчина упал на колени и, обхватив голову руками, громко стонал. Через несколько секунд Книжник обрел контроль над телом Александра и медленно начал подниматься. Теперь он видел мир глазами другого человека. И он смотрел только на Малютку.

По лицу Александра пробежала тень. Оно неуловимо менялось, словно кто-то невидимой рукой наносил на него новые черты. Взгляд становился более властным и надменным, линия губ приобрела жесткое выражение. Книжник обрел слух и услышал крики Хедвиги, повторяющей имя Александра. Он перевел взгляд и увидел в ее глазах ужас, подобный тому, что часто видел в уже несуществующем прошлом. Малютка заплакала, и он осознал, что ее тоненький голосок все время повторяет: «Папа, папа!» Вот только звала она не его. Отныне и навсегда ее отцом стал Александр Порох. Не Книжник. И он своими руками уничтожал все то, что сам для нее создал. Счастливое будущее, нормальную семью.

Усилием воли Книжник остановил слияние. Отступил назад, восстанавливая временные пласты, стирая последние секунды из реальности Хедвиги и Малютки. Боль от слияния еще не утихла и оглушающими волнами расходилась по телу. Но Книжник просто стоял и смотрел, как они уходят втроем в ту жизнь, которую ему не суждено прожить. И это было гораздо больнее.

Глава 28

 Сделать закладку на этом месте книги

13 февраля 2016 года. Москва. Центр исследования аномалий


В комнате Уварова не горел свет. Вяземский сидел у окна, опустив голову на скрещенные на коленях руки. Ему хотелось одиночества и тишины, и это место как нельзя лучше подходило его настроению. Когда посреди комнаты появился Книжник, профессор впервые посмотрел на него без страха. Почему-то он знал, что Книжник пришел не затем, чтобы его убить. И не слишком удивился, когда Книжник подошел и уселся рядом. Разве что немного отодвинулся от его огромного мощного тела. Долгое время они молчали, и каждый думал о чем-то своем. Вяземский первым решился нарушить тишину:

– Я виноват перед вами, Книжник. Но я не хотел вашей смерти. Я ничьей смерти не хотел. Я просто пытался…

– Не надо, Вяземский, – остановил его Книжник. – Мне не нужно ваше раскаяние. Эта история началась с одной исповеди, и я не хочу, чтобы она заканчивалась другой.

– Тогда зачем вы здесь?

– Возможно, потому, что в мире нет места, где я был бы более уместен, – усмехнулся Книжник, и профессор понял, что тому просто некуда больше идти.

– Значит, даже вам не под силу обмануть время, – с горечью произнес Вяземский. Я все думал, как же вам удалось выжить в аномалии после того, что с вами сделал фантом. А потом я понял, что это невозможно.

– Невозможно, – согласился Книжник.

– А как же ваша семья? Когда прошлое изменилось, я решил, что вам удалось их спасти? – профессор задал вопрос и, увидев, как исказилось лицо Книжника, добавил: – Бельский рассказал мне о вашей дочери. Он считал вас виновным в ее смерти, но мне почему-то кажется, что это неправда. Я знаю, что вы любили ее, Книжник. Что вы почувствовали, когда она родилась?

Лицо Книжника превратилось в непроницаемую маску. Он взглянул на Вяземского с такой злостью, что в душе профессора вновь зашевелился страх. Но за его враждебностью Вяземский разглядел отчаяние. И он совсем не ждал, что Книжник ответит.

– Уязвимость. Когда она родилась, я почувствовал уязвимость. Я не радовался этому, но уже не мог от нее отказаться. Я смотрел на нее и чувствовал, что впервые в жизни мне есть что терять.

– Как же вы могли не уберечь ее, Книжник?

– Они бежали от меня, – тихо проговорил Книжник. – Кто-то позвонил Хедвиге ночью и сказал, что я нашел ее поставщика наркотиков. Она спала с ним и боялась, что я буду мстить. Не верила, что мне все равно. Она собрала Малютку и ночью уехала в мотель. Когда начался пожар, она лежала в ванной, под завязку накаченная дурью. Справлялась со страхом. Она часто оставляла Малютку одну. Но я оставлял ее одну еще чаще.

– Значит, я оказался прав. Когда Бельский сказал, что у вас была семья, я сразу догадался, зачем вы меняете время. А он слишком ненавидел вас, чтобы пытаться понять. Но вы ведь не сдадитесь, Книжник? Значит, в скором времени все снова изменится.

– Нет, – ответил Книжник. – Слишком поздно что-то менять. И помолчав, добавил: – Не для них. Для меня.

– Мне кажется, я понимаю. Вы его видели?

– Да. И он такой, каким я никогда не смог бы стать. И мне кажется, что на самом деле я никогда им и не был. Александр Порох умер очень давно. Когда я стал Книжником.

Вяземский внимательно слушал его, понимая, как нелегко дается Книжнику подобная откровенность. Профессор думал о том, что происходит с людьми перед тем, как они становятся чудовищами. И о том, что, сделав однажды выбор, приходится жить с этим выбором всю дальнейшую жизнь. И еще о том, что у чудовищ тоже есть души.

Вяземский не знал, сколько времени прошло, но тишина показалась ему долгой. Потом он спросил:

– Почему никто, кроме меня, не понял, что история изменилась?

– Полагаю, что, когда я дотронулся до вас в нашу вторую встречу, с вами произошло то же самое, что и со мной в аномалии, – ответил Книжник. – К счастью для вас, в несколько меньшем масштабе.

– Дотронулись до меня? Вы схватили меня за горло!

Книжник пожал плечами. Он снова отгораживался, закрывался в привычную несокрушимую броню, становился самим собой.

– Не жалуйтесь, профессор. Эта лишь крошечная часть того, что я обычно делаю с теми, кто хочет меня убить.

– Что произошло с аномалиями, когда вы изменили прошлое? Почему они исчезли, если вы никогда не входили в эту комнату?

– Вы назвали бы это парадоксом, Вяземский, – слегка улыбаясь, ответил Книжник. Он снова выглядел уверенным и надменным. – Но остановить аномалии могу только я. Они угрожали реальности, которую я создал, поэтому мне пришлось дойти до изнанки с одним из ваших подопытных. Так что формально это ваша заслуга, профессор.

– Значит, мои призраки останутся со мной? Что ж, наверное, это справедливо.

Профессор встал на ноги и в последний раз окинул взглядом комнату Уварова. Он собирался уйти и запереть дверь. Профессор знал, что больше никогда сюда не вернется. И не допустит, чтобы кто-нибудь сюда вошел. Перед тем, как сделать последний шаг, он повернулся к Книжнику.

– Если бы мне было дано менять время, я бы попытался все исправить. Остановить аномалии другим способом, спасти всех этих людей. Я бы попытался спасти вас, Книжник. Это не знак симпатии, я просто хотел бы, чтобы все закончилось по-другому.

– Я могу сделать так, что вы обо всем забудете, профессор, – из темноты отозвался Книжник. – Аномалиями займется другой человек. Вы будете свободны. Это не знак симпатии, мне просто это ничего не стоит.

– Нет, – Вяземский на секунду представил себе эту жизнь и, ощутив комок в горле, ответил: – Я хочу помнить.

Эпилог

 Сделать закладку на этом месте книги

Малютка ворочалась в кровати. Вопреки расхожему мнению, что на свежем воздухе спится лучше, в доме бабушки она часто просыпалась. В конце октября в коттеджном поселке было тихо, и она слышала, как негромко бурчит телевизор на первом этаже.

Легкий шорох занавески привлек ее внимание, и Малютка подняла голову. Осмотрела каждый угол спальни, надеясь увидеть громадный силуэт. Но фонарь за окном и недавно выпавший снег давали слишком много света, и она снова опустила голову на подушку. Нет, сегодня он не придет. Ее монстр приходит, только когда совсем темно.

Закрыв глаза, Малютка мысленно отругала себя. Через неделю ей исполнится пятнадцать. Она слишком большая, чтобы верить в монстров под кроватью. Но почему-то ей хотелось еще хотя бы раз почувствовать его присутствие. Она знала, что ее монстр реален. Пусть даже для нее одной.

Сколько она себя помнила, он всегда приходил к ней. Самые первые детские воспоминания были связаны с ним. Он всегда ждал ее в темноте и оберегал от дурных снов. Малютка помнила, что когда-то он говорил с ней. Шептал что-то ласково, от чего ей всегда становилось спокойно. Но чем старше она становилась, тем он больше молчал и все реже появлялся, когда она не спала. Иногда его не было так долго, что она уже не верила, что он придет.

Однажды она рассказала о своем монстре родителям. Мама испугалась, а отец нахмурился и сказал, что она все придумала. Это он или дядя Вадим заходили к ней ночью, и со сна ей привиделось, что это кто-то чужой. С тех пор она больше никому не рассказывала.

На родителей Малютка не злилась. Они любили ее, баловали и, в отличие от родителей сверстников, всегда учитывали ее интересы. К тому же с возрастом она и сама стала сомневаться, что когда-либо видела его.

Лежать без сна в постели было грустно, и она спустилась вниз, захватив с собой одеяло. На диване сидели бабушка с дедом, о чем-то тихо беседуя. Увидев Малютку, они прервали разговор и немного подвинулись, освобождая ей место. В глазах бабушки стояли слезы, и Малютка поняла, что они снова говорили о прадеде. Он ушел совсем недавно, только на год пережив свою любимую супругу. Малютка тоже скучала по нему и прабабушке и очень жалела, что так и не успела спросить, почему иногда они так пристально смотрели на ее отца. Переглядывались со странным выражением лиц, и кто-нибудь обязательно говорил: «Все-таки удивительно, как Александр похож на…», – но никогда не договаривали.


Обложку подготовила дизайнер: Орфина Мурр

В оформлении обложки использована стоковые фотографии:

Back View Couple Sweater Beautiful Man: стоковая фотография, 1740232595

https://www.shutterstock.com

Стоковая иллюстрация «Empty Room Parquet Floor Big Windows», 646292206

https://www.shutterstock.com/


убрать рекламу












На главную » Арчер Алиса » Невозвратимое.

Close