Название книги в оригинале: Лемеш Юля. Убить эмо. Лето без Стаси

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Лемеш Юля » Убить эмо. Лето без Стаси.





Читать онлайн Убить эмо. Лето без Стаси. Лемеш Юля.

Юля Лемеш


Убить эмо. Лето без Стаси







Посланники - те, кого послали.

Сурикат 


Я врач по призванию. Когда меня призывают, я - врач.

Танго 


Глава 1


Как правильно хоронить кеды


Со смерти Стаси прошло много времени. Кеды дважды сдохли. В смысле - за это время сдохли две пары кедосов. Последние были красными в чёрную клетку. Удобные футляры для ног. Сбоку цепочки. Жаль, качество такое дерьмовое. Куда подевались вещи-долгожители?

Скажут - кто про что, а эта дура всё про кеды.

Да, я дура. И самая моя большая дурость - книжка. В которой я своими руками убила хорошего человека.

Стаси нет. А я - есть. И никуда не исчезли те, кто был вместе со Стасей. То есть с той частью меня, которая и была Стасей. Теперь сами видите - какая я дура. Убила часть себя и мучаюсь. Хотя миру от моих мучений ни холодно ни жарко.

— Жаль, что позёры всё испортили, — сочувственно поглядывая на меня, сказал Танго.

Он прав - жаль. Мне нравилась наша особенная одежда. Правда. Когда нас было мало, было так приятно увидеть в толпе кого-то похожего на меня. Иногда мы знакомились. Иногда просто улыбались друг другу. Иногда я нарывалась на настороженный, полный ненависти взгляд. Всякое было.

А теперь улицы заполонили позёры. Но я не злюсь на них. Пускай порадуются, как умеют. Любая радость - это здорово. Даже если она вызвана парой значков и только что купленными кедами.

Кстати, о кедах. Конкретно эти было немного жаль. Мы вместе пережили немало разных событий. Поэтому именно они показались мне неподходящими для мусорки.

Жаль выбрасывать? Да не вопрос!

На такие случаи существуют дебильные ритуальные услуги. И я по привычке похоронила кеды на кладбище. Которое мы сами придумали. Оно на окраине парка находится. Там, где раньше собачек и кошек хоронили. Потом власти запретили это дело. Там мамы с детьми гуляют. Идут по дорожке, а вдоль неё веночки, любимые собачьи-кошачьи игрушки. Даже памятники с умильными фотографиями.

Не знаю, как детям, а мамам активно не нравилось гулять мимо мёртвых животных. И они куда-то пожаловались. Стихийное кладбище сровняли с землёй. Травку посеяли. Все рады. Кроме животноводов.

Танго умный. Он моментально сообразил: если завернуть за кусты и пройти совсем немного - там полянка отличная. Даже не засиженная алкашами. Уютная такая. Сурикат, подло ухмыляясь, уточнил, что гениальная идея шибанула Танго, когда он собрался на этой полянке пописать. Но дело не в этом. Танго предложил, а нам понравилась мысль организовать своё собственное место для упокоения символов счастья. Вещи - это те же воспоминания. Иногда они целый жизненный этап. Они стоят уважения после смерти.

— Меня не греет слово “кладбище”, — всерьёз размышлял Танго. — “Некрополь” звучит гораздо бодрее.

— Хрен редьки не слаще. Что погост, что могильник. Может, лучше назовём его гробницей? — Мнение Суриката проигнорировали.

Танго прав - звучание слова тоже имеет значение. Даже в таком странном деле.

Сначала некрополь был только наш. Потом в силу своего характера Вайпер проболтался. Он по строжайшему секрету рассказывал новым знакомым девушкам про такое замечательное тайное место. Даже клятву брал о неразглашении. Как всегда цену себе набивал. Хотел понравиться.

На какое-то время его монологи срабатывают. Ненадолго. Он всё-таки не очень красивый. Ему гораздо труднее, чем Танго и Сурикату, обзавестись любимым человеком. Хотя вот в чём загвоздка - ни Танго, ни Сурикат не стремятся в отличие от Вайпера к прочным постоянным отношениям. Вайпер борется за цель, которая его друзьям достаётся на халяву. Приходится ему все средства пускать в дело. Он даже подвирает иногда. Не так, как Сурикат. Тот врёт и не краснеет, но девушкам это кажется смешным и забавным. Его даже один раз остроумцем обозвали.

В общем, по вине Вайпера тайна перестала быть нашей.

Знакомые и незнакомые нам неформалы носят теперь на кладбище по имени “некрополь” свои погибшие вещи.

Кто, уходя из эмо, хоронит значки. Кто торжественно зарывает дневники. Предварительно кремируя. Потому что какие-то гадкие придурки поначалу их откапывали и развлекались прочтением под пиво. Гоготали на весь парк. Пока Танго с Сурикатом не провели показательную акцию устрашения. Они не одни были. С друзьями. Даже Кирилл поучаствовал. А Вайпера не взяли. И он потом из-за этого жутко развопился.

— Ничего криминального. Так, поразмялись слегка, — намазывая фингал лечебной мазью, хвастался Сурикат.

— Всех не отбуцкаешь, — заклеивая пластырем рану на лбу, уточнил Танго. — Дневники проще сжигать.

Теперь в земле только пепел. Его никто не прочтёт и не посмеётся над наивными детскими откровениями.

Моего мнения никто не спросил. Я бы с удовольствием лет через десять прочитала написанное сегодня. Пусть даже будет смешно. Но остальные предпочитают делать прошлому обрезание. Фигак - и пара лет судьбы в костёр. Только дым и пепел.

Но обувь палить неэкологично. Фиг знает, из какого дерьма она состряпана. Мы противники порчи атмосферы.

Взяв кеды за шнурки, я в последний раз убедилась в их кончине.

Проникшись моими переживаниями, Танго вырыл яму. Я опустила туда свои клетчатые воспоминания. А он швырнул сверху собственное потрёпанное драповое полупальто. Испортив грусть момента фразой: “Чтоб навеки сдохла эта моль”. Моль выбралась из кармана и металась в поисках спасения.

— Бабочку убили. — Сурикат, состроив рожу плаксивого клоуна, кинул первую горсть земли.

А потом долго оттирал руки о траву. Чище они не стали.

Лопату таскать с собой глупо, поэтому мы прячем её в кустах. Предыдущую спёрла какая-то скопидомная зараза. Наверняка уже огород свой ею рыхлит. Чтоб ей картошку жук колорадский поел!

— Пора памятник соорудить, — сощурив глаз, заметил Танго.

Мне иногда видится постамент, на котором можно поставить гранитное разбитое сердце.

— Слишком пафосно, — утверждает Сурикат.

— И тупо, — соглашается Танго.

— И дорого, — добавляет Сурикат.

— Памятник дорогой тупости, — суммирую я.

— Неа. Тупой дороговизне.

— Лучше сделаем из цемента голову, с чёлкой и глазом, — неожиданно заявил Сурикат.

Посмотрев на его скромно показанный эскиз, мы неприлично смеёмся. На листке бумаги начиркан карандашом одноглазый волосатый глобус.

— Такое только на Хэллоуин покатит, — приговорил безжалостный Танго.

— Ни фига он на тыкву не похож, — Сурикат обиделся, что для него нетипично.

Сурикат редкий тип. Возможно, он - отдельная этическая группа. И не из одного представителя. По слухам, таких, как он, штук сто на всю страну. Их в Красную книгу занести надо.

Отложив проект памятника до лучших времён, мы вдумчиво послушали “Animal джаz” - “Не умрём”. Мы не умрём. Грустно, однако. Все знают, что умрут. Во всяком случае, те, кто ни во что не верит. А те, кто верит, не сомневаются в смерти тела. И в редких случаях беспокоятся о потере такой важной субстанции, как душа. Которая умеет болеть, гореть огнём, радоваться и грустить, даже плакать. Душа - крайне эмоциональная сущность. Для неё эмоции важнее важного.

— Всё путём, — многозначительно постановил Сурикат.

Выпили по глотку минералки за светлую память кедов и пальто. Сфотографировались напоследок. На фоне несуществующего монумента. Который Сурикат потом непременно слепит при помощи фотожабы.

Вайпера с нами не было. Он опоздал и, судя по звонку, поджидал нас в кафе. Наверняка загруженный новыми дурацкими идеями по самую макушку.

В этот раз нападки Вайпера касались моего персоны.

— Фетишистка. Сейчас нельзя носить хоть одну шмотку эмовскую. А ты, — его палец указывал на меня, — попрёшься покупать новые кеды.

— И что с того? — отбивалась я.

— Суррогаты!

— Эй, меня попрошу не трогать! — не на шутку разозлился Сурикат.

— К доктору. Уши прочисть. Я сказал “суррогаты”, а не Сурикаты.

— А к чему ты это слово сказал? — Танго перестал скучать.

— Ничего натурального у нас нет. Сплошной эрзац.

— Ты по-русски выражаться можешь?

— Ещё один дурацкий вопрос - и я так выражусь, ухи завянут, — Вайпер нахохлился.

Минутная пауза. Успели сделать по глотку зелёного чая. Его тут чайниками продают. Очень удобно. И пироги тут вкуснющие. С разными начинками. На любой вкус. Мне с вареньем нравятся. А Танго предпочитает с рыбой. Я не люблю, как он потом пахнет. Но мне с ним не целоваться. И ещё - кафе мне нравится из-за чудесных рисунков на стёклах окон.

— Вот докопался! Я дожила до своих лет без чужих советов. И вообще, мне кажется - мы не эмо…

— Ага. Ещё скажи, что мы инди! — резко возразил Вайпер.

— И не инди. Мы - сами по себе. Было бы нас побольше - обозвались бы субкультурой.

— И как она называется? - ехидничал Вайпер.

— Ты умный. Ты и придумывай.

Танго встал и торжественно обошёл вокруг нас. Сел обратно.

— Я - против! Он, — кивок в сторону встревоженного Вайпера, — сейчас придумает нам название. То есть навесит ярлык. Я против ярлыков! Быть может, мы и есть те самые последние герои.

Все крепко задумались. Насчёт сказанного Танго. На последних вроде как похожи, но на героев? Тут сразу не сообразить.

За соседним столиком сидела тётка лет сорока. Сильно задумчивая. И с треском лущила багровый лак с ногтей. Мне стало противно.

— Мадам, ваши когти пикируют на наш столик. И вызывают приступ рвоты, — громко заявил Сурикат.

Ей по фигу. Взрослым вообще по фигу замечания подростков. Если только нет желания полаяться в ответ.

— Мадам, если вы не прекратите, я блевану вам в сумочку. — Сурикат оказался на рискованном расстоянии от тётки.

Огрызок лака почти срикошетил ему в глаз. Сурикат взвыл на высокой ноте и прикрыл лицо. Так, словно глаз сейчас вытечет. Он прилёг на тётку, делая вид, что ничего не видит. И рыдал. Как подраненный мамонт. Тётка вцепилась одной рукой в его шею. Развернула и дала внушительного пинка под зад. Сурикат как подкошенный рухнул на стул, потом вскочил и боднул тётку головой в живот.

— Пора сматываться, — флегматично решил Танго, но не сдвинулся с места.

Сурикат метался по полупустому кафе, лавируя между столиков и издавая неприличные звуки. Тётка стояла неподвижно, наблюдая за его передвижениями и маниакально доковыривая лак с большого пальца.

— Скучновато стало, — сказал Танго.

Желая добавить веселья, он изловчился и вылил тётке в карман немного чая. Больше в её чашке не оказалось.

— Мадам, примите мои соболезнования - вы описались! — обрадовался внезапно прозревший Сурикат.

Когда в дело вмешалась администрация, мы чинно сидели за столиком. На котором было много не съеденного и не выпитого. На столике тётки - россыпь лака с ногтей. Нас не выгнали, а она сама ушла. Матерясь, как пьяный боцман.

— Вот взрослые пошли! Никакого уважения к младшему поколению, — потирая ушибленный зад, проворчал Сурикат.

На Вайпера битва не произвела никакого впечатления. Он одержим свежей мыслью. Пока не выговорится - лучше жевать пироги и молчать.

— Везде фальшивки… — сумрачно утверждал он.

— Подделки, заменители, аналоги, вариации на тему, клоны, мутанты, обманки, подделки, стразы вместо алмазов, — невозмутимо продолжил Танго. — А ты против чего сегодня борешься?

— Тема такая. Эмо выродились…

— Говно тема. Это мы уже сто раз слышали.

— Ты хоть раз можешь промолчать, пока я говорю?

Сурикат сделал вид, что зашивает себе рот.

— Она купит кеды. И все решат, что она - педовка. И будут правы. Теперь в кедах ходят только махровые педовки.

— Они удобные, — повторяю я.

— Кто? Педовки?! — громче необходимого воскликнул поражённый Вайпер.

На нас уже неодобрительно оглядывались. Если так будет продолжаться, нам перестанут радоваться как желанным посетителям.

— Вайперёныш, веди себя прилично, детка, — укорил друга Танго. — Каждый десятый в этом городе хоть раз был в кедах.

— Не утрируй!

— Ну, если задуматься - каждый второй.

— Она не каждый второй. Она обязана понимать. Потерпи. Носи туфли, кроссовки, ботинки, — глядя мне в глаза, внушал наш идеолог.

— Валенки - верх патриотизма, — пропищал Сурикат уголком рта.

— Герр Шнайдер, чай стынет, — напомнил Танго.

Мнение Вайпера было выслушано и принято к сведению.

Я подумала. Купила гибрид мягких ботинок и мокасинов. Я внушаемая. Меня так легко убедить.

На следующий день подумала - какого чёрта! И купила подходящие кеды. Я консервативная. В смысле - ноги привыкли к определённой обуви.

И ещё - стало гадко от мысли, что Вайпер и какие-то выдуманные педовки могут влиять на моё мнение.

Меня жутко бесит, когда кого-то обзывают. Кто вправе придумывать пакостные “признаки” и “правила” для педовок? Кто вообще решил, что он вправе над кем-то издеваться? Пусть даже словесно. Особенно меня бесит критика в отношении цены вопроса. Типа, если ты в корсете за десять тыщ - круто, а херке и за шестьсот рубликов сойдёт китайская хренота.

Оглядываясь на обувь пешеходов, я пришла к выводу: Вайпер - идиот. Теперь в кедах ходят и наши, и ваши.

Позвонил Танго. Он где-то поблизости. Ему нужно срочно со мной поговорить.

Иду к нему. Рассматриваю окрестности.

На водосточной трубе приклеено объявление. Над текстом конкретное лицо кавказской национальности. Снимок такого качества, что ожидаешь надписи: “Его разыскивает милиция”. Но вместо этого напечатано: “Света он тебя любит”. Блин. Прошла до следующей трубы - ещё одно. Только тут любят Наташу. Надо было лицо запомнить. Хотя для меня они все похожие.

Танго ждал меня в дурно пахнущей комиссионке. Рассматривая с видом знатока груду дрянноватых валенок, которыми совсем недавно обедала прожорливая моль. Мало ему своих вредителей. Стоит, на чужих любуется.

— По дешёвке отдают.

— Лишь бы забрали, — тихий голос продавца прозвучал издалека как шёпот привидения.

— Тогда скидку давайте! Перед вами реальный ценитель рухляди. А по совместительству - валеночный коллекционер. Это вам не здесь! — неожиданно закончил он свою тираду.

— Может, оно неэстетично, зато дёшево, надёжно и практично, — внёс свою лепту в беседу случайный дяденька.

— Наверняка родич Суриката, — отметил Танго и продолжил торговаться как бабка на базаре.

— Лапти созрели,

Валенки поспели,

Что же вы зеваете,

Их не обрываете, — посторонний дяденька удивил нас стихом, почесал бороду и замер в ожидании нашей реакции.

— Реально, он - наш человек.

— А по-моему, у него завёлся внук. И он читает ему книжки, — догадалась я.

— Хорошая девочка. Умная. За это я тебе ещё прочту, — вклинился дяденька.

— Может, не стоит? — робко предложил продавец валенок.

Но дяденьку было уже не остановить.


— Рвите их убогие,

Рвите, босоногие,

Не придётся вам опять

По морозу щеголять

Дырками-заплатками,

Голенькими пятками.


Танго поклонился, схватил чтеца за руку и потряс её, выражая преклонение перед талантом.

У Танго чуть-чуть денег не хватило. Мне пришлось доплатить за полваленка.

— А на кой чёрт мы их купили? — спросила я уже на улице.

— Скоро. Сама всё увидишь. — На Танго глазели практически все прохожие.

После происшествия в кафе Сурикату и Танго запала в головы случайная идея с валенками. Через три дня они провели акцию зрелищного патриотизма. И в солнечный жаркий день прошлись по Невскому в валенках. Выглядело это дело мощно. Шорты и валенки. Майки и шапки-ушанки. Почти тридцать человек набралось. Туристам в этот день было что фотографировать. Мне валенок не досталось. Я просто сопровождала процессию и снимала всё на камеру. Сурикат резвился вовсю. Даже вприсядку пытался сбацать. Почти получилось, только один валенок улетел в Фонтанку. Смешнее всего выглядел Вайпер. Ему достался не тот размер обуви. Поэтому он изредка спотыкался и падал. Но его всегда поднимала дружественная рука Танго.


На стене - лист бумаги. Объявление. Написано от руки маркером.

“Ты знаешь она знает а дальше что”.


Глава 2


Я не волк. Я - гораздо опаснее. Я - волк, больной на всю голову


Когда это началось? Явно не с того момента, как я написала первую книжку.Её так никто и не увидел. Она благополучно спрятана в памяти компьютера. Глупая наивная книжка в стиле фэнтези. Много страниц, которые мне было весело писать. Но на мою жизнь она никак не повлияла.

А потом вышла книга про Стасю… И теперь я волк. Быть может, даже опаснее волка. Рыщу в поисках новых ситуаций. Загоняя себя в напрочь ненужные истории. Присматриваюсь ко всему вокруг. Пристальнее самого голодного хищника. Продумываю. Просчитываю. Выспрашиваю. Достала всех до смерти.

— Я ни разу не сталкивалась с наркоманами в притоне. Мне интересно, как можно превратиться в законченного нарика. Мне просто необходимо понять, как оно начинается. Почему?

— Если выяснишь, скажи мне. Я за это Нобелевскую премию получу, — озлобленно огрызается Танго.

— Поделишься? — примазывается Сурикат.

— А за что премию?

— Ну, если ты поймёшь, почему нормальные люди становятся нариками, — премия тебе обеспечена.

Ясненько. Проблема явно не по моим клыкам. Раз никто не нашёл универсального рецепта онаркоманивания, мне точно не светит. Я не настолько умная.

— Мне жизненного опыта не хватает!

— Гениально! Если ты захочешь написать про нариков - начнёшь ширяться. Про проституток - на панель пойдёшь. Про строителей - дом построишь.

— Ага. Примерно так. Но дом мне не осилить. Он тяжёлый.

Они ржут. Чего ржут, спрашивается? Я лично ничего смешного не вижу.

— Пиши как раньше. Про то, что происходит. И не лезь, куда не следует.

Хорошо, что они не знают, как я придумала про них три сюжета. Просто так. Для тренировки фантазии.

Сюжет первый.

Танго и Сурикат организуют бизнес. Становятся миллионерами. И бегут во власть. После чего Танго становится президентом страны. А Сурикат набирается остроумия у господина Жириновского, и они вместе придумывают новую партию для неформалов. И лет через двадцать у нас президент-эмо.

Картинка - эмо поздравляет народ своей страны с Новым годом. “Приветики, мои дорогие сограждане. Ой, какой зая (это оператору)… Про что это я? А! С днюхой вас всех! Что я не так сказал? Кому не нравится - идите нах. Придурки грёбаные. Всё! Больше ничего не скажу. Я обиделся. Уроды!”

Сценарий немного лажовый получился.

Второй сценарий.

Танго оказался тайным геем. Страстно влюбился в Суриката. Но тот отверг его нежные притязания. Тогда Танго побрился налысо и ушёл в самый дальний тибетский монастырь. А Сурикат затосковал по другу и принялся его искать. И в конце жизни они встретились. Старенькие. Седые. Тьфу. Всё не так - один лысый, другой седой. И полюбили друг друга тихой платонической любовью.

Финальная сцена. Горы. Красивые. До самого горизонта. На ближнем фоне - как часть пейзажа, силуэты двух фигур. Одна из которых в длинной фате.

Третий сценарий вышел более правдоподобным. Танго бросает свой универ и поступает в театральный. И становится великим актёром. А потом и режиссёром. Сурикат учится петь и становится великим певцом. И они, такие все знаменитые, таскаются по всем тусовкам. Влюбляются в самых красивых фотомоделей и женятся. А потом - ещё раз двадцать.

Финал - похороны. У могил толпа из брошенных жён и сотни две деток, которые жутко ненавидят померших папаш.

В этом и есть вся моя волчистость. Я теперь отношусь к людям как к поводу про них написать. Не только к друзьям. Даже к прохожим на улице. Из-за чего у меня “нездоровый” взгляд. Так Кирилл сказал.

— Ты смотришь на людей как киллер, которому забыли выдать портрет жертвы. Сказали: шлёпни человека. А какого - не уточнили.

Тогда я плюнула на попытку стать великим писателем типа Льва Толстого и послушалась совета Танго. Просто продолжила записывать, что происходит.

Но в одном я уверена точно - никогда больше не стану убивать героя. Который списан с меня самой. Мне одного раза хватило. Ощущения? Кому не лень - попробуйте искренне вообразить собственную смерть. Только не говорите, что я вас не предупреждала. Последствия ещё те. Подавленность вперемешку с пришибленностью. Истерики. Ночные кошмары. Бессонница. Сердце трепыхается и пропускает удары. Так что пробуйте. Говорят - это отличный опыт. Расширяет сознание, и всё такое.


На стене объявление. Написано от руки маркером.

“Осторожно дети легко ломаются”.

Я в изумлении. Я в восторге. Я мечтаю узнать, кто это делает. Он - гений. Или - она? Тайна.


Глава 3


Папа Суриката - это нечто!


— Закон гласит: “Что бы с вами не случилось, всё это уже случалось с кем-то из ваших знакомых, только было ещё хуже”, — доверительным басом сообщил мне огромный дядька, открывая дверь.

Задрав голову, я зашла в квартиру. Рассмотрела татуированную мускулистую руку. Снова захотела сделать себе тату. Майка на дядьке офигительная. На мне бы она как платье смотрелась. Правда, чёрные платья с волками пока не в моде.

— Ты про закон всё поняла?

— Ага, — на всякий случай согласилась я и уставилась на дядькино лицо.

Борода у него потрясная. Если бы я родилась таким огромным дядькой, я тоже бы такую отрастила. И ещё у него длинные волосы. И маленькая жена. И ещё — они постоянно шутят. Не совсем понятно, но им весело.

— Если просекла насчёт закона — ты поймёшь. Я всем говорю, что у меня сын — помесь панка и эмо. А мне в ответ рассказывают про своих спиногрызов. У кого бухарик, кому нарик достался. Кто вообще в тюряге сидит. Есть даже пара начинающих, блин, менеджеров. У одного сын мобильниками торгует. Получается, закон прав, и мне надо радоваться.

— У вас отличный сын, — до меня допёр смысл закона.

— Хорошая девочка. Наш человек! — громко обрадовался папа и поцеловал мне руку.

Наверное, для устрашения. Моя рука в его лапе выглядела как килька в ковше экскаватора.

— Последняя проверка на вшивость. Ответь мне, почему моего ребёнка называют именем вытянутого зверя с задранным хвостом?

Пришла пора подумать. Прежде чем говорить. Прозвища нам дают либо те, кто нас ненавидит, либо те, кто любит. Остальным мы по барабану. Они и имени нашего не запомнят. Скажут: “А, это тот, кто год назад ходил в кошмарной куртке с рынка”. Или ещё хуже: “Та, у которой на физре выпала прокладка”. Уж лучше обзавестись прозвищем. Выданным теми, кто нас любит. Те, кто ненавидит, исхитряются подобрать липкое обидное слово. Типа “шибздик” или “жиртрест”. Они изобретательны и умеют творчески осмыслить ваши недостатки. У нас в классе был мальчик, которого звали “говноедом”, за запах изо рта. А его друга — “пончик”, он же “поныче”. Где-то на стене школы до сих пор выцарапано это слово. Кличка, произведённая от его фамилии, — просто графский титул по сравнению с обзывательством, утверждённом в новое имя.

— Вы хотите знать правду? Тогда я вам честно скажу. Среди сурикатов всегда один работает сигнальщиком. Он всегда забирается на самое высокое место и следит за опасностью.

— Типа на стрёме стоит? — догадался проницательный папа.

— Типа того. Но дело не в этом. Мы как-то смотрели фильм про этих самых зверей. И ваш сын так классно повторял повадки сурикатов, что…

— Теперь понятно. Дальше можешь не продолжать. Отважный. Готовый к атаке. Способный дать отпор. И постоять за других. Приемлемо.

У Суриката есть папа. Мы всегда это подозревали. Он нам долго про него ничего не рассказывал. Просто мы не спрашивали. Папа у Суриката грандиозный. Монументальный папа. Со своеобразным чувством юмора. Спец по зарабатыванию денег, отличный семьянин и при всём при этом самый настоящий падонаг. Кроме всех этих достоинств, он ещё и байкер. Но не просто громадный дядька на огромном навороченном мотоцикле. Он ещё и сохранитель всякой старинной мототехники. В которой мы ни в зуб ногой, но как-то по весне заинтересовались. Вынужденно.

— Предлагаю этот День Победы отметить по-особенному, — таинственным голосом предложил Сурикат.

Мы вообще в отношении войны с фашистами заняли активную позицию. Мы жутко радуемся победе. И ветеранов уважаем. Честно.

В этот раз праздник Победы получился запоминающимся. Из-за Суриката. Оказывается, в нём проснулась совесть, и он решил порадовать отца интересом к его увлечению. Ну и нас пристроил. Знали бы вы — куда!

Май у нас теперь часто оказывается теплее июля. Легко одетые и заинтригованные мы приехали в гараж Сурикатова папы. Не гараж — ангар самолётный! А в нём техники — как в хорошем музее.

— Дофигища и больше, — по мнению Танго.

Мотоциклов — штук двадцать. Отреставрированные. Не отреставрированные — в виде ржавого хлама. Но даже хлам выглядел многообещающе.

— И дорого, — согласился Танго.

— Очень дорого, — уточнил Сурикат. — Батя все свободные деньги на эту реставрацию тратит. И не свободные тоже. А ещё ему “голдвинг” содержать надо. И это — не считая заморочек с машинами.

Признаюсь, мы малость охренели.

— Теперь понятно, почему у тебя никогда денег нет.

— Да пошёл ты! Батя не жадный. Но он считает, что лёгких денег не бывает. Кормить, поить и прочие потребности — не вопрос. Всё есть. Но если прихоть какая — иди и заработай. Хоть у него.

— То-то я смотрю, как ты тут надрываешься!

— Во мне нет тяги к кропотливой работе. Я непоседливый. Да и мать против. Говорит, что тут здоровье угробишь. А мне ещё жить и жить…

— Нет чтоб признать — ленивый!

Сурикат на Вайпера обижаться не стал. Вместо этого он провёл для нас ознакомительную экскурсию по папиному музею. Начал с мотоциклов.

— “Красный октябрь”, “Иж-1”, “Иж-2”, “Урал”, армейские — М-72, ТИЗ, BSA, “Харлей”, всякие “БМВ”…

Я быстро перестала запоминать названия моделей. Да и какая разница, как они называются. А вот Танго и Вайпер уткнулись в какой-то военный мот и азартно горели глазами. Кирилл застрял у громадного современного мотоцикла, прикидывая, как можно удержать такую штуку между ног. А Танго благоговейно разглядывал всякие шильдочки и мучил Сурикатова папу вопросами про какие-то карбюраторы.

— Цигель-цигель, ай-лю-лю! — спохватился папа, показывая на часы.

Учитывая его габариты, я не удивилась бы будильнику на ремешке. Каково же было моё изумление, когда на руке оказался хронометр действительно размером почти с бабушкин будильник. Наверное, это круто. Необычно — вне всяких сомнений. И наверняка недёшево. Моя рука смотрелась бы в таких часиках как прутик с гантелей.

— Консервная банка. Калининского завода. — Я не поняла, про что он говорит, но сделала восторженное лицо.

Кроме нас там были серьёзные дядьки, одетые в военную форму. Которых больше волновало, доедет техника или, тьфу-тьфу, не дай боже что сломается.

На Невский пятачок мы вчетвером ехали на ГАЗ-67. Двое на мотоцикле М-72. И ещё один громадный кекс в сержантской военной форме на “Виллисе”. Папа Суриката был одет полковником. Никаких амбиций. Я бы генералом нарядилась.

Кириллу доверили ехать в коляске мотоцикла. На котором был закреплён пулемёт Дегтярёва. Чтоб я понимала смысл этого названия. Но пулемёт был большой и сразу понравился Кириллу.

Всё вместе смотрелось - зашибись. Как выразился Вайпер. Ему тоже хотелось мчаться на мотоцикле. Но никто не предложил.

Со стороны мы выглядели как маленькая мотоколонна. При виде которой бескорыстно радовались даже гибэдэдэшники. Они отдали нам честь. Фиг знает, что мы теперь будем с ней делать.

Празднично весёлые пешеходы махали нам руками. А обычные машины сигналили, сбавляя скорость. Пассажиры высовывались в окна и норовили сфоткать на мобильники.

Наверняка даже президентскому кортежу не достаётся столько внимания. Скоро я устала улыбаться в ответ.

Когда доехали, выяснилось, что у нас вся морда в тосоле. В смысле — не у нас, а у этого шестьдесят седьмого чуда техники.

— Помпа накрылась, — мрачно сообщил Сурикатов папа и принялся ветошью отирать мерзость с машины.

А нас тем временем оттёрли от машины. К которой ринулись восторженные зрители. Они облепили её со всех сторон и активно лезли внутрь. Чтоб сфотографироваться. Сурикатов папа им этот абордаж позволил. Я бы ни в жисть не разрешила! Натопчут своими немытыми ногами, а потом отмывай!

Приведя машинную морду в относительный порядок, Сурикатов папа снял пулемёт с мотоцикла. Чему я страшно обрадовалась. Потому что Кирилл из-за этого орудия от мота не отходил. Всё боялся, что оружие сопрут или отвинтят какую-нибудь деталь. Теперь мы смогли пройтись и посмотреть на остальные машины. Кроме наших было стадо из двадцать первых разноцветных “Волг”. Был золотой “Хорьх”, “Запорожцы”, “Победы”, “ЗИМы”, грузовик ЗИС, ГАЗ-69, он же “козёл”, “Москвичи”, “кадиллак”, “БМВ”, “мерседес” и маленький “Остин”. Все допотопные и красивые.

Отсняв все машины, мы бросились фотографировать танки, на которых гроздьями резвились дети и Сурикат. А потом вернулись к своим. Сурикатов папа возвышался над толпой с пулемётом на плече. Естественно, заполучить снимок с оружием хотелось всем. К моему удивлению, он спокойно разрешил народу пофоткаться. Вот умора. Первым оказался конкретный ботаник. Он схватил пулемёт, не предполагая его истинного веса. И присел от тяжести. А его милая жена уже прицелилась снимать. Понимая весь ужас своего положения, ботаник из последних сил выпрямил ноги и попытался изобразить мужественную позу. Получилось не очень убедительно.

С пулемётом


убрать рекламу







хотели сфотографироваться в основном те, кто явно в армии не был.

— Смешно, — согласился со мной Кирилл.

Последними снимались два забавных парня. Для которых пулемёт не показался тяжестью. Все просто угорали, глядя на их выкрутасы.

Когда мы огляделись по сторонам, выяснилось, что почти все машины разъехались.

— Отмечать поехали. У Никитоса сегодня день рождения. Это хозяин “Хорька”, — уточнил Сурикатов папа.

— А твой мотоцикл сегодня самый востребованный. В смысле фоток, — ревнивым голосом заметил какой-то дядя.

Он тоже приехал на шестьдесят седьмом, но скверно отреставрированном. Из-за чего его критиковали знатоки военных машин. А таких тут оказалось довольно много.

— Есть такое дело. Но техники становится всё меньше и меньше. Помнишь, года три назад сколько машин в колонне было?

— Дык тогда по Невскому ехать разрешали.

— М-да, организация так себе.

— Не только в этом дело. Многие не могут приехать из-за страховки. Ради одного раза платить мало интереса.

— Глупость какая, — вмешался Кирилл. — За границей всех владельцев ретротехники уважают на государственном уровне. Праздники всякие с их участием устраивают. Техника такого возраста — она как национальное достояние.

— А у нас плевать они хотели. Откуда у старого деда деньги лишние? Вот и перестали ездить.

— Жаль.

У нас с собой были цветы. И много водки. И закуски. Папа Суриката был уверен, что на празднике окажется куча ветеранов. Которым он будет наливать по сто боевых грамм. То есть угощать и общаться с достойными людьми. На деле мы с трудом отыскали одного смущённого старенького дедушку. С медалями. Непьющего.

— Куда же их всех повезли? — Папа скорбно озирался по сторонам.

— На кладбище, — спокойно ответил ветеран. — Скоро тут вместо живых ветеранов будете вы и ваша техника. Она тоже воевала. Так что всё справедливо.

Взял цветы и был уведён родственниками в неизвестном направлении.

Большой друг Сурикатова папы затосковал. Раз угощать некого, выкушал пару бутылок водки. От чего озверел. Почувствовал себя великим воином. И резвился с пулемётом. Размахивая им так, что люди еле уворачивались. Отобрать оружие сразу не удалось. Друг огромный и явно агрессивный. Положив пулемёт на могучее плечо, дядя позировал самым отважным фотографам. Пугая всех могучей шеей с тремя внушительными складками. Потом притомился. Забрался в машину и там задремал.

— Сваливаем по-быстрому.

Обратно мы ехали с черепашьей скоростью в плотном потоке машин. Все возвращались с дач. И сигналили в нашу честь на разные голоса. На посту ГИБДД нас всё-таки тормознули. Оказалось, мы ничего не нарушили. Просто ребятам захотелось рассмотреть машину и с ней сфотографироваться.

Пьяный дядька проснулся. Вытаращил налитые кровью глаза на людей в форме и заревел как бык. Он пообещал всех построить и уволить. После чего урыть. Высказав пожелания, он снова уснул.

— Это у меня начальник охраны такой. Вообще-то он добрый, — объяснил Сурикатов папа.


Возвращаясь домой, обнаружила ещё одно объявление. Явно принадлежащее тому же автору.

“Я права а ты заткнись”.

Сильно сказано.

Прошла немного совсем. Ещё одно. Но другим почерком.

“Не ищи в попе мозга там говно”.

Да пошли они все!


Глава 4


Сплошные перемены


Как-то так получилось, что в моей жизни появился очень важный человек. Не друг. Просто человек, от которого я стала зависеть. Он всегда был. Только мы с ним нечасто пересекались. Мой дядя. Двоюродный мамин брат. Раньше он постоянно по командировкам всяким длительным мотался. А потом осел в городе. Надоело жить по гостиницам. Да и возраст уже не тот.

Сначала он просто заходил к нам в гости. Я была вежливая. Здоровалась, прощалась и всегда благодарила за подарки. Дядя даже моими рисунками интересовался. Критиковал как мог. Но иногда и хвалил.

— Если так дело дальше пойдёт, институт тебе не светит, — как-то между прочим пригрозил он мне.

— Я занимаюсь. Мне Кирилл помогает. — Мои слова его не убедили.

Они и меня не убедили. Любовь всё-таки. Какая учёба? В пень по ягоды все учебники.

— Ага. Знаю, как они занимаются, — осуждающе проворчала мама.

— Тем же, чем и вы с папой, только не раз в месяц, — огрызнулась я.

Надо было промолчать. Но в этот раз не получилось.

В общем, мой дядя понаблюдал за нашим дружным семейством и решил взять надо мной опеку. Не юридически, конечно. Хотя мама была бы счастлива, если бы кто-то избавил её от моего присутствия.

Теперь я могу когда угодно заходить к дяде в гости. И даже оставаться там ночевать.

— Если меня нет, будь добра приготовить ужин. Желательно — съедобный.

Вот так. Суровый он человек. Я же готовить не умею. Но за возможность не быть дома чему только не научишься.

В принципе, мы подружились. Насколько можно подружиться при такой разнице в возрасте. А потом я захотела его убить. Насмерть. Чем-нибудь тяжёлым. По голове.

Весна на дворе. Последняя весна детства. А он мне всё изгадил. Напрочь. Просёк, что Кирилл снова отбыл в Москву, и заарканил.

— Ты чем целыми днями занята?

Отвечать не хотелось. По-честному, ничем умным я не утруждалась. Ждала звонков Кирилла, сидела в Интернете и с друзьями гуляла. Иногда на выставки ходили. На концерты. По крышам шастали. В городе всегда найдётся развлечение на любой вкус и кошелёк. Однажды даже съездили на экскурсию в пещеры. Тут недалеко. Мне понравилось.

— С завтрашнего дня у тебя будет репетитор.

Оглушённая новостью, я просто не знала, как реагировать.

— Зачем?

— Затем. Не боись, — бодро прибавил дядя, — человек проверенный. К экзаменам поднатаскает тебя. Только, чур, слушать его и выполнять все указания.

Слова-то какие. Указания. А погулять когда?

— Не боись, — повторился дядя, — режим расписан по минутам. Так что потерпи. Недолго осталось. Аттестат — фигня. Главное ЕГЭ.

У меня рот от удивления открылся.

— Закрой, не то муха залетит.

Послушалась. Сижу. Нервничаю.

— Не хочу. Я сама постараюсь.

— Я так понимаю, дело в мальчике? Познакомь. Я ему популярно объясню про экзамены и про институт.

Отрицательно помотав головой, я подумала, что Кирилл юмора не заценит.

Наверное, дяде просто хочется проявить участие. И он не знает, как это дело лучше провернуть. Репетитор! Глупость какая.

Экзаменов боюсь до икоты. ЕГЭ боюсь ещё больше. Но иногда по фигу. Дядя говорит, что волноваться не стоит. Ему виднее. Не буду волноваться, но как вспомню — живот болит. Вывод — экзамены отличное средство для потери живого веса.

— Репетиторов вообще-то перед самыми экзаменами нанимают, — мои слова заставили дядю задуматься.

— Так они совсем скоро!

Разве скоро? Как, скоро? Что, уже совсем скоро? Какой ужас! Ещё раз посмотрела на календарь. Вон ещё сколько дней осталось! Мало совсем. Несчастье какое!

За что нам это всё? Неужели нельзя как-то иначе знания оценивать? Да и при чём тут знания? Я подозреваю, что даже после института накопленная информация мало пригодна для реальной жизни. Нужен базовый уровень. А дальше всё от твоих способностей зависит. Выходит, надо развивать способности… фиг знает, какие и как.

Урок первый: как научиться создавать видимость бурной деятельности. Урок второй: как разговаривать с начальством. Урок третий: как извести конкурентов по карьере. Урок четвёртый: как найти себе на работе спутника жизни. Урок пятый: как качественно выполнять работу. Примерно так. За исключением последнего пункта. По всей видимости, сейчас он никому не нужен. Даже работодателю. Ему важнее быстрая максимальная прибыль при минимальных затратах. Я умная? Может, я уже знаю всё, что пригодится во взрослой жизни?

Дядя зудит про ЕГЭ. Нагоняя на меня страх и тоску.

Дождусь Кирилла, и можно снова быть счастливой. Куда проще рулить по жизни, если тебя кто-то любит. И насколько сложнее ходить с забитой всяким хламом головой. Думать о Кирилле. Ничего не понимая. И от этого медленно сдвигаться по фазе. Он мотается в Москву, словно экзамены его не касаются. Неужели ему не хочется поступить на бесплатное? Или он специально из вредности заставит родителей платить за образование? Типа мести. Глупо. Он умный. Мог бы и постараться. Хотя бы попробовать.

— В общем, с завтрашнего дня ни минуты свободной у тебя не будет, — напомнил о себе дядя.

— “Дохтур, у мну битые пиксели в мониторе! Сделайте принтскрин и пришлите мне”, — с надеждой в голосе сказала я.

— Температуру померь. Может, у тебя грипп? Свинячий.

Нет, никто и никогда не объяснит мне соль этого тупого анекдота.

Репетитор оказался грузным мужиком с вот такими кулаками! Как у бойца. И характер у него как кулаки. Наверняка он ленивых учеников лупит. Смерть моя пришла.

Я в момент забыла не только про Кирилла, но и про всё на свете. Кроме занятий. Сейчас мне растягивают память, как резиновое изделие. Набивают её, бедную, знаниями. Если память находится в голове, то я скоро стану как осьминог. Или у него не голова большая, а желудок?

На подмогу репетитору — его Львом зовут, а отчества он называть не пожелал — пришли мои зловредные друзья. Уже студенты. Почти второй курс. Для них этот стресс в прошлом. Радуются. Как же — развлекуха новая. Им самое то — меня помучить.

Сурикат оказывал посильную помощь в виде сочувствия. Угощался и с жалостью смотрел на мои страдания. Пока Лев сортировал мои познания, Вайпер проверял, что я заучила вчерашним вечером. А Танго мои промахи записывал в блокнотик. На блокнотике нарисован толстый рыжий кот. Он мне подло улыбается.

— А теперь — наклоны. Чтоб кровь снова к мозгу прилила, — руководил Лев.

Мы все скопом наклонялись.

Выглядело это фантасмагорически. Лев размахивал руками, как дирижёр. Мы кланялись, как молельщики перед иконой.

— Приседания!

Теперь мы смахиваем на ансамбль народной пляски. Особенно Сурикат выделывался.

— Ещё полчаса — и перекусим.

Сурикат приподнимает в изумлении брови. Надо же — ему снова придётся есть. Хоть он почти и не переставал этого делать.

— Ну, надо так надо, — согласился он и собственноручно поставил чайник на плиту.

— Я умом тронусь, — хныкала я в изнеможении. — У меня мозг устал! Я теперь не сплю — а учу.

— Замечательно! — по-детски восторгался Лев. — Значит, голова включилась в нужный режим!

Инквизиторы. Изверги. Садисты. Я хорошая. За что вы так со мной? Насколько мне всё это необходимо? Меня спросили? Нет! Как можно тратить кусок весны на такое изощрённое кощунство? Во имя чего? Моего светлого будущего? А кто в курсе, каким оно должно быть? Я, например, не в курсе. Я не знаю, кем мне хочется стать. Я ни разу не карьеристка. Я вообще — инертная, как морская капуста. Как коала. Или как зависший комп.

У кого комп зависал — помнит, как пришлось долбаться, чтоб его оживить. Вот они сейчас точно так же поступили с бедной несчастной девочкой.

— Делай что должно, и будь что будет, — Танго сыпал цитатами. — Не бойся браться за незнакомое дело. Помни, что ковчег построил любитель, а “Титаник” — профессионалы.

Я — “Титаник”. ЕГЭ — айсберг, который пустит меня ко дну.

Кирилл! Где ты? Почему дела не отпускают тебя ко мне? Телефонное общение не заменяет тебя. Я всё выдержу, если ты поскорее вернёшься. Мне достаточно полчаса полежать рядом с тобой. Чтобы ты гладил моё плечо. Обнимал крепко-крепко. Я стану как счастливая кошка. Буду мурлыкать. Перестану думать.

— Секс? На фиг! Пускай подольше его не будет. Лучше — если до итогов ЕГЭ твой Кирилл тут не появится, — отвратительным голосом увещевал меня Танго.

— Ты пытаешься меня убедить в своём отказе от секса на время подготовки к экзаменам? Не верю! Ты всё врёшь!

— Вру, — тут же согласился этот гад. — Но я — это я. А ты, как втрескалась, совсем невменяемая стала.

Они меня убьют, эти знания. Которые впихивают в мою голову, как в помойное ведро. Мне ведь уже всё равно, пригодятся они мне или нет. Скорее всего — нет. Наверняка нет! Они вообще всем без надобности. Покажите мне хоть одного человека, которому в быту пригодилась формула поверхностного натяжения жидкости. Или жизнедеятельность бензола. Вы можете вообразить себе реального обычного человека, который на досуге промышляет синтезом этилбензола или кумола? А в оставшееся время подумывает, а не нагидрировать ли ему немного циклогексана. Вдруг пригодится в хозяйстве.

Точные науки в меня уже не лезут. Понимания нет. Логики тоже — даже женской. Приходится тупо заучивать. Ночью снятся шустрые формулы и исторические персонажи. В которых я ни в зуб ногой. От которых только рябит в глазах и тоскливо на сердце.

Репетитор, который Лев, мгновенно уловил моё настроение и на паре конкретных примеров доходчиво объяснил, как одно историческое событие влияет на последующие глобальные катастрофы. Типа войны. Сразу проклюнулся интерес. Но сейчас не время заниматься анализом причин и следствий. Просто времени в обрез. Дура наша историчка. Если бы она так преподавала свой предмет, я бы захотела стать историком.

Утро принесло первое радостное событие.

— Поплачь. Легче не станет, но, говорят, помогает, — в шутку сердится Кирилл.

Не буду я плакать. Я буду радоваться его возвращению. Я так соскучилась, что при его виде прыгала как полоумный заяц.

Он снова в новой одежде. Ему фиолетовы все экзамены на свете. Он всё продумал. Всё просчитал. Со всеми переговорил. Как он сказал, “всё пучком”. Дурацкая фраза.

И такой жадный до меня — просто сексуально оголодавший. А у меня в голове факты и формулы. Тело само по себе, а мозг о своём думает. Танго неправ — пока не сдам ЕГЭ, секс меня не отвлекает. Невменяемой я была не от секса, а от любви. Делаю вывод — Танго трахается чисто механически. Трах ради траха. Быть может, он вообще не был ни разу влюблён по-настоящему. Или мальчишки иначе устроены.

Кирилл перемен во мне не заметил. Он теперь вообще нюансов не замечает. Чтобы до него дошло, что мне плохо, надо сказать про это в лоб. Напрямую. Лучше написать. Типа — мне плохо! Тогда заметит. И он жутко обижается, если я намекаю на его невнимательность. Злится. Делаясь противным. Даже лицо становится некрасивым. Как у его мамы, когда она изображает королеву, заставшую служанку за сморканием в её церемониальное платье.

За время нашего знакомства он принял как должное мою принадлежность ему. Нормальный инстинкт собственника. Моё новое то, моё новое сё. Кирилл теперь просто помешан на всём новом.

— Мобильник пора менять. Кнопочка один раз западала.

Не исключено, спустя какое-то время посмотрит он на меня и вспомнит, что я его старое, и захочет поменять меня на новый суперусовершенствованный экземпляр.

— Неправильно постоянно покупать всё время новейшие модели!

— Мы так экономику поддерживаем. Иначе откуда у народа деньги будут?

Он не догадывается про мои мысли. Поэтому я ошалеваю. Представляя, как замена меня улучшит ситуацию в экономике. Быть может, даже мировой. Круто!

— А если вы перестанете покупать самое современное?

— Крах! Учёные перестанут изобретать. Производители — производить. А перекупщики и торговля загнутся напрочь. Начнётся тотальный голод.

— С какого перепугу?

— Так нищие жрачку покупать не смогут. Вот и умрут всей толпой с голоду. А виноваты будем мы.

Под “мы” он не меня подразумевает. Это я понимаю прекрасно. С меня экономике отклевать нечего.

Пробыв со мной целый день, Кирилл снова уехал. Я даже не просила остаться. Это бесполезно и унизительно. Не терплю унижений.

А потом начались экзамены. И как-то быстро закончились.

Перед началом боёв за высокие показатели Танго провёл успокоительную беседу:

— Тебе в армию надо? Не надо. Уже хорошо. Ты совсем ничего не выучила? Выучила. Значит, что-то да вспомнишь. Замечательно. А теперь самое главное — ты слишком боишься. А тут я тебе помогу. Легко.

Он водил меня за руку на эти поганые еганутые тесты. Давал таблеточку. Успокоительную. Я так отупела от страха, что беспрекословно запивала её водой из бутылки. И потом он меня целовал.

— Во-первых, ты не умеешь целоваться. Твой Кирилл так тебя ничему и не научил. Во-вторых, дружеский поцелуй ни к чему не обязывает. Получаешь полезный опыт и снятие стресса. Всё. Топ-топ — страус пошёл! Удачи!

И я шла. Мозги отдельно, я сама по себе. Мне приходилось слышать выражение “впал в ступор”. Теперь я знаю, как это. Ощущение ещё то. Немного спасала вера в силу успокоительных таблеток. Почти всех одноклассников колошматило от нервяка. Но не меня.

— А что ты мне за таблетки давал? — спросила я, когда всё закончилось.

— Аскорутин. Отличная женская витаминка. Для кожи очень хорошо. Он уменьшает проницаемость и ломкость капилляров.

— Убить тебя, что ли?

— А ты что подумала? Антидепрессанты? Наркотики? Я не настолько порочный. Я врач по призванию. Когда меня призывают, я — врач.

Танго хватает меня в охапку и начинает крутиться на месте. Как мой папа, когда я была маленькая. Голова кружилась — кошмар! Я чуть не упала, когда он меня отпустил. Хотела сесть на диван, но побоялась промахнуться.

— Целовать больше не буду. Поцелуйчики тоже входили в терапию. — Он обидно лижет мой нос: — Фу! Сопливая!

Пришлось срочно вытереться об его футболку. После чего Танго завопил как оскорблённый бабуин. Погнался за мной. Догнал. Якобы высморкался мне в макушку. Потом мы помирились.

Я и не рассчитывала на продолжение успокоительной терапии. Я же понимаю, что он таким диким способом помогал мне сдать ЕГЭ. Как умел. Но помог же! Теперь передо мной открыты двери почти любого универа.

— Выходит, в ЕГЭ главное не мозги. Мозг он тебе отключал. А что-то другое за тебя сдавало экзамены, — хлопотливо перебирая конфеты, дискутировал Вайпер.

Через неделю или две, я точно не помню, Танго предложил мне попробовать заново пройти эти тесты. Без всяких таблеток-витаминов и поцелуев. Я не смогла. Хотя старалась изо всех сил. Напрягала память. Скрипела мозгами. И мне казалось, что я верно отвечаю. А получилось из рук вон плохо.

Ночью. Стоя у окна. Глядя на мутное небо. Поняла, что всё позади. Я сейчас на нулевой отметке между “до” и “после”. Вспомнила своё самое первое сентября. Монументальный бант на макушке. Который раскачивался при каждом шаге. Мамины вскрики, когда ей чудилось пятно на моих новых белых носочках. Лаковые туфельки. Больше на один размер. На вырост. Шлёпают по пяткам, если быстро идти. Мои робкие надежды на добрых учителей и верных друзей. Которых мне пообещала мама. Я пристально вглядывалась в незнакомые лица одноклассников. Пытаясь догадаться, кто из них мечтает стать моим другом. Учительница была в одном экземпляре. И в её лицо я вглядываться побоялась. Испугавшись неискреннего голоса. Когда нас повели внутрь школы, мне не досталось пары. Столпотворение при входе в класс. Все толкаются. Я пытаюсь сесть с кем угодно. Только не остаться одной! Но я двадцать первая. Нечётная. Сгусток напрасных ожиданий. Стоящий посреди класса. С горячими щеками.

Наверное, тогда всё и началось. Правильно говорят: мы заложники собственного детства.

Зря мама не сказала, что на хорошее в школе лучше не рассчитывать. Правдивость — спасение от разочарований.

Если бы не упрямство и настойчивость моих мучителей, я бы ни за что так успешно не прошла ЕГЭ. Как сказал Сурикат, “еганулась на отличненько”. Даже стишок по этому случаю сочинил. Патетический:


Знаний ноль. Удачи много.

Как кроссворд решил ЕГЭ.

Выхожу я на дорогу

В рваном-драном зипуне.


Танго маленько офигел.

— При чём тут зипун? Глупость какая!

— Дурак ты. Это же классика! Можно и по-другому:


Маленький мальчик экзамены сдал,

Тихо прокрался в глубокий подвал.

Там репетитор к стене был прикован —

Больше не мучить ему бестолковых.


Интересно, а драться они будут?

Вместо драки Сурикат откашлялся и внезапно запел. Тонким протяжным голосом. В ритме вальса:


Тихо в пруду,

Только ЕГЭ не спит.

Ночью ЕГЭ взорвал всем мозги,

Вот и не спит ЕГЭ.

Пум-пум-пум,


— добавил он для убедительности.

— Мрак полнейший. Ты исписался. Где рифма? Где полёт мысли?

Сурикат выдержал паузу и выдал новый шедевральный стих:


Тихо в лесу,

Только не спит весь лес,

В лесу идёт еганутый процесс,

Вот и не спит весь лес.


— Я знаю эти куплеты. Там совсем другие слова, — уличил его Танго.

— Похабные? — догадалась я.

— А то! Но тебе их знать не положено.


На стене объявление. Тот же почерк. Район совсем другой.

“Москва наваристая и аппетитная”.

Определённо — тайна. Определённо — гений. Хоть бы разок его увидеть.


Глава 5


Выпускной без вечера


Первая неприятность — Кирилла срочно вызвали в Москву. И он на выпускном вечере не был. Отчего я чувствовала себя сиротой. У которой отобрали не только всех близких, но и все положительные эмоции. Которых на таких мероприятиях и без того маловато.

Школьный праздник забылся быстро, как страшный кошмар. Забылся потому, что я на него не пошла. Была только на вручении аттестатов. Тягомотина жуткая. Пафосно. Ханжески. Не для нас. Непонятно для кого. Скорее всего, для директрисы. Она обожает быть в центре внимания. Входит в роль телеведущей, по совместительству — доброй мамочки. Только никто ей не верит. Некрасивая плотная баба с дружелюбным взглядом оголодавшей крокодилицы.

Для начала мы опоздали. По моей вине.

Я хотела сделать сама себе красивую причёску. Не хотела отнимать у родителей деньги. Не тот случай, чтобы тратиться. И вообще — надо жить по средствам. Что бы Кирилл ни говорил. По его теории я в тот день оставила мастера в парикмахерской без денег. А также администратора, хозяина, того, кто получает деньги за аренду, за электричество, и даже уборщицу обобрала. Такая я свинья. Блин, я забыла включить в перечень производителей средств по уходу за волосами. Блин. Про воду забыла! Она тоже денег стоит. Целая толпа мною обобранных людей. Крах промышленности. Это я виновата в кризисе, каюсь!

Надо на экономический поступать. Одним безработным экономистом станет больше.

Платье обязывало к оригинальности. Настроение подавленное с утра. Мать нервозная. Митька притихший. Папа довольный. Сияет. Для него выпускной — событие. Даже с работы отпросился. Выклянчил у кого-то видеокамеру. Старого образца. С виду похожа на “Стингер”. Которыми обычно вертолёты вражеские сбивают. Огромная, как у киношников в старых фильмах. Тяжеленная. Чёрная такая. В неё положено плёночные кассеты засовывать. У нас как раз видик подходящий. Допотопный.

— Прогресс. Сейчас у всех кинокамеры маленькие, — весело сообщил папа. — Вчерашнее уже антиквариат. А по мне — отличная техника.

Пока он изучал функции видеоантиквариата, я заперлась в ванной и наводила красоту.

Парикмахер из меня оказался никудышный. В теории должно было получиться что-то стильное. Но мне никто не сказал, что нельзя заливать недосушенные волосы таким количеством пенки и лака.

— Э-э-э-э, ты в таком виде собралась идти? — не желая портить праздник комментарием, спросил папа.

Пришлось наспех заново отмыть голову и быстро высушить феном.

По дороге мы вспомнили про цветы. Я сама их покупала. Выскочила из машины. Ринулась к цветочному киоску. Стою. Жмусь как жадюга. Денег жалко. Директрисе тонну надарят. На фиг они ей в таком количестве? Да и не за что её поздравлять. Особенно мне. Хотела взять те, которые подешевле. Но папу стало жалко. Он хоть в цветах понимает, как в астрономии, всё равно заметит, если у меня букет самый дерьмовый. Купила жёлтые хризантемы. Мохнатые. Прям как моя причёска. Потом видела их на рояле среди стога других букетов. Я не жадная. Но так хотелось их спереть по-тихому и унести домой. Жаль, народу много вокруг толклось.

Лохматая, в красивом платье я неслась по гулкому коридору в актовый зал. Как Золушка, удирающая к своей тыкве.

Следом — папа с видеокамерой наперевес. Как коммандос на опасном задании.

Мама ждала нас где-то внутри начавшегося торжества. Злая, как дворовая собака.

Наш класс сидел у самой сцены слева. Свободных мест там не было. Пришлось сесть у входа. Рядом с умилённой бабкой в ярком платке. По-моему, она ни фига не видела и не слышала. Но была счастлива до идиотизма. Даже плакала изредка.

Папа остался стоять у стенки. Снимал фильм ужасов. Серьёзный и сосредоточенный. Нацелился на сцену, прильнул к камере, почему-то от напряжения сморщил лицо и оскалил зубы. Я хихикнула. Мама со сцены погрозила мне кулаком.

Директриса бубнила за годы заученный текст. Приторно приветливый и неискренний. Учителя делали оживлённо-заинтересованный вид. Не все. Некоторые уже знали о назначении нового директора. Поэтому скептически кривили улыбки. Торжественная часть закончилась недружными аплодисментами.

В перерыве перед вручением аттестатов я решила перебраться к своим. Которые как были чужими, так ими и остались. Нагламуренные одноклассницы даже не хотели подвинуться, чтоб мне было куда сесть. Сначала я немного растерялась. Вроде как в последнее время мы нормально общались. Села за их спинами. Не толкать же? Сижу. Затылки разглядываю. У всех были такие навороченные причёски — жуть. Барокко тихо отдыхает. Локоны, башни, спирали и другие архитектурные излишества из волос. Мальчишки сидели ближе к центру и постоянно ёрзали. Все в строгих костюмах, придушенные галстуками. Вертят шеями, как гусята.

Родители самой полной девочки сшили на заказ платье, которое было ей явно тесно. И, когда она резко обернулась, шов под мышкой лопнул с оглушительным треском. Все захихикали, а у неё шея стала багровая.

Потом я заметила, что все постоянно косят глазами на меня. Наверняка платье заметили.

Оно было явно лучше остальных. Как ни странно, моя причёска тоже показалась удачной. Все решили, что так и задумано.

Аттестат мне выдали самой последней. Хотя всех вызывали по алфавиту. То есть сначала отличников-медалистов. А потом — прочих. Я оказалась самой прочей. Директриса буркнула мою фамилию. Хотела было что-то прибавить. Как всем. Напутственные остроумные слова. Но передумала. Молча толкнула меня корочками. Поскольку все уже устали и хотели праздника, мне никто не хлопал. Папа бы поаплодировал, но у него руки камерой заняты.

Топот ног. Шуршание голосов. Родители недовольны сценарием праздника. Выпить-закусить и — марш в автобус. С глаз долой. Вон из города. Политика такая. Чтоб не было никакой возможности похулиганить.

Из меня никогда не получится актрисы. А жаль. Надо было изобразить волнение. Восторг. Смятение. Предвкушение. Как у всех.

Потолкавшись между чужими людьми, я обнаружила папу.

— Поехали домой, — сказала я.

— А как же застолье?

— Тогда оставайся. Мама постеснялась не заплатить за жрачку. Так что смело топай за ней и съешь, что мне причиталось.

— А автобус? — Папа снова не в курсе событий.

От автобуса удалось отбрехаться, мотивируя тошнотой. Типа меня там укачивает.

— Я вам там всё переблюю, — после такого предупреждения денег больше не требовали.

Родители отправились застольничать. Я в красивом длинном платье вышла из школы и набрала телефон Танго.

— Я так и думал. Предполагал подобный исход. Посмотри в сторону остановки.

Непредсказуемая личность. Знает мою тягу к побегам. Стоит и ждёт меня фиг знает сколько времени. Хорошо, что погода тёплая.

— Жених и невеста! — проорали нам вслед мелкие цветные карапузики.

— Да. В таком платье можно и в загс, — согласился Танго. — И что — даже шампусика не глотнула? Ну и дура.

— У меня от него голова трещит, — я взяла его под руку.

Я так даже с Кириллом не ходила. Он меня за руку всё время брал, как маленькую.

— Хорошие детки, — криво усмехнулся Танго.

Мы прошлись по самым людным улицам. Медленно. Чтобы я в полном объёме ощутила свободу от школы. Когда стало прохладно, Танго накинул мне на плечи шёлковый пиджак.

— Откуда он у тебя?

— С выпускного, вестимо. Храню как память обо всём этом счастье.

У Танго сегодня круглые чёрные очки на затылке. Ненастоящие. Для меня он принёс очки с пластмассовым носом. В подарок. Я тоже нацепила их на затылок. Нас фотографируют со спины. Даже просят остановиться. Народу нравится. Нам — тоже. Это весело.

Мама вернулась гораздо позже отца:

— Нам всем цветы раздали. Сестра себе все розы забрала. А мне вот что досталось.

Мы с папой переглянулись и долго хохотали.


Новое объявление. Совсем недалеко от моего дома.

“Получается мы оба здесь были”.

Я уже его люблю. Правда! Кто он? А?


Глава 6


Как можно влипнуть по неопытности


Мне рассказали, как оторвались одноклассники на выпускном. Тотальное безобразие вперемешку с подлостью.

Они сначала отсидели обязаловку с учителями и предками. Ели. Фотографировались. Взрослые долго и проникновенно декламировали загодя приготовленные тосты. Которые запивали соком и лимонадом. Выпускники наелись, наслушались и заскучали. Отчего часто бегали в туалет покурить. И глотнуть спиртного. Кто-то из нашего класса надымил травой. И его застукали. Физрук недолго думая макнул придурка башкой в унитаз. Он всегда так поступает. Незаконно, но действует безотказно.

Классная попыталась потанцевать “по-молодёжному”. Сломала каблук, дотанцевала босиком. Все ей хлопали. За самоотверженность. Интересно, почему учителя именно на выпускном вечере вдруг решают “вспомнить молодость”? Ни днём раньше?

Потом одноклассников погрузили в автобус. И повезли кататься. Предполагалось, что они будут дружно петь песни и громко смеяться. Как-то так. Ура-ура — мы милые


убрать рекламу







невинные детишки.

Но у них с собой было.

Половина просто вырубилась от усталости. А те, у кого было, резво начали нагружаться выпивкой разного сорта и качества. Из закуси — несколько бутербродов и пакет с расплющенными пирожными.

Те, кто знал толк в выпивке, моментально просекли, что наша тихоня Галочка пить не умеет. Естественное желание — исправить этот дефект. Для всеобщего развлечения. После второго стакана водки у Галочки остекленели глаза, и она начала резвиться.

Ирку Галочка давно бесила. Независимая и безропотная золотая медалистка. Немного спесивая. Типа я знаю, что умнее всех. У Ирки — тоже золото, но явно незаслуженное. Запрограммированное директрисой. А у Галочки — выстраданное годами. Когда им медали выдавали, кто-то пошутил: “Красавица и чудовище”. Хрень собачья! Галочка не некрасивая. Она неяркая. А скромность перестала быть достоинством. Скромность теперь типа дефекта. Ирка её так и звала — “дефектная”. Я её как-то за это сумкой по башке треснула. А она мне в волосы вцепилась. Но это давно было. В последние два года мы были каждый сам за себя.

Так вот, Ирка сообразила, что у Галочки от градусов сносит крышу. И решила придать сносу крыши нужное весёлое направление. Мальчишки её в этом деле активно поддержали.

Пустая трасса. Ночь белая. Тишина и покой. Даже птицы дрыхнут. Водителю тоже поспать охота. Его достали выпившие подростки, которые лезут порулить. Он поддался на провокацию и разрешил часок побеситься на полянке в лесу. Те, кто вышел, сразу начали курить. Даже те, кто не курил ни разу.

Вместо костра — свет фар. Но музыка была. И они под неё скажем так… плясали. А можно сказать — бесились. Водила поглядел немного. Плюнул. И устроился поспать прямо в кабине.

Ирка забралась на большой пень и кривлялась, изображая стриптизёршу. Активно подзуживая Галочку на то же самое. Мальчишки начали хлопать и вопить “вау-вау-круто!” и “давай-давай!”. Наша осмелевшая тихоня разошлась не на шутку.

В разные стороны полетели туфельки. Которые так долго выбирала мама. Потом настал черёд длинного платья. Которое никак не хотело расстёгиваться под непослушными пальцами. Тут пригодилась Ирка. Она даже помогла стащить платье через пьяную Галочкину голову.

Они упали. Им помогли встать. Галочку в одних трусиках затолкали на пень. Вихляясь в танце, она сама стянула трусики и долго крутила над головой. Потом они улетели на голову кого-то из мальчишек. Тот срочно сунул их себе в карман. Как трофей. Как доказательство чужой глупости.

Результат Иркиной шутки — все от души нафоткались с голенькой Галочкой в разных изобретательных позах. Она не сопротивлялась. Ей всё это казалось безумно весёлым, а она сама — жутко привлекательной и сексуальной.

Водила продрал глаза. Понял, что детские игры перестали быть таковыми. И начал сгонять это стадо обратно в автобус. Галочка попыталась засунуть руки ему в штаны и лезла целоваться. Он пришёл в ужас, но платье отыскать не сумел. Мальчишки в нём пофоткались, а что от него осталось, выбросили куда-то в канаву. Зато обнаружились туфли.

Галочка решила, что она балерина, и попробовала изобразить ласточку. Начался массовый ржач. Который можно остановить только тонной воды из пожарного брандспойта.

Видя их наглые, довольные рожи, водитель озверел. У него у самого дочь примерно такого возраста. И он не первый день на свете живёт. Он сразу въехал, что произошла какая-то мерзость. Единственная здравая мысль в такой ситуации — не потерять контроль над собой и нечаянно не прибить ржущего урода. В тюрягу никому не охота.

Отдав невменяемой Галочке свой пиджак, матерящийся водитель рванул в город. Выгнал притихших ребят у школы, а Галочку повёз к её дому.

Оставшись одни, все сразу начали сравнивать, у кого снимки круче.

Галочке стало плохо. Переблевав салон автобуса, она обмякла как мёртвая. Мир прыгал из стороны в сторону и норовил ударить Галочку небом по голове. Ей уже не было весело. Ей было никак. Но происходящего она пока не понимала. Мысли улетучились. Остались инстинкты. Выжить. Неважно как. Пусть даже желудок вывалится через горло. Главное — выжить.

Родители Галочки, сгорая от стыда, уволокли зелёного ребёнка домой и радовались, что соседи не видели их позора.

Утром все кому не лень могли полюбоваться на фотки с праздника. Парадные и ночные. Галочка про это дело узнала последней. Она дня три в себя приходила.

— Как это? — кричала моя мама, когда мы случайно наткнулись на безобразные снимки.

Я сама офигела. Сижу, по просьбе мамы показываю ей фото, выложенные другими родителями, а тут такое!

— Она такая смирная девочка! Кто бы мог подумать!

— Мама, ты на её глаза погляди. Она же угашенная вусмерть.

— Что у трезвого на уме, то у пьяного…

Неужели мама реально верит, что Галка в здравом уме мечтала такое сотворить? Мама верит — её не переубедить.

— Нет. Тут что-то не так! Недаром говорят, в тихом омуте черти водятся, — проникновенным голосом говорила мама.

— Да перестань ты эту подлость рассматривать!

Не послушав моего совета, она принялась читать комментарии под снимками. Вот дура.

Я спряталась в ванной. Включила воду. Типа я тут моюсь. Взобралась на край ванны поближе к вентиляции и покурила. Дым аккуратно затягивало в решётку. Меня трясло. Просто колбасило. Мне непонятно, как Галка теперь будет жить? Мы все из одного района. И на неё будут показывать пальцем и хихикать в спину. Кто-то фальшиво посочувствует. И все будут думать, как моя мама. А по сути всё произошедшее — обычная подстава. Состряпанная очень подлыми людьми. И поддержанная равнодушными. Теми, кто всё видел и не прекратил. И был “как все”. То есть ржал и фотографировал.

Жаль, что я не поехала. При мне такого бы не случилось. А если бы я поехала и уснула, как некоторые?

Сигарета кончилась. Я утопила окурок в сливе ванны. Надеюсь, он трубу не засорит.

Мама продолжала смаковать снимки. Сопровождая просмотр громкими фразами “какой ужас” и “а этот-то, этот что вытворяет!”.

Меня там не было, но я чувствовала себя соучастницей преступления. Тем, кто не предотвратил. Смалодушничал.

Рассказала Кириллу.

— Не фиг было надираться.

Рассказала Танго.

— Все мы хоть раз влипали в историю по пьянке.

Рассказала Сурикату. Тот ничего не ответил, но каким-то образом уничтожил фотки из альбомов. Их снова выложили, но уже меньше, и комментировать никто не стал. Сенсация приелась. Сурикат снова всё удалил. Новых не появилось. Говорят, что часть особенно красочных фото перетырили случайные зрители. И покидали во всякие скандальные группы. Теперь Галочка прославилась на всю страну.

— Скоро всё забудется. Только кто поподлее помнить будут.

— Она тоже будет помнить.

— За науку надо платить. Зато теперь она знает, что ей пить нельзя категорически. Прикинь, если бы это была другая компания и её бы трахнули? Или сначала трахнули всем коллективом, а потом убили?

В чём-то Сурикат прав. Только Галке от его правоты ни холодно ни жарко. В моём понимании то, как они с ней поступили, — не лучше изнасилования.

Я долго думала, стоит ли пойти поговорить с Галкой. Видела её на улице. Вместе с отцом. Они куда-то спешили. Галка демонстративно отвернулась и в ответ даже не поздоровалась. И я прекратила попытки встретиться для разговора.


Ещё одно объявление. Наклеенное тем же человеком. Во дворике на какой-то немыслимой будке для электричества.

“Да я тот самый который когда то что то”.

Я уже нервничаю. Про него никто не знает. Ничего!


Глава 7


Переезд в другую жизнь


Всё так изменилось, что самой странно.

Снова начала вести дневник. Решила записывать события, а не мысли.

Первым событием стал семейный совет в расширенном составе. Отец, мама и дядя. Ну и я — куда ж без меня?

Прения сторон обошлись малой кровью. Два на два. Я и дядя против родителей. или — “за”. Теперь все довольны, хоть и ворчат.

Сборы получились до смешного быстрыми. Заглянула в ящики стола. Ужаснулась. Сколько я всякого говна напокупала на карманные деньги! Кучи неисправных вещей. Преимущественно китайского производства. Одних наушников штук десять. Надо выбросить. Потом. Как-нибудь.

Две спортивные сумки плотно упакованы. Последний взгляд на опустевшую комнату. Не верящий взгляд Митьки “неужели всё это теперь моё?”. Твоё. Обживайся. Владей. И будь счастлив. Так я перебралась в другой район. Мама называет его “престижный”. До сих пор не пойму, почему.

Очевидные плюсы переселения: много нового и незнакомого, друзья под боком, метро близко. Главное — меня тут пока не достают расспросами о прошлой жизни. К преимуществам отношу просторную комнату, которая безоговорочно моя. Из окна вид на туловища берёз, за ними — дом. Окна в окна, но на изрядном расстоянии.

С дядей пересекаемся за завтраком и ужином. У него имеется привычка принимать пищу только на кухне. Которая в три раза больше моей предыдущей конуры. Трапезная уютная, оснащена бытовой техникой по полной программе. Есть телевизор.

Дядя — вдовец и раб привычек. Я приноравливаюсь понемногу быть кухаркой и чистюлей.

Первое время так непривычно было. Тихо. Дом с толстыми стенами. Никого не слышно. И улицу не слышно. Даже спать не могла. Хотя, может, это из-за кровати. Дядя купил мне лежбище, предназначенное для активной пары новобрачных. В первую же ночь я во сне грохнулась на пол. Сказалась привычка знать, что стенка справа и рядом. Напуганная, сначала спала в углу у стенки. Как мышь в норе. Потом привыкла и перебралась в центр. Теперь не сворачиваюсь калачиком. Раскидываю конечности на манер морской звезды.

Позвонил Кирилл. Из Москвы. Он снова там. Я тут. Ему не хочется возвращаться. Он не перестаёт звать меня к себе. Зачем? Что я там стану делать? Ведь все его предложения на уровне разговоров.

— Ну, снимешь квартиру. Будешь учиться.

— А жить на что?

— Здесь за книги больше платят…

— Ты уверен?

— Ну, работать пойдёшь…

— Я сама как-нибудь, ладно?

— Ну, у меня жить невозможно. Я мать спрашивал. Она как-то без энтузиазма отнеслась…

— Не боись. Я не приеду.

Такие вот разговоры. Бабушка их пустопорожними называла. Так оно и есть.

Он даже не интересуется, как я живу. Начинает сразу говорить про свои новые приобретения. Какую ему крутую тачку папа собрался купить. Про шмотки какие-то фирменные. И ещё какую-то чушь. Мне неинтересную.

Его словно подменили. Наверное, там всё иначе. Другие ценности. Слово какое глупое, “ценности”.

И при всём при этом он умудряется гордиться знакомством со мной. С известной, блин, писательницей. Глупость какая. Меня нет. Я фантом. Я обычная девчонка. Каких много.

— Ты того, не обижайся. Мне пора тут с одним типом пересечься. Я потом перезвоню.

Мне казалось, что любовь может только расти. Становиться сильнее. Её должно быть много. Мы же действительно любим. Но уже научились быть отдельно. Я со своей половиной любви. Он — со своей. Пока самое замечательное — это встречи. Прощаний не бывает. Он говорит “пока”, быстрый поцелуй. И всё. Я не провожаю его на вокзал. Он — против. Я — тоже. Одного раза хватило. Тогда он не уехал. Не получилось оторваться друг от друга. Но есть слово “надо”. И я с ним считаюсь. Ему “надо”. А я здесь одна. Но уже месяц не плачу, когда он уезжает.

За две недели после переезда успела понравиться всем местным бабкам. Так. На всякий случай. Мало ли что. Да и дяде приятно. Он тут не последний человек. Его все уважают. Старожил. Интеллигент. С такими считаются. И мне приходится соответствовать. Трачу не менее получаса на: “Здрасьте. Как здоровье? Маньяка не видали?” Про маньяка тут все говорят. Я сначала не поверила, а потом у дяди спросила. У него знакомый чин в милиции. Действительно, маньяк есть. Шастает по разным углам города. Иногда маньячит в нашем (вот — уже называю район нашим) районе. Пока никого не убил. Одни попытки изнасилования. Тискает потенциальных жертв. На большее его не хватает. Кризис. Сейчас всё несовершенное. Даже маньяки. И за это им отдельное спасибо.

Когда встречалась с Танго и Сурикатом, рассказала им про маньяка. Ребята решили отловить шизоида и кастрировать. Для стопудовой гарантии. Даже секатор в садоводческом магазине купили. Потратили два вечера, напугали несколько нариков и одного вора. Попали в ментовку за подозрительное поведение. Теперь измышляют новый настоящий План.

Присоединившийся Вайпер предложил ловить на живца. Но ни один из нас по возрасту не подходит. У маньяка педофильные наклонности. Он клюёт только на детей. Танго хотел было отбашлять знакомому карлику. Но тот послал его куда следует. И правильно сделал. Маньяк больной не на голову. Его на карликах не проведёшь.

Ночью вдруг набрела на страшную мысль. Даже сон куда-то делся. Только что буквально рубило. Глаза слипались. А теперь сижу на кровати и уснуть не могу.

Дядю все уважают. Про это я уже говорила. Я из кожи вон лезу, чтоб его не подвести. А маму? Кто её уважает? Никто. С ней никто не считается. Может, поэтому она так рвётся руководить мной? В смысле — рвалась. Жаль, что я в психологии ничего не понимаю. Надо с кем-то посоветоваться.

На этой светлой мысли я успокоилась. Уснула. Снился Кирилл. Такой красивый. Такой нежный. Утром я про маму даже и не вспомнила. Потому что всю ночь во сне плакала. Мне казалось, что Кирилл теперь чужой. И пора привыкать к этой мысли.

Проснулась и перво-наперво начала твердить волшебное заклинание: “Куда ночь, туда и сон”. Меня бабушка научила. Чтоб плохие сны не сбывались. Помогает.

Утром, во время чистки зубов, меня всполошила странная мысль. Совсем из другой оперы. Почему все хотят пронзительных сюжетов? Таких, чтобы дух захватывало? От тоскливой монотонной будничности? Пережить вместе с горем то, от чего обкакаешься в реальности? Нате вам сюжет.

Жил-был мальчик. Красивый и умный. Все завидовали его родителям. Потому что послушный и вежливый. И спортсмен к тому же. И вот он шёл по улице. И увидел бегущую девушку. Длинные волосы развевались на ветру и всё такое. Красивая девушка удирала от злобных бандитов. Мальчик кинулся ей на помощь. И спрятал у себя в квартире. Они за день успели полюбить друг друга. А бандиты отловили его и стали пытать. Долго. Мальчик был мужественный и героический.

Когда ему отрезали палец, он молчал. Они отрезали ему все пальцы. Но он молчал. Тогда они отрубили ему руки. А потом ноги. Но он молчал. Они содрали с него кожу. Даже на голове. Выкололи глаза и отрезали нос. Но он всё молчал. А потом девушка сама пришла к ним. Оказывается, она просто задолжала им немного денег. И теперь продала ноутбук мальчика и решила вернуть долг.

Не захватывает? И меня тоже.

Меня захватывает только то, что испытала я сама. Или могу испытать. А то, что за этой гранью, мне фиолетово.


Объявление.

“Нет дружи только со мной”.

Как жить? Я мечтаю встретить этого таинственного писателя.

И все объявления в разных районах.

Никогда мне его не найти.

Горюю.


Глава 8


Праздник


Мальчишки запоздало, но решили отметить все мои праздники скопом. И мой переезд в том числе. Подарок один на всех. Самый подаристый подарок. Теперь у меня есть щенок! Чау. Чёрный. Большой мягкий колобок. С вредным характером. Писает только в туалетик. Лапа такой! На описанную газетку смотрит как на гадость. Хорошо, что почтовый ящик забит рекламой. Теперь для неё нашлось применение. Пописает, а кучку кладёт рядом. Прямо на пол. Заразочка какой!

Теперь я ассенизатор. Учусь не морщиться при виде украшений на полу.

Мальчишки вели себя как коты. Сначала обошли все помещения, знакомясь с моим жилищем. В отличие от котов, ничего не пометили.

Танго припёрся в зелёном шёлковом галстуке на голое тело и узких клетчатых джинсах кофейного цвета. Вместо пиджака — белый фрак. Галстуком он хотел выразить уважение к дяде. Которого не было.

Он что-то где-то проектирует. У него — сроки.

— Теперь мне можно носить любые шмотки. Вайпер считает, что благодаря некоторым писакам бы больше не эмо. Придётся придумывать свою, блин, субкультуру. К моему фраку необходим достойный головной убор. Подал объявление “куплю цилиндр”. Пока предложили штук двадцать от машин.

Завязалась психопатическая дискуссия. Мне тоже перепало. Обзываются. Снова я во всём виновата. Рыжие всегда всем мешают жить.

— Нехалосенький мальчик! А как же идеалы? — вопил Вайпер, слегка подпрыгивая от злости.

Я его понимала. Он только что создал суперную эмовскую причёску. Поверьте, с его волосами это подвиг. На неё ухлопано три тонны лакокрасочных изделий как минимум. И времени вагон. Такой чудовищный стал. Жуть. У него лицо из волос, словно из засады, выглядывает. Как бабуин из веника.

— Пли-и-из! Народ. Не трогайте убогого, — придурочно стонал Сурикат, — наш Вайперёныш обзавёлся маасенькой слааадкой эмочкой. Спасибки всем за внимание!

— Которая думает, что ему семнадцать, и он похож на солиста “Токио-отель”? — веселился Танго.

На солиста этого отеля среди наших знакомых похожа только Кирена.

Вайпер сник. Все знали его привязанность к мистификациям. Но не до такой же степени. Влюбить в себя по переписке — это даже для него чересчур. Неужели и вправду чужую фотку пришпандорил?

— А она что, этого голубчика в лицо ни разу не видела? Вайпер! Где фотку надыбал?

— Где взял, там уже нет.

— Он Кирену сфоткал и выдаёт её за себя.

Гробовое молчание. Все срочно пытаются осмыслить информацию. И она упорно не укладывается в голове.

— Ты что, извращенец, девчонок на девчачье фото ловишь? — Я первой нарушила тишину.

Кретинизм, однако.

— Вопрос века! Майк Мюллер похож на Билла Каулитца или нет? И после всего этого мы ещё эмо? — прокряхтел Сурикат откуда-то из-за стола, под которым он беззвучно смеялся.

— Ребята! Что-то с нами не того… Мы так верили… — Танго замялся.

— …В идеи родной системы. В торжество справедливости… — стонал Сурикат.

— О! Слава вам, наши штопанные мишки и розовые шнурки! — продолжил выть Танго, валясь на колени.

— Достали! Как вы меня все достали! — злобно плевался косматый Вайпер.

— Я всё понимаю. Есть разные извращенцы. Но чтоб такое!

— Не бейте мух! Они — как птицы! — истошно завопил Сурикат.

Когда Танго стал молиться на дорогущие кеды Вайпера, смешно стало всем. Потому что мой щенок кидался на чёлку молящегося и кусал её с диким рычанием.

— Всё. Признаюсь. Мне надоело, что каждый день меня называют педиком. Точнее, мне надоело бить в морду каждого, кто меня так называет. Я хочу размножаться. Я рву оковы… Что умолкли? Кто не со мной — тот против меня.

Тут приуныл даже Сурикат. Таким Танго мы не знали.

— Какой ты пафосный, — неуверенно промямлил Вайпер.

— …

— И материшься, — обиделся он на Танго.

— Извини. Пардон. И вообще, мне не нравятся тощие визжащие малолетки. Мне нравятся девчонки с вот такими сиськами…

Все дружно уставились на меня. Потом сделали вид, что ничего не произошло. И вцепились в моего щенка. Тот, где играл, там и уснул. А они его разбудили. Он струсил от такого обильного внимания и удрал ко мне. Вот так!

— Ты, того, не обращай внимания. Мы все тебя любим, — сдержанно заметил Сурикат.

На Вайпера было жалко смотреть. Он так давно носился с великой идеей эмо, что немного на ней свихнулся. Даже я это понимаю. Только страдать он долго не умеет. Ему есть чем утешиться. Кроме того, он ренегат. В отношении собственных убеждений. Сам меня отговаривал от покупки кедов. А в чём сам ходит?

Праздник прошёл без заметного урона для квартиры. Даже Сурикатище взял себя в руки и не выпендривался особо. Только салату оливье руками поел. И щеника моего всё подкармливал. Пока тот блевать не начал.

Пришлось изучить пособие по уходу за чудом-юдом. Не пёс, а вегетарианец. Что хавают все собакены, ему яд. У него что-то навроде аллергии на животный белок. Мясо давать можно, но мало. И только говядину. Зато рыбу — ешь до отвала.

— Надо же, мелкий, а храпит, как все бурлаки с Волги. И с носа всё время капает, — умилялся Вайпер.

— Люди! Мы самые живые на этой земле. Надо этим срочно пользоваться, — заявил Сурикат и снова принялся за еду.

Стол, слегка растерзанный в смысле угощений. Танго, Вайпер и неунывающий Сурикат. Три недобогатыря. Только Вайпер остался мешковатым. Сурикат и Танго всегда были крепкие товарищи. Бицепсы там всякие качали… Какие же они эмо-бои? Им бы на ринге кикбоксингом баловаться.

Я не могла оторвать глаз от пёсика. Такой пушистый, весёлый! Играет, носится по квартире как заводной. Иногда от переизбытка чувств писнет лужицу и дальше мчится. А потом упадёт на пузико, ножки задние вытянет. И спит. А пяточки какие! А носик! Чудо какое!

Так что теперь у меня всё заново. Кроме друзей и проблем. Главная — Кирилл. Но он бывает в городе в неделю не чаще двух дней. Остальное время “дома”, то есть в Москве. Сплошные прощания-встречи. Как они меня выматывают! Сначала я тосковала. Потом не очень. Наверное, скоро совсем привыкну. К любви урывками. Каждый раз приходится привыкать заново.

Сурикат предложил мне вступить в группу. Собака напрокат. Оказывается, и такое бывает.

— Ты только послушай! Тут обучают управлению собакой в городских условиях и много ещё чему. Занятия всего два раза в неделю в удобные для тебя дни. Самое то для начинающего собаковода.

Я отказалась.


Праздник души — новое объявление.

“Ну вот нашёл ты смысл жизни и чего?”

Это родной брат Амели. Я почти уверена, что это “он”.

Никакой информации о человеке. Как быть?


Глава 9


Как Сурикат стал парикмахером. И его за это не убили


Мать звонит в дверь. Чтоб сказать мне, что я обязана звонить ей хоть раз в неделю. Мне кажется, что теперь, когда она не под боком, я сумею её полюбить. Надо только определиться — за что. Пока убедительных аргументов нет. А безответной любви я уже наелась. С меня хватит.

Странное дело — я должна быть довольна собой. Почему же так тошно? На душе шкряб-шкряб. Про что ни вспомнишь, настроение портится. А вспоминаются одни гадости.

Позвонил Сурикат. Шестым чувством просёк, что со мной не всё нормально. Приволокся сам и притащил Танго. Теперь я вижу, как они изменились. Повзрослели, что ли? Ведут себя, как и прежде, только изредка то словечко новое, то мысль чужая. Пока я доучивалась в школе, мы нечасто встречались. Танго всё время был занят. Никто не знает, чем.

Щенок обтявкал гостей. Обнюхал и успокоился.

Сурикат поворачивался перед нами, демонстрируя свою неземную красоту.

— Зацените! Причёска — супер! Кто хочет такую же? — У него появилась знакомая парикмахерша.

Она сделала его дурную башку вполне ухоженной. Сурикат утверждал, что теперь умеет стильно кромсать чёлку. Танго купился и отдался на растерзание. У него волосы так отросли, что ниже шеи стали. Просто грива лошадиная, а не чёлка. Сурикат выудил из сумки специальные ножницы, бритву опасную и блестящую расчёску. Поклацал в воздухе ножницами для важности и приступил к работе.

Хорошо быть зрителем в момент обострения инквизиторских пыток. Танго почти сразу просёк, что дело швах. Но Сурикат уже отхватил клок, и надо было срочно выравнивать нанесённый урон. Пол украсился стожками волос. Сурикатище скакал вокруг клиента, подбадривая себя невнятными выкриками.

— Бритву далеко не убирай, — сумрачно попросил Танго.

Он пока не видел себя в зеркале, но справедливо предположил, что, раз на полу волос много, бритва ему пригодится. Чтоб перерезать мастеру глотку.

— Хошь, стих прочту? Не мой, но жутко позитивный.

— Не надо, — попросила я на всякий случай.

Но он всё равно прочёл:


— Однажды я пошёл на пляж.

Пошёл на пляж и взял гуляш.

Гуляш несвежим оказался,

И на пляжу я обосрался.


Танго даже не улыбнулся. Я — тоже. Не смешно. Позитива — ноль. Не дай бог так влипнуть.

— Ты даже моложе выглядеть стал, — бодро оценил Сурикат, отступая на пару шагов.

— Как карапузик? — Танго решительно прошагал к зеркалу в ванной.

Нежно, почти ласково Сурикат обтёр инструмент салфеткой и сноровисто упрятал обратно в сумку.

— Если бы не твои стихи, я бы убил тебя без сожалений. — Теперь Танго выглядел как эмо с обложки гламурного журнала.

Польщённый Сурикат глянул на меня. Пожав плечами, я решила не хвалить его. А то ещё на мне тренироваться вздумает.

Глядя на них, мало кто догадается, что эти два обалдуя учатся в технических универах. Они только выглядят, как придурки полные. Танго рассказывал, что поначалу от его вида преподы шарахались. Сурикат вообще оказался гениальным дарованием. Но от нас скрывал свои успехи. Опасался выйти из образа хронического раздолбая. Глупо, правда? Что с того, если мы узнаем про его достижения в учёбе? Так нет — тихарился. Вон Вайпер не скрывает, что он чуть ли не самый лучший на курсе. Врёт, наверное.


Снова объявление.

“Всё такое прямо уф”.

Рыдаю от зависти. На большее не способна.


Глава 10


Из дневника Танго


Что за времена? Какую книгу ни возьмёшь почитать — у всех, блин, обеспеченные родители. Лажа полная. Откуда они берутся? Я про предков этих мифических. У меня вот, например, мать совсем малообеспеченная. Не нищая, конечно. Перебивается от получки до получки. Когда пить начинает — денег хватает на неделю.

Я как-то разозлился и купил матери норковую шубу. Чтоб шла она, значит, по улице, и все думали — какая обеспеченная тётка. А я сын этой обеспеченной тётки. Типа того.

Долго выбирал. У матери такая фигура наросла за последнее время, что не сразу отыщешь нужный размер. Денег мало, а толстеет за год на пять кило. Странно. Обычно алкоголички тощие.

Итак, купил, подарил. Она молча померила. Рукава немного подогнула. Нормальное пальто. Мне понравилось! А назавтра она её в комиссионку сдала. А мне теперь кредит выплачивать. Маразм полнейший. Шубу чужая баба таскает и наверняка радуется, сука, что задешево купила. А я в полнейшей…

Теперь по ночам грузчиком подрабатываю. Йогурты гружу. Днём учусь, вечером работаю, как и раньше, на отгрузке куриных тел. Ночью — шубу отрабатываю. Никакой личной жизни и обеспеченных родителей.

Главный по курам говорит, что фабрике скоро каюк. Что за хрень такая нездоровая? Как можно сгонобобить птицефабрику? Самый ходовой продукт.

Йогуртовая халтура тоже накрывается. Как отдавать кредит — сам не знаю.

Подобрал на улице собаку. Кобеля. Куриными ластами кормить буду. Когти состригу — и в кастрюлю. В смысле — лапы без когтей. В кастрюлю. Не собаку же.

Назвал зверя Тузиком. На большее он не тянет. Рожа — как старый ботинок со шнурками в разные стороны. Жрёт много. Мать сказала гнать его в шею. Её блохи покусали. Пришлось Тузика мыть. Он чуть не издох от стресса. Блох и правда было много. Они на пене здорово заметны. Как чёрная икра на масле.

С работой пока всё нормально. Не гонят.

Настроение: поганое.

Хочется: секса.

Слушаю: собачий лай и “Лесоповал”. Который на всю громкость врубила мамаша с друзьями.

Пора сваливать отсюда. Надо поговорить с Сурикатом на предмет снятия квартиры. Или размена моей.

На первой прогулке пёс Тузик свинтил в неизвестном направлении. За блохами, как пить дать.


Глава 11


Как мы с Сурикатом стояли в очереди


В принципе, дело давнее, но мне тут вспомнилось, как мы с Сурикатом ходили получать паспорт. Он слегка запоздал с этим делом. Всё сфоткаться не мог. Но потом собрался, и мы долго удивлялись, как жутко он выглядит на этой паспортной фотографии. Просто отвратно. Как будто его на ежа посадили, а кричать нельзя.

Я за компанию пошла. Типа на разведку. Чтоб знать, что там как происходит. Мне на следующий год тоже паспорт получать. А Сурикат только рад. Ему одному скучно было идти.

Паспортный стол располагался в отдельном ментовском здании. Вход сбоку. И очереди метров сто. В общем, пришли мы. Стоим на улице. Мёрзнем. На Сурикате шапка была самовязанная. Чёрная. Он свитер распустил и связал как сумел. Получилось не очень. Как будто у него голова огурцом. Причём огурец — полуметровый. И эта поганая шапка всё время елозила на Сурикатовой голове. Сползая на глаза. У него и так обзор ограничен чёлкой, а тут шапка. Из-за которой он как слепец. Но руками поправлять шапку ему не хотелось. Он головой всё время тряс. И от этого чёртова шапка совсем сползла ему на лицо. Пришлось его за руку держать. Чтоб знал, куда идти.

Потом двери открыли. Кто это сделал — непонятно. Открыл и понёсся с топотом в какой-то кабинет. И правильно сделал. Иначе из него бы гербарий сделали. Народ толкался и норовил пролезть вперёд. Со стороны могло показаться, что в здании раздают как минимум деньги. Все давились и мечтали оказаться в первых рядах.

Я с трудом ввела Суриката внутрь и сразу загнала его шапку на затылок. Он огляделся. Поводил носом, нюхая воздух. Пахло людьми. Которые специально не мылись неделями, предвкушая поход за документами. И ещё они злились, и от этого запах усиливался.

Сурикату стало скучно. И он попросил у меня тушь для ресниц. Чтоб скрасить негатив от шапки и убить время. Стоит. Глаз красит. Я смотрю по сторонам. Толпа плотная. Все глазеют на Суриката. Одна тётка не выдержала и толкнула Суриката под локоть. Нарочно. И он размазал тушь по лицу.

— Мадам, вы пинаетесь, — вежливо намекнул Сурикат.

— На, мальчик, пользуйся, — съехидничала тётка и подала Сурикату поюзанную губную помаду.

Сурикат посмотрел на помаду как на что-то крайне опасное. Но взял. И, протискиваясь сквозь толпу, потопал к стенду. На котором было что-то умное написано. И нарисовал помадо


убрать рекламу







й кривое сердечко.

— Ты что хулиганишь?! — закричали сразу два человека.

— Сотри немедленно!

Сурикат провёл пальцами по сердечку и размазал его сверху вниз. Испачкав пальцы. Отчего ему стало неприятно и грустно.

— Вот гадёныш!

Он шёл, подняв руку, словно у него кровь шла. И он боится испачкать народ. Все отшатывались. Хоть тесно там было.

— Я извазюкался, — серьёзно сообщил он мне.

Пришлось искать платок.

Но тут наша очередь подошла. Суриката втолкнули за дверь. Потом кто-то гаркнул, и его снова вынесло обратно.

Оказывается, там была не просто толпа, а две очереди. И мы стояли не в ту.

У второй двери кроме нас было четыре настоящих бандита. Которые немедленно уставились на Суриката как на фиг знает что. Сурикат сполз по стене и присел на корточки, разглядывая напомаженные пальцы.

Бандиты сели тоже. Чтоб получше его рассмотреть.

— Брат? — компанейским голосом спросил один у меня.

— Не-а.

— А кто?

— Сурикат. — Честность прежде всего.

— Типа придурок?

— Нет. Он умный, — решила я заступиться за Суриката.

— А что он типа делает?

— Думает.

Мой ответ показался мне коротким, и я переспросила:

— Сурикат, ты думаешь?

Он кивнул. Или просто поправлял шапку.

— О чём? — Натуральная заинтригованность бандита меня поразила.

— Ты о чём думаешь? — пришлось выступать в роли переводчика.

Бандит, что позлее, пытался вглядеться в глаза Суриката.

— О смысле жизни.

— Обдолбыш? — Предположение показалось мне оскорбительным.

— Да нет, что вы! Он нормальный.

— Педик?

— Нет!

— Врёшь. У него глаз накрашенный.

Ну как с ними разговаривать? Совсем ничего не понимают.

— Точно — не педик!

— Клоун?

— Нет, — я начала сердиться.

— Типа выпендривается?

— Не знаю я!

— Чего орёшь?

— Нервничаю. — Мой ответ всех устроил.

— Я бы тоже нервничал, — поглядывая на Суриката, решил тот, кому пора было получать паспорт.

— Ну как, нашёл?

— Что?

— Смысл жизни?

— Нашёл, — грустил Сурикат, таращась в пустоту бессмысленными глазами.

— Я тоже искал один раз. И ни хрена не нашёл, — хрустя суставами пальцев, признался бандит.

— Просто надо знать, где искать, — заметил Сурикат голосом ёжика в тумане.

— Он программист, — зачем-то уточнила я.

— А! — счастливо проворчали они хором и больше нас глупыми вопросами не беспокоили.

Когда мы вышли, я не удержалась и спросила, а что за смысл он нашёл.

— Тут, собственно, не один смысл, а целая цепочка прослеживается. Наши предки проводили полжизни в очередях. И для них смыслом стало что-то достать. Кто достал, тот король. А теперь очередь только на кладбище. И вопрос один: по какому рангу тебя закопают.

— Ужас какой. Даже слушать не хочу!

— То есть смысл в том, — невозмутимо бубнил Сурикат, — что мы его потеряли. Мы — бессмысленное поколение. И от нас все чего-то ждут. Бессмысленного, но материального. Налогов, достижений, вскапывания земель… По их идее, для нас смысл в жизни должен равняться деньгам. Мы просто обязаны мечтать о деньгах. Но мы никому не обязаны. И в этом тоже великий смысл. Мы жутко и бесповоротно одиноки. Нам придётся держаться за своих. И в этом тоже великий смысл. Просто знать, что всегда есть кто-то рядом.

— В семье есть смысл. Жить ради семьи.

— Не ожидал от тебя такое услышать. Но если ты станешь жить ради семьи, то станешь никем.

— Щас! Я хочу много чего совершить…

— Тогда твоя семья станет жить ради тебя.

— Ага. Сплошная бессмыслица.

— Подрастёшь — узнаешь, — голосом великого старца сообщил Сурикат и ловко выбросил шапку в мусорный контейнер.


Радость-то какая! Нашлось ещё одно послание.

“Женюсь за еду”.

Горюю. Искренне. Но теперь я уверена — писал “он”.

В тот же день, но уже вечером натолкнулась.

“Лучше чем ничего хуже чем просто круто”.

О как!


Глава 12


Кирилл


— Ты хоть немного по мне соскучилась? — с какой-то неприятной тревогой в голосе спросил Кирилл.

Ему важно постоянно проверять теплоту моего чувства. Словно он боится меня потерять. Лучше бы он тогда боялся, когда в Москву уезжал. Я так просила его остаться. Хоть на неделю.

— Нет. Никак не получится. Это ты ЕГЭ сдала почти на отлично. А мне надо предков трясти, чтоб успеть в нужный универ поступить.

Всё упирается в деньги. И ими всё решается. Во всяком случае, у него. Он так привык. Он иначе не умеет. А деньги у родителей. Вот и вся любовь.

— Ты вообще как там? — небрежно интересуется Кирилл и тут же начинает рассказывать, как дела у него.

Раньше мне это нравилось. Знать, как он живёт. Слушать про его друзей, про клубы, про боулинг, про машину. Фиг знает про что. Даже про магазины, в которые он ходит чуть ли не каждый день. Наверное, у него квартира вся в шкафах.

— Вот глупая. У нас комната под гардероб переделана. Очень удобно. Ничего не мнётся.

Мысль о гардеробе меня ошеломила. Больше, чем хотелось бы. Пытаюсь вообразить, как это. Если в маминой квартире такое соорудить, Митьку придётся переселить обратно к предкам, а в его комнате вешалки поставить. Как в школе. И развесить родительское барахло. Ну и Митькино тоже. Получится, как в комиссионке. Бррр.

Если у нас с дядей такое замутить, тоже не фонтан. Мы с дядей в одной комнате, а шмотки в другой. Тупо.

— Эй, ты что молчишь? — Кирилл успел рассказать про поход в аквапарк и не дождался моего восторженного “Ух ты!”.

— Ух ты! — говорю я по привычке.

— Ты занята? — обижается он.

Разговор плавно возвращается в своё монотонное русло. Монолог вместо диалога.

Почему я перестала ему радоваться? Когда это началось? С чего?

— Когда ты приедешь?

— Малыш, сейчас никак. Дела.

Вот и вся любовь.

— “Дохтур, у мну битые пиксели в мониторе!” — “Сделайте принтскрин и пришлите мне”.

Кирилл обиделся окончательно.

Никто не смеётся над этим анекдотом. Никто его не понимает. и я в том числе. Хоть бы кто-нибудь объяснил, что эта фигня означает.

От беспредельной глупости позвонила маме. Спросить, как дела. Проявить беспокойство о семье, так сказать. Получила порцию нравоучений. Ещё один монолог.

Пока слушала, придумала для мамы суперкошмарный сценарий.

Мама бросает школу. Идёт учиться на экстрасенса. У неё обнаруживается невероятная способность к отыскиванию преступников. И её вербуют в тайные агенты. Она разоблачает страшный глобальный заговор террористов. За это её приглашают в Кремль и вручают много денег и орден. Нет! Много красивых драгоценных орденов. От разных стран. Ведь заговор-то был глобальный. И вот я сижу перед теликом, а она там вся в орденах и с цветами. И тут на президента нападает наёмный убийца. А она — прыг, и закрывает его своим большим телом. Президента увозят с переломом конечностей и ушибом мягких тканей. Маму не насмерть убивают. Так, опасная, но не смертельная рана. Скорее всего, плеча. Маме за этот подвиг ещё пару орденов цепляют. И ещё дарят машину. Большую такую. “Хаммер”. Чтоб ей так просторно было. Блин. Наверное, этот “хаммер” бензина жрёт как проглот. Значит, так. Маме в придачу к машине дарят пенсию, чтоб на бензин хватало. Вот. А тётка видит всё это дело и выдирает свои волосы налысо от зависти. А мама такая ей и говорит:

— Зря ты детей мучила. Теперь-то я понимаю, какая ты подлая тварь. Придётся тебе извиняться.

— Ни за что! — закричала я в трубку.

— Ты что орёшь? — Маме мои вопли совсем не понравились.

Ну не объяснять же ей, что я только что наградила её кучей орденов?

— Ты совсем от рук отбилась. Ты окна в последний раз когда мыла?

— Вчера. — Я сказала истинную правду, а она не поверила.

Под лекцию о мытье окон я рассматривала фотографии Кирилла. Год назад. Полгода. И недавние снимки. Он очень изменился. Повзрослел. В глазах какая-то ненужная жёсткость. Но он красивый. Если бы мы сейчас познакомились, я бы снова в него влюбилась. Зря я с ним так плохо поговорила.

Неизвестно из каких соображений, я вдруг рассказала маме, что вышел ещё один тираж моей книжки. Словно цену себе набивала. Или пыталась похвастаться. Типа посмотри, я не просто так — я почти писатель. Но на неё мои слова не произвели ровно никакого впечатления. Скорее — наоборот.

— Тебе скоро в институт. А ты всё дурью маешься. Слышала бы ты, что про твою писанину говорят. Я тебе как специалист скажу — это не художественная литература. Через год про неё никто не вспомнит.

Наверное, она права. Была бы книжка хорошая — до мамы бы допёрло, в чём проблема наших разногласий.

— И этого своего бросай. Пока он сам этого не сделал.

— Мама. Я его люблю.

Она фыркнула, как поперхнувшаяся лошадь:

— Бросит он тебя. Рано или поздно это произойдёт. И ты вспомнишь мои слова.

— Не бойся. К тебе плакаться не приду. И вообще — тебе не кажется, что я не могу всё делать по твоей указке?

— Почему? — она искренне удивилась.

— Потому что ты бываешь неправа. И твой жизненный опыт для меня не подходит.

В трубке шуршит пауза. Как затишье перед бурей.

— Ты меня воспитываешь по принципу диктата. А я хочу сама принимать решения. И ошибаться. И плохого в этом ничего нет. Меня уже поздно воспитывать методом запретов и приказов…

Договорить не получилось. Меня просто не стали слушать. Она трубку положила.

В постулатах про воспитание мне больше всего нравится метод опеки. Со стороны Кирилла, Танго и Суриката. Они самые потрясные опекуны в мире. Ну и дядя тоже ничего. И папа бывает классным опекуном. Временами. А из Вайпера опекун так себе. Он как мама — предпочитает диктат, но в более лояльной говорильной форме.

И тут мне так захотелось увидеть Кирилла. Не для опеки, конечно. Подлая физиология временами требует разрядки. Говорят, мальчишки легко с этим делом справляются. По телевизору и в книжках то и дело про это встречается. Я однажды отважилась спросить Кирилла, как это — заниматься онанизмом. Он сделал такое непроницаемое лицо. И попытался перевести разговор на другую, более пристойную тему. Чем больше я его доставала расспросами, тем больше он злился. Так ничего и не сказал. Обидно. Мне и правда интересно было.


Ура! Мне повезло. Ещё одно объявление в моей коллекции.

“Свои глубокие мысли оставь при себе”.


Глава 13


Попытка изменить маму


Я теперь кое-что знаю про мотивацию. И про самомотивацию тоже. Я пыталась на себе проверить, работает эта ботва или нет. Если я что-то напрочь не желаю делать, то могу себе приказать. Но убедить себя на уровне самомотивации не получается. Мой мозг не любит играть в игры. Он в них не верит. Он их боится. Мелкий трусливый гадёныш.

Когда я была маленькая, то много о чём мечтала. В основном о тех игрушках, которые были у других. Мне их очень хотелось. Пианино. На фиг мне не нужное, но знакомая девочка так красиво на нём играла! И все ею восхищались. Намного раньше хотела собаку. Придумала её. И поверила в неё. И водила друзей вокруг дома, доказывая, что она живёт у нас в подвале. До меня долго доходило, что в нашем доме подвала вообще нет.

Как ни странно, насмешки после поисков мифической собаки изменили что-то в моём мозгу. И он не реагирует на принципы самомотивации. Что бы я ни придумывала. Единственная победа — мозг согласен считать сделанное вчера заслугой меня “вчерашней”. И я могу себя вчерашнюю похвалить. Типа какая ты молодец, вымыла посуду, и мне не нужно с утра пораньше искать чистую ложку, чтоб размешать кофе.

Вооружённая знаниями про мотивацию, я отправилась изменять маму.

— Я поняла, что нужно сделать, чтоб мы начали понимать друг друга. — Мама даже не удивилась.

Ей было глубоко наплевать на взаимопонимание. Раз я свалила из дома, то и проблемы теперь нет.

— Мама, ну вот сама подумай. Если бы ты изредка одевалась красиво, и вы бы с папой ходили бы, например, на концерт. А потом я бы пришла, а ты такая мне рассказываешь, где вы были, что слушали, что видели. Интересно же!

— Это что, я ради твоего удовольствия стану таскаться неизвестно где? Да ещё деньги на это тратить?

— Ну давай я тебе расскажу, где я была и что видела.

— Вот ещё! Мне это не интересно.

— А что тебе интересно?

— Ну, например, — мама задумалась, — почему в магазинах всё дорожает, а мне из телевизора говорят, что инфляция не растёт?

Тут я ей не советчик. Я давно поняла, что телик врёт. Не ради выгоды. Просто в силу привычки.

— У нас должна быть общая тема для разговоров, — по инерции продолжила я.

— Какая? У тебя своя жизнь, у нас своя. Хочешь, я тебе про школу расскажу?

— На фиг! Лето на дворе. А я уже не в школе.

— Вот видишь! — обрадовалась мама. — У нас не может быть общих тем для разговора.

Работа и домашние дела. И то, что рассказывает папа про свою работу. И немного Митькиных историй. Вот и всё взаимопонимание. Наверное, я не там и не то читала.

— Быть может, мы можем поговорить про книги, — робко предположила я, не желая сдаваться.

— Про книги? — ужаснулась мама.

— Ну да. Это ведь твоя работа.

— Про школьную библиотеку? Я бы тебе рассказала один очень поучительный анекдот на эту тему. Но боюсь, это непедагогично.

— Про “а вокруг одни станки”? — вырвалось у меня.

Мы покраснели обе. Это был папин анекдот. Который он рассказывал после пары рюмок водки. И не при мне. Но я всё равно слышала.

— А ты хочешь, чтобы я тобой восхищалась и уважала? — последняя попытка.

— Хочу.

Я хотела спросить — за что мне ею восхищаться. Но это было бы краем хамства.

— Я тебя уважаю. Ты не сделала из меня сто грамм рваного мяса в помойном ведре.

Она не поняла и испугалась. Смотрела на меня, прикидывая, сколько во мне кило живого весу.

— Ты же хотела сделать аборт?

— А, ты про это!

— Ну да. Ведь, если бы сделала, меня бы не было.

Маме вроде как приятно моё уважение. Но воспоминания у неё прыгают в голову по любому поводу. Скажешь “мыло” — она тут же прочтёт лекцию, насколько полезнее мыть голову обычным хозяйственным мылом. И почём оно раньше продавалось. И как она не понимает, какой прок от всяких моих склянок-банок с шампунями и бальзамами.

Слово “аборт” завело её в годы молодости.

— Вот времена были. Я тогда только работать пошла. Жилья нормального не было. Ужас. Я тогда поздно сообразила, что беременная. Поздно делать было. Да и простуженная была…

— Мама, а что ты любишь делать? Ну какое у тебя самое любимое занятие? Ответь, а? И я от тебя отстану. Честное слово.

— Точно отстанешь? — Она устала от меня и от моих вопросов. — Когда все домашние дела переделаны, я могу спокойно смотреть интересные многосерийные фильмы.

Не стоит уточнять, что многосерийными фильмами она называет сериалы.

Мама погрузилась в воспоминания, а я попрощалась с Митькой и ушла.

Маразм. Если бы она вовремя сходила к доктору и не подхватила простуду — меня бы не было. Какие гадкие слова: “нежеланный ребёнок”. Если я соберусь рожать — сначала сильно-сильно захочу. А потом пускай появляется на свет. Желанный. И заранее любимый.

В метро неподалёку от меня группа из пяти девчонок. Одна меня рассмотрела и что-то своим сказала. Все обернулись и захихикали. Может, у меня грязь на лице? Попыталась незаметно разглядеть своё отражение в оконном стекле. Лицо как лицо. Правда, отражение смутное. Но зеркало доставать не буду. Больно надо.

А они посматривают на меня и смеются. И что-то обсуждают. Блин. Неприятно. Я отвернулась. Рекламу читаю. Тут её хватает.

Пока они веселились, у меня лицо краснеть начало. Просто горит. Они ещё громче хохотать принялись. Одна уже пальцем на меня показывает.

Выйду на следующей остановке. Раз не могу внимания не обращать. Но напоследок обязательно покажу им язык. Обязательно.

Одна девчонка оставила подруг и направилась в мою сторону. Даже интересно, что дальше будет. Я приготовилась на всякий случай. Кто знает, что у неё на уме.

— Девушка, у вас на спине кто-то письмо написал. Я предупредить решила. Мало ли, вдруг вы не знаете.

Ага! Так я и поверила! Я сейчас куртку сниму, а они и рады.

— Спасибо, — говорю я и выскочила из вагона.

На перроне народ рванул к выходу, а я осталась одна. Огляделась по сторонам. Сняла куртку. Стою с раскрытым ртом. Кривыми буквами красным фломастером написано: “Падари мне диназавра”. Привет от Митьки. Больше не от кого.

— Митя, я не ругаюсь. Но ответь, зачем ты мне на спине написал?

Сопит.

— Мне интересно! — добавляю я для убедительности.

— Я специально. На одежде всегда что-то написано. На моих футболках тоже. Я подумал, ты будешь идти по улице. А люди прочитают, и как подарят тебе много-много разных динозавров. А ты их мне потом отдашь. Здорово я придумал, правда?

— Гений. Одного уже подарили, — сердито сообщила я и пошла покупать ему игрушку.


Наверное, у него есть средство передвижения. Слишком большой разброс географии объявлений.

“Дружили с детства потом перестали”.

Ау? Где ты? Я так хочу тебя узнать!


Глава 14


Как Сурикат стал сладким мальчиком


С целью заработать на новый ноутбук Сурикат устроился на временную работу. В магазин имени Крупской. Он так его называет. Теперь от Суриката вкусно пахнет. Девчонки просто унюхиваются. На комплименты навроде “сладенький” Сурикатик нервничает и рычит. И ещё — за ним начали ходить собаки. Его это бесит жутко. Но собакам не объяснишь, что запах есть, а конфет нет.

— Слушай, а как ты успеваешь? Ну, институт и работа… — завидует Вайпер.

Ему предки напрочь запретили работать до получения диплома.

— Я сессию доползу и на вечерний переведусь.

— Ври больше! Как только переведёшься — тебя сразу в армию забреют.

— Тогда не буду переводиться, — доверчиво соглашается Сурикат.

— Эй! — орёт громогласная тётка-продавец.

“Эй!” — это теперь второе имя Суриката. Продавцы немного побаиваются его вида и поэтому не зовут грузчика по имени. А слово “убогий” стоило им многих уроненных шоколадок. Теперь он стал “Эй!”, и все довольны. Сложность работы в магазине не в работе. А в самом присутствии. Теперь магазин украшает безмолвная живая статуя скучающего Суриката с бессмысленными глазами на выразительной физиономии. Многие покупатели проходят мимо. Так. На всякий случай. Но постоянные посетители уже привыкли и даже рады Сурикатову виду. Он вообще взрослым тётенькам нравится. Но не старухам. Старухи просто из себя выходят от Сурикатовой чёлки, узких штанов и его спонтанной общительности. Впрочем, он теперь чаще уходит в себя и что-то там делает.

— Ну и как тебе работа? — от нечего делать спрашивает Танго.

— Нормально. — В Голосе Суриката нет уверенности.

И я знаю, почему. Недавно он заметил, что его стояние перед дверьми магазина вызвало нездоровый интерес у не совсем адекватных личностей. Которых обычно называют всякими нехорошими словами. Чаще — педиками. Они приходят на него посмотреть. Продавщицы оказались зоркими и срочно заподозрили своего грузчика в нетрадиционной сексуальной жизни. Но после двух громких скандалов все успокоились. Теперь поклонники с противными лицами заходят в магазин, покупают сладкое и, бросив взгляд на тощего лохматого Суриката, сваливают.

— Мальчик, у тебя вздорный характер, — заявляет один из “тех”, выходя с коробкой конфет.

— А то, — соглашается Сурикат лениво.

Нетрадиционный обладатель коробки конфет перекладывает её из одной руки в другую. А потом смотрит на мои ноги. Я сегодня по случаю жары в шлёпках. Из которых торчат пальцы. Я опускаю глаза вниз. На его босые пальцы. У него сандалии чёрные, лаковые. Просто преотличные. В миллион раз лучше моих. И прозрачный лак на ногтях. А у меня — нет. Я расстроена. Что за дела! Ему лет двадцать пять, и он просто суперухоженный. Надо срочно что-то делать.

Пока я размышляю на тему педикюра, Танго строит глазки мимопроходящей девушке в мимо-юбке. Из-под которой бодро торчат два полупопия. Я машинально трогаю свой зад.

Что-то я стала слишком много завидовать.

— Противный, — внезапно выпаливает гей в сандалиях и резко уходит. Слегка оттопырив локти и вихляя спиной.

— Весело живёшь, — радуется Танго.

— А то. — Голос Суриката уже более злобный.

Танго думает, не стоит ли продолжить поучительную беседу, но вдруг передумывает. И вовсе не из гуманных соображений.

— Дело есть! — сообщает он.

Делом оказалась компания гопников. Которые ежевечерне мешали Танго беспроблемно дойти до квартиры. Они облюбовали лестничную площадку. Где курили, пили, плевали и забрасывали потолок горелыми спичками. Когда сталкивались с Танго — норовили докопаться до него и устроить драку.

— Пора проучить, — соглашается Сурикат.

— Вы что, вдвоём биться собрались? — Мне уже страшно.

— Нет. Втроём. Ты же с нами?

Я драться не умею. Совсем. Я умею уходить от драки. Теоретически. Ребята научили меня паре приёмов, чтоб было время унести ноги и то, что к ним прилагается. И неизвестно, сумею ли я применить эти приёмы на практике. Не знаю и знать не хочу, каковы ощущения при соприкосновении моей ноги с чьими-то фаберже.

— Дура, что ли? Никуда ты с нами не пойдёшь. Без тебя справимся. Ведь важно не махач устроить. Важно, чтоб они из парадной свалили. Насовсем.

Слушаю “Харакири”, “Война”. Рвётся мир на куски… бесится ноль…

В тему. Очень даже в тему.

На следующий день была суббота. Сурикату выдали выходной. И он позвал меня с утра пораньше в магазин. Не в свой. Ему оказались нужны футболки. Он не умеет покупать себе одежду. Совсем не умеет. Каждый раз промахивается с размером или с качеством. Или они болтаются на нём как на пугале, или линяют при первой стирке. Стирать он тоже не умеет.

Переулок. Одна машина. Пыльная, словно стоит с прошлого века. Стены домов облезлые и в трещинах. Тихо. Нормальные люди спят до отвала. Суббота всё-таки.

Сурикат шагал рядом со мной. Сосредоточенный и важный. Резко затормозил. Вернулся метров на пять назад.

— Ты что?

Сурикат стоял перед стеной дома в молитвенном экстазе.

— Тема!

Я решила, что меня разыгрывают. Стена как стена. На ней — дверной проём, заложенный красными кривыми кирпичами.

— Тема. Для тех, кто понимает.

Пока я не понимала ничего. Кроме того, что магазин отменяется. Мне уже доводилось видеть у Суриката такое мечтательное выражение лица. И всегда это означало какой-то длительный творческий процесс. Часто связанный с разрушением. И всегда — с розыгрышем.

— Надо выуживать Танго. Без него не осилим.

Он позвонил Танго. Долго препирался с ним по поводу какого-то инструмента, тщательно рассматривая останки дверной коробки.

Мысль зрела и облекалась в воплощение Сурикатова бреда. Теперь он настоял на обходе соседних дворов.

Вернулся. Встал в проёме, замеряя его высоту и ширину. Догнал меня, и мы углубились во дворы. Которые иногда колодцы, а иногда — целые улицы между домов.

— Стоять! Вот оно!

За сорок минут были обнаружены пять дверей. Одна из которых оказалась неподъёмной. А вот на другой Сурикат решил остановиться.

— Подходящий экземплярчик. То, что доктор прописал. Впишется как миленькая.

Мы поволокли прописанное доктором обратно к месту преступления. Сурикат пел “Куда идём мы с Пятачком…”. Я чувствовала себя Пятачком, и меня это раздражало.

Танго приехал на велике. И застал нас в процессе диалога. На тему “Город как декорации к нашим спектаклям”.

Меня отослали за “попить”. Пока я справлялась с поставленной задачей, дверь прикрутили на старое место. Приклеили на неё табличку. На которой было напечатано: “Дуракам вход воспрещён!” Естественно, я, как распоследняя дура, открыла дверь. Зачем? А фиг его знает. На кирпичах белела надпись: “РОССИЯ, ЁПТЬ”.

— И что дальше? — растерялась я.

— Как — что?

Нашли вход на чердак. Танго попёр по лестнице велик. Чтоб враги не похитили. Поэтому был румяный и пыхтел. Открутили петлю, на которой висел замок. Забрались на крышу.

— Отличная засада. Видимость — зашибись. — Сурикат осторожно прошёл к краю.

Видимость? Да стреляйте в меня — я не стану ложиться на живот, чтоб глазеть на улицу с такой высоты. А они уже наблюдают. Как грифы за добычей.

Три часа потратили на развлечение. Как только народ проснулся и выбрался по своим делам, каждому второму захотелось открыть дверь. Танго с Сурикатом убивались, что ни одного путёвого снимка не получилось.

— Зато культурно время провели.


Какая радость. Он снова появился! Новое сообщение.

“Нашёл шапку синяя чья”.

Не моя. Точно.

И как он её вернёт?

Думаю.

Ничего умного в голову не приходит.


Глава 15


Друг, которого я совсем не понимаю


Странно устроен человек. У каждого в голове свои тараканчики угнездились. Вот составить бы им энциклопедию. Каталог. Просто праздник души от такой идеи. Надо найти психолога и поговорить про это.

Нашла. Поговорила. Каталог таракашечий утолстился на две главы. Нет. Психолог ничего умного не сказал. Просто у него самого стойбище насекомых в мозгу. Копошатся и наружу просятся. И он, спаситель заблудших извилин, всех подозревает только в том, чем сам страдает. Опера, а не человек. В том смысле, что он как здание оперы со своими призраками.

Последняя фантазия психолога меня потрясла и запомнилась в виде картинок. Я часто думаю картинками. Наверное, у меня мозг анимационный. Бывает, человек что-то рассказывает, а у меня перед глазами вместо его рассказа мультик такой сумасшедший. Иногда получается неприлично — могу хихикнуть в неподходящий момент. Особенно когда мата много. Тот, кто им пользуется, не думает, что говорит. Если вдуматься — получается смешно. “Они там все охренели бля. Берут нах заказ (уже интригует, как можно на это место взять заказ) и ни фуя с ним не делают, бля буду, уроды”. Забавно. И ещё наши великие гламуристы пытаются козырять матюками перед публикой. Их бы в общество закоренелых матерщинников на недельку пристроить. Ничего крутого и эпатажного.

По словам психолога, суть каждого человека можно представить в виде дома. С комнатами. И в каждой кто-то живёт. Я тут же “увидела” свой дом. В одном окне маленькая серьёзная птица. В другом — весёлый хомяк. Третье занято ёжиком. В одной комнатке — ухо, которое обожает слушать обрывки разговоров в толпе. Там ещё были дельфин, белка из ледникового периода, волчонок и енот-полоскун. Попрошу не хохмить насчёт енотов и потаскунов.

Получается, я — это зоопарк. С ухом.

Зоопарк, в котором прячется неизвестный мне хищник. Который может убить. Уверенность в его существовании укрепляется после каждого столкновения с плохими людьми. Моего друга, о котором я сейчас думаю, это не касается. Теоретически он хороший. Точнее, хороший с той стороны, которая мне известна.

Кто объяснит мне, каким волшебным способом можно понять, что творится в голове у другого человека? Я и себя-то не всегда понимаю. А тут такой запутанный случай.

Чтоб понапрасну не пудрить вам мозги, сообщаю: я слишком много думаю про одного знакомого. Не про Кирилла. Тут совсем другое. Нет любви. Нет дружбы. Просто мы знакомы давно, года три. Хотя он не из нашей компании.

Общение минимальное. В месяц — пара случайных встреч, пара сообщений, пара комментов под новыми фотками. Я шарюсь в его блоге. Он — в моём. Но тоже — от случая к случаю. В блоге он живёт под именем “Луна”. Спрашивала, почему именно такое имя — не объяснил. Точнее, объяснил, но так, что я ни фига не поняла.

Потом вспомнила свою собственную фразу: “А Луна такая сволочь. То есть на небе, то её нет”. Я тогда всех замучила вопросом, почему эта подлая планета никогда не бывает там, где ей положено. А иногда совсем исчезает. Честно! Сваливает куда-то и разрешения не спрашивает. Надо было учить астрономию. Может, она вовсе и не планета?

С Луной, которая взрослый парень, познакомились мы одной тёмной ночью. Когда был Хеллоуин. Он был наряжен под вампира. Не Хеллоуин, а друг. Хотя с таким монстром даже махровые вампиры не захотели бы дружить. Слегка выпивший, с разрисованным лицом. А я вообще никем не прикидывалась. Просто загрустила и вышла на улицу погулять. С ним ещё приятель был. Странный такой. Не то злой, не то ненавидящий весь мир. Остервенелый. С гитарой. Они под неё песни Кипелова орали. Теперь даже непонятно, почему я от них не ушла. Или почему Луна решил проводить меня домой, бросив приятеля.

Когда-то Луна очень нравился моей знакомой. Но потом она поняла, что тут каши сваришь, и увлеклась кем-то более понятным.

В него можно влюбиться. Но невозможно полюбить. Он интересный во всех общепринятых смыслах. И настолько же непроницаемый. Привычка показывать одну сторону своей личности — для него главная черта характера. И как только покажется, что ты понял, кто он на самом деле, — бац — и снова что-то новое и непонятное. Получается, Он действительно на Луну похож. Или на скотч. Он тоже одностороннего использования. Вот Он разозлится, если прочитает про скотч.

Зато Луна умеет слушать. И сразу видно — слушает по-настоящему. Не то что некоторые. Большинство ведь только делает вид, будто им интересно, что ты говоришь. А сами только и ждут, когда успеют вставить слово. Прикольно иногда наблюдать за такими собеседниками. Она — трррррррр. Громко. С вызовом. До дури счастливым голосом. Типа: “Ура-ура-какая-я-умная!” Воздух закончился. Делает вдох. Словно собралась нырять на рекорд. Второй участник диалога резко берёт старт, и то же самое “трррррррр….”. И понеслось. Тине Канделаки до них далеко.

Язык не поворачивается звать Его Луной. Ведь Луна — она. В смысле — тётка. Но даже на бумаге я сч


убрать рекламу







итаю неэтичным упоминать Его настоящее имя. Ведь Он его так не любит. Пускай будет Он.

Все мои остальные знакомые вполне предсказуемы. Даже Танго. Про него точно можно сказать — делает то, что взбредёт в голову. Ищет своё “я” всеми допустимыми способами. Но логика в его безумствах присутствует. Танговатая, но логика.

Сурикат по натуре борец. Иногда против себя может выступить. Если посчитает, что был неправ.

Вайпер — горе от ума. Просто у него ум такой извилистый. Извилины кучерявые и все запутаны от природы.

Со мной проще. Живу впечатлениями. Без них чахну. Осмысливать не умею. Вижу то, что вижу, а потом белое оказывается чёрным.

К чему все эти измышления? Да к тому, что есть в моём окружении человек, которого проще убить, чем понять.

Вот одна из страниц Его дневника. Раздел “мысли”.

“…Лишить человека возможности знать другого, чувствовать его присутствие хоть где-то вокруг себя, представлять, что он делает сейчас, — всё это бесчеловечно. Выстраивать стены и плевать на то, что происходит за ними, — это высший сорт эгоизма. Попробовать раз и бросить всё на свете, смиренно осознав, что ты сделал всё. Что за чудовищная патетика! Врать ничуть не хуже, чем молчать… и скрывать. Вы похожи тем, что вы придурки. Придурки, которые хотят сыграть в прятки! Но я счастлив за вас, потому что вы нашли то, что хотели. Осталось лишь мне стать счастливым… таким же придурком, как и вы.

Меня коробит от этого механизма: гигантские шестерни, которые перемалывают, перерубают в кровавую труху всё, что называлось близостью… Долетая до самого низа, эта труха становится льдом. И все уже позабыли к тому времени о том, что этот лёд такое. А воспоминания, словно духи давно ушедших, всё продолжают подниматься вверх… прочь от окровавленных шестерён. Они наполняют собою предметы вокруг меня…

Мне тяжело и радостно вдыхать их с ароматом чая, который я пью один, сидя в своём убежище. Мне бесконечно непонятно и горестно от того, что мы делаем. И каждый день, словно шахматная доска, то чёрный, то белый… Как пугает меня будущее! Чистая доска без фигур…

И даже не задать вопрос — что именно вызвало такой приступ чёрной хандры…”

Сначала я ничего не уловила, кроме “придурков” и чая. Он действительно любит чай и знает в нём толк. “Я страшный серый злобный волк. Я в поросятах знаю толк”.

Он водил меня для “ознакомления” в самые красивые чайные магазины города. С антикварными интерьерами. От которых захватывает дух. Которые напоминают Англию, которую я знаю только по кино и картинам.

Он покупал, а я стояла как в музее и восхищалась необычными старинными вещами, украшавшими верхние полки. И просто шалела от названий чаёв. Молочный оолонг, лапсанг сушонг, чай личи. Остальные названия запомнить не получилось. Какой-то белый яшмовый заяц. Реально заяц. С ушами. Я просто балдею. Это не просто слова. Это музыка. Это сказка. И Он может сидеть один дома и наслаждаться ритуалом поглощения сказки.

Тогда мне казалось, что я Его понимаю. Почти. Кроме одного. Как можно тратить такие большие деньги на чай. Дорого ведь. Очень.

Его запись в дневнике туманит мозг. Чувствуя себя скудоумным поросёнком, пытаюсь вникнуть в сложное хитросплетение слов. Мрачная волна от подтекста отравляет настроение.

Подсознание из жалости подбрасывает подачку — я уже ощущала нечто подобное раньше. Когда случайно столкнулась с фанатами пыток. Доморощенными философами, которым начитанность и снобизм заменяли всё на свете.

Есть тихие скромные люди, которые могут часами смаковать мельчайшие подробности средневековых пыток. В их теле спрятан нерв, реагирующий только на этот возбудитель. Другие темы их не манят. Если расспросить, они либо уклонятся от ответа, либо не сумеют объяснить — почему? Почему именно пытки. Которых они бы не только не вынесли в реальности, но скорее всего даже не смогли бы на них смотреть. Другое дело — на картинке, в воображении. Адреналин в крови, лёгкий румянец на щеках, влажные глаза. Прирождённые палачи? Это вряд ли. Брезгливы до чистоплюйства. Ленивы до флегматичности. Самоуверенны до самовлюблённости. Парень, который меня с ними познакомил, так достал восхвалением процесса умерщвления, что я не выдержала и предложила ему сходить в хоспис. Полюбоваться, так сказать, воочию. Он замахал на меня руками. Нет. Такие страдания ему не нужны. В них, оказывается, нет романтики. Пришлось сказать, что я думаю по этому поводу. На этом общение прекратилось.

Насколько проще общаться с людьми простыми. Не упрощёнными, но и не заумными. Для которых в каждой минуте есть скрытый повод радоваться жизни. Например: “Ура, это произошло не со мной!”

Попыталась поделиться сомнениями с Сурикатом. Тот попыхтел для солидности.

— Однако! Может, у тебя месячные? И нечего глаза таращить. Я ничего нового для тебя не открыл. Прокладки крылышками бяк-бяк-бяк-бяк… Не мни мозг, извилин от этого не прибавится. Хочешь, историю расскажу? В городе есть чел. Мудрый как змея. Правда, квасит мощно. Ну так вот. Как-то раз его пригласили на день рождения. Можно сказать — любимая девушка пригласила. Он и рад пойти. Да подарка нет. Он обошёл квартиру. Зеро. Пустые бутылки не дарят. А перед дверью коврик. Несвежий. Ночь ушла на стирку. Недосушенный коврик… помнишь, как у Маяковского? Я свёклу несу за зелёный хвостик…

— Морковку он нёс, — уточняю я, не понимая, куда нас приведёт такая поэзия.

— Хоть хреновинку, — оживляется Сурикат. — Этот мудрый чел — музыкант, поэтище! Вот судьба — вчера коврик, а сегодня ни коврика, ни девушки.

Задумавшись, Сурикат стекленеет глазами.

— Ты в депресняк не лезь. Повода нет. Если тоска гложет — пошли на концерт этого чела сходим.

— Как его зовут-то?

— Дуче.

Я не пошла. И не жалею. Про Дуче по городу давно легенды бродят. От музыкантов и любителей музыки. Тема одна: что он по пьяни вытворил и как его за это били. При всём при этом — он талантливый. Отвратительное сочетание. Если бы не пил — давно бы стал жутко знаменитым.

Сурикат теперь чаще всех ходит на концерты. Но ему там не рады. Его стихи почему-то стали популярны у девчонок. Те вокруг него кучкуются. И просят почитать ещё. Тот, кто в этот момент на сцене, такому несанкционированному обожанию радоваться не может. Я бы тоже психанула на их месте. Стоишь у микрофона, а на тебя ноль внимания.

Какая-то начинающая группа взяла для пробы пару Сурикатовых текстов и натворила песен. Сумбур в словах смешался с сумбуром музыки. Получилось нечто. Над которым стоит поразмышлять. Новый стиль. Типа эмо-рэпа. Но с чётким ритмом цоевских песен. Солировать Сурикату не предложили. Говорят, у него со слухом не очень. Зато голос громкий. Оглохнуть можно, когда он в ударе.

Пока Сурикат купался в славе и эмоциях, ею вызванных, я мрачно думала о Нём.

Что такого я пропустила? Когда начались перемены? И были ли они? Откопала в памяти, как Он как-то раз проговорился, что изучает сатанизм. Думаете, я возмутилась? Да ничего подобного. Пыталась расспрашивать — напрасное занятие. Поняла только одно: Он был сатанистом-одиночкой. Без всяких там собраний, песнопений и жертвоприношений. Хотя в последнем не уверена.

Прикол в том, что Он не любит ночные кладбища. Я это точно знаю. Мы один раз на великах мимо ехали. Туман. Тихо. Темно. Кресты. Покойников — завались! Он так втопил, я еле догнала.

— Мне тут дискомфортно, — больше никаких объяснений.

Может, Его страх за грехи гложет. Всё-таки сатанист, хоть и бывший.

А я пару раз по городскому кладбищу ночью гуляла. Зимой. Снежной. Такой ни с чем не сравнимый покой на душе. А вот мимо старого деревенского как-то довелось в ночь идти, от страха волосы на голове шевелились. И холод ледяной по спине. Там и днём не по себе было. Словно они смотрят и осуждают.


Я уже соскучилась. Но вот оно — объявление!

“Чё вааще это было”.

Наверное, с ним что-то приключилось. А я не знаю. Вот засада!


Глава 16


Глазурное Кисо


Новое место жительства порождает новые знакомства. У меня только одно случилось. Познакомилась с соседской девчонкой. Моя ровесница. Катя. Её про какую съедобность ни спроси, всё пробовала. Если задуматься — странно это. Получается, человек целыми днями что-то жрёт. А так сразу не скажешь. Тощая как дистрофик. Но вроде не врёт. Каждый раз, когда уточняет вкус стряпни, приправляет воспоминания уточнениями — с кем и когда её ела.

Не знаю, завидовать или нет. Я ни разу в ресторане не была. Кафе, в которые мы заходим с Кириллом, не в счёт. Хотя, когда я впервые трескала пирожные за столиком у самого окна, выходящего на Невский, было много эмоций. Словно меня выставили на продажу в витрине. Мы едим, а на нас народ смотрит. Прохожие привыкли к такому зрелищу. Большинство вообще внимания не обращало. Но со мной явно случилась метаморфоза. Жую и прикидываю, как в этот момент выгляжу со стороны. Изображаю из себя фиг знает кого. Типа я тут каждый день кушаю и запиваю. Бывалая такая. Мрак, если задуматься! Самой противно.

Пирожное было так себе. Но, учитывая ситуацию, я ела его долго, делая вид, что вкуснее ничего раньше не пробовала. Понимаю глупость своего поведения. И пытаюсь разобраться в ощущениях. Почему я так глупо поступаю. Почему не могу забыть про зрителей. Вон два парня через стекло на меня уставились. Даже притормозили. Кирилл в это время за чаем ушёл. Ничего такие ребята, симпатичные.

— Чурки нерусские, — недовольно, почти с презрением буркнул Кирилл, усаживаясь напротив меня.

Противно так сказал. Они и правда не братья-славяне. Больше на итальянцев похожи. Меня его слова здорово покоробили. Я даже высказалась по этому поводу.

— Ты что, действительно так считаешь? — удивился Кирилл.

— Да. Мне они ничего плохого не сделали. Ты, я так поняла, этих, которые гастарбайтеры, ненавидишь?

— Гастрабайтеры? — переспросил Кирилл.

По-моему, он неправильно это слово произносит, но дело не в этом.

— Они не виноваты. Мы ими пользуемся как дешёвыми рабами. И потом ещё за это презираем.

— Дремучие они. И наглые.

— Наглецов везде хватает.

Спорить не хотелось. Но возмущение никуда не делось.

Ребята ушли, как только появился Кирилл. Искоса рассматривая девушку за соседним столиком, я удивлялась, как она умудряется рисовать при таком столпотворении? Захватила весь столик и рисует себе. Не очень хорошо рисует, но с таким неземным выражением лица — обалдеть можно. Вот она точно никого вниманием не удостаивает. А я как не в своей тарелке. Что бы это выражение ни означало.

И какого лешего я вообще тут села, если меня всё это нервирует? Вот девчонки в углу лопают и чавкают. Им по фигу. Пригляделась — не всё так просто. Они просто ждут, когда столик у окна освободится.

Вошли ненавистные Кириллу чурки нерусские. Я оказалась права — итальянцы. За километр слышно. Девчонок в углу словно подменили. Были просто обычные весёлые поедательницы пирожных. А стали принцессами в изгнании. Замерли в неестественных позах. Спины выгнуты, грудь вперёд, глаза томные.

Нерусские нечурки громче нашего лопотали на своём родном.

— Учи албанский, — из вредности посоветовала я Кириллу. Тот с кислой миной явно прислушивался к незнакомой речи.

Он юмора не понял.

Блин, начала про соседку, а унесло чёрт знает куда. Старею, наверное. Кхе-кхе…

Соседка хорошая. Точнее, забавная и добрая. Бесхитростная напрочь. Она про меня ничего не знает. Она даже про эмо ничего не знает. По её мнению, я — супер. Причёска — зачёт. Фигура — зачёт. Хорошо, гламурненькой не назвала. Ещё она на мои шмотки заявила, что они креативные. Ей даже кеды показались “суперными”! Вау-вау!

Для меня остаётся тайной, как она умудрилась отрастить такие длинные волосы. И сколько времени тратит на уход за ними. Я такие видела только в рекламе. Судя по стопкам модных журналов, она должна дофигища чего знать про всякие женские штучки. Я один полистала. Там про все запчасти тела. И про пятки, и про нос, и про волосы на ногах. Даже жрачные рецепты. И рассказик про богатую успешную девушку, которая влюбилась не в того богатого и успешного дядьку, а в другого. Тоже богатого и успешного. Туфта какая-то. Наверное, в остальных номерах было что-то поинтереснее.

В этот день у меня было подлое настроение. Поэтому я порадовалась чужому беспорядку. Типа — у кого-то мусора больше. Особенно меня умилил огромный мешок на кухне. Под кодовым названием “потом вынесу”. Но её беспорядок оказался другого качества. Сразу понятно, что соседка выйдет на улицу суперухоженной, но ей плевать на бардак в квартире.

Её интересуют такие забавные вещи типа калорий. И кремов всяких, которые на лицо валят. Зачем нам мазаться всякой химией? Кожу портить? Мы же молодые. А Катя портит и радуется. У неё на столике перед зеркалом баночек всяких — на много денег. А ещё у неё есть растение в горшке. Я сначала не поняла, на кой фиг ей это облезлое дерево? Но потом случайно заметила, что не так всё просто, как кажется. По краю горшка по кругу на прозрачный скотч навешаны рублёвые монетки. Десять штук. Как пить дать — растит денежное дерево. С четырнадцатью листочками. Судя по виду, одному скоро каюк. Грустно-то как. Неужели она в эту фигню верит? Верит, конечно. Иначе бы монетки не навесила. Плохая примета. Денежное дерево с тринадцатью листиками. А так — хорошая девушка. Правда!

Только одинокая. Подруг настоящих нет. Только в Инете. Они друг другу приветики раз в неделю передают с шеренгами из восклицательных знаков.

Поскольку среди её подруг есть ещё две Кати, у них разные варианты ников. Мою соседку зовут Терри. От Ка-тери-на. Молодцы. Я бы не додумалась. Ещё есть Рина и Кет. И все они что-то жрут и мажутся кремами. Просто клан какой-то!

Всё это я узнала за первый час знакомства.

— “Дохтур, у мну битые пиксели в мониторе!” — “Сделайте принтскрин и пришлите мне”, — на всякий случай стоило попытаться.

Катя отреагировала из рук вон плохо. Она вытаращила глаза, поджала ротик и вдруг заявила:

— Обидеть меня хочешь? Думаешь, раз ты умная, можно надо мной смеяться?

Она чуть не расплакалась.

— Эй, я тоже не знаю, что эта фигота значит!

— Честно? — недоверчиво спросила Катя.

— Клянусь!

— Это хорошо. А ты видела мою новую помаду? Понюхай. Милая, правда?

На этой позитивной ноте недоразумение с пиксельным анекдотом было забыто.

На следующий день Терри зашла ко мне. Типа ответного визита. Пока она восторгалась моим пёсиком, я ринулась сметать всё лишнее. То есть валяющееся на поверхности. И успела создать видимость идеальной чистоты.

— Всё-таки они умеют жить по-человечески, — неизвестно про кого заметила Терри.

— Кто такие “они”? — уточнила я.

— Эти. Иностранцы. Ты за границей много раз была?

— Ни разу.

У Кати широко открылись глаза, показывая таким образом полное недоумение.

Мне казалось, она успела всё рассказать про себя в первый раз. Я ошибалась.

За час мне пришлось узнать про все её поездки в дальние страны. Преимущественно — тёплые. Типа Турции и Испании. В Финляндию её семья тоже ездила, но заграницей её не считала. Что-то вроде дачи с вышколенной прислугой.

— Они умеют жить. Не то что у нас.

Вот так. А мы тут не по-людски обитаем. Убогонькие такие. Как только выжили?

— Я фотографии принесла.

Шесть толстых альбомов. В которых почти не оказалось ничего интересного. Кроме “папа, мама и я — дружная семья”.

— А Гауди есть?

— Это кто?

— Дядька такой. Типа архитектора. Он в Барселоне много чего креативного понастроил.

— Это где?

— В Испании. Большой такой город. В Каталонии. Недалеко от Франции. На Средиземном море.

Терри сморщила носик. Потом — лоб. После чего разгладила лицо и широко улыбнулась:

— Подкалываешь? Папа всегда говорит, что те, кто за границу не ездит, на неё по телику смотрят. И потом хвастают своими знаниями.

Я прикусила язык.

Ничего увлекательного Терри про дальние страны не рассказала. Хотя я уже уши развесила. Но я не удивляюсь. Если ваши знакомые умудрились попасть в историю или стали очевидцами чего-то интересного, главное — оказаться первым слушателем. На крайний случай — вторым. Иначе хрен что интересное услышишь. Кто угодно завянет, рассказывая одно и то же по сто раз на дню.

По идее, следующая тема должна была касаться личной жизни. Но тут я тоже ошиблась. Ни слова про мальчиков. Я даже немного насторожилась. Но, когда я показала свои фото, там, где мы с друзьями, она заметно оживилась. Особенно остро она реагировала на фото Танго. Но он многим нравится, так что ничего странного.

Танго, впервые увидев Терри, обозвал её “гламурным кисо”. Сурикат незамедлительно исправил “гламурное” на “глазурное”.


Стою. Читаю. Новое сообщение.

“Мысль крутая а выразить нечем”.

Как я его понимаю.


Глава 17


Как изувечили Ляльку


Вчера мы были в больничке. Хотели навестить Лялю. Ляля — это девочка такая весёлая. Я про неё в “Убить эмо” писала.

Но нас не пускают к ней. Говорят, может, через недельку-другую. Мальчишки в ярости. Им просто необходимо с ней поговорить. Узнать, как всё случилось. Спасибо, хоть передачу взяли, фрукты там всякие, а сигареты категорически нельзя.

Мы потолкались у больницы и разбежались кто куда. Всё равно толком ничего узнать не смогли.

Я решила проявить полезную инициативу и отважилась сходить к Лялиной бабке. Не хотелось. Честно. Я чувствовала себя виноватой. Почему — сама не знаю.

Когда с кем-то знакомым что-то поганое случается, со мной всегда так. Если задуматься, с незнакомыми — то же самое. Даже когда по телику про катастрофу сообщают, я жутко переживаю. Даже заплакать могу. Дурацкий характер. вот как узнаю, что с кем-то кошмар какой-то случился, почти заболеваю. Я не вру. Может, у меня воображение слишком развито. Мне несложно понять, КАК им было фигово.

Это когда с чужими — а тут свой человечек. Почти родной.

Бабка и вправду совсем старенькая с виду. Но после несчастья с внучкой собралась с силами и ходит в больницу как на работу. Её пускают. Она за Лялькой горшки выносит. Или что там выносят?

— Юля? Как же! Лялечка про вас рассказывала. Проходите.

После долгих уговоров я, наконец, узнаю, что произошло. Версия бабкина. Далёкая от истины.

— Ограбили её. Сейчас всех грабят. Даже старух и инвалидов безногих.

Лялька шла домой. Не поздно. На работу устраиваться ходила. Одета была, как на свидание. В самое лучшее. И ещё у неё был мобильник. Ей мама подарила. Которая неизвестно где и с кем (бабка сказала, что она проститутка). Ещё было немного денег.

— Я ей дала с пенсии за квартиру заплатить.

И ещё была тонкая цепочка с кулончиком. И серёжки. Наверняка недорогие.

— Она обычно через дворы ходит. Чтоб быстрее. Там, за гаражами. И к сберкассе ближе, если от остановки идти.

Они её подкараулили. И избили. Серьги выдрали из ушей, не расстёгивая.

Когда отобрали всё, решили повеселиться. Ножом отрезали волосы. Вымазали в грязи.

— Доктор сказала, что внутри что-то повредили. — Бабка всё время переставляет предметы на столе.

Я хочу сдёрнуть скатерть, чтоб все эти воняющие склянки улетели на пол.

Потом им стало скучно. Они просто не знали, что ещё сделать.

Вспомнили — повсюду говорят, что эмо режут себе вены. И полоснули ей по рукам.

Не совсем так. Они сначала хотели слово “ЭМО” вырезать, но не получилось. Получилось “э”, три глубоких пореза, а потом руку кровью залило, и они сами перемазались и плюнули. А вторую руку когда резали, то она ей лицо закрывала, и получилось и по кисти руки, и по щеке. Хорошо, глаз не проткнули. Нож вытерли о Лялькину кофточку. Чистюли.

Три девочки. Наши ровесницы. С дорогим ножом. Фирмы “Coleman”. Подаренным папой на день рождения. Они им перед Лялькой похвастались. Типа у нас нож дороже всего, что у тебя есть.

— Её собачник нашёл. — Почему-то эта подробность сильно расстраивала Лялькину бабку.

Словно “спаситель-собачник” звучало как-то особенно унизительно.

— Чем мы можем помочь? — с трудом проглотив комок в горле, спросила я.

— Ничего, мы справляемся, — привычный, словно заученный ответ.

Они сняли всё это на мобильник.

Последнюю подробность нам потом подкинули Сурикатовы друзья в контакте. Мы собрались у меня дома и несколько раз посмотрели. Танго были нужны лица. Он был сосредоточен. Он смог смотреть. Сурикат один раз поглядел. Я только слушала голоса. Мне этого хватило.

Танго и Сурикат обзвонили народ. Ушли. Мне не стоит знать, где они были и что сделали с этими девочками.

— На зло надо отвечать по справедливости, — напоследок уточнил Танго.

Я зла. Я не злая, но во мне кипит злость. Быть может, я могу даже убить. Но именно я сижу дома и жду. Когда они вернутся.

Вайпер там тоже был. Я пыталась его выспросить, как всё было.

— Да нечего рассказывать. Я думал, мы поговорим. Но Танго — просто псих!

— Прикинь, заставил нас собачье говно по всему району собирать, — равнодушно добавил Сурикат.

Больше ничего не рассказали. Пришлось додумывать самой. А воображение у меня о-го-го какое.

Потом мы скинулись, кто сколько мог. И отдали деньги Лялькиной бабке. Чтоб она могла покупать лекарства. А то, говорят, Лялька до сих пор кровью писает.

Почти неделю длилось ожидание. Неделя записок с дурацкими картинками и пожеланиями. Неделя беганья по аптекам и магазинам. Подкупа медсестёр и нянечек. Чтоб присматривали получше. Особенно ночью. Врачи почти уверены, что Лялькина психика выдержит, но мало ли чего.

Записка от Вайпера. “Если кот орёт под окном. Это я!” Реально — приходил под окна в час ночи и мяукал. Он под деревом прятался.

Злость от переживаний за Лялю притупилась. Ей легче. Мы справились. Мы помогли ей выбраться из-за черты. Теперь надо просто ждать, пока там внутри неё всё срастётся.

Пока нас не пускали в палату, ребята придумывали всякие глупости. Поднимали ей настроение. Сурикат купил воздушные шары, нарисовал на них рожи и подписал, какая рожа чья. Вайпера почему-то нарисовал с усами и бородой. Для смеху. А потом мы ходили под её окном, а на длинной верёвке подгоняли эту связку шаров, чтоб её было видно Ляле.

Танго переоделся в белый халат. Просочился внутрь под видом доктора. Чтоб сигареты передать. Очки нацепил, лицо умное сделал. Но его моментально разоблачили. И выперли.

Тогда мы замотали Суриката в бинты. И на каталку завалили. Но нас тоже выперли. Даже наорали. А спелёнатого Суриката вынесли и прислонили к стене у входа. Он идти не мог. А мы решили посмотреть, как посетители на него реагировать станут. Они к нему подходили и о чём-то расспрашивали. А он в ответ бормотал заупокойным голосом:

— Мумия. Недорого. Оптовикам скидки.

Вышла тётка в белом халате. Видно, наябедал кто-то. Тётка ругалась. Для придания веса своим словам злобно тыкала в мумифицированного Суриката карандашом. Тот верещал.

Пришлось спасать наш арт-объект. Мальчишки взвалили его себе на плечи, как бревно, и унесли в сквер при больнице. Положили на скамейку и сели сверху. Он орал. У меня на нервной почве начался нездоровый смех. И почему-то хотелось орать вместе с Сурикатом и пинать его ногами.

— И как мы переправим Ляльке сигареты? — отдышавшись, спросил Танго.

— Курить бросать надо!

— Ляльке сейчас не до лекций о вреде курения. Раз она попросила, надо что-то придумать.

Вайпер оказался самым изобретательным. Прицепил сигареты к шарикам и таким макаром вознёс их на нужную высоту. Теперь нас ругают, что мы травим здоровье пациентки. Вроде как и правда не стоило так стараться ради сигарет.

Улица. Мелкий дождь. Паршивое лето? Смотря для кого. Тот, кто сейчас лежит в больнице на скрипучей продавленной кровати у больничного окна, мечтает идти вот так беззаботно по улице под дождём. Бедная Лялька.

Сегодня разговаривала с солистом группы “Харакири”. Про музыку в том числе. И призналась, что в голове звучит маршевый ритм. Простой и чёткий. Который обычно задают ударные. Почти как у Цоя. Я не могу слушать ничего из новых музыкальных групп. Они меня раздражают. И бесят. Там нет простоты и нужного мне ритма.

Идея эмо была в простоте. Теперь её так разукрасили и опошлили, что быть эмо стало позорно.

Если бы не одно “но”. Я из тех, кто “против”. И пока эмо — мишень для любого зла, я буду эмо. Не из вредности. Но из принципа. И по собственному выбору.

Когда Ляльку перевезли домой, Вайпер решил взять на себя роль сиделки. И развлекалки. Ему захотелось быть нужным. И ещё он решил, что Лялькин интеллект нуждается в повышении уровня. Теперь он его повышает.

Мне кажется — она ему просто нравится.

Переждав проливной дождь в подворотне, я и Танго с Сурикатом пришлёпали навестить Ляльку. А они с Вайпером дискутируют на тему законопроекта “о детской игрушке”.

— Вы что, совсем того? Больше заняться нечем? — удивился Сурикат.

— Нет! Ты послушай! Оказывается, скоро запретят леденцы в форме скелета!

Признаюсь, я их и раньше-то не видела. О чём теперь жалею.

— А почему?

Действительно — почему?

— И мягкие игрушки в форме вируса и бактерий, — обескураженно прибавил Вайпер.

Всем стало смешно. Вроде как в школе недавно учились, но, как выглядит пакость вируса, никто вспомнить не смог.

— Это из-за сочетания психологически несочетаемого.

— Ну да. Это всё объясняет, — не выдержала я.

— А как же игрушки в виде гусениц? Они тоже вредители! — разорялся Сурикат.

В комнату вошла бабушка Ляльки. Поглядела на нас. Особенно — на Вайпера.

— Ты бы женился на ней, что ли? Плохо, когда в доме мужчины нет.

Мы поначалу хотели похихикать, но смолчали.

— Я подумаю, — очень серьёзно сказал Вайпер. — Только ей школу закончить сначала надо.

— А может, ну её, эту школу? От неё толку никакого, — удивила нас бабушка.

— Бабуль, ну не надо, а? — жалобно попросила Лялька. — Я на лето на работу устроюсь. Полегче будет.

— Уже наустраивалась, хватит, — возмутился Вайпер.

Они так по-семейному всё обсуждали, что нам стало неловко, и мы попрощались.

А потом долго искали этот леденцовый скелет по всем магазинам. Не нашли. Наверное, их уже запретили.

Когда Лялька совсем поправилась… Хотя врачи уверяют, что совсем она не поправится никогда. В общем, я решила её расспросить, как оно всё было. Точнее, не решила, но подумала, вдруг ей захочется с кем-то поговорить про ту страшную историю. Её допрашивали и расспрашивали, но это всё не то. Она бабке одно говорит, врачам другое, а ментам третье. Типа никого не запомнила, никого не узнала.

Да и как теперь их узнаешь, после того как эти девчонки с Танго и Сурикатом побеседовали. С ними тогда много кто “беседу” проводил. Вот теперь и не узнать.

— Представляешь, я ведь всегда была уверена, что со мной ничего такого не случится. С кем-то — да, бывает. Но не со мной. Сама не раз в Интернете ролики с издевательствами смотрела. Даже удивлялась, почему они не убегают, когда их бьют и всё такое делают.

Я прекрасно помню, как меня возмущало видео всяких избиений. Ну, это когда подростки толпой одного месят, а кто-то оператора изображает. Я вообще такое смотреть не могу. Мне плохо становится. Но я уже это говорила.

Лялька провела рукой по лицу. По тому месту, где шрам. Как она в зеркало теперь смотрится? Уши до сих пор выглядят кошмарно. Да и стрижку пришлось совсем короткую сделать. Как у мальчишки-первоклассника.

— А ещё я была на все сто уверена, что смогу договориться. Ну, если на меня наезжать начнут. Когда меня у гаражей подловили, я тоже подумала: сейчас поговорим. Ну поорут они на меня и отпустят. Только я лопухнулась. Передо мной двое были. И я решила, что больше никого нет. И наезд-то такой тупой. “Слушай сюда. А чё ты тута ходишь? А чё у тя за шмотки эмарские? А чё ты на меня пялишься?” В общем, фигня какая-то нездоровая.

Лялька морщится. Но я знаю, плакать она сейчас не будет. Может, потом, когда я уйду.

— До первого удара я всё верила, что обойдётся. А ведь надо было рвать когти. Сразу. Без всяких разговоров. Просто отступать и бежать не раздумывая. А я им отвечала что-то умное. Вот дура.

А потом — за волосы и лицом об коленку. Как нос разбили — всё — я словно ватная. Больно. Обидно. Думаю, как я теперь в таком виде в сберкассу пойду? Всё время думала, как бы выглядеть почище. Ведь я бабке обещала счета оплатить.

Теперь Лялька не смотрит в мою сторону. Судя по взгляду, она сейчас там, в прошлом. У гаражей.

— А когда совсем плохо стало, я вдруг подумала, что мне не просто больно. Мне стыдно. До жути. До ужаса. А потом всё равно стало. В голове пусто. Даже бабку не жалко. Просто хочется лежать и умирать. И умереть.

Такая вот история. Пока она её рассказывала, где-то кого-то точно так же избивали. Наверняка. Просто так. От нечего делать. Для минутного развлечения. Из желания ненадолго стать круче.

Как трудно жить без пулемёта. Дайте мне пулемёт. И научите стрелять. И почему у нас запрещена свободная продажа оружия? Разрешите её на неделю. Кому надо — купят. Передавив половину желающих в очереди.

Ну хоть “Осу” разрешите. А? Всего-то навсего — Оружие Самообороны. ОС — большой полосатый мух. Я — дура. Которая мечтает об “Осе”. Но разве я одна? Скольким таким, как я, нужно самообороняться? И у нас ни шиша нет для этого дела.

Жаль, вампиров нет на свете. Я бы добровольно предложила им свою шею. Пускай кусают. А потом я перекусаю всех злодеев. Вампиры просто идиоты. Если бы они злых наказывали, их все бы любили.

У меня бред сивой кобылы. От беспомощности. Здоровая реакция на нездоровую ситуацию.


Как по заказу. Только вспомнила — и вот оно, новое объявление.

“Ого смотри рассвет уже”

Жаба душит. С кем он этот рассвет встречал?


убрать рекламу







>Глава 18


Танго и Глазурное Кисо


Терри, в быту — Катя, начала уделять мне чересчур много внимания. Значительно больше, чем хотелось. И вот какая странность. Возникает Терри со своими вкусностями, когда ко мне гости приходят. Раньше она только делилась подробностями, чего и где скушала. А теперь готовит. И угощает. Танго, например. Ну, если с Танго заявился Сурикат — и его тоже. Вайпера она на дух не переносит. Это с первой минуты знакомства стало заметно. Вайпер жутко огорчился по этому поводу. Он тускнеет, когда его не любят так сразу и без достаточных оснований.

Танго сначала спокойно воспринимал набеги соседки. А потом раздражаться начал.

— Я к тебе скоро в форточку заходить стану. Чего она — в окна зырит? Целыми днями торчит у окна? Как только я на горизонте — шасть и “кушайте-удивляйтесь”.

— Да, с сиськами у неё слабовато, — понимающе заметил Сурикат, намекая на пристрастия Танго.

— Да ну тебя. — Танго фыркает, как лошадь. — Мы почему тут? Нам тут как дома. А кому понравится, если дома кто-то лишний трётся?

— Глупости какие. Она почти своя. Она не злая. И не вредная. — Мои аргументы в защиту Терри не сработали.

— Это Сурикату по фигу, кто его кормит, а мне нет. Мне нужен дом. В котором мне комфортно.

— Получается, я переехала, как черепаха с панцирем.

— Это как — медленно?

— Нет. Как с домом. Твой комфортный дом там, где я. Значит — ты меня любишь?

— Ещё бы, — согласился Танго без нужного выражения на лице.

У Суриката было что сказать, но он ел и поэтому промолчал. Танго успокоился немного. Сегодня Терри сделала вид, что торопится, и пробыла у меня всего пять минут. Оставив половину пирога. Над изучением его начинки Сурикат как раз сейчас и трудился.

— А как мамаша твоя поживает? — вдруг заинтересовался Сурикат.

— По телефону сложно понять. Я там теперь почти не бываю.

— Зря. Я её видел недавно. Какая-то она пришибленная.

Кто мог подозревать Суриката в сострадании? Только не я. Тем более к моей маме.

— Она что-то говорила про неприятности на работе. Но ведь у отца всё нормально? Мой батя с ним контачит иногда по делам.

Хорошо, если так. Папа — кормилец. Но маме важнее её зарплата. Хотя она семейный бюджет никогда не пополняла. Потому что получку ни разу до дома не доносила. Пока идёт — всё потратит. И чего там тратить-то? Накупит еды всякой. А потом в холодильнике половина испортится. Сплошные залежи начатых продуктов. Половинки брикетов масла. Открытые баночки сметаны. Куски засохшего сыра. Кастрюльки с недоеденными супами. Откроешь крышку, а там кто-то пыхтит и пузырится. И пованивает.

— А дядя как? — не унимался Сурикат.

— Да что с тобой такое? — не выдержала я.

— Со мной? Ничего. Это с тобой что-то не то.

— Проницательный ты наш! И что со мной не так?

— Не хотел говорить, но скажу. Ты после той книжки про эмо какая-то дефектная. Была весёлая, а теперь всё думаешь. Ты не думай. Ты живи себе в удовольствие. Всё-таки как-никак последнее лето гуляешь.

— Сам такой.

— Это точно. Я такой. Я о смысле жизни думаю. Он был. Года два назад. А теперь куда-то делся. А мне без него трудно приходится.

— Ты ещё про геном вспомни, — хороший повод увести разговор в нужном направлении.

Геном — наша любимая тема. В которой мы ни фига не соображаем, но придумываем всякую всячину. В последний раз договорились до того, что учёные непременно когда-то докажут, что у каждого человека есть ген его тотемного предка. Иначе и быть не может. У Суриката — ген сурикатов. У Танго — ген суматошного волка, если бывают чёрные волки. У меня помесь генов пернатых и кошачьих. Тут сомнения одолевают. Я сама не знаю, чей ген мне достался.


Неожиданное объявление.

“Никакой личной жизни”.

Значит, он один. Как жаль.


Глава 19


Фотоконкурс


— Лето на то оно и лето, — с утра пораньше от таких высказываний лучше не становится.

Танго заметил, как я кисну без Кирилла. Хотя кисну я и по другим поводам. Но не признаюсь в этом никому. Даже догадливому Сурикату.

— Надо наполнить это лето событиями. Я тут жалом в контакте поводил и смотри, что отрыл.

Смотрю. Фотоконкурс. По всей стране проводится. В нашем городе в том числе. Глянули фотки участников и, как бывает со всеми дилетантами, решили, что и мы не хуже можем. Даже лучше. Такие, блин, профессионалы — хоть куда.

— Ты так и не придумала, на что потратить свой офигительный гонорар за очередную книжонку? Признавайся — зажопила деньги? Да? Тогда купи нормальный фотик.

Нашли в Инете фотокамеры. Выбрали ту, на которую денег хватило. Заказали. И через два дня зарегистрировались как участники конкурса. Предварительно едва не поубивав друг друга из-за названия нашей команды.

— Так дело не пойдёт, — сообразил Вайпер. — Вы там говна нафоткаете и никакого приза не получите.

— Да чёрт с этим призом. Просто повеселимся. Интересно же! — Меня не послушали.

В результате заявки подали все фотоаппараты. Вайпер и Сурикат не сумели сговориться насчёт названий и стали сами по себе. Итог — у каждого своя команда. Кроме нас с Танго.

Вайпер какого-то лешего трепанул Глазурному Кисо, и она тут же согласилась стать конкурсанткой.

— Ой, мальчики, так замечательно! Я девочкам сказала. Они со мной пойдут. Жаль, что задания можно узнать только в день конкурса.

— Они там такого наснимают, — ехидничал Сурикат.

— Да ладно. Хоть свежим воздухом подышат.

— Главное, чтоб у них фотик не потырили. Сейчас опасно, — вдруг обеспокоился Танго.

Самое смешное — я нервничала не меньше, чем на экзамене. Всё-таки у меня нервы не в порядке. Даже заснуть не смогла.

Написала Кириллу про конкурс. Предложила ему тоже поучаствовать. Смешно же — он в Москве, а я в Питере. Соревнование получается. Он отказался. Он занят. Ему не до ерунды. Выложил пару своих фото с друзьями. Пафосные они. Фото в стиле “мы и крутая тачка”. Непонятно чья. Непонятные люди. Как с другой планеты. Недружелюбные ни разу. И Кирилл среди них. Строит взрослое лицо. Которое совсем ему не идёт. Со мной у него такого лица никогда не бывает.

Утро конкурса. Собрались у метро и попёрлись дружным табунком организаторов искать. Они в книжном магазине окопались. Там кафе есть. Очень удобно.

Пока шли, вдруг начали примечать всё, что можно будет потом сфотографировать. Остановились около старухи-попрошайки. Которая стояла на коленях у отеля.

— Тема! — раздумчиво сказал Вайпер.

— Ты хочешь сесть рядом и деньги выпрашивать? — испугалась я.

Вместо ответа Вайпер достал фотоаппарат.

— Если сейчас снимешь — не засчитают.

— Главное, чтоб она не сдристнула, пока мы регистрируемся.

— А вдруг она не в тему окажется?

— Такие старухи всегда в тему!

Бабка приподняла голову и сверкнула на нас злобным мутным глазом.

Вопреки моим ожиданиям, в книжном оказалось много народу. Который спозаранку искал пищу для ума. Говорят, этот магазин даже ночью работает. Вот здорово! Не спится. Идёшь сюда. Набираешь книжек. Садишься за столик и читаешь хоть до утра.

Пробежалась между книжными стеллажами. Отыскала три свои книжки и стала почти счастливая. Потом стала грустная. Вон вокруг сколько книг — тонны! А мои такие маленькие, незаметные. Тут же захотелось их забрать с собой.

— Любуешься? Самолюбие своё тешишь? — Танго и Сурикат понимающе закачали головами.

— Не на что тут любоваться, — огрызнулась я и как побитая собака попёрлась искать место сбора.

У меня в книжных магазинах иногда такое странное чувство бывает. Вот стою я на полке, а вокруг большие умные дяди и тёти. Маститые писатели. Умные-преумные. Образованные. Важные. Имеют право тут стоять. И они укоризненно глядят на меня, маленькую. И вежливо мне говорят: “Ты кто, дурочка? Ты с какого перепугу решила считать себя писателем? А ты знаешь, что такое настоящий писательский труд?” И самый большой, типа Льва Толстого, замахивается на меня “Войной с миром”, да как даст мне по голове…

— Её ни на минуту одну оставить нельзя. — Сурикат отловил меня в разделе детской литературы и повёл в нужном направлении.

По дороге мы заметили Танго. Который воодушевлённо рассматривал огромные подарочные книги для детей.

— Какие потрясные обложки. Я бы в детстве за такую книжку полруки отдал, не раздумывая.

— Их тут много. Так что к зрелому возрасту от тебя бы осталось только туловище, — ехидничал Сурикат.

— Зато какое!

За столиком скучала крайне рыжая девушка. Постарше нас, но ненамного. И ещё там был высокий парень. На Гарри Поттера похожий. Организаторы.

— Вы первые. Почти все проспали. — Приветливая девушка застолбила нас как полноправных претендентов на призы.

Парень выдал листочки с распечаткой тем и адресом промежуточного финиша.

Мы купили по чашке кофе и пирожному. Кофе оказался так себе, а пирожные приторные и липкие. Сели за столик. Вникли в выданные задания.

По мнению Вайпера, старуха-нищенка могла украсить собой любую тему.

— Я её первый заметил! — гаркнул он и рванул фоткать бабку.

Мы остались. Кофе допить. Поразмышлять. Приглядеться.

— Надо глянуть, что за народ соберётся, — разумное предложение Танго нам понравилось.

А потом разонравилось.

Участники были бывалые конкурсанты и классные фотографы. Если судить по их камерам и поведению. Как только им в руки попадал листок с двумя первыми темами, они впадали в странное сомнамбулическое состояние.

Кто начинал медитировать. Кто устраивал мозговой штурм с напарником по команде. Одиночек было мало. В основном, по двое.

— Ни фига нам тут не светит, — мнение Суриката.

— Две темы? Как два пальца об асфальт, — благодушествовал Танго.

Прибежал в корягу расстроенный Вайпер.

— Там, блин. Такая ерунда, блин. Все эти участники, как отсюда выйдут — фоткают мою старуху.

— Блин, — добавил Танго.

— Прочти внимательно инструкцию. Тут для таких, как ты, написано: “Если вы придумали, что снимать, подумайте ещё раз — наверняка эта гениальная идея уже пришла кому-то в голову”.

Вайпер сник. Подумал, а потом повеселел.

— А старуха проворная оказалась. Обматерила их, прокляла и удрала.

Мы ещё раз перечитали темы заданий и вышли на улицу. Тепло было. Но мокро. Все дружно уставились под ноги. Впервые оценив красоту отражений в лужах. Переглянулись.

— Если мы вместе работать станем — вы сопрёте все мои гениальные замыслы. — Вайпер сделал нам ручкой и помчался реализовывать свои драгоценные идеи.

— Может, к рок-клубу пойдём? Там двор — то что надо.

— Но в тему там ничего нет.

— Ладно. Уговорили. Топайте за мной, дилетанты.

Танго почти бегом рванул по улице, а мы с Сурикатом следом.

— Он всегда так ходит, — зачем-то уточнил Сурикат.

Как будто я не знаю.

— За мной! — Танго нырнул в подворотню.

Час мы сходили с ума во дворах, украшенных граффити. Отсняли чёртову кучу кадров. И только потом опомнились.

— Пора на промежуточный финиш!

— А у нас вторая тема не сфоткана.

Поначалу казалось, у нас столько времени! А его уже и нет. Как полные придурки, фотографировали по дороге всё, что попадалось на пути. Ржали как сумасшедшие.

— Гаишник мой! Он вне темы. Он — то что надо!

— О-о-о-о! — Сурикат умудрился застопорить плотный поток пешеходов на Лиговке.

Он встал как скала и не убрался, пока не заснял конскую какашку.

— На кой фиг она тебе сдалась?

— Не знаю. Но жаль было упускать такую возможность.

Наши фото напоминали сборную солянку. Кому что забавным показалось, то и снимали.

— Всё отснятое за уши притянуто, — злился Танго.

Оказалось значительно хуже.

— Я не могу принять снимки, на которых чужие рисунки, — расстроенно сообщила рыженькая организаторша.

Её смутили кадры с граффити.

— Да ладно тебе. Бери. Но если вас судьи выкинут — не обижайтесь, — предложил Гарри Поттер.

Мы огорчились. Ко всему прочему, был потерян Вайпер. Который испарился в недрах старого района.

— Как пить дать, шедевральное что-то снимет, — завистливо решил Сурикат.

— Ой, а это мы, — в кафе возникло Глазурное Кисо.

В сопровождении своих подружек. Ярких, как колибри.

Сурикат впервые смутился, когда они принялись его расспрашивать про конкурс. Второй раз он покраснел, когда одна из Кать начала ему строить глазки. После продуманного комплимента его таланту фотографа он стушевался окончательно.

— Какая необычная девушка, — решил он, но остался с нами.

В кафе ввалился Вайпер, сумрачный, как грозовая туча. Оглянулся вокруг. Не замечая нас. И удрал в туалет. Через некоторое время туда вошла незнакомая тётя. И завизжала как резаный поросёнок. Сквозь приоткрытую дверь сверкала вспышка.

— И чего она так орёт, — довольным голосом сообщил Вайпер и сдал свои два снимка.

На одном из них были недра унитаза. На другом много рта вопящей тётки. Как ни странно, смотрелось очень концептуально. Потому как непонятно.

Мы дожевали пироги и ушли на второе задание. Теперь решили быть строгими к самим себе. Темы были “сталь” и “стекло”. Глупее не придумаешь. На том, кто эти задания придумывал, фантазия явно отдохнула.

Танго разошёлся. Он предлагал по сто вариантов на каждую тему. Сурикат тоже вошёл во вкус. Выбор объектов напоминал игру в ассоциации.

— Сталь. Ключ стальной. Нож стальной. Машина ни разу не стальная. Из такого говённого железа делают… Вот замок на подвале с цепью — тоже покатит. А вон магазин качковский. Там стальные мышцы. Сталин…

— Вон комиссионка антикварная, — перебил его Сурикат.

Мы помчались наперегонки в надежде узреть там бюст Вождя. Ленин был.

— Сталина разобрали, — широко улыбаясь, сказал продавец.

Душевный подъём куда-то делся. Словно мозги устали. Или мы слишком много смеялись и растеряли нужный настрой. Тоскливее всего получилось у меня. Я даже расстроилась.

После конкурса, когда мы увидели в Интернете чужие снимки, до нас дошли все совершённые ошибки. Прикольных снимков было предостаточно. А выиграли те, кто работал в студии с хорошим светом и на профессиональной аппаратуре. Которая позволяет придать ощущения фактуры.

— Мы — хуже всех на бескрайних просторах любимой родины.

— Не горюй. В прошлых заданиях надо было сфотографировать ярость. Вот скажи мне, как бы ты её изобразил?

— Не знаю. Но почему все гениальные мысли приходят в голову ровно через день? Я бы сейчас такого наснимал…

Глазурное Кисо, над которой так ехидничали мальчишки, обскакала нас по результатам голосования. Пиз ей не дали, но она была счастлива и горда.


А вот это сообщение я совсем не поняла.

“Я для себя”.

Надо подумать.


Глава 20


Грустно


Пока Кирилла нет рядом, а ребята досдают сессию, я тоскую. Как умею. Лето. Которое летом можно назвать только в насмешку. Ни позагорать, ни искупаться. Хожу по квартире. Ворчу. Злобно. В Москве тепло и сухо, а у нас дожди. Как в деревне Гадюкино.

Есть повод думать о Кирилле. О нас. О том, как мы далеко друг от друга. Во всех смыслах этого слова. И с каждым днём всё дальше. Отчуждение. Хоть плачь. А что толку-то? Побольше поплачешь, поменьше пописаешь.

Сомнений нет — я напрочь закомплексованная. В числе прочих, у меня комплекс неполноценности. На почве финансового расслоения общества. Эти самые слои мне видятся как много тяжёлой воды. Внизу — черным-черно, а наверху прозрачно и солнечно.

Мой сой тут. И я тут не последний человек. А там — стану глубоководной рыбой. То есть на дне. Плохое сравнение. Парадокс. Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше. Как-то так. Если продолжить это сравнение, самая крутая рыба в море — камбала. Она на самом дне. Поэтому её и плющит. Интересно, а как её ловят? Её же ото дна не отодрать. Наверное, сначала пугают, а потом в сеть. Иначе никак.

Питер — лояльный город. У нас пока ещё уважают некоммерческих людей. Если есть за что уважать. У нас быть небогатым не стыдно. Почти везде. За исключением домов для богатых, районов для богатых, дворцовых застроек для очень богатых.

Кирилл говорит, мол, не бойся. Ты прекрасно впишешься. Верится с трудом. Чтобы стать своей, надо было родиться там и в той же среде. Хотя он-то у нас был как свой. Почти. Ребята немного прохладно к нему относились.

— Сегодня день крыш, — говорит Танго. — Погода лётная. Самое то.

— У нас тоже есть чудаки, которые по крышам гуляют, — отвечает Кирилл, не замечая кислой мины Суриката. — И даже в подземелья лезут. Зачем? Что за радость от экстрима?

Кирилл всё ему непонятное считает придурью. Годной только для странных типов. Он себя к ним не относит. Он — нормальный. Почти камбала. А мы типа рыбы-попугая. Я её по телевизору видела. Прикольная животная.

Одна моя знакомая сказала: “Ненавижу людей без недостатков! Они все уроды!” Кирилл не такой. У него наверняка есть масса недостатков. Только я про них не знаю. Или знать не хочу.

Год назад всё было так сложно и просто. Один взгляд. Одно прикосновение. И мы счастливы. Мы не думали. Мы жили чувствами. Нам хватало любви.

Отключите мне мозг, и я снова буду замирать от счастья.

Не хочу думать о Кирилле. Не буду. Мне есть о ком подумать. Вот и думаю про Него. Про Луну.

Для меня непонятное — хуже некуда. А Он точно непонятный. Как Луна однобокая. Все говорят “другая сторона Луны”. Не факт. Она круглая с виду. Была бы плоская, тогда понятно. А так — кто её знает, какой частью она к нам повёрнута? Скорее всего, задницей. Или макушкой?

Что можно сказать о человеке? Какая информация определяет его сущность? Образование? У Него оно есть. Он умный. Он знает пять языков. Бегло говорит на них и читает. Ещё три языка знает слабо. Только читает и понимает, что ему говорят. Сейчас Он закончил институт и учится в аспирантуре. Почти взрослый дядя. И всё-таки мой друг.

Перечитала написанное и ужаснулась. Получается сухое занудство. Что ещё я о Нём знаю? Что Он знает толк в чае? И что с того? Что Он умеет готовить. Предпочитает вегетарианство. Что Он красивый? И что следит за своей внешностью? Хорошо выглядит и модно одевается.

Неловко признаваться, но я с подозрением отношусь к таким ухоженным мальчикам. Глупо. Говорят, это типа наша национальная мужская черта — неухоженность. Когда я такое слышу, бешусь. Но в глубине души знаю — большинству мужчин плевать на крем для лица, на маникюр. Предложи я своему папе сделать маникюр, он со смеху помрёт. По-настоящему.

У Него маникюр есть. Он его постоянно делает. С прозрачным лаком. Который всё равно заметен.

И ещё Он похож на оголодавшего вегана. У которого были кожаные штаны. Он их заносил и выбросил. А потом всё спрашивал:

— Ты случайно не знаешь, куда я мог деть свои кожаные штаны?

Реально! Я у Него дома ни разу не была. Откуда мне знать!

Потом случайно вспомнила, что Он их сам выкинул. В благородном веганском порыве. А теперь снова фанатеет от Кипелова и тоскует по этим глупым штанам.

Настоящий защитник живого ничего кожаного использовать не может.

Разве на основании такой скудной информации можно делать выводы?

В мои планы не входит в Него влюбляться. Он — друг. Собеседник. Кто ещё Он для меня? Мы вместе почти никогда никуда не ходим. Вспомнила. Пару раз мы ходили на салют. Орали вместе с толпой. Несколько раз в пышечную ходили — “напышиться” по полной программе. Он называет это мероприятие “испортить желудок”.

По вечерам, когда лето и у Него нет компании, Он приглашает меня покататься на роликах или велосипедах. Если захочет.

Велик куплен по Его совету. И очень подло. Я договорилась встретиться у магазина. Думала, куплю велосипед, а Он на нём до дома доедет. А я на автобусе. Я же честно предупреждала, что ездить почти не умею! Детские опыты не в счёт. И потом на этом велике скоростей много, а я ничего в переключении не поняла. “Потом разберётесь”. Нормально, да?

И что? Он прикатил на своём велосипеде. Широко улыбаясь на моё недоумение. Я не могу так сразу сесть и поехать через город, где машины, где столько опасностей. Всякому хочется меня, бедную, задавить!

Велик выбирал Он, а я на нём ехала. От страха не орала. Но хотелось. У меня ноги подгибались, как у больной лошади.

Теперь мы иногда катаемся вместе. В первый раз я врезалась в столб. На следующий так тормознула, что отшибла ногу и чуть не вылетела через руль. За неделю научилась. Но Он тоже как-то рухнул с горки вместе с роликами. Смешно было. Он встать не мог на склоне. Ноги уезжали.

И ещё — мы иногда сидим на кухне. Разговариваем. У меня мания общения на кухне.

Что же про него ещё знаю? Что Его часто видят с некрасивым самодовольным другом. Очень часто. И никогда — с девушками. Хотя Он может с ними видеться где-то подальше от своего дома.

— Странный он какой-то, — это всё, что я услышала от Танго про Него.

Они всего один раз случайно встретились у меня дома. Вели себя доброжелательно. Подчёркнуто. Типа “сударь, не соблаговолите ли вы передать мне вон то печенье…”.

Ещё меня поразило, что Его родители были активно против высшего образования. Тем более гуманитарного. Они считают, что мужик должен нести деньги в дом. Дальше этого утверждения их фантазия не пашет. По их мнению, Он должен работать водителем. У Него отец водитель. Впрочем, эти подробности ничего не дают. Хотя мне было обидно, когда отец назвал Его дармоедом. Не совсем так. Он сказал, что все, кто учатся в институтах, — дармоеды и не помогают родителям.

И ещё — Он постоянно придирается к эмо. Конечно, меня это расстраивает. Он считает нас убогими. Особенно мальчиков. И утверждает, что среди мальчишек-эмо много геев. Как я могу такое спокойно слушать? Среди моих приятелей-эмо геев нет. Одни бабники. Активные и не очень.

— Это ничего не доказывает. Только то, что у тебя такой круг общения. Не более. Посмотри в Интернете. И сразу всё поймёшь.

Прямо как один чиновник по делам молодёжи. Который тоже постоянно ссылается на Интернет-ресурсы. Будто там всё настоящее. Некоторые в блогах про себя такого понапишут — мрак! А у самих ещё пара блогов. С адреса которых они сами себя грязью поливают. Для привлечения внимания. Там вообще правду искать невозможно. Особенно на тему неформалов.

Я вспомнила недавно увиденное объявление.

— Не ищи в заднице мозга, там совсем другое.

Он обдумал. Ему не понравилось.

— Твоё мнение — это только твоё мнение.

Хоть кол на голове теши. Не верит. Получается, мой круг общения какой-то уникальный. Как остров среди моря эмо-геев.

Идём мы как-то через парк. А у дерева стоит юный эмик. Одетый во всё новенькое. И курит, спрятавшись за большое дерево.

— Как ты думаешь, а эмо молочко пьют? — на полном серьёзе спрашивает Он.

Я просто оторопела. При чём тут молочко?

— Надо проверить. Можно ли его на молочко приманить?

— Зачем?

— Ну как зачем? Пускай живёт у мня дома.

Когда я совсем разозлилась, Он оглянулся на дерево и продолжил:

— Заманю его домой. А там дустом его, дустом!

Вот гад, а!

Такой чудесный мальчик. Стоит. Чистенький. Красивый. А про него гадости такие говорят! Как про моль. И кто? Человек, от которого я меньше всего этого ожидала.

Мы поругались. Не так чтоб сильно. С Ним трудно ругаться.

Он так смешно говорит иногда, растягивая слова. Странная манера разговаривать. И ещё Он жестикулирует. Не размахивает руками, а так плавно ими двигает. У Него необычные руки. Тонкие длинные пальцы. Аристократичные. Руки музыканта. Он и есть музыкант. На гитаре всякую классику исполняет. Для себя. В общем, руки не как у всех. К тому же они ещё и волосатые. Шерстяные. Правда!

— Дустом тебя надо, а не мальчика этого!

— Не. Меня не надо. Я хороший. И ничего плохого я не говорил. Вспомни классику. “Итак, вы приобрели себе эмо! Первым делом проверьте его половые признаки! Если вы таковых не обнаружили, значит, это тру эмо! Если ваш эмо вдруг ни с того ни с сего начинает плакать, биться головой об стенку и орать, что его никто не любит, покормите его, и тогда дикий ор превратится в мелодичное нытьё”.

— Офигенно тонкий юмор! Неужели ты специально заучивал эту пошлятину, чтоб меня разозлить?

— Ничего подобного! Я не хотел тебя злить. Ты должна задуматься - почему ты так неадекватно реагируешь.

Услышав такое, я опешила. Мне кажется, это Он неадекватно реагирует. Видит то, чего нет.

Червяк сомнения шевелится в душе. Мне до сих пор не доводилось встречать геененавистников. Вру. Один попадался. И именно он оказался голубым. Пора делать выводы? Может, Он тоже того-этого?

Я уже говорила, что временами я волчица? В этом случае — так оно и есть. Сижу, бывало, одна дома и сортирую факты чужой жизни. Много чего наводит на размышления.

Он учился среди гумов. Класс такой в школе — гуманитарный. Там одни девочки. Больше половины из которых кривляки и снобы.

И в институте в Его группе мальчиков было две штуки. Вот это уже ближе к теме…

А тема в том, что Он внезапно выложил в своём дневнике фото ну очень странного характера. Глядя на которые даже я догадалась, что они из категории “хочу, но не девушку”.

Как реагировать, если твой знакомый вдруг без всяких на то причин выкладывает в дневнике такие фото?

Я мучилась сомнениями. Подолгу рассматривала Его фотографию. Голый по пояс. Снимок в стиле эмо. Но с явным оттенком голубизны. Вроде как в отместку мне. Хотя при чём тут я? Он сказал, когда я в комментариях очень удивилась, что это просто так. Хорошенькое дело! Просто так такую фотку никто не выложит!

— Ты на ней не секси, — для провокации написала я.

— Это точно, — что за ответ?

— И на эмо ты не похож, — совсем растерялась я.

— Это только твоё мнение. Один эмо так не считает.

Вот и поговорили. Только на следующий день я поняла, что именно Он ответил. Значит, существует некто эмо-бой, который тоже видел это фото. Ничего себе дела! Для чего Он это делает?

— Среди эмо красивых девушек не бывает, — ещё одно дурацкое утверждение.

— Ты меня обидеть хотел?

— Нет.

— Но обидел!

— Нет. Это ты сама обиделась.

— Ага. Ты ещё упрекни меня в том, что я не разбираюсь в эмо-музыке.

— Послушай эмо-музыку, сходи на пару концертов… Читал я эти советы для начинающих эмо. Если вдуматься, ты — монстр. Все пришли в эмо через музыку. Кроме тебя.

— Вот уж враки. Теперь эмо становятся из-за модной причёски, а на музыку им начхать сто раз. — Ужас какой, я как Вайпер разговаривать стала.

— Но как ни крути — с музыкой у тебя явные проблемы.

— Зато я рисую хорошо. Иногда, — для честности прибавила я.

Он вообще на меня смотрит как на недоразумение. Для Него я глупый эмоциональный зверёк. Что-то вроде моего щенка. Кстати. У щенка слишком длинное имя в родословной. Надо срочно придумать другое.


Наконец-то! Он жив. И он снова пишет!

“Две порции в одной тарелке”.

Вот и думай, что хочешь.

Подумала.

Ага! Значит, у него кто-то появился.


Глава 21


Как я стала суеверной


У всех есть свои приметы. С которыми приходится считаться. Хоть большинство с пеной у рта вопит, что они не суеверны. Я суеверная. Мне не стыдно в это признаваться. Чёрные кошки и цифра семь. Хотя с цифрой у меня связаны наиболее гадкие ассоциации. Началось с ерунды. Зуб заболел. И больно, и страшно. Еду в автобусе, а мне билет дали. В котором одни семёрки. Сначала внимания не обратила. Но после посещения злодейского доктора запомнила про эти поганые семёрки. И стала замечать, что они лезут в мою жизнь как предупреждение об опасности. Тут волей-неволей станешь суеверной. Даже телевизор теперь не включаю на громкость, в которой есть семёрки. Дура такая. Но вроде как помогает.

Именно седьмого числа ко мне приехал друг Кирилла. Вова.

— Привет-привет. Я к тебе, — не скрывая любопытства, заявил он с порога.

Рассматривает меня, как товар на прилавке.

— Ну что, не нравлюсь? — разозлилась я.

— Да нет. Очень даже ничего. Только я бы с макияжем поработал.

Вот ещё! Стану я кому попало разрешать красить своё лицо.

— Ты что, вообще не красишься? — не унимался незваный гость.

— Ты вроде как по делу, — намекнула я, пропуская деятельного Вову в квартиру.

— Ага! Кирилл велел тебя сопроводить. Щас за билетами поедем. Паспорт возьми.

— И куда ты меня конвоировать будешь?

— Как куда? К нему. Он что — не позвонил?

В этот момент раздался звонок. Впервые за столько времени сердце не ёкнуло. Не затрепыхалось от радости. Всё-таки сложно любить человека, если он постоянно звонит для пересказа своих планов на будущее. Например, на завтра. Я иногда себя как диктофон чувствую. В который Кирилл что-то наговаривает.

— Твой Вова уже тут. Но я никуда ехать не собираюсь!

Мне казалось, что это он должен ко мне приехать. Мы так давно не виделись, что я стала забывать, какой он. И какая я, когда мы вместе.

Вова просочился в квартиру и ходил по ней как по музею. В котором украли все экспонаты.

Сама не знаю как, но я поддалась на уговоры. Вот, думаю, поеду. Посмотрю на него в естественной среде обитания. И тогда решу, стоит ли нам продолжать делать вид, что мы все такие влюблённые.

Этот Вова оказался жутко суетливым типом. Он всё время говорил. То со мной. То по телефону. Как агрессивная реклама по радио. Громкая и навязчивая.

— Ты во сне тоже разговариваешь? — не удержалась я.

— Ага. А как ты догадалась?

Ужас какой. Я от него с ума сойду.

— “Дохтур, у мну битые пиксели в мониторе!” — “Сделайте принтскрин и пришлите мне”, — спросила я из вредности.

— Вау! Круто! Надо записать! А что это значит?

Нет. Определённо, он полный придурок. Е


убрать рекламу







му по фигу, что эта хрень означает. Главное — заучить. Для чего? Даже спрашивать не буду.

А когда дело дошло до покупки билета, я вдруг передумала. После предложения ехать в седьмом вагоне.

— Я не хочу ехать в Москву. Совсем не хочу, — развернулась и ушла.

Оставив Вову с раскрытым ртом и вытаращенными глазами.

— Дура! — проорал он мне вслед.

Дома я немного успокоилась. Почему я так психанула? Пора признаться самой себе: я просто-напросто боюсь туда ехать. Моё место здесь. Мне тут комфортно. Тут мои улицы, мои друзья. Моё всё. А главное, я — такая, какая есть. И не надо менять переделывать под их стандарты. Кирилл всё время намекал, советовал, указывал, как надо себя вести, как надо поступать. Всё, что мне казалось правильным и нормальным, для него “провинциальная сентиментальщина”. Я не желаю меняться. Даже ради него. Если он меня любит — пускай любит такой, какая есть. Перемены меня просто убьют. Если я соглашусь на его условия, то это буду уже не я. Не желаю подстраиваться под уровень его друзей. Про которых он столько говорит. Мне этого Вовы за глаза и за уши хватило. Эти Вовы станут смотреть на меня как на уценённый ненакрашенный товар. Не того класса и уровня. Останется либо стать как они, либо привыкнуть к своей второсортности.

— Ты сумасшедшая, — это было первое, что я услышала от Кирилла.

— Значит, ты влюбился в идиотку.

— Надо было не дурить и ехать. Я так тебя ждал! Я уже всем сказал, что ты приедешь! У меня столько всего запланировано! Что я теперь людям скажу?

— Скажи правду. Что мне насрать на их мнение три кучи.

Это я приврала. Не насрать. Ещё как не всё равно. У меня коленки дрожат от одной мысли о знакомстве с этими незнакомыми снобами.

— Они не снобы!

— Они никогда не будут считать меня ровней!

— Не ори!

Мы оба орали. Он от досады. Я — от невозможности объяснить свою позицию.

— Ты же меня любишь!

— Да! И что с того? Нельзя вот так просто выдернуть человека из его жизни и пересадить в другую. Я не морковка на грядке. И мне не хочется блистать среди твоих друзей. Я не хочу, чтоб на меня обращали много внимания.

Так и вижу, как он представляет меня: “Знакомьтесь. Известная писательница…” А рядом — призрак Льва Толстого с увесистым томом. Шарах по башке. Мозг по стенам. Зато справедливо.

— Ты просто трусиха!

— Да. И ещё мне надо в институт, — последний отчаянный аргумент.

— Насколько я знаю, занятия начинаются не скоро, — ядовитым тоном заметил Кирилл.

Судя по вкусу, вода в графине была несвежая. Но впопыхах я выпила полстакана. И только потом поняла, что выпила воду для полива цветка.

— Не будем ругаться, — почти спокойно решил Кирилл. — Я постараюсь скоро приехать и уговорить тебя.

— Когда ты приедешь?

— Наверное, седьмого…

— Только не это!

— Всё. Я устал спорить. Я устал понимать то, чего не понимаю. Отложим до завтра.

Я дура ненормальная. Миллион девушек были бы счастливы ехать с ним в Москву и там остаться. А я не смогла побыть всего неделю. Даже в поезд сесть не смогла. Жаде билет купить. Будто меня на смертную казнь отправляли. Или решили просверлить все зубы разом.

Сценарий примерно такой.

Седьмой вагон бежит-качается. Скорый поезд привозит меня в чужой город. Кирилл — уверенный в себе. Уверенный во мне. Уверенный во всём. Просто концентрат из уверенности. Его дом. То есть квартира его родителей. Недовольная мама. “Какой ужас! Ребёнок притащил в дом заразную пакость. Фи!” Мне жутко выходить из комнаты в туалет. Вдруг мама караулит за поворотом с обрезом? Прогулка по магазинам. Меня переодевают для показа. Отбирают кеды. Выбрасывают их в мусор. Я накрашена, в красивом платье, туфли на каблуках. Отпад. На меня смотрят во время показа. Чужие люди, мои ровесники, решают, насколько я не подхожу Кириллу и почему. Я скукоживаюсь. Вцепляюсь в Кирилла, как в спасательный круг… небо вокруг, это рисунок мальчишки…

Так. У меня поехала крыша.

Может, всё было бы иначе?

Вау! Ты — супер! Сколько книжек? Вау! Так круто! И сколько тебе за них заплатили? Офуеть! А на кой фиг ты этой хернёй занимаешься? Устраивайся менеджером по продажам. У нас такие перспективы карьерного роста! Ах, ты ещё массажем занимаешься? И почём берёшь? И что в твои услуги входит? Кирилл, я найму твою девочку. Пусть она меня помассирует…

— Мозг! Помоги мне придумать добрый радостный сценарий!

— Отвянь, дура. Я спать хочу.

Включила ноутбук. В контакте семь сообщений. И тонна спама. Всем охота заставить меня читать чужие СМСки. Сами читайте. Набралась мужества. Проверила, кто пишет. Три сообщения от Терри. Одно — от Танго. Остальные — от кого-то взломанного. То есть снова спам. Радостно стёрла. Танго и Терри задали один и тот же вопрос. Что я думаю про две тысячи двенадцатый год. Сговорились, да? Ответила — там нет ни одной семёрки. Подумала. Вспомнила, как Вайпер доказывал, что в двенадцатом году у Земли поменяются полюса и всё живое исчезнет. Или перейдём на другой уровень бытия. Или инопланетяне так нагадят, что мало не покажется.

Появилось новое сообщение. От Кирилла. Четыре строчки:


Ночь не добра без света милых глаз.

Как школьники от книг, спешим мы к милой;

Как в школу, от неё бредём уныло.


И приписка:

“Я не могу без тебя жить”.


Шекспир был гений. Гением и остаётся Что бы стало с Ромео и Джульеттой, если бы они жили сейчас? Ничего хорошего. Результат от века не изменится.

— Если не можешь без меня жить, — приезжай скорее.

Ещё час переписки. В результате которой я готова была расколотить мышь и ноутбук до кучи. “Авангард” работает из рук вон плохо. На Интернете экономит. Не знаю, как кому, а мне достаётся в час по чайной ложке. Сволочизм. Причём за мои деньги.

Ночью думала про двенадцатый год. А вдруг и вправду мы все сгинем?

Страшно, если так. Спохватилась, что бы я забрала с собой, если инопланетяне разрешат? Одну вещь. Одного человека. Самое дорогое. Без чего там будет тоскливо. Ноутбук? А если там электричества нет? На фиг. Пёсика? А чем его кормить? Митьку отхватят мама с папой. Кирилл возьмёт меня. Что же взять мне? Я металась по квартире как угорелая. Словно через полчаса на тот свет с багажом. Нашла в кладовке топор. Полезная вещь. Незаменимая в хозяйстве. Вот я бреду по чужой лысой планете с топором. Как безработный палач в поисках применения. Нет. Не пойдёт. Они вообще меня не возьмут, эти грёбаные инопланетяне. Ведь я ничего не умею делать. Я бесполезная для будущего человечества. Всех возьмут, а я останусь. Ну и фиг с ними.

Пришёл дядя. Выслушал мня внимательно. И сказал, что большей чуши в своей жизни не слышал. А если я научусь готовить, то он научит меня рубить дрова. И я сразу успокоилась.


На следующий день в виде бонуса нашла ещё одно объявление. Ситуация проясняется. Немного. Теперь я знаю, что ему интересно кроме объявлений.

“Чё б такого ещё сфотать”.


Глава 22


Как становятся сатанистами


Сунула нос в Его дневник. Нашла вот что.

“Я злой человек. Моё сердце сейчас всё в огне, и мне хочется выбирать самые острые, самые смертоносные слова, чтобы больно ранить вас… обоих. Это война! И я не могу себя остановить. Мною владеет желание растерзать вас на куски и напиться вашей крови. Опьянеть от её солоноватого вкуса и после — искупаться в лунном свете. Что делать потом, я не знаю. Возможно, потом наступит самая долгая и холодная зима в моей жизни… лес сменит безжизненная ледяная пустыня. Может быть, всё будет и не так. Кто знает… Но сейчас мне хочется убивать в вас тех, кем вы были мне. Присутствовать на казни самых близких мне людей, на которой я сам же и буду палачом. Но перед вашей смертью я хочу увидеть в ваших глазах правду, хотя и боюсь её. Я боюсь пустоты. Проклятой, всепоглощающей… Она руководит вашими пальцами, когда вы набираете мне: “Привет:) Как дела?” — она заставляет вас “искренне интересоваться мною”. И вы верите ей, думая, что вам это действительно важно и интересно знать обо мне. Но это не так. Самое близкое всегда так далеко, самое далёкое всегда так близко. Я убью вас, а после… Моё вырванное сердце будет лежать в луже запёкшейся крови, чёрной… от яда. Поздно. Я не хотел. Простите!”

Блин, Его кто-то предал или обидел. Он кого-то любил, а Его бросили ради другого. И после этих записей я должна верить, что Он не понимает эмо? Он сам злобный эмо. Кровожадный. Таких не бывает. Эмо не может мечтать стать палачом. Зато эмо вполне может довести палача до белого каления. Или заставить палача усовеститься, выбросить топор и сменить профессию. Например, стать производителем презервативов.

Раз всем нет до меня дела, сессия, знаете ли, я сама напросилась на разговор. Сначала по Интернету.

Чтоб не спугнуть, спросила, как Он увлёкся сатанизмом. Как ни странно — ответил. Цитирую.

— На то был ряд причин:

1. Смерть моей бабушки (по линии отца) => 2. Затем увлечение мистикой, чуть позже друидизмом. => 3. Знакомство с одним человеком, который слушал тяжёлую музыку, увлекался соответствующей символикой и т. п., плюс к этому — его брат увлекался чёрной магией. => 4. Заражение интересом, а затем стремление внести свою лепту, типа углубить идею, посредством перехода к сатанизму. Но на этом этапе есть и ещё кое-что: критика христианства, т. к. подсознательно я понимал, что бабушку не вернуть известными мне средствами, а христианство — просто вешание лапши на уши. Вот так, если вкратце.

Такое вот объяснение. И как вам это? По-моему, убедительно и исчерпывающе. Но где подробности?

Подробностей не предвиделось. Он сейчас готовит первую главу диссертации к защите. Странно как-то. Ему двадцать четыре, а тут какая-то диссертация.

На этой мысли я заснула, и замелькали формулы и графики. И Он. Такой волнующе-загадочный. И вовсе не в моём вкусе. А потом сон запутался. Всё мелькало, как в калейдоскопе. То формулы. То чёрт с витыми толстыми рогами. То солист “Токио-отель”. То девчонка на остановке с причёской, как у солиста “Токио”, но ярко-рыжая. То Он с чёртом на коленях. И одна маленькая феечка. С крылышками. Хихикает, подло так. Словно знает больше всех. Я кинула в неё чайником. Промазала.

Мне иногда кажется, что каждый человек — Луна. Показывает только одну, светлую сторону. Даже мои друзья. Они все живут во многих измерениях. Со мной они такие, а там — другие. И ещё много где — совсем разные люди. Будто сто человек в одном. Только Сурикат неизменен, как глыба. Он презирает мимикрию. Он не стает подстраиваться под людей. Под ситуацию. Даже под себя. Он такой, каким мы его видим и знаем.

Я не Луна. Во мне нет тайны. Для такой игры нужны как минимум двое. Один актёр, второй — зритель. Мне некого заинтриговывать. Кирилл убеждён, что всё про меня знает.

А Он переплюнул все доступные пониманию секреты. Если спросить напрямую — почему ты написал ЭТО в своём дневнике, Он ответит. Но так, что станет ещё непонятнее. Мне придётся разобраться с этим самой. Без чьей-то помощи. Я не хочу Его выдавать. Первый, кому я покажу его фотографии, уверенно скажет:

— Ясное дело, парень — гей.

Но такого просто не может быть!

Или Он таким образом хотел познакомиться… с кем? Понятное дело, кого привлекут такие фото. Небось слюни до пола развесили. Гады.

Эмо часто подозревают в чём-то подобном. Прям не дети, а скопище извращенцев. Я даже иногда приглядываюсь, вдруг кому-то придёт в голову за мной поухаживать. Пока ни одна девчонка не посягала на мою честь и достоинство.

А Он не эмо! Он сто раз говорил мне, что Ему непонятны мои убеждения.

Пригласила Его погулять. Мол, надо развеяться. Воздухом свежим подышать. С трудом ненавязчиво завела разговор на нужную тему. И вдруг Он разозлился. Я Его ни разу не видела злым. А туи прямо так и заявил, что эмо надо бить. Быть может, даже ногами. Сказал. Увидел мой горячий интерес. И тут же попытался замять тему. Но тут уж я вцепилась как клещ:

— Понимаешь. У меня теперь есть один доставучий знакомый. Он считает себя эмо-боем.

— И что? Он тебя домогается? Ну, расскажи, а?

— Как тебе не стыдно?

Это всё, что удалось выудить. Значит, на его фото кто-то клюнул. А Он ожидал кого-то другого. Смешно. Вот сейчас приду домой, заголюсь и ну фоткаться. А потом — смотрите, какие у меня сиськи и жопка. Реально смешно! Если я такое сделаю, то должна быть готова к комментариям, скажем так, определённой направленности. Отзовутся либо озабоченные, либо злые (они всегда готовы обосрать любое фото), и напоследок заглянет крайне одинокий неуравновешенный шизоидный типиус. Хихикаю. Ему достался последний вариант из всех возможных. Один из трёх — не такой плохой результат.

Теперь у меня насморк, и вопросов стало ещё больше.

Воображение — мощное оружие. Не нужно много стараний. Вот Он в роли капризного требовательного любовника. Он был капризным при мне. Два раза. Вот Он в роли соблазнителя. Рядом юный романтично настроенный красавчик. Легко могу вообразить и это. Он приемлем во всех ролях. Кроме одной. Я никогда не видела его с девушкой. Кроме себя, конечно. Но кто я ему? Никто. Младший бестолковый друг женского пола.

Порылась в Его дневнике, и вот удача! Нашла путевые заметки. Заграничные. Раньше я туда даже не заглядывала. Там так всё запутано. Научно. Мудрёно. Половина записей фиг знает на каком языке. А тут вчиталась. И обалдела.

Его похождения в Стокгольме. Посещение гей-клуба. Довольно убедительно. С фотографиями. Клуба, естественно. Причём по качеству снимков сразу видно — сделаны втихаря. Чтоб народ не засёк. Стеснительный какой мальчик. Типа шёл мимо, думаю, дай загляну на огонёк. Ночь на дворе, темно, холодно, пустите меня на ночлег…

Там про секс ничего не было. Он зашёл туда для ознакомления. Так сказать, расширить кругозор. Ни фига себе интересы у человека!

Геи на Его снимках были не такие, как по телевизору. Обычные заурядные дяди. Сидят. Разговаривают. Что-то кушают и пьют.

Наверняка в Его дневнике всё правда. Даже Его знакомство с пожилым геем. Одиозный персонаж. Богатый. Понимающий. И ничего не потребовал взамен за экскурсии и угощения.

Теперь я уверена, что именно тогда Ему запала в голову мысль писать про “это”. Чтоб, так сказать, подготовить друзей. Вроде как простая писанина. А мыслишки шевелятся. А потом Он как бы случайно познакомит меня, например, со своим другом. Это я опять фантазирую. Предположения — опасная игра. Но с Ним всё игра. Он большой специалист на этом поприще. В универе — строгий правильный молодой учёный. А в остальное время чёрт-те что.

Но при чём тут эмо? Нельзя нас трогать. Нас все клюют! Провокаций вокруг эмо так много, что страшно…


Смешное объявление в стиле Суриката.

“Я левша я знаю где лево”.


Глава 23


Кому нужна наша любовь?


У меня простуда. Сижу дома. Страдаю маразмом.

Страна переживает плановую замену мозгов. Вчерашние уже никого не устраивают. Вчерашним мозгам было невдомёк, что их владелец вёл обеспеченный беззаботный образ жизни. Нам твердят, что мы жили на белой полосе. Из-за нас теперь бедное государство расплачивается. Где они, эти люди с излишками денег? Покажите мне их! Наверное, это родители Кирилла во всём виноваты. Тратили слишком много. Теперь из-за них все в долгах.

Среди толп в метро появились лица, искажённые кризисом. Хотя, по идее, пострадали те, кто в метро не бывает. Кредитами оплаченные машины где-то там наверху. Мне страшно. Мне ужас как неохота, закончив институт, добавить себя в безработные. И найти себе безработного мужа. От которого не родится никто. Из экономии.

Стать женой Кирилла и спрятаться от невзгод мне кажется позорным решением. Типа — забирай меня и корми, пока смерть не разлучит нас.

Вряд ли у меня талант к домохозяйству. Я тоже хочу самореализоваться. Пока не знаю, в чём. Но не на поприще содержанки. Однозначно.

— У тебя пока ещё детство в попе играет, — мнение Суриката.

И ещё он обозвал меня “цурипопиком”. А я его — “другом цурипопика”.

Мысль, обогнув безрадостные перспективы, возвращается к Нему. Вежливости уже нет. Голубой — не голубой? Не будет мне покоя, пока не узнаю.

“Хнык-хнык-хнык”, — всхлипывают остатки совести.

Сейчас наберу Его номер телефона и выпалю:

— Признавайся — ты, случаем, не педик?

Красные пятна на щеках. Надо как-то поделикатнее. Соответственно Ему.

— Ты, случаем, не гей? Не того-этого, голубой?

Совесть начинает гнусно подхихикивать.

Как задать вопрос? Как?

Включила воображение. Чёткая картинка. Он рядом с тем, который младше него. Красавчик такой. Секси. Глаза, подведённые чёрным, взгляд манящий. Взгляд женщины, которая хочет. Хочет лакски и власти. Красивый взгляд. У меня такого не будет никогда. Я не умею показывать взглядом обещания.

Воображение слегка разыгрывается. Ведь они, эти самые, ну которые того-этого… Они как-то обнимаются-целуются. Про последствия поцелуев предпочла не думать.

Вт Он приближает лицо к мягким выразительным губам этого поганого сопляка!

Воображение отключилось. Включилось что-то другое, близкое к бесконтрольным эмоциям.

Убью гада! Бейсбольной битой. Она у меня есть.

Приходится признать, у меня грязное воображение.

В Его дневнике есть отрывок про маму. Она всё-таки решилась спросить, гей Он или нет. Мама оказалась смелее меня. Наверное, потом умерла. И папа вслед за ней. Не выдержав позора и горя. Он так и написал.

А-а-а-а-а! Я вдруг вспомнила, что Его родители живы-живёхоньки. Просто обитают в другом районе.

От радости я пустилась колбаситься по квартире. Напугала щенка. Успокоила щенка. Поиграла со щенком. Скоро ему можно будет гулять на улице. Как только уберётся грязь и будет сделана прививка.

Щенок немного подрос. У него на носике вчера выступила белая сухая полоска. Я испугалась, что это болезнь. Позвонила заводчику. Оказалось — соль. Ужас какой! Пёс — солёный нос.

За неделю пёсик выучил все команды. Теперь Сурикат придумывает новые. Которых нет ни в одном справочнике.

— Как просто любить такое славное существо!

— Ты про меня? — Сурикат чуть не умер от неожиданности.

Поскорее бы ребята сдали экзамены. Вроде как последний остался. И тогда мы покажем этому городу, что почём!

Вдруг я вспомнила про мнимую смерть Его мамы. Ни фига себе художественный приём! Вроде Он внёс записи под рубрикой “бред”. Мороз по коже. Хорош бред. Маманю кокнул и хоть бы хны. Ведь записи может прочитать кто угодно. Пособолезнуют ещё чего доброго. А маманя — вот она. Три остановки проехать на метро.

Из кухни появился довольный жизнью Сурикат. Щенок от него в полном восторге. Они на равных бесятся на полу. Рычат. Гавкают. Толкаются. Под музыку “Харакири”. Песня “Война”. В духе Суриката.

— Малыш. Ты меня любишь? — спросил Сурикат у щенка на полном серьёзе.

Что же происходит? Даже Сурикату понадобилась чья-то любовь. Неужели его любвеобильная натура нуждается в чём-то, кроме банального совокупления? Хотя я лгу. Сурикат никогда не принижал чувства. Хоть и несёт порой такое, что уши вянут.

— Сурикат, а ты влюблялся хоть раз по-настоящему?

— А почему ты спрашиваешь? — Что за манера отвечать вопросом на вопрос.

— Не ломайся. Мне это очень важно!

— Я каждый раз влюбляюсь как навсегда.

— Так не бывает.

— Раз со мной такое случается — значит, бывает!

— А что потом происходит?

— Влюбляюсь снова.

— Это ненастоящее.

— Для кого как. Я не умею иначе. Каждый раз на всю катушку. Чтоб вдрызг все эмоции. Чтоб от восторга сердце замирало. Чтоб на крышу хотелось залезть и с неё сто раз спрыгнуть. Или стёкла в школе побить.

Насчёт последнего — верю. Бил. Только не из-за любви.

— Из-за ненависти тоже считается, — парировал Сурикат. — Вот сама рассуди, на меня девушки западают. Много и часто. И хоть одна из них достойна моего ответного чувства.

Это они сейчас на него западают. А было время, когда он мучился от безответной любви. Кроме меня, никто не знал. Ему тогда лет четырнадцать было. Та девочка училась играть на скрипке. Скромная девочка и красивая, как сосредоточенный ангел. Сурикат за ней ходил как привязанный. Но на расстоянии. Не то охранял, не то лелеял надежду, что на неё нападут хулиганы, а он спасёт. И его мечта почти сбылась.

— Да помню я. Это сейчас смешно, а тогда не до смеха было, — улыбается Сурикат.

Она возвращалась домой после занятий. И на неё действительно напали. В некотором смысле. Начали насмехаться. Хотели скрипку отобрать. Сурикат прятался за углом, выбирая самый критический момент. Чтоб наверняка.

— И ничего я не трусил! Ну, может, совсем немного.

Пока он раздумывал, этот сосредоточенный ангел стояла, прижав скрипку к груди. Сурикат выскочил, как рыцарь-спасатель. От волнения налетел лицом на столб. И рухнул ей под ноги.

— И вот с весёлым матерком она так отлупила хулиганов своей скрипкой, что те ели ноги унесли.

Он перестал за ней ходить. И не потому, что она материлась, как помоечная бомжиха.

— Просто стрёмно как-то. Хотел себя героем показать, а сам фигак — и лежу в полном отрубе. Нос сломал. До сих пор заметно. И вообще — хватит мне напоминать про детские ошибки.

И всё-таки я уверенна, что Сурикату гораздо важнее самому полюбить, чем принимать любовь от своих поклонниц.

На мобильник пришла СМС от непонятно кого. Я прочитала. Руки сами опустились. Телефон упал на пол. Сурикат среагировал моментально. Отобрал у пёсика мобилку. Прочитал.

— Не смей читать!

— Дела. Кто-то ошибся номером. — Сурикат в смущении хотел было стереть эту ужасную фразу.

“Тварь. Ты думаешь Кирилл твой? Он тебя не любит. Сиди в своём болоте, жаба”.

— Жаба какая-то балуется. — Попытка пошутить не удалась.

Когда никого не хочется видеть, все тут же приходят. Открыв дверь Танго и Вайперу, я спряталась в ванной. Плакать.

Было больно. Гадко. Противно. Скорее всего, это привет от подруги Кирилла. Бывшей. Или нынешней. Ненавижу!

— Вылезай, плакса-вакса-гуталин-кислая капуста. У нас тут такой торт! Если не выйдешь, его сожрёт Сурикат.

Кто бы сомневался.

Выплакав всё накопившееся, я всё-таки вышла. Вайпер уже ушёл к Ляльке. Танго и Сурикат воевали за мою долю торта. Сурикат посягал, а Танго взывал к его совести.

— Ты посмотри на неё! Она — цурипопик. А они тортов не едят!

Оказывается, я умею делать вид, что успокоилась. Напряжённо ожидая ухода гостей. Чтоб набрать номер Кирилла. И спросить. О чём? Я не придумала. Просто прочитала Кириллу послание про жабу.

Он даже не слишком удивился. Но не рассмеялся, как я ожидала. Типа — что за глупость? И ты на это купилась?

— Это Марго. Мы с ней давно, до тебя встречались. Недолго совсем. У неё психика сдвинутая. Не сердись на неё, ладно?

Получается, мне надо радоваться. Или жалеть Марго. Чтоб у неё палец отвалился, которым она в кнопки тыкала.

Я его люблю. Раз мне так страшно его отдать какой-то мерзкой Марго. Которая наверняка ему пара. В отличие от меня.

Выдайте мне лицензию на отстрел.

— Откуда у неё мой номер? — запоздало спохватываюсь я.

— Попросила мобильник поглядеть. Она — дура тупая. Я с ней поговорю.

— Кто из вас дурак, ещё подумать надо, — укорила я.

Сам дал мобилку, не посмотрев, что она с ней станет делать. Это раз. И второе — какой толк разговаривать с дурой. Влюблённой дурой. Толку-то?

Ну как мне жить? Подскажите, люди добрые! Или я тоже влюблённая дура, с которой разговаривать бестолку? Значит, я — бестолочь. Ещё раз вспомнила послание от Марго. Всё-таки она действительно дура. Другая бы на моём месте срочно поехала контролировать Кирилла. И у Марго не осталось бы ни единого шанса пробыть с ним хоть минуту наедине. Но мне гадко от одной мысли о каком-то контроле. Что я — конвоир, что ли? Буду липнуть к нему и всё время спрашивать: “А ты куда? А можно мне с тобой? Ах, нельзя?! Значит, ты снова мне изменяешь!” Мрак. Я так не могу.

Кирилл бросил все дела и приехал на следующий день. Такое счастье. Тесноватое по времени. Но оно у нас было. Фиг с ней, с Марго этой. Если бы не её выходка, у нас бы не было такого сумасшедшего свидания. Я даже забыла пострадать от мыслей о переезде.

Слушаю “Марракеш”. “Ждать”. Лето в разгаре… мне интересно с кем… ты лжёшь, наверно…

Фтему.


Это как наркотик. Искать по городу следы чужих мыслей.

“Куплю продам наварюсь”.

Что бы это значило?

Демотиватор?

Точно!


Глава 24


Что меня бесит


Многое.

Как устроен человек, меня бесит. Он неправильно устроен. Он устроен потенциально нездоровым. Как среда обитания для вирусов, микробов и полчища прочих убийц. Это нечестно! И ещё он шлёт мне кучу спама. Задолбали!

Бесят взрослые, страдающие потерей памяти. Забывающие, как сами взрослели. У каждого свои скелеты в шкафу. Ханжи. Моралисты хреновы. Неужели мы такими станем? Застрелите меня, если начну нравоучительным голосом читать нотации своему ребёнку. Если я начну грузить его запретами и придирками. Отрубите мне голову, если я хоть раз сравню его с кем-то лучшим, чем он. За каждое требование хороших оценок выдирайте мне по одному зубу. Если я потащу его в спортивную школу или ещё куда он не захочет — за это можно бить по пальцам молотком. Пусть он сам выбирает. Пусть ошибается. Пускай квартира напоминает склад из музыкальных инструментов и роликов со скейтами. Я не против. А за потерю доверия привяжите меня к двум “КамАЗам”. Пусть растащат меня на части. Если я хоть раз не захочу его выслушать или скажусь занятой, когда ему плохо, — смело отрезайте мне уши. Они мне ни к чему. Я согласна расстаться с глазами, если не замечу, что мой ребёнок чем-то встревожен. Это честно. Я не стану сопротивляться. Единственное, за что я поборюсь, это за запрет таскаться по ночам неизвестно с кем. Для меня самое страшное — это пьянство и наркотики. За наркотики я могу сама кого угодно застрелить.

Жестокость тоже бесит. Во всех её проявлениях. За жестокость надо наказывать согласно римскому праву. Око за око… Чёрт. Римское право только начиналось с этого, а потом оценило око в энную сумму и перевело почти все наказания в штрафы. Наверное, они были кровожадные, эти древние римляне. Или мстили детям детей обидчика. И их правительство испугалось, что придётся править увечными гражданами.

Враньё тоже бесит. Хочу телевизор без вранья. Чтоб только правду, одну только правду и ничего, кроме правды. Даже если из-за моего пожелания останется только одна телепрограмма. И то про животных.

А ещё есть такие въедливые пираньи, которые хотят мне что-то продать. Пусть сами покупают, раз такой хороший товар.

Ещё я ненавижу злопамятных. И тех, кто будет до старости помнить, как вы описались в детском садике. И всегда вам про это напоминать.

Нежелание понять другого меня тоже раздражает. Странные люди — слушают, но не слышат. Иногда слышат, но только плохое. И смакуют это плохое.

И когда нужно что-то срочно записать — а ручка без пасты. Готова воткнуть её в бумагу. Как нож. Чтоб насквозь!

Если человек делает зло, но не знает, что это зло, то он не виноват.

Если нет чувства юмора — это горе. Но всё равно бесит. Я знаю одного типа, который как-то раз случайно пошутил. И все засмеялись и сказали: ну, ты юморист. И он теперь всем рассказывает, как он тогда пошутил.

Ещё меня бесят спорщики. Не те, что по делу. А просто так. Черта характера такая. Всех трясёт, а он неправ, но спорит.

А когда была маленькая, бесило, еси кто-то в носу ковырялся. Вот достанет козявку и катает в пальцах. Долго. Пока не надоест. А потом на пол бросит. И что, мне по потолку теперь ходить?

Или жвачку нажуёт, а потом на пол. Чтоб кому-то к подошве приклеилась.

Одноклассница была. Она ни за что с вами говорить не станет. Потому что умнее. Вот спросишь её о чём-нибудь, хоть о погоде. Ни в жизнь не ответит. В первом классе был мальчик. Он про всех доносил учительнице. Так он в сто раз лучше неё был.

И ещё бесят придурки. Которые специально бьют стеклянные бутылки об асфальт. Типа сдать бутылку не могу. Так не доставайся ты никому. А собаки ноги режут.

Меня бесит, когда неважно кто начинает с фразы: “Конечно, я не хотела тебе говорить, но…”

Меня бесит, когда воспитание не позволяет сказать правду. Мне надоело быть воспитанной. Я завидую хамам.

Меня бесит, когда человек старше меня в три раза. И я не могу сбежать, пока не выслушаю всё-всё про его болезни и болезни родственников, друзей и вдобавок ко всему — про болезни их животных. А на следующий день мне всё это перескажут по второму заходу. Слово в слово.

Меня бесит, когда на мня обижаются, но не говорят, из-за чего. На кой фиг говно в душе копить? Лучше сказать сразу.

Глобально бесит убийство всего живого. Кроме самозащиты.

Всё что связано с наркотой в любых её проявлениях. Бесит. Но я про это уже говорила.

Аборты бесят в принципе. Пора научиться предохраняться.

Бесит, когда тебе в лицо говорят милые слова, а потом грязью поливают.

Бесят взрослые, которые уверены, что знают, как нам жить. А сами прозябают бессмысленно, безрадостно, даже если много зарабатывают. Прикольно слышать: “Да, я понимаю, что она полная стерва, но ведь у неё есть квартира, машина и т. д и т. п.”.

Бесит экономика. Или что-то в этом роде. Мне кажется, тот, кто производит продукт, должен получать в сто раз больше того, кто его перепродаёт. И ещё он должен производить продукт высшего качества. На меньшее я не согласна.

Бесят вирусы. Какого лешего им тут надо?

Бесит мой страх перед переменами.

Бесит, как устроена погода. Особо глобальные претензии к временам года. Отдайте мне лето!

Бесит, как устроено государство. Без комментариев.


убрать рекламу







Бесит, что я так сразу не могу вспомнить всё, что меня бесит.

Бесит — зачем я всё это написала? Кому это интересно?

Для меня мир делится на много отдельных миров. Звучит как масло масляное, но это правда. Мой внутренний мир. В котором мне пока не разобраться, что к чему. Мир школы. Враждебный однозначно. Мир улицы. Враждебный потенциально, но я его люблю. Мир дома. Мир отторжения. Который, по идее, должен быть самым уютным местом на свете. Мир поликлиник. Туда лучше не попадать. Поэтому приходится заботиться о своём здоровье. Мир взрослых. Его следует изучать, стараясь не пересекаться. Мир Митьки — прекрасный мир, в котором мне нет места. Мир природы. Туда хотелось бы попадать почаще. Чтоб отдыхать от прочих миров. Мир отношений — увлекательный и опасный. Мир Интернета — отнимает много времени, но может принести пользу. Мир снов, похожий на мир, в котором я рисую. В этом мире тоже таится опасность — он заманивает.

Что меня радует. Во всех этих мирах я остаюсь сама собой.

Меня радует, что я люблю одиночество. Потому что оно никогда не бывает долгим.


Новое объявление. Другой почерк. И стиль другой.

“Накопи меня много”.

Обалдеть!


Глава 25


Как Вайпер стал женатиком


Мы с опаской наблюдаем за развитием отношений Ляльки и Вайпера. Всем ясно, куда они движутся, но всё-таки есть элемент неожиданности. Дело вроде как идёт к свадьбе. Но с мощными перерывами. В виде ссор и примирений. Ссоры у них странные. Лялька умолкает. Если ей кажется, что Вайпер неправ. Его колбасит от её молчания. Он сначала дуется. Типа это не ты, а я такой весь разобиженный. С мамой у него такие выкрутасы срабатывали. Но тут Лялька. Она как скала. Обиделась и молчит. Кремень! Тогда Вайпер начинает злиться. А она спокойная такая. И тут Вайперу становится жутко. Он не умеет молчать. Он как вулкан. Ему нужны громогласные ссоры. Чтоб все выговорились, а потом примирились. А она молчит. И он почти уверен в своей неправоте. Он сто-то не то сказал или сделал. Он — виноват. Но он не может быть виноват по определению. Его прошлый опыт подсказывает, что всем пора носиться вокруг него и сюсюкать: “Кто маленького обидел?” Его мама всего так поступала.

Не встретив должного уважения к своей персоне, Вайпер издаёт визг и кидается к двери. Натягивая шапку. Даже если тепло. Он топчется в коридоре, ожидая оклика. Типа: “Неужели ты меня бросаешь, любимый?” Или: “Куда тебя на ночь глядя понесло? Заодно купи хлеба”. Снимает шапку. Вешает её на нос от самовара. У них сверху на вешалке стоит облезлый допотопный самовар. С краником и без паутины. Паутину удалила Лялька. Из-за стойкого вайперовского страха перед пауками.

Вайпер горестно вздыхает. Возвращается к Ляльке и гневно пинает свои тапки под диван. Словно у него судорога ног. Теперь он босой. И несчастный. Лялька молча забирается под диван и выуживает тапки на простор. Вайперу становится стыдно. Он совестливый. Он стремительно врывается на кухню и принимается мыть грязную посуду. Если таковой нет, драит кастрюльное дно железной неприятной фигнёй. Скрученной из спиралек. И вот что интересно — он ни разу не жалеет, что живёт в этом доме, с этой девушкой и с её бабкой. Он жалеет только о том, что никак не может вспомнить, с чего началась ссора. Это и называется любовь. Она разная бывает.

Теперь Вайпер научился осознавать, когда ненарочно обидел свою любимую девушку. Он специально никогда никого не обидит. Я вакс уверяю! Следующим шагом для Вайпера стало умение выговорить: “Прости — я был неправ”. Нормальным голосом. Не таким, от которого становится противно и возникает неприязнь к себе и к ситуации.

Лялька тоже стала другая. Мало беззаботности. Даже смеётся редко. Но читает много.

Я изредка заглядываю к ним в гости. К “ним” — это потому, что они теперь живут вместе. Сначала пытались обосноваться у Вайпера. Но не прижились. Лялька считает, что мама Вайпера трясётся над своим сыночком не меньше, чем над своим фарфором.

— Надо мной и надо трястись. Я хрупкий и крайне ранимый, — шутливо уточняет Вайпер.

— Да не в этом дело-то. Просто они живут по-дурацки. Манерные такие. Прикинь, на стол сразу три тарелки. В верхней — суп. Поела. Мать пустую тару уносит, а под ней другая тарелка — для второго.

Мне очень хочется выяснить, для чего третья, но я не успеваю.

— И ещё они всё время меня специально спрашивают. Про книги всякие, про театр… Чтоб перед Вайпером дурой необразованной выставить.

Воображение подкидывает мне образ булгаковского Шарикова в профессорской квартире.

— Я готовою не хуже неё, но из кухни мня гонят. Даже посуду помыть, и то нельзя. И всё про высшее образование долдонят. А на кой мне оно? Я лучше профессию получу, чем образование.

Меня поражает её мнение. Оно мне кажется правильным. Тем более что профессия у меня уже есть. Я по совету дяди и при его финансировании закончила курсы массажистов. Деньги мне дядя выдал с напутствием:

— Сходи, купи себе профессию. А то одним образованием сыта не будешь.

Он просто уверен, что каждый обязан сначала научиться делать что-то полезное и оплачиваемое. Чтоб был кусок хлеба на чёрный день.

Вайпер видит в Ляльке послушную ученицу, готовую слушаться его во всём. Он просто вырастает в собственных глазах, когда она соглашалась с ним. Пока больная была, он за ней ухаживал. А теперь она спорит. У неё есть собственное мнение. И именно из-за этого они ссорятся.

— Она как глоток свежего воздуха, — по секрету сообщает мне сияющий Вайпер.

— Да вроде ты и так свободно живёшь? — искренне не понимаю я.

— Так да не так. Дело не в свободе. Дело в чистоте отношений. Бывает по-разносу. Учёба, дела всякие. Рутина, в общем. А я как её увижу — и всё словно чистое становится. С ней даже молчать можно.

Вообразить себе молчащего Вайпера мне не удаётся. Но мне кажется, я понимаю, о чём речь.

Не советуясь ни с кем, Вайпер обзавёлся золотым кольцом. На что-то копил, не иначе. Показал мне. Красивое. Не с брюликами, но камешки сверкают ослепительно. Я захотела примерить. Вайпер всполошился. От волнения заговорил как нерусский:

— Не сметь! Вдруг оно туда налезет, а обратно — застрянет. Я в кино такое видел. Было смешно. Комедия.

Устраивать комедию Вайперу я не стала. Вдруг палец потом отрежет ради кольца. Да и примета плохая — мерить чужое обручальное кольцо.

— А ты размер её знаешь?

— Конечно! Я предусмотрительный. Спросил её невзначай. Сказал, какие у неё пальчики красивые. И плавно перешёл к разговору о размере.

Остаётся поверить в полную Лялькину недогадливость.

Он сделал ей предложение. Цветы. Кольцо. Интимность момента несколько подпортила Лялькина бабка. Которая толкалась в комнате, приглядывая за спектаклем.

— Давно пора. А то помру завтра — на кого дитё останется? Мать её, шлюху, не дождёшься. Да и нет, наверное, её в живых. Как в Москву подалась — ни словечка от неё. Убили небось.

Дитё не огорчалось. Дитё привыкло к бабкиному ворчанию. Дитё собралось замуж. Но пока ещё не ответило “да” красному от волнения Вайперу. Минуты три длилось напрядённое безмолвие. А потом все стали говорить хором. И целоваться. И плакать, но немного совсем.

Свадьба будет. Вайпер станет несолидным мужем при строптивой жене. А потом у них будут дети. Которые, по всей вероятности, вырастут панками самого крутого розлива.

А если кроме шуток, эти двое, как переехали жить к Лялькиной бабушке, вдруг стали не разлей вода. Не без бабушкиного участия. Она Вайпера каждые пять минут расхваливает.

Вайперовы предки подумали, посчитали, сколько они тратили на пропитание ребёнка и прочие его потребности. Предложили будущим молодожёнам выплачивать ежемесячно по пятнадцать тысяч. Лишь бы ребёнок институт не бросил.

— Ничего, справимся. Раз Лялька в институт не хочет, пускай сама решает, куда поступать. Но лучше — в институт. На психолога.

Вайпер обстоятелен и солиден. Он почти муж. Он несёт ответственность за двух женщин. Я точно знаю, что это капкан. Надолго его не хватит. Но он не сможет их бросить. Зато Лялька вытянет семью на своих плечах. Она разрешит Вайперу изображать борца за справедливость. И будет помогать ему стать отличным специалистом, куда бы он ни пошёл работать. Для неё понятие “муж” слишком много значит.

Но мне такие перспективы кажутся отвратительными. Убогими. Наверное, я скептик и циник. Я не верю в любовь после свадьбы. Напрочь не верю. Я даже вообразить не могу, как это? Жить вместе, каждый день видеть друг друга, не иметь своего личного пространства и времени, нести эту проклятущую ответственность. Вот то, что до свадьбы, мне кажется чудесным приключением. А после — никаких приключений и запрограммированное убогое счастье. Без надежд на перемены и сюрпризы.

— Ты просто никогда никого по-настоящему не любила, — утешает меня Танго. — Вот когда появится человек, с которым захочешь состариться, тогда это и будет любовь.

Он даже не вспомнил про Кирилла. Как будто его нет. Как будто Москва — это иной мир или вселенная.

— Но это же скучно! — Внутри меня всё протестует. — Как это: каждый день одно и то же. Работа, магазин, ожидание детей из школы, мужа с работы, убрать за ними после ужина и лечь спать. Я вяну!

— Ну, иногда вы будете вместе ходить в магазин, пару раз в год выбираться на природу и отмечать всякие дни рождения. В гости ходить будете.

— К кому?!

— Ко мне, например, — неуверенно отвечает Танго.

— Ага, а ты типа от радости из штанов выпрыгнешь.

— Это вряд ли. Да я и сам годам к сорока женюсь. Честно!

Мы молчим. Нам немного лет. И, наверное, мы дураки набитые. Потому что мы не видим в семейной жизни такого приза, за который стоит побороться. Моя любовь, такая яркая поначалу, потускнела, вылиняла от постоянных разлук. Для Танго она никогда и не была чем-то серьёзным. Он ни разу не спросил, как у нас дела. А я, зная его негативное отношение к Кириллу, старалась делать вид, что мне не хочется разговаривать на эту скользкую тему.

— А может, у твоего мужа будет классная машина, и он будет весь такой гламурный. Вы в клубы ночные таскаться будете.

— Давай его прямо сейчас отравим? — предлагаю я.

— Вайпера? — понимающе замечает Танго.

— Да нет, моего будущего мужа. Просто пожалеем его заранее и прибьём, чтоб не мучился.

— Ты тупая. Ты прямолинейно мыслишь. Ты ищи такого человека, чтоб вам вместе было интересно. Только сначала сама реши, что именно интересно лично для тебя.

Закрыла глаза. Думаю над его словами. Получается, мне интересны люди. Разные. Мне всё про них интересно. Как они живут. О чём думают. Почему совершают те или иные поступки. Или бездействуют. Какому мужу это понравится? Правильно — никакому. Ему нужно, чтоб я интересовалась им одним.

Теперь все только и говорят про Вайпера и Ляльку. И про свадьбы. И все немного влюблены. А некоторые озабочены сексом. И тоже по вине предстоящей свадьбы.

— Неужели и тебе не хочется красивого белого платья, чтоб быть самой красивой? Чтоб все тобой восхищались? Тебе не хочется сказки? — Настойчивость Танго меня просто бесит.

Нет. Не хочу! Я хочу быть красивой не один раз в жизни. А практически каждый день. А восхищение — оно мне надо? Перебьюсь. Я вообще не люблю быть в центре внимания. И жутко уважаю всяких артистов, которые чувствуют себя на сцене в своей тарелке.

За неделю до торжественного дня выяснилось, что свадьба будет, но без нас. Чтоб ребята не тратились на гостей, а отметили всё тихо, по-семейному.

Вы не поверите, но мы сами отказались от участия в празднике. Тем самым оставив без праздника и молодожёнов. Нас спросили, мы подумали и отказались. А теперь сидим как дураки и сокрушаемся.

— Ну ни фига себе, так пострадать от собственного благородства? — в который раз удивляется Танго.

— А я молчал, — возникает Сурикат.

— Ребята, вы молодцы! — горячусь я, хотя мне тоже немного грустно.

— Хорошо, что подарок заранее купили, — бормочет Танго.

— Хороший подарок, — сурово отмечает Сурикат.

Мы два дня спорили и психовали по поводу этого грёбаного свадебного подарка. Мы облазили все магазины. Мы переругались и перепугали тьму продавцов.

Постельное бельё? — Глупо! — Микроволновку? — У них есть! — Сервиз? — Какой на фиг сервиз? — Велосипед? — Сурикат, ты идиот! — Какие симпатичные подсвечники? — Танго, ты идиот! — Да что же им, чёрт возьми, подарить?!

Мы были даже в зоомагазине. Правда! Там мы уже просто изнемогали от смеха.

— Удав? Вайпер обалдеет от удава. Девушка, а у вас гадюки есть? Жаль. Какой скудный ассортимент! А сколько у вас тут крысят? Маловато. Но есть другие магазины. Скупим всех крысят, сложим в коробку, прикинь — загс, мы заходим и открываем подарок. Надо будет упаковать понаряднее. Я умею красиво заворачивать подарки. У меня дома сохранилась уйма яркой упаковочной бумаги. Я храню её специально для таких случаев.

Потом мы немного успокоились. Присели в сквере и увидели двух странных типов. Тётку рыжую и парня лет двадцати с хвостиком. Нет, он стриженый был и явно старше двадцати. Эти деятели занимались очень странным делом. Они установили на детской горке резиновую игрушку. Мальчик на унитазе. И фотографировали её в разных ракурсах.

— Психи, — решил Сурикат.

Потом тётка достала из сумочки маску такую. Нос с усами. Нацепила её себе на затылок и встала у дерева.

— На фоне коры будет самое то, — заявила она.

— А по-моему, первого места нам не видать как своих ушей. — Парень сделал несколько снимков и убрал фотокамеру в специальную сумку.

— Потырили мою идею…

Танго напомнил мне, как мы с ним гуляли после выпускного вечера. С очками на затылке.

Танго и Сурикат переглянулись и одновременно заорали:

— Фотоаппарат!

Парочка подпрыгнула на месте. На полметра. Не ниже. И поскакала от грабителей подальше. То есть от нас.

Мы купили и подарили молодожёнам фотоаппарат.

А теперь мы сидим как последние идиоты в том самом сквере и печально представляем, каким вкусным мог бы быть свадебный ужин.

— Салатики всякие, — мечтает Танго.

— Много жареного мяса, — скорбит Сурикат.

— Торт свадебный! — Мне уже очень хочется поесть.

— Огромный торт. А из него тётка голая как выпрыгнет!

— Ага, а бабка Лялькина фигак — и на тот свет от испуга.

— На похоронах тоже неплохо кормят, — сглатывая слюни, прибавляет Сурикат.

Мы горды. Мы — дипломаты. Мы ничего не ответили Вайперу, когда он заговорил про праздник в ресторане. Мы не дураки, мы поняли, что это очень дорого и не стоит настаивать. Некрасиво. Подло. И не вовремя. Точнее, вовремя, но необязательно.

Мы отговорили его и Ляльку. Мы были кошмарно искренние. А теперь сидим и воображаем много вкусной еды. Тосты. “Горько!” Шампанское. Танцы. Тупого тамаду с плоскими шутками.

— Да ну, обжираловка за бешеные бабки. Что за радость от такой свадьбы? — убеждает себя Танго.

— А Вайпер теперь женатик, — кисло улыбается Сурикат.

— А Лялька была красивая. И остальные девчонки тоже, — оживляется Танго.

Похоже, про меня он не вспомнил. Мне становится совсем грустно.

— Ладно. Всё правильно. Мы — молодцы. Пошли ко мне. Хоть чаю попьём, — предлагаю я.

— Я тоже был красивый, — напоминает Сурикат, снимая с шеи пятнистый галстук.

Мне показалось, он в горошек, а это цыплята.

— А что у нас к чаю?

У “нас” означает у “меня”. В отместку я задам вопрос, который мне давно не даёт покоя.

— Сурикат, а как ты обычно знакомишься с девушками?

— Это вместо чая? Нет? Тогда слушай сюда. Если девушка не сражена моим сексуальным видом, то я становлюсь беспредельно вежливым. Подхожу к ней и стеснительно сообщаю, что у меня есть лишний билетик в театр.

Впечатлил.

— А откуда у тебя билет в театр? — Танго недоверчив, он знает возможности своего товарища.

— Ты мне не веришь? Ты МНЕ не веришь? — Вопль Суриката сопровождается поиском лопатника. — Вот! Смотрите все! Сурикат никогда не обманывал девушек. Сурикат кристально честен и правдив.

Мы с Танго уставились на потёртое бумажное нечто. Трёхгодичной давности. Один билет в театр. Это факт. С ним приходится считаться.

— Но ему сто лет!

— И он один! — Наш нестройный хор спугивает зазевавшегося голубя, исследовавшего лужу поблизости.

— Не спорю. Я вообще не спорщик по натуре. Билет один. Но я же им и говорю про “один лишний билетик”? В чём ложь? Ни в чём.

Сурикат бережно прячет обратно драгоценный повод для знакомств.

— И что, ни одна из них не намылилась посмотреть спектакль? — Танго сражён.

— Ни одна! Пока дело доходило до театра, им моих спектаклей оказывалось предостаточно.


Наверное, это разновидность флэшмоба. Просто я не в курсе. Никто из моих знакомых не в курсе. Но он есть!

“Мы вам обязательно перезвоним”.

Народ вчитывается. Словно надеется и верит — перезвонят. По фигу кто — но ведь обещали!


Глава 26


Из дневника Танго


Первое воспоминание про общественную жизнь. Детский садик. Лето. Дворик. Дети кидают камни на крышу беседки. Им весело. Я тоже хочу. Беру камень. Смотрю на крышу. Кидаю. Смотрю, как он летит. Как врезает в лоб воспитательнице. Как она валится со скамейки внутрь беседки. Как мелькают её голые ноги. Все орут. Говорят, что я дурак. Со мной снова никто не хочет играть.

Дома часто гости. Два раза меня затоптали. Реально! Прячусь под стол. Там ноги. Некоторые воняют. Беру мамины духи и поливаю запах. Все орут.

Теперь, когда приходят гости, быстро ем вкусное и ухожу в шкаф. Шкаф огромный. Там висят мамины допотопные наряды и папины два костюма. У него в них вид, как у меня. Потому что брюки короткие. Я снова устраиваюсь на старом одеяле и засыпаю.

Гости уходят. Через час мама громко орёт.

— Ребёнка потеряли! Наверное, он удрал, когда гости уходили!

Просыпаюсь. Слушаю. Родители наспех одеваются и бегут на улицу искать меня. Ближе к утру захотел в туалет.

Меня обнаружили и долго били. Поставили в угол и завалились спать.

Стою и всех ненавижу.

Устал.

Сел.

Начал ковырять обои. Отковырял сколько получилось.

Снова ушёл в шкаф.

Утром побили снова. Но уже злобнее. И за обои, и потому что голова у них болит.

Если бы кто-то мне тогда сказал, что это была белая полоса, — я бы не поверил.

Если бы не эта история, я бы не запомнил, что у меня тоже был отец.

Я не из неблагополучной семьи. Неблагополучная семья — в которой вырастают моральные уроды и чиновники. Я никогда никому осознанно зла не делал. Даже когда очень хотелось.


А вот это объявление мне не очень понравилось:

“Взял сорвался и бывшей позвонил”.


Глава 27


Перелом мозга


В отличие от моих знакомых девушек, я не вдохновляюсь от предположения, что мой друг оказался голубым. Никакого писклявого восторга.

— Кла-а-ассно! Такой лапусик! Скажи, мне идёт эта суперная юбочка?

Типа: “Ура! Теперь у меня вместо не-пойми-кого нашлась новая подружка!” Утипусеньки-агагасеньки.

Караул! Перелом мозга.

Будто вместо пушистого щенка тебе всучили лысого котёнка. Нет! Будто вместо меня в зеркале отражается призрак Майкла Джексона. Или — как будто в мире все стали полосатые.

Когда я мокну в ванной. Ночью. Свет начинает казаться слишком ярким. Мне представляется, что дом исчез. Все дома на свете исчезли. И люди. Я есть. Ванна есть. И снизу к ней крепится длинная труба. Или как это там всё устроено? В чёрной тьме светится труба, на которой, как цветок, растёт ванна. А я лежу в ней. А вокруг — тёмная бескрайняя вселенная. Я одна на свете.

В это мне верится гораздо больше, чем в Его голубизну. Ну не похож Он на гея!

Он продолжает выкладывать куски текста в дневнике. И с каждым днём мне становится всё гаже. Я опасаюсь за свою психику. Она явно нуждается в лечении. При встрече мне кажется, что Он немного гнилой. Как испорченное яблоко. Где-то внутри жирует червяк. В окружении собственных отходов. Жрёт и пахнет гнилой горечью. Один. В красном яблоке.

Судя по Его последним записям, Он решился на встречу с другом. Малолетним красавчиком. Корчит из себя опытного взрослого дядю. Ха! Три раза ха! Интересное дело — а чем они там занимались? Не написал.

Все эти записи… Слова любви, посвящённые незнамо кому. Первое свидание. Раньше они просто переписывались. Наверняка рассматривали друг друга на фото. Не зря же Он выставился в полуголом виде. Снова тщательно изучила снимок. Типично в эмовском стиле. Чересчур в эмовском стиле. С явным перебором эмовского стиля.

— Ты не имеешь морального права пудрить этому мальчику мозги, если он — эмо!

— … — промолчал Он в трубку.

— Как ты мог! Если он эмо-бой, с ним нельзя так поступать!

— Угомонись! Всё не так. Ты невнимательна. Ты снова поторопилась…

Многократное перечитывание злополучного дневника ни к чему не привело. Новые комментарии его анонимных друзей добили окончательно.

“Девочки — облом!”

Кому-то не менее скверно, чем мне.

Если это написала девушка. А если — мужчина?

Спросить? Не ответит.

Я Его не люблю. Он вообще мне не нравится как мужчина. Тогда почему меня этот дневник так бесит?!

А как вам вот эта запись?

“Заняться BDSM с миром? А что — неплохая идея! Только бы хватило “размеров пиписьки” сил на всех:))) А вот это навеяло подобную мысль…” Далее — ссылка на книгу.

А ещё Он любит иллюстрировать свои записи картинками из быта инквизиторов. Кого-то палят на костре. Дьявол и прочие чудища. Средневековые гравюры. Слегка раскрашенные. Сначала кажется, что не страшно. Но потом всматриваешься и приходишь в ужас.

Я Его не понимаю!

Я воровка! Краду куски чужого текста. Клочки чужих мыслей. Украла. Было голубое — стало моё. Главное “выделить” и “вставить”. Вот оно. Уже не голубое, но вставленное. Не хочу больше про Него думать. Пошёл Он в жопу!


Вот гадство! Ну как так можно расстраивать людей. Объявление.

“На этой фотографии есть я”.

Без комментариев.

Не могу удержаться. Я, как и многие, стояла как дура и таращилась в поисках фотографии, на которой “есть я”. Даже дом обошла два раза. Нет там никакой фотографии. Свинство!

В тот же день. Прямо в центре города. Там, где туристы толпами и культура бьёт через край.

“А я в этом городе живу”.

Обалдеть! И я — тоже тут живу.


Глава 28


Сплошные душевные метания


Я думала, что, когда перееду, всё станет проще. И лучше. И я сама стану лучше. Как-то так. Но получились сплошные душевные метания. Теперь самым важным мне кажется вопрос: почему мама меня не смогла полюбить? Ведь я старалась. Но даже крохотного “молодец” не услышала. Словно она слепая и не видела, как я старалась.

Короче, меня постоянно гложет мысль о невозможности ей доказать свою “хорошесть”.

Сплошные воспоминания.

Помыла пол, а она говорит:

— Так надо каждый день делать.

Убрала кухню — те же слова. И так про всё. Быть может, её чуть больше вдохновляли хорошие отметки. Но когда я чудом сдала это поганое ЕГЭ лучше всех прогнозов, мама кисло усмехнулась:

— Повезло.

Вот и весь сказ. Мне кажется, она даже расстроилась из-за этой удачи. Для неё было бы приятнее сказать:

— Я так и думала. Что ещё от такой ожидать.

В общем, я роюсь в памяти и травлю себя несбыточной мечтой доказать ей её неправоту. И не понимаю её твердолобости.

— Да не парься ты по пустякам, — буркнул Танго, когда я поделилась с ним своими соображениями.

— Тебе хорошо говорить. Ты давно сам по себе и по фиг дым.

Он морщится. Я вдруг вспоминаю, в каком аду он жил с матерью. Мне стыдно. Он не виноват, что мать его бросила ради какого-то алкаша. Хорошо, что она его бросила.

— Ничего ты ей не докажешь. — Танго соорудил мудрое лицо. — И не пробуй.

— Но почему?

— Потому, — отрезал Танго. — Ты для неё дерьмо на палочке. И воняешь.

Я жутко расстроилась.

— Эй! Реветь не надо. Просто надо забыть. Думай только о том, что можно изменить. А про остальное и думать не стоит.

Танго явно подразумевал не мои отношения с мамой. Наверное, у него что-то случилось. Только он говорить не хочет.

— Танго. Ты такой умный, — начала подлизываться я, на время забыв про маму.

— Да. Я такой. А что на этот раз тебе от меня надо? Снова целоваться будем? Или витаминку хошь?

Скверный голос. Словно не он сказал. Такой противный. Недружественный. Чужой.

— Эй! Это я! Ты почему со мной так разговариваешь? — Растерянность изменила мой голос до писклявого.

Танго хотел огрызнуться, но передумал.

— У меня мороженое есть. Хочешь?

Конечно, он хотел. Он просто обожает мороженое. Хоть и делает вид, будто ест его из одолжения.

— Давай. Чего добру пропадать. Ведь тебе его нельзя.

К сожалению, мне его на самом деле нельзя. Сегодня съем — назавтра ангина.

— У меня трагедия всей личной жизни, — пробормотал Танго, громко шурша обёрткой.

— Держи полотенце, а то снова на штаны накапаешь, — очень заботливо предложила я, в надежде на продолжение откровений.

— Прикинь. Встречались мы с ней полгода. Всё было нормально. А тут она скандал устроила. Типа я жениться на ней не хочу и всё такое. И не кончала она от меня ни разу.

Ошалев от последней фразы, я вытаращилась на Танго, как на говорящего таракана.

— Представляешь! Прикидывалась она! Зачем, спрашивается?

— Скорее всего, ключевое слово “жениться”, — робко предположила я. — Раз не хочешь жениться — значит, в отместку надо в душу нагадить.

— Вот и я так думаю, — неуверенно согласился Танго.

Мороженое он съел и теперь немного успокоился. Даже повеселел. Мне хотелось спросить, а как девушки прикидываются в этом деле. Разве можно такое имитировать? Но почему-то показалось неудобным, вдруг ответит.

— Хорошо, что я на ней не женился, — рассуждал Танго, — а то прикинь, через пару лет она мне бы такое заявила? А у нас дети по лавкам…

К мысли о его детях надо было привыкнуть. Я не смогла представить такую картину и загрустила.

— А ты как? В смысле личной жизни? Всё тоскуешь?

Я не тосковала, но зачем-то удручённо покивала головой. Все уверены, что я переживаю. Что, раз я снова одна, значит, я просто обязана тосковать. Хотя никто никого не бросал. Я надеялась, что наши отношения с Кириллом — не худший вариант, и всё утрясётся само собой.

— А дядя как? Не угнетает?

— Нет. Ты что? Он вообще самый лучший.

— Лучше меня?

— Вот сравнил. Я бы с тобой дня не прожила.

— Это почему? — заинтересовался Танго.

— Ты, конечно, хороший, но псих. И всё время изобретаешь из себя чёрт знает кого.

— Это верно. Думаю, может, мне пора в качалку походить?

— Ты вроде и так не хилый? — удивилась я.

— Тощий. Жилистый, — поправился он. — Надоело. И побреюсь налысо.

Нет. С Танго не соскучишься. Отказаться от такой шевелюры? Да он сам на такое не пойдёт.

— Ты, это, подумай хорошенько. Всё-таки лысые, они какие-то несимпатичные…

— Я ещё не решил. Так что попрошу не дребезжать. Давай лучше нашего кадра выгуляем.

На меня надели ролики. На пёсика поводок. И мы отправились. Танго убедительно изображал матёрого собачника. А я пыталась раскататься по неровному асфальту. Естественно, Танго забыл, что меня надо контролировать, и отстал. Пёс вдохновенно вынюхивал пучок травы, а я так разогналась, что налетела на перепуганного велосипедиста. Аварии не получилось. Но обругали меня здорово.

— Тебя на минуту оставить нельзя! Покажи коленку. Я же сто раз говорил, надо защиту надевать. Вот балда!

В этот момент рядом с нами возник Сурикатище.

— “Дохтур, у мну битые пиксели в мониторе!” — “Сделайте принтскрин и пришлите мне!” — ору я.

— Вот дура! Она, наверное, головкой ударилась?

— Мозгом. Видишь лужу — это он и есть.

— Кто? Принтскрин? — Моего юмора снова никто не понял.

В этот момент на моего пёсика напал ротвейлер. Точнее — его сука. Она схватила маленького за шкирку и попыталась перегрызть ему горло. Она трепала его с кошмарным рычанием, а он молчал. Пытаясь устоять на ногах. Я тоже кричала. Ролики скользнули, и я шлёпнулась в лужу. Танго лупил ротвейлера палкой по хребтине. Сурикат матом орал на хозяина ротвейлера. Тот нагло ухмылялся в сторонке, не двигаясь с места. Сурикат исхитрился выдернуть щенка из-под ротвейлера. Передал мне в руки. Ротвейлер ринулся на меня. Тогда Сурикат, не мешкая, прыснул ему в морду из перцового баллончика. Суку как ветром снесло.

— Да я вас сейчас перестреляю всех на… Люди! Смотрите, что они с моей собакой сделали!

Ротвейлер сосредоточенно тёр мордой об траву.

— Не фиг по моей улице ходить! — удаляясь от нас, кричал ротвейлеровод.

Я как-то смутно помню дальнейшие события. Сначала мы подняли пёсика и попытались самостоятельно определить, в каком он состоянии. Крови было много. Все перепачкались. На нас глазели как на террористов. Сурикат помог мне снять ролики. Оказывается, босиком по мокрому бежать неприятно.

До дома добрались быстро. Танго кому-то звонил. Я носилась по квартире в поисках перекиси или йода. Нашла перекись. Промыла рану. Кровь шипела и пузырилась.

— Шерсти много. Ничего толком не видно.

— Если бы не ошейник. Который я ему подарил. То каюк животине, — заметил Сурикат.

Оказывается, ротвейлер зацепился клыком за железное украшение на ошейнике. Даже вмятина осталась.

Сурикат помог мне переодеться. У меня так руки тряслись — кошмар.

— Нас уже ждут! — Танго потащил нас к знакомому ветеринару.

Я не плакала. Я функционировала. Что-то говорила. Отвечала на какие-то вопросы. Зачем-то тыкала во врача собачьей родословной и справкой о прививках. Словно они сейчас


убрать рекламу







кого-то интересовали. Пёсик держался гораздо лучше. Он сам дошёл до ветеринарки. Но там что-то унюхал, испугался и попытался удрать.

— Пару швов придётся наложить. Ничего страшного. Главное, зелёнкой мажьте. Жить будет, — успокоил нас доктор, выбрив с шеи пёсика половину красоты.

— Теперь он у нас как корабль, — уже дома сказал Танго.

— Это почему?

— Анекдот такой есть. Мы, с одной стороны, обязуемся покрасить корабль. А вы, с другой стороны, обязаны оплатить нашу работу.

— И что?

— Деньги получили, а покрасили с одной стороны.

Ничего я не поняла. Но была так рада, что плевать, на какой корабль похожа моя собака. Главное — живая.

На следующий день мне подарили перцовый баллончик. Красного цвета. “Шок” называется. Такие же есть у Танго и Суриката. Вайперу с Лялькой тоже решили презентовать. Для самообороны.

— Ну, мы пошли.

Танго с Сурикатом две недели подряд отучали ротвейлера от прогулок без поводка. Он-то быстро понял. В отличие от хозяина.


Нашла подходящий лист бумаги. Взяла маркер. Написала.

“ему было больно”.

Повесила в подворотне.

Просто так.


Глава 29


С Танго на крыше


Сидим на крыше. Смотрим на крыши. Город надёжно прикрыт от неприятностей сверху. Несложно вообразить, что домов вообще нет. Что вокруг нас бескрайние кровельные поля. Из которых выглядывают достопримечательности. Нам нравится. Кроме нас только птицы. Истеричные чайки и хлопотливые голуби. Много простора и покоя. Если посмотреть назад, в полотно крыш воткнуты шпильки подъёмных кранов. С каждым годом их всё больше.

— А ты можешь представить, чем будут восхищаться наши внуки? — Танго, как всегда, непредсказуем.

— Не знаю.

Я не только не знаю. Я пока даже не предполагаю, о чём речь.

— Проблема. Вот мне от предков достался настоящий патефон. С пластинками.

Видела. Слышала. Он от него тащится. И по особым случаям включает эту шарманку. И мы слушаем шкворчащие, почти неслышные песни. Танго, как и я, из породы собирателей всяких редкостей. Только нас интересуют совсем непохожие артефакты.

— А сейчас ничего стоящего не производят. Вот раньше реклама такая была. Не помню точно. Читал где-то. “Паркер — ручка, которой будут писать ваши внуки”. Надёжные вещи делали. А что сейчас?

Для меня эта тема — больной вопрос. Я втайне ото всех ненавижу мобильники. Правда! Говно, а не телефоны. Им всё время что-то надо. Как тамагочи. И ломаются часто. А уж про аккумуляторы вообще молчу.

— Давай думать вместе будем.

— Про что? — пугаюсь я на всякий случай.

— Что мне надо сохранить для наших внуков.

— Для наших? — Мне такое в голову не приходило.

— Я в принципе. В широком смысле этого слова.

Сидим на крыше. Думаем. Ничего дельного в голову не приходит. Я пока ничего долговечного в магазинах не видела.

— Мобилы. Надо их оставить.

— Они радиоактивные. Не фиг дома всякую вредность хранить!

— Тоже верно. Да и вряд ли они кого-то поразят лет через пятьдесят.

— Может, книги?

— Не твои точно. Извини.

Обидно, но я молчу.

— Машины?

— Папаша Сурикатов говорит, тут нюх нужен. Чтоб угадать, какая модель достойна сохранения. И потом — на что мы их купим и где их хранит?

— Картины? Не мои! — на всякий случай уточняю я.

— Ты их видела? Все рисуют почти одинаково. Тут тоже нюх нужен.

Солнце переползло по небу. Пришлось и нам перебраться из тени. У Танго лицо заядлого специалиста по антиквариату. Которому выдали город как коллекцию домов и того, что к ним прилагается. Он любит город. Но ненавидит порчу исторического центра. Как и большинство горожан. Он даже на митинги ходит. Протестует. Последний раз его носило на защиту крепости Ниеншанц. Там, где газовую небоскрёбину поставят. Все ругаются, а мне интересно, как это будет выглядеть. Как кочерга в торте. Как долговязое предупреждение об опасности. Учитывая, как сейчас строят, надо озаботиться площадью поражения. Если эта хреновина грохнется, расфигачит всё вокруг вдребезги.

— Может, газпромину вовсе строить не собираются? — предполагаю я. — Деньги сопрут, и все дела.

Танго уже перестал меня слушать. Его горящие глаза выражали активный мыслительный процесс. После которого мы обычно куда-то бежим и что-то делаем.

— Я где-то видел почтовый ящик. Совдеповский, — неожиданно решительным голосом заявил Танго. — Пошли.

И что вы думаете — мы слезли с крыши и потратили остаток дня на поиски этого дурацкого ящика. Нашли. В закоулке у разваленного дома. Там весь район как трущобы. И, кроме тёмных людей неизвестной для нас национальности, никто не живёт.

— Как бы его слямзить? Мужик! У тебя инструмент есть?

Небритый темнолицый мужик яростно замотал головой. Танго переспросил. Тогда мужик, невнятно бормоча и мелко семеня ногами, удрал за угол.

— Сурикат! Ты где? — воззвал Танго.

Я подпрыгнула от неожиданности и стала озираться в поисках Суриката.

Оказывается, Танго звонил боевому товарищу.

— Сейчас приедет. Надо в сторону отойти. А то нас заподозрят.

По-честному нас подозревать тут было некому. Кроме голубей. Которые психопатически дожирали что-то неприятное с виду. Подкидывая куски в воздух. Толкаясь и суетясь красными ногами.

Просто так, от нечего делать я подёргала синий почтовый ящик для писем. Он возьми да отвались вместе с крепежом и куском штукатурки. Да как врежет мне по ногам.

— Тихо-тихо-тихо, моя маленькая, сладкая, — от радости Танго принялся говорить со мной как со своими девочками.

Схватил ящик. Выругался. И попёр его куда подальше. Я следом ковыляю. Мне больно. Танго пыхтел как паровоз. Сбавил скорость. Нашёл подходящее место и осторожно опустил свою ношу на землю.

— Вот. Теперь надо его до дома дотащить.

Поразмыслив, он позвонил Вайперу. Рассчитывая на его финансовую поддержку.

— Придётся машину ловить. А то вляпаемся в историю.

Уселись в покинутом дворе. Скучаем. Рассматриваем окрестности. Неподалёку кроватка детская стоит. Деревянная. С таким смешным заборчиком из гладких палочек. Танго прытко приблизился к ней и срочно забрался внутрь. Вместе с почтовым ящиком. Который взгромоздил на пузе. Сидит. Ухмыляется. Коленки под подбородком.

— Я младенец почтальона. Интересно, а письма в нём есть? — Танго пытался заглянуть в щель ящика, но ничего не увидел.

У кроватки обнаружились не ломаные колёсики. Они даже крутились. Я попыталась передвинуть лежбище Танго, и у меня получилось! Асфальт местами оказался в выбоинах. Поэтому большой скорости набрать не удавалось. Но орали мы на славу. Танго чуть язык себе не откусил, когда кроватка подпрыгивала на ухабах.

— Я думала, ты радуешься, — огорчилась я.

— Не без того. Но кровать, сука, опасное средство передвижения.

— Вы что тут делаете? — Вайпер и Сурикат явились одновременно. И полезли в гости к Танго.

— Наш паровоз вперёд летит! — пел Сурикат.

— Слезьте, идиоты! Вы меня расплющили! — завывал Танго.

Вайпер спрыгнул. Но не из сострадания. У него фотоаппарат с собой был. Мыльница. Он шустро снимал всё это мчащееся безобразие. Забегая вперёд. Чтобы снимки не размазанные получились.

Соскочив с поребрика, кроватка не выдержала и с треском рассыпалась. Вывалив пассажиров.

Жаль. Мы только по двум улицам проехать успели. Народу понравилось. Некоторые даже пальцем у виска крутили.

Теперь этот раритетный ящик висит у Танго дома. В окружении фотографий его похищения. На одном снимке — улица, ещё живая кроватка и голова Суриката с громадным открытым ртом. Он поёт про паровоз. Это каждому понятно. От Танго на фото только руки. И я там есть. С лицом портового грузчика.

Любой гость может написать потомкам Танго письмо и бросить в узкое отверстие для почты. В основном, пишут гадости. Сурикат — стихи. Танго радуется как сто идиотов. Его миссия перед внуками выполнена.


Новых объявлений нет. Моё сорвали. Надо клеить на что-то попрочнее.


Глава 30


Из дневника Танго


Все думают, что у меня лёгкий характер. Ошибаются. Кардинально. Просто гораздо проще не грузить народ своими проблемами. По сути, даже мои близкие друзья знают меня только процентов на пятьдесят. Я знаю ещё двадцать. А остальные будем выяснять по мере поступления неприятностей. В спокойном состоянии я могу прогнозировать свои поступки. Примерно. Но не в экстремальной ситуации. Например, мне неясно, способен ли я на суицид.

Сейчас эта тема — как гнойная болячка на коже. Поскольку именно неформалов долбают обвинениями в склонности к самоубийству. Информации в СМИ верить никак нельзя. Мне попадалось утверждение какого-то криволоба, что эмо-суициды, как и сами эмо, искусственно спродюсированы. Офигеть, какая фигня!

Меня лично никто не проплачивал и не направлял. Я просто примерил на себя идею разрешить себе быть эмо. Вот и всё. Хотя я и до эмо был ещё тот объект для психолога. Дело не в этом. Интернет меня не шибко впечатлил в отношении, кто такие эмо. А вот наблюдение за реальным миром — ещё как! Народ упёрся в бабло и телик. Хотя на деньги людям смотреть приятнее. Особенно на свои. Телик помогает успокоиться тем, у кого их мало. Люди не живут. Они функционируют. Они реально опасаются эмоций. Если задуматься, эмоции — привилегия маленьких детей и людей неуравновешенных, в том числе алконавтов. Типа моей маман и её друзей.

Я как-то идеально вписался в эмо. У меня не судьба, а классика. Радуйтесь, критики эмо-культуры. Мамаша была на неплохой работе, но потом спилась. Даже под следствием была. Отца нет. Я сам пробиваю себе дорогу. Теоретически я должен был вырасти гопником. Или скином. Возможно — панком. Или приспособленцем. Со внешностью красивой девчонки. Я долго мучился со своей смазливой внешностью. Мне от неё сплошные неприятности. Единственный плюс — девчонкам нравится. Хочу кривой узловатый шрам через всю морду. Тогда станет ясно, могу ли я заинтересовать кого-то как личность.

В реальности я могу дать в табло всякому, кто нападёт на меня или на моих друзей. Я смог без всяких денег поступить в институт. Я не гей. Однозначно.

Остаётся главный вопрос. Что я должен пережить, чтоб захотеть покончить с собой. Для меня это важно. Узнать край, за которым жить не хочется.

Пока нашёл только один самый убедительный совет для суицидников. Когда накатило, встань на одну ногу и думай о суициде. Надо стоять не меньше получаса. Если мысли не убрались к чёртовой матери, задери ногу повыше и продолжай думать о суициде. Стой, пока можешь, и думай только о смерти. Говорят, что острота желания умереть покидает даже самого отчаявшегося где-то через час.

Хороший рецепт. Я на руках пробовал стоять. Тоже ничего вариант. Только не всякий сможет.

Вычитал в Интернете: “Быдло везде, и наверху, и внизу, и в середине! Такой сложный бутерброд из говна”. Это типа метафоры про нищих, средний класс и богатых. Шикарная перспектива для молодого поколения. Пора определяться, в какой слой направляться после института. Зная заранее, что никому на фиг не нужен. Своё дело мне не потянуть. Денег нет, а в долг брать не привык. Надо с Сурикатом скооперироваться. Может, его батя что присоветует.

В городе есть машина времени. Про неё никто пока не знает. Реально — машина. Старый грузовик. Бело-синего цвета. Колёса давно сдулись и оплыли на землю. Стёкла не побиты. Одну дверь заклинило намертво, но вторая, со стороны водителя — открывается. На кузове — плакат группы “Машина времени”. От которого читается только название. В белые ночи я иногда пробираюсь на территорию заброшенного склада и сижу в кабине. Но пока не придумал, в какой год я хотел бы попасть.


Промокшее объявление.

“Занимайся своим делом”.

Вот так. Даже если не ко мне обращаются, я всё равно уверена, что камень в мой огород.


Глава 31


Как я чуть не стала матерью


На меня ветер плохо действует. Я от него нервная и больная. Злая почти. В эту ночь тоже беспокойно спала. Потому как ураган на улице. Всё вставала, чай пила. Пыталась читать, но как-то не читалось. Строчки глазами пробегаю, а смысл ускользает.

Проснулась часов в двенадцать. От звонка в дверь. Щенок лаял не переставая. Он так обычно пугает только чужаков. Значит, это не дядя. У него ключи. Щенок лояльно относится ко всем моим друзьям, кроме Вайпера. Топаю к входу, гляжу — на тумбочке в прихожей забытая дядина мобилка валяется. Вот гадство. Теперь трезвону не оберёшься.

— Какого лешего припёрся спозаранку? — пробурчала я, даже не глядя, кого принесло.

У меня оправдание есть — невыспатость. Я под ноги смотрела. Просыпалась.

— Ну, здравствуйте, — через порог переступили офигенно красивые туфельки.

Размера сорокового. И в них воткнута высокая сухопарая тётка. Ухоженная и приодетая, как для показа мод. Мама Кирилла.

Я неприлично присвистнула. И только потом поздоровалась.

— Уберите собаку! Что за невоспитанный пёс! Где мне присесть? — Дама, цокая каблуками, прошла в квартиру, осматриваясь, как в мерзком общественном туалете.

— Да хоть где. Можно на кухне. Обычно все там оседают.

Она не просто брезговала моим домом, она его презирала. Хотя было чище чистого. Одна чашка в раковине не считается.

Пёсик вдоволь облаял нарушителя границы и улёгся поодаль, бдительно наблюдая за потенциальным врагом.

— Даже не знаю, с чего начать, — сообщила она, присаживаясь на край табурета.

— Да уж начните с чего-нибудь. А то я вижу — вам тут противно.

На меня посмотрели более осмысленно. С некоторой долей удивления.

— Хорошо. Хотя что тут хорошего, если ты с самого начала пытаешься дерзить.

Из упрямства я решила промолчать.

— Итак, ты встречаешься с моим мальчиком. Прекрасно зная о нашем отношении к этому…

— Мезальянсу, — не удержался мой язык.

Взгляд перешёл в разряд колючих. С примесью ненависти.

— Давайте определимся сразу. — Вежливость прежде всего. — Я не ваша горничная. Которой приплачивают за вредные условия работы. Поэтому говорите, зачем пришли, и разбегаемся. У меня и так день криво начался. Я могу нахамить. А Кириллу это не понравится.

Меня выслушали. Продумали каждое слово. И решили не лезть в бутылку.

— Я не буду ходить вокруг да около. Я в курсе ваших отношений. Поэтому сразу предлагаю тебе…

На стол лёг конверт. Приятной пухлости и толщины.

Интересно, это премия за то, что я перестану общаться с её сыном? Некисло! Я сразу решила взять деньги. Тем более что наша с Кириллом любовь от этого не исчезнет.

— Но с условием. Это единовременное пособие. Ты сама понимаешь, за что я тебе плачу. Поэтому мы пойдём туда вместе. Чтоб мне на все сто было гарантировано отсутствие последствий.

Над её словами стоило призадуматься. Как-то стрёмно всё это — куда она собралась меня вести?

— А поконкретнее нельзя? — Чую, голос у меня дрожит.

— Не прикидывайся простушкой, — она странно возмущается.

Словно боится деформировать кожу лица.

— Вы меня, случаем, не усыпить решили? — догадалась я.

Теперь она забыла про потенциальные морщины и собрала лоб в гармошку.

— Кирилл мне всё рассказал, — со сдержанным гневом выпалила она.

Интересное кино. Что он мог ей рассказать? А она молчит и на живот мой смотрит. И тут какая-то смутная догадка начла проявляться в моей глупой голове.А вместе с ней в мозгу мелькнула мысль приватизировать конверт по-честному.

— Вы мне решили дать денег, чтобы не стать бабушкой? — осторожно начала я.

— Да. — Мама Кирилла облегчённо вздохнула.

— Гениально. Я возьму это и гарантирую — бабушкой вы не станете. Быть может, даже никогда в жизни.

— Это почему? — Блин, до неё тоже всё медленно доходит. Так что мы квиты.

— Потому что умудрились родить такого предприимчивого жулика.

Скажу честно, она держалась неплохо. Она даже дышала вполне прилично. Она даже потом со мною чаю попила. И мы даже поговорили, как два непредвзятых врага.

— Значит, он всё придумал? — в который раз переспросила мама Кирилла.

— Ага. — Чую, деньги брать не стоит.

Должна же у меня быть совесть? Или нет?

— Значит, он так сильно тебя любит? — что-то она повторяться стала.

— Послушайте, я его не завлекала. И уверена, нам лучше даже не пытаться жениться. Вы — богатые. Я — то самое быдло. С которым вы на одном поле какать не станете.

Что-то ей в моих словах активно не понравилось. Задело за живое. Или обидело. Не знаю — но она вдруг помрачнела и крепко задумалась.

В этот момент дядя вернулся за мобильником. На быдло он никак не походил. Он красивый, несмотря на возраст. Импозантный, как говорит моя мама. И ни грамма лишнего веса.

— День добрый. Представь нас, — потребовал дядя.

Я что — я представила. И даже без всякого хамства. Они как-то многозначительно друг на друга посмотрели. Думаю, на неё так лет двадцать никто за бесплатно не смотрел. С таким нескрываемым восхищением. Почти с обожанием. Уважительно, но однозначно как на привлекательную женщину.

Вот хрень какая нездоровая. Как быть? Что делать? Эти двое просто жрут друг друга глазами.

— Ты куда-то собралась? — невежливо спросил меня дядя.

— И забери это. — Мне всучили конверт.

Нифигасе подарочек. На него столько желаний можно исполнить! И знаете, что я сделала? Я его не забрала. Хотя ужас как хотелось. За моральный ущерб, так сказать. А если честно — из жадности.

А они, как потом выяснилось, попёрлись в какой-то театр, а потом в ресторан.

Поскольку меня изгнали из дома, пришлось выметаться. Шла я такая небеременная по улице куда глаза глядят и думала про нас с Кириллом. Наверное, я в нём сильно ошиблась. Думала, ему по барабасу, а он так переживал, что наврал мамаше с три короба. Я помню, как она восприняла идею с моим переселением в Москву. Вот он и решил вынудить её переменить своё мнение. Таким неправильным способом. А ещё про девчонок говорят, что они коварные и интриганки.

Я сама ему позвонила:

— Ты что творишь? Разве так можно? С такими вещами не шутят! Ты не только маму обманул. Ты меня подставил!

— Не надо ругаться! Я хотел как лучше.

— А что мне прикажешь делать? Твоя маман припёрлась ко мне домой…

— Я не знал!

В общем — поругались мы здорово. Я даже трубу отключила от злости.

И подумала — интересно, а каково это — быть беременной. От человека, которого любишь. Смешная получилась бы семья. Папа в Москве, мама с ребёнком в Питере.

Оставила бы я ребёнка от Кирилла? Конечно, оставила бы. Мы бы и без него прекрасно прожили. И у меня был бы кто-то абсолютно мой.

Вспомнила, как какой-то журналист обозвал всех эмо людьми вне общества и вне нашей морали. Он сказал, что эмо — люди-острова. Наверное, я самый маленький и дурацкий остров. Быть может, даже не остров, а плот. Который крутит течение, а к берегу не относит.

Шла мимо красивых витрин, толкающихся людей. Представляла много воды, по которой плывёт что-то вроде самодельного корабля из фильма “Водный мир”. Такой нелепый, с цветочным горшком и рваным парусом. Огорчительно быть плавучей помойкой. Уж лучше островом буду. С маленьким потухшим вулканом и пальмой. И чтоб ручей был. А то вокруг вода солёная. А на соседнем острове — Кирилл. Отважный спаситель и защитник. Но он не сможет меня спасти, если со мной что-то страшное случится. Я даже не уверена, что он способен пожертвовать хоть чем-то ради меня. Никогда нельзя забывать — я его придумала. Кирилл есть. Но он вовсе не тот, кто спасал Стасю.


Жуткий двор. Объявление.

“безвкусица какая-то”.

Так оно и есть. А за углом новое. Но уже красным маркером.

“Другие не лучше”.


Глава 32


Как я обобрала гранд-отель “Европу”


Интернет упрощает общение. Но время от времени мне необходимо появляться в издательстве. Которое расположено в историческом центре города. Добираться удобно. И почти все поводы наших свиданий — приятные. Я там денежки получаю. Многие считают, что писатели сплошь миллионеры. Ни фига подобного. Уборщица гораздо больше имеет за свой нелёгкий высокоинтеллектуальный труд.

Половина пути — Невский проспект. Что радует. Кто только не любил Невский! Я — не исключение. Не за витрины, конечно. За ощущение причастности к особому миру. Не могу объяснить, в чём он заключается, но каждый раз, когда стою у Гостинки, говорю себе:

— Это я. Я здесь. Я всё это вижу. И мне это нравится.

И всегда беру с собой “мыльницу”. Чтоб снимать всё, что приглянется. Смешно смотреть архив. Там есть снимки одних и тех же объектов в разное время года. И ракурс одинаковый.

В этот день всё было обычно и отлично. Денег дали. Ласково поговорили. Пообещали ещё дать.

Вышла на улицу. Солнышко светит. И я такая красивая. При деньгах. И одета очень даже ничего. Нарядная, в общем. Вся в светлом. Настроение такое. Для светлой одежды.

— Это дело надо отметить, — решила я и медленно, наслаждаясь моментом, отправилась в кондитерский магазин “Север”.

Решила вкусного купить. Хотела торт. Их там много на витрине выставлено. Такие яркие и аппетитные с виду. Слишком яркие. Жутко дорогие. Перехотела торт. Соблазнилась на такие маленькие печенюшки с цукатами. Купила килограмм. Большой такой килограмм получился. Надолго хватит.

Поводила жалом над пирожными. Мысленно откусила от каждого.

Решила обойтись печеньем.

Приободрённая заинтересованным взглядом северного охранника, направилась к метро. Иду. Радуюсь. Иногда делаю пару снимков. Людей. Когда они торопятся. Мне нравится потом их разглядывать. Такие разные лица и настроения.

Загляделась на стайку китайских или японских детей. Поразилась их оживлённой незакомплексованности. Подумала: куда бы ещё пойти?

И в этот момент на меня шмякнулся первый ком грязи. Мокрой. После второго я подняла голову и уставилась в чистое синее небо. Кого я ожидала там увидеть? Боженьку, который развлекается гряземетанием?

Вокруг суетливо двигались люди. Чистые. А я стояла и с тупым недоумением рассматривала мерзкие пятна на белой футболке. Нашла ещё пару на брюках. Одно обнаружила на сумочке. Даже на пакете из ”Севера” была грязь.

Я смиренно представила, как сейчас дойду до метро. Как меня станут разглядывать пассажиры. Отшатываться.

Ужасно огорчилась. И ведь непонятно, откуда такое счастье на меня свалилось. Отошла на пару шагов и снова посмотрела вверх. Боженьки нема. Дом. Балкон. На нём ящик с цветами. Вроде как петуньи. Над петуньями бессмысленное лицо. Девчонка льёт воду из лейки. Попутно роясь в горшках.

Что она там рассчитывает отыскать? Пару-тройку земляных червяков?

— Что что за контора? — спросила я у продавщицы лимонада.

— А фиг их знает, — рассудительно ответила та, облокотясь на передвижной прилавок. — Ты спроси. А на кой они тебе?

Я объяснила. Показала. И пока показывала, разозлилась напрочь.

Какого лешего я должна в таком виде возвращаться домой? Грязная и с испорченным настроением?

— Это ваш балкон? — Парень из магазина снизу отрицательно помотал головой и посоветовал зайти за угол.

Там я напала на охранника. Почти в прямом смысле этого слова.

Ему не нужен был скандал. Ему вообще ничего не было нужно. Лишь бы я убралась с глаз долой. Тем более что на нас крайне заинтересованно смотрели посетители летнего кафе на открытом воздухе.

— Вон!

— Что? — рассвирепевшую себя я не знала.

— Вон там вход. Туда иди. И нечего на меня руками махать. Я тоже так могу.

Он удрал внутрь. Я помчалась вон. В смысле туда, куда меня послали. Бегу, размахивая пакетом, и с каждой секундой злюсь всё больше.

Вход был как во дворец. И, по-честному, если бы не моё состояние, вряд ли бы меня туда пропустили. Но на такой скорости вряд ли кого можно задержать. Внутри было темно. Особенно после яркого солнца. Пока глаза привыкали, ноги бежали по коридору.

“Эх, — думало моё подсознание, — ты никогда больше не увидишь такой красоты. Остановись. Прекрати бежать. Хоть оглядись немного”.

Там было на что посмотреть. Какие-то офигительные бюстики на постаментах. Золочёные зеркала. Там много чего этакого было. Но я искала… кого я искала? Человека, который за всё ответит.

Народу мало. И веся явно не русский. Незнакомая речь. Спокойствие людей, которые тут чувствуют себя как дома.

“Мне надо найти человека в униформе”, — решила я, сама не знаю почему.

Помчалась дальше, мимо ресторана и помещений неясного предназначения.

Свернув налево, наткнулась на конторки с милыми одинаково одетыми девушками. Открыла рот и поняла, что нормально говорить не получается. Никак. Слова вылетали порциями:

— Вот! Я шла! А там это. У меня было такое хорошее настроение. А вы его изгадили.

Вышколенная девушка обдумала мои реплики и почти удивилась.

— У вас там, — я махнула рукой, — балкон. Цветы. Горшки. Лейка.

На меня смотрели, как на психа или террористку. Выбирая оптимальное средство ликвидации.

— Вы меня испачкали.

Она куда-то позвонила. Появилась другая девушка, постарше. Толково расспросила меня. Поняла, в чём дело. И, мило улыбаясь, предложила сделать укладку волос. Пока мои шмотки чистят. Такого поворота событий я не ожидала. Раздеваться и неизвестно в чём топать в парикмахерскую. Пусть даже она при ресторане. Меня это не устраивало никаким образом. Категорически. Меня это унижало. Делало послушной овцой. Которую поведут между всех этих довольных иностранцев чёрт знает в чём. Я даже думать не могу о каких-то переодеваниях в незнакомом месте. Может, у них тут повсюду видеокамеры понатыканы!

Настала фаза долгих переговоров. Во время которых я несла всякую чушь, в числе прочего сообщив, что я писатель. Как будто это что-то объясняло.

Чем любезнее со мной говорили, тем очевиднее я понимала — я не украшаю собой святилище. Пора было смириться с этим и соглашаться на минимальные моральные потери. Меня чуть ли не силком отвели в чистилище и действительно за пять минут сделали как до происшествия. Пока я скрывалась в маленькой комнатке, милая тётя орудовала паром, от которого грязь исчезла абсолютно.

Потом передо мной извинились в очередной раз и торжественно вручили большой красивый пакет. На котором была надпись. По которой я поняла, куда меня занесла грязь. Гранд-отель “Европа”. Внутри пакета я обнаружила бутылку шампанского. Советского. Брют. И офигенную коробочку конфет. Я таких ни разу не видела. “Доминикес” какой-то.

— Вкусные, — одобрил Танго. — Сурикату не давай, а то жопа слипнется.

— Сам такой! — Сурикат скушал конфетку и добавил: — Дура ты дура. Всё тебя учить надо. В Европах за такие дела компенсацию морального ущерба требуют и получают. А ты продешевила.

Сам он дурак.

По-честному, я ни на какие подарки не рассчитывала. Была счастлива, что снова чистая иду. Со мной ни разу так мило не обращались.

А коза эта водосточная так и рылась в цветах, когда я уходила.


Тайком приклеила своё послание.

“Это моё дело”.


Глава 33


Как мы кричали на систему


Кричи не кричи. Ей по барабану. Хоть уорись до кровавого кашля. Она глухая.

Или она где-то высоко. Или мы слишком далеко. А может, ей нравится, когда мы тут разоряемся по-глупому.

— Жизнь хороша, если есть ППШ, — глубокомысленно заметил Сурикат.

Пришлось выявить свою серость и спросить, что это за зверь. Теперь я знаю про пистолет-пулемёт Шпагина. Правда, при чём тут система — не вполне понятно.

Моя подруга, она же мой редактор, скинула мне ссылочку. Она просто так ничего не делает. Такой характер. Поэтому я сразу полезла смотреть. Жальце сунула, а там — вот такенная бомба! Как шарахнет по мозгу! Мозг как вжахнет. Сразу это самое ППШ захотелось взять в руки.

Статья. Про учителей и неформалов.

Лето. Пробный шар. Посмотреть на реакцию.

Случайное разоблачение дотошных журналистов?

Или кто-то заработать решил на теме неформалов?

Предположения наверняка далеки от истины.

Ещё раз перечитала информацию от Фонтанки.ру. И начала слегка офигевать. Раза три перечитала. Полезла искать источник, из которого Фонтанка черпала инфу. Не с первого раза, но нашла.

Выложила текст на обсуждение в блоге. Не потому, что хотелось поделиться невъ.бенной радостью. Просто такое не выкладывать невозможно. Народ должен знать, какие бяки ожидают нас в недалёком светлом будущем. И есть ли оно, это будущее, вообще.

По сравнению с ЭТИМ запрет на леденцы в виде человеческих запчастей — тьфу. Наплевать и растереть. Меня даже запрет на День святого Валентина так не потряс. Без Хеллоуина тоже прожить несложно. Да мы и не сомневаемся — они будут непременно, наши полюбившиеся праздники. В которые можно подурачиться, повлюбляться, порадоваться. Их отменить невозможно. Никак и никому.

Если коротко, по сведениям Фонтанки, мой родной город опозорился. Показав своё ханжество всему миру. К первому сентября в моём родном городе предполагается оснастить педагогов пособием на тему неформалов. Теория, практика, методы профилактики экстремизма. Уже некисло. Ожидаешь найти массу полезных советов по предупреждению кровавых расправ над мирными гражданами. Не тут-то было.

Найти и обезвредить неформала. Примерно так следовало понимать статью.

Какого фига всех неформалов загнали в книжку по методам профилактики экстремизма, мы не поняли. Некоторые фразы просто поражали воображение. Как всегда, досталось панкам. Андеграундным. Которых учителям преподнесли как детей, гадски пренебрегающих гигиеной и склонных к алкоголизации, токсикомании и проституции. О как! Панки небось рухнули от смеха на пол, где до сих пор валяются.

Про проституцию в пособии было больше необходимого. Что наводило на мысль об озабоченности педагогов именно этой сторон


убрать рекламу







ой неформальных субкультур. Что ж, педагоги тоже люди, и им не чуждо ничто человеческое. Им надо знать, где искать, если приспичит.

Обидно, досадно, ну да ладно.

Когда Интернет-вопли авторов достигли авторов пособия, выяснилось, что я не я и лошадь не моя. И понеслось. Смутные невразумительные оправдания. От которых уже никому ни холодно ни жарко. Примерно по такому принципу действует профессиональный клеветник. Скажет про человека мерзость — поди потом отмойся.

Так вышло, что в этот знаменательный день у меня в гостях случился только Сурикатище.

— Послушай умного человека. Что ты бесишься? Лучше глянь, откуда они информацию добывали. Если пособие претендует на звание научного, там источники должны быть указаны.

— Это важно?

— Ещё как.

Я послушалась. И удивилась ещё больше. Львиная доля источников — Интернет.

— Уже настораживает.

— В том числе личные страницы участников движений. СМИ.

— Хрен редьки не слаще.

— Самиздат.

Сурикат оторвал зад от табурета. Встал за моей спиной. Как мрачный ангел, читающий текст на мониторе.

— Анализ персональных анкет на Интернет-форумах, где указывается принадлежность к неформалам, либо это определяется по внешней символике и атрибутике на приложенных фотографиях.

— Долбо… мозгоклюйство. Будто сама не знаешь, как это делается. Лишь бы привлечь к себе внимание, такого в анкетах напишут… и по пять анкет соорудят.

Сижу. Изучаю. Мозги враскорячку. Отбрасываю всё маразматическое. Сурикат разжился на кухне гроздью винограда и чавкал как поросёнок.

— Включённая работа внутри движения (наблюдение) — как думаешь, что это может означать?

Сурикат выдал версию о подосланном казачке.

— Дай я сам позырю.

Ему досталось выявление приоритетов в выборе книг, кинофильмов.

Вы бы его лицо видели!

Рычать он начал на источниках госслужб, спецслужбах. Взвыл на двенадцатом пункте о сборе слухов и мифов с легендами. Пискнул на персональных обследованиях психологов.

— Я да я. Да Лев Толстой. А на деле — хрен простой.

Следующий день. Я продолжаю изучать пособие. Становится грустно. В моём воображении возникает картинка. Класс. Дети. Учитель ненавязчиво разглядывают аудиторию. Считает. Три гота. Заглядывает в пособие. Уточняет. Три гота-проститута. Фу, какая гадость. Один эмо. Тоже из публичного дома сбежал. Панк. Вроде не маргинал. Но тоже лучше рядом не ходить. Учитель отступает за свой стол. Падает на стул и с ужасом вспоминает, что, входя в класс, трогал голой незащищённой рукой дверную ручку. Которой до него касались эти извращенцы. Наверняка заражённые всякими опасными заболеваниями. Громко заорав и схватив себя за голову, он вскакивает и выбегает вон из класса. В ближайший магазин. За водкой. Подвывая от пережитого ужаса, моет водкой руки. Вспоминает, где ему следует находиться. С горя допивает водку. Вспоминает про обрез, доставшийся от деда-партизана. Сбивая прохожих, бежит за обрезом. С каждой минутой окрыляясь мыслью о героизме своей миссии. Возвращается в школу и расстреливает всех неправильных детей. Очищая мир от скверны.

Танго явился проведать щенка, а заодно сообщить новость. Его порадовала перспектива к 2020 году оставить Москву без правительства методом неборьбы с эмо. Это, конечно, из другой оперы, но тоже некисло.

В блоге народ высказался по полной программе. Эмоционально. И по существу.

Меня слегка колбасило. Ощущение странное. Оказывается, нам нравится, когда война. Прямой открытый вызов. Объявленный таким нелепым способом. Слегка безграмотным и с некоторым педофильным уклоном. Писали про детей, а получилось как прайс-лист сексуальных услуг. Подростки-неформалы в ассортименте. Налетай, пока не расхватали! Знающий человек материал собирал.

Знакомая прислала цитату. Мои любимые анимэшники, оказывается, не субкультура вовсе. Но, по мнению авторов, у них есть места тусовок. Которые совпадают с местами тусовок “голубых проституток” с высоким процентом инфицированности последних ВИЧ.

Танго перестал читать, когда узнал, что нас, оказывается, положено называть “эморями”. И различать по половому признаку с помощью терминов “эмо-бой” и “эмо-гёрл”. Напоследок посмеялся.

— Прикинь, мы, бедные, и не знали. “Эмо-кид” — это ребёнок эмо. Он же синоним эморя. Всё. Я умер. Если мне не дать крепкого сладкого чая, то начну разлагаться и вонять. Я — эморь. Страшный и ужасный!

С меня чтения тоже предостаточно.

Война объединяет. Мы объединились во время обсуждения этого пособия. Реально.

Пришёл Кирилл и всё испортил:

— Да на хрен вы им обосрались. Вы сто лет никому не нужны. Про неформалов вспоминают, когда нужно бурную деятельность изобразить. А мужик этот по-своему, как умеет, хоть готов защитил.

— Защитил! Он всё запачкал. Своими намёками на мужскую проституцию среди готов.

— И что? Пидорки экзотики себе готичностью добавляют. Это и так всем ясно.

— Кому ясно? Учителям? Да они прочитают и коситься начнут на всех, кто не так одет и причёсан.

— Пусть читают. Вникают. Делают выводы. Или вообще положат на это пособие с прибором или жопу подотрут.

— А репрессия?

— Вот начнётся учебный год — посмотрите. Ничего не будет.

— Будет!

— Чё орать-то? Неужели вам не ясно — всё зависит от самих учителей. Если они полные дебилы или охота кого-то из школы попереть — попрут. И поверят, что каждый со значком на сумке или другой атрибутикой — враг номер один.

— Ты таблицу эту грёбаную читал?

— Нет, а что?

— Там советы конкретные есть. Я не хочу к психологу.

— Ой, какие мы нервные! Тебя никто и не поведёт. Ты уже в универе будешь.

— Тайм-аут, — миролюбиво прервал нас Танго.

А я всё-таки выяснила, кто такой маргинал. И не поняла, почему панки могут быть маргиналами. То есть людьми вне своей социальной группы. Они же изгои. Изгой среди добровольных изгоев — это нонсенс.

— Сурикат. Оказывается, ты и есть панк-маргинал! — Моя радость была преждевременной.

— Это те, кто вонюч, склонен к алкоголизации, токсикомании и проституции?

— Не-а. Просто от тебя даже панки шарахаются.

— Враки. Понюхай!

— Чем-то попахивает.

— Парфюмом. На который тётки клюют.

— Я не клюнула.

— А ты не тётка. А я — не маргинал. Вы и есть моя социальная группа. Разве ты ещё не просекла?

— Жаль. А то я уже собралась погнать тебя в подразделение ГУВД по делам несовершеннолетних.

Маргиналом быть плохо. Или хорошо? Я иногда такая маргинальная. Когда не хочу ни с кем общаться. Особенно это было заметно в школе. Там я была самым что ни на есть маргиналом. И мне это дело нравилось. Или маргинал — тот, кому охота в сообщество, а его не пускают? Тогда я не могу быть маргиналом. Вот засада!

— Ты лучше глянь, что такое толерантность, — посоветовал Сурикат. — Они это грёбаное пособие в рамках городской программы “Толерантность” забацали. Самое то! Специально захочешь — тупее не придумаешь.

Пришлось лезть в Яндекс. Искать. И случайно найти совсем не то, на что рассчитывал умный Сурикат.

Меня на хи-хи пробило. Сурикат перестал поедать виноград и подозрительно на меня воззрился. Как тои самый баран на новые ворота.

— Знай, необразованная ты личность. Толерантность — это форма проституции.

У Суриката виноградина изо рта вывалилась и покатилась по полу.

— Это — грех современного общества, — торжествующе продолжала читать я. — Её нужно выжечь калёным железом. Вот!

— Охренеть! — Ведь подобрал ягодку, потён о штанину и скушал.

— Короче. Слушай сюда. Надо создать союз национального сексуального большинства и назвать его “Три медведя”.

— В честь президента, что ли?

— Вряд ли. Цитирую мнение профессора православного Свято-Тихоновского богословского института диакона Кураева. Он считает, что название будет неподходящим. “Поскольку на их лексиконе, насколько я знаю, “медведь” — гомосексуалист больших габаритов”.

Второй раз виноградина не выпала. Она перекрыла ему кислород. Он долго кашлял. Пока Танго не постучал по тощей Сурикатовой спине. То, что выскочило на пол, на ягоду похоже не было.

— Вот вам и “превед, медвед”. Тебя посадят. Я первый на тебя донесу.

— На меня? — Моё возмущение не знало границ. — Это вот тут чёрным по белому написано!

— На фиг-по фиг. Больше никаких изысканий. А то мы чёрт знает до чего договоримся.

Яндекс — отличная штука. Главное, не лезть во все побочные статьи, в которых употреблено искомое слово.

Кириллу позвонили, и он куда-то умчался, наспех чмокнув меня в нос.


Головоломка.

“Добавил не добавил добавил удалил”.

Как интересно!


Глава 34


Первая профессия


Когда я ещё училась в школе, дядя подарил мне странный подарок.

— Судя по всему, ты планируешь поступить в институт. И, насколько я теля знаю, получишь гуманитарное образование.

— Ага, — окрылённая такими радужными перспективами, согласилась я.

— Но образование — это ещё не всё. Поверь мне на слово, чтобы выжить, нужна профессия. Навык. За который всегда можно получить деньги.

— В смысле — заработать? — предположение было одобрено кивком головы.

— Итак. Вот квитанция. И адрес, по которому ты завтра пойдёшь учиться на массажистку.

Идея вдохновила. Мне нравится помогать людям. Быть полезной. Бороться с болезнями. Врачом мне не стать ни за какие коврижки. Призвания нет. Впечатлительным типа меня лучше даже не пробовать. Если при мне рассказывают про какую-то неизлечимую бяку — я впадаю в ужас и начинаю подозревать, что именно от неё и помру. Решено. Буду массажистом.

Занятия по вечерам. Три раза в неделю. Взрослые дяди и тёти. Сухонькая энергичная преподавательница. Лет ста от роду, если верить внешности. Тренировки друг на друге.

— У неё тут массировать нечего, — стонет моя напарница по отработке приёмов.

— М-да. Тяжёлый случай.

Я снова — тяжёлый случай. Но зато меня тут хвалят за успехи. У меня получается!

Так я получила второй в жизни диплом. Первый — за окончание художки. Одна четвёрка там, и одна — здесь. Когда мне интересно, у меня неплохие результаты.

— Полезное дело. Пригодится. Да и с голоду теперь не помрёшь, — впечатлённый моими успехами, заметил Танго.

Ему больше всех досталось. Для закрепления учёбы пришлось отрабатывать все приёмы на его тощем, но мускулистом теле.

— У меня спина устаёт, — пожаловалась я учительнице по массажу.

— Руки работают правильно, значит, дело в положении пациента. Без массажного стола испортишь себе позвоночник.

Танго ради удовольствия быть отмассированным резво залезал на обеденный стол. Который пришлось пододвигать к подоконнику, а то пациент не помещался. Так удобнее мне. Ему всё равно где получать порцию здоровья.

Кирилл к моей учёбе отнёсся поначалу прохладно. Будто я учусь чему-то низкопробному и неприличному. Но потом я уговорила его попробовать мои руки на себе.

Стола нужного размера на тои момент у нас не оказалось. На журнальный мы только посмотрели. Особенно на его хлипкие ножки. На кухонном помещалась только половина Кирилла. А обеденный стол в гостиной был занят дядей. Который что-то рассчитывал, заваленный грудами бумаг.

— Ладно, располагайся на диване.

Он разделся по пояс и лёг лицом вниз. Помня про свой позвоночник, я уселась ему на попу и стала отрабатывать массаж спины. Сосредоточившись на порядке действий.

— Не ёрзай! — сдавленным голосом попросил Кирилл.

Делаю массаж, а сама на себя удивляюсь. Мне нравится. Мне действительно нравится это делать. Если вспомнить всё, что делала до сих пор, становится ясно — крое рисования, сравнивать не с чем.

Родители с упорством носорогов настаивали на своём знании того, что мне должно понравиться. Спорт, учёба, игра в шахматы, домашние дела типа мытья посуды. И всё время меня убеждали — вот оно, именно то, что тебе поможет в будущем. А тут совсем другие ощущения. Никакой пошлости! Не надо смеяться — массаж к сексу никаким боком. Тяжёлая работа. Но нравится.


Что-то важное, но личное. Не для меня.

“В начале августа на море”.


Глава 35


Три дня вдвоём


Никогда не думала, как сложно пробыть три дня вдвоём. Тем более с любимым человеком. Предполагаемо — любимым.

Год назад перспектива часа вместе с Кириллом показалась бы мне надеждой на рай. Но теперь все эти его исчезновения меня стали раздражать. Честно. Только начинаешь привыкать, он снова сообщает про поездку домой. Приходится жить в разных измерениях. Мне кажется, я не одна, нас много. Толпа “я”. Одна — с родителями. Другая — с дядей. Третья — с друзьями. Даже с Митькой я не такая, как со всеми. Тем более с Кириллом. Меня это пугает. Я всегда была самой собой. А теперь стала лицемеркой. Или нет? Но запуталась — точно.

Какие проблемы могут отравить три дня вместе?

— Никакие, — решила я и попрощалась с дядей, уезжающим в командировку.

Вечер вдвоём прошёл сногсшибательно. По-другому не скажешь. Мы отключили телефон. Мы прилипли друг к другу как два лейкопластыря. Как два банных листа. Плевать, как прилипли. Нам было хорошо. Кирилл умеет сделать вечер приятным. По-настоящему романтичным. Чтоб запомнился навсегда.

Утром меня одарили лёгким храпом и мычанием из-под одеяла. Пара пинков ногой обозначала “тебе первой вставать и готовить завтрак”. Не на такую напал! Я тут же дала сдачи и тоже захрапела. Пёсик протопал к кровати и горько захныкал. Так одна проблема стала двумя.

— Кто собаку выгуливать пойдёт? — зевая, спросил Кирилл.

— Тот, кто не будет делать завтрак, — огрызаюсь, прячась под одеялом.

Из принципа и лени провалялись ещё минут десять. Пёсик горестно вздохнул и лёг в коридоре.

— Вставай! Ты мужчина! Значит, я могу на тебя положиться!

— Ты женщина! Значит, с тебя завтрак!

— Не вылезу из кровати. Ни за что!

— Вылезешь.

И знаете, что сделал мой красивый воспитанный мальчик? Если вы мужчина, знаете. Он гадость сделал. Я действительно выпрыгнула из-под одеяла и помчалась от него подальше. Лишь бы не нюхать. И ещё смеётся, гад! Что весёлого, спрашивается? А?

— Ты пёрнул! — Мои обвинения вызвали новый приступ почти идиотического смеха.

Дикость какая-то! Пёрнул и ещё веселится! Я бы со стыда сгорела, если бы со мной случайно стряслась такая неприятность. А ему хоть бы хны.

— Ты специально это сделал! — Моя догадка не вызвала недоумения.

Разозлилась и приготовила завтрак. Разбивая яйца так, что скорлупа в разные стороны. Пёсик присел у кухонного стола. Горевал. Отчаянно надеясь либо на вкусное, либо на прогулку. Взгляд: “Ну дайте бедной собачке хоть что-нибудь!”

— Сейчас Кирилл тебя погулять выведет, — приторным голосом намекала я.

Угостила зверя сыром. Выделила печенюшку. Повторила обещание насчёт погулять. Он понял. Ушёл к Кириллу и сел перед ним. Преданно глядя в глаза.

Теперь настала очередь Кирилла угощать собаку. Тем же сыром и печеньем.

Пока я убирала со стола, Кирилл оккупировал ноут и занырнул в Интернет.

Дело дошло до драки. Пёс скакал рядом и ругался на нас как умел. Едва за ними закрылась дверь, я кинулась проверять почту. Только разобралась, они тут как тут. Пора пёсика кормить. Потом — мыть посуду. Потом — готовить обед.

— Я так не играю! — Как тут не взвыть, если Кирилл снова в Интернете, а на мне ещё и приготовление ужина.

Тайком звякнула Танго:

— Спасай.

— Мне к вам в гости зайти? — оживился он.

— Нет уж. Давай лучше сходим Вайпера навестим с Лялькой, а?

— К ним без предупреждения нельзя. Они теперь люди семейные.

Всё понятно. Они тоже что-то готовят, а потом сожрут. И лучше, если без нас.

— Так я уже иду, — пообещал Танго.

Неужели мы скоро все понаделаем семей, и прекратится наша привычная весёлая жизнь? Так невозможно! Если только мы не найдём кого-то из своих. Суриката надо пристроить к одной из Кать. Нет. К кому же его пристроить? Кого не жалко женить на таком кошмарном типиусе? Или он как влюбится, как переменится, да как станет примерным мужем.

Сама не верю в такие метаморфозы.

Переженимся, а что потом? Дети, битва за прокорм детей. Пенсия, старость и… Как всё предсказуемо.

— Вот были времена. Ходили куда хотели. И никто не парился по пустякам, — глубокомысленно заметил Танго.

— Пойдём куда-нибудь погуляем? — Моя мольба была услышана.

— Ещё пять минут, — пялясь в экран ноутбука, сообщил Кирилл.

Теперь я знаю, как он проводит домашнее время. Вроде есть человек, а вроде как и нет его. Сижу. Смотрю на красивого Кирилла. На его освещённое экраном лицо. Он в контакте. То есть не здесь. В принципе, неплохой предмет интерьера. Главное, пыль иногда стирать. Весь неподвижный. Кроме рук и ступни ноги. Которая постоянно дёргается.

— Понятно, — сочувственно утешает меня Танго.

Изображая гостеприимную хозяйку, я ставлю чайник на плиту и достаю альбом со старыми фотографиями.

— Сто лет себя маленьким не видел, — радуется Танго.

Мы с ним давно знакомы. Очень. С детского садика. Я в младшей группе была, а он был уже совсем взрослым. Почти школьником.

— Вот, глянь, какой я тут красавец! — Восторги вызваны новогодним снимком.

На котором запечатлён сердитый, явно сопливый мальчик в обнимку с девочкой. То есть со мной. Мы тогда были уверены, что поженимся. Но ко второму классу я переменила своё решение. И было из-за чего! Он тогда научился материться и специально ругался при мне гадкими непонятными словами.

— Слушай сюда. Тут такая тема. Я гений. Прочь сомненья! — Чего, спрашивается, он так бурно реагирует на старую фотку. — Я въехал. В эмо можно быть некрасивым.

— Уродом, что ли? — обиделась я.

— Ты каким местом слушаешь? Я сказал — можно быть. И потом, что сейчас эталон красоты? Глянцевое гламурное кисо. Типа твоей соседки.

Соседка — очень красивая девушка. Немного сдвинутая на гламуре, но красоты он ей не убавил.

— Я лет до четырнадцати был какой?

— Долговязый и прыщавый, — безжалостно уточняю я.

Прекрасно понимая, что за этим самобичеванием последует.

— Примерно так. Неловкий, тощий и странный.

Это он себе польстил.

— Слив защитан, как выражаются господа подонки.

— А ты одно время была самой высокой в классе. И тоже тощей.

— Но не прыщавой.

— Как скажешь. Но у тебя иногда волосы были сальные.

Вот говнюк. Пару раз забыла голову помыть, а он помнит.

— В общем, по сравнению с нами некоторые подростки были красивше.

Возникла пауза. Слышно, как Кирилл стрекочет по кнопкам клавиатуры.Как сопит щенок.

— Эмо — возможность не стесняться своей внешности.

— Даже спорить не буду. Тебе виднее.

Моя покладистость Танго почти возмутила. Он в который раз пересмотрел фотографии.

— Вот сама посмотри. Почти у всех был момент некрасивости. Ты только последние три года привлекательно выглядела. Ну и первые шесть классов, — добавил он, заметив мою печаль.

— Над чем грусть-печаль? — Кирилл заинтригованно пытался заглянуть в школьный альбом.

Я не дала ему шанса посмотреть на меня некрасивую. Танго сочувственно похлопал меня по плечу. Мы выпили чаю и пошли бродить по городу. Просто так. Рассматривая фасады. Заглядывая в незапертые дворы. Любуясь затейливыми конфигурациями архитектурных излишеств.

— А как будет архитектурное излишество наоборот? — размышляли мы.

— Любой дом в спальном районе.

— Странно. Если задуматься, эти красивые дома строились в те времена, когда была возможность работать и зарабатывать. Единицам. Но они и создали этот город. Если мир развивается по спирали, то теоретически и сегодня должно строиться что-то подобное.

— По спирали. Это верняк. Только теперь спираль как змеевик у самогонного аппарата. Витки были о какие большие. А теперь — маленькие. Спираль сужается в трубочку. Эти единицы и сейчас существуют. Они строят. Себе. Особнячки с башенками. А для остальных и говно сойдёт.

— Да ну тебя. Дома большие. Квартиры удобные.

— Из говна конфетку не склеишь. Если бы эти долбоклёпы думали о людях, новый город был бы красивее старого. Теперь есть много новых технологий, стройматериалов…

Даже не могу вообразить, что бы они понастроили. Копий с европейских шедевров?

— Вспомни профессора Преображенского. Сколько у него комнат было? А он ещё одну хотел. Не помню для чего. Но это неважно.

Тут было над чем призадуматься. Нынешние профессора вряд ли станут раскатывать губу на такие хоромы. На прислугу всякую. И прочие — блин, снова они — излишества.

— Чёрт знает что получается. Для кого излишества, а кому комнаты не хватало.

— А мне нравится всё суперсовременное. Когда надо — я за прогресс, — убеждённо заметил Кирилл.

Тут я с ним не согласна. Мне нравится старая архитектура. Конечно, не расчленённая на коммуналки. Без дырявых труб и трухлявых перекрытий. Пока для меня эталон — квартира вайперовских предков.

Зашли во двор. Рассмотрели все граффити. Отличное место. Как ни придёшь — стены уже другие. Приходится каждый раз фотографировать. У меня уже коллекция из снимков.


На месте оторванного объявления прилеплено новое — “Не орите на меня!”.


Глава 36


Как не надо готовить для любимого


Самое глупое из трёх совместно прожитых дней — это секс и приготовление ленивых голубцов. Секс — тема для двоих. А про голубцы — отдельная история.

Если мы всё-таки останемся вместе, и у нас будут дети — я запрещу Кириллу рассказывать, каким поваром была их мама.

— Пожрать? Да не вопрос! Пока ты бегаешь по своим делам, я вмиг столько вкусного наготовлю…

Кирилл вернётся через пару часов. Это внушает надежду. Вы умеете готовить? Я — нет. Но произвести впечатление очень хоцца. Я справлюсь. Я знаю, кому позвонить.

— Танго, ты почти всё время один…

— Не всегда. Иногда вдвоём. Бывает, и втроём. Но вчетвером — крайне редко. А чего тебе надо?

— Шоколада. Рецепт дай!

— Чего? Шоколада? — Наконец и мне удалось удивить Танго.

— Нет, — говорю, — рецепт еды. Что несложно готовить и этих, ингредиентов поменьше.

— Пельмени.

— Вот дурак какой. Мне надо показать, что я — хорошая хозяйка.

Танго кому-то шипит. Жаль, не понять, чего и кому.

— Свари картошку. Метни в неё пару сарделек и не парься. Ладно. Раз такое дело, записывай.

Я прилежно записала. Он пригрозил, что в ближайшее время будет занят, и отключился. Очень скоро мне пришло в голову, что “на глазок” и “по вкусу” неточное измерение. Кто его таким словам научил?

— Ладно. Раз он сумел, и у меня получится.

Пока вся эта ботва пыхтела в кастрюле, я решила слазить проверить почту. Очнулась, когда внутренний голос закричал: “Спасайся кто может!”

Голубцы оказались ни фига не ленивые. Они прямо на моих глазах шустро удирали через верх кастрюли. И гадили на только что вымытую плиту.

— Падла какая, — некрасиво выразилась я.

Звонок в дверь оповестил о прибытии крайне заинтригованного Кирилла. Сначала его сразил запах, а потом — зрелище. Голубцы рвались на свободу.

— Ты их ложкой! — азартно подбадривал он меня, пока я пыталась вернуть беглецов в недра кастрюли.

Потом мы перекидали половину непокорных голубцов в другую кастрюльку, поменьше.

— Это всё рис. Он какой-то неправильный. Распух раз в десять. О блин! А про сметану я совсем забыла.

— А что так воняет?

Пока мы спасали верха, низы решили подгореть и сильно преуспели в своём намерении.

— Никогда из меня не получится настоящей хозяйки! Хорошая хозяйка — она целый день хлопочет-хлопочет…

— Пока не схлопочет, — перебил мои стоны Кирилл. — Новую кастрюлю давай! Да не эмалированную. В ней всё сгорит.

Еду пришлось выбросить. Есть такое просто невозможно. Я тихо рыдала в ванной. Кирилл вернулся после “выноса тела” в мусор.

— Вылезай. Я сосиски сварил, — выманивал он меня.

Как показаться моему любимому с таким лицом? Нос распух. Глаза красные. Даже холодная вода не помогает.

— Я тут поем, — предложение его развеселило.

— Под дверь они не пролезут, а замочной скважины тут нет. Выбирайся по-хорошему. Нечего стесняться. Вот когда ты рожать будешь, я приду посмотреть. И что — тоже в ванную спрячешься?

— Как это? — Я открыла дверь, прикрыв голову полотенцем.

— Так это. Я привык всё контролировать. Давай тебе в полотенце дыру прорежем. И я тебе туда сосиску пихать буду, — вдруг предложил он.

— С кетчупом?

— Ага.

— Тогда не хочу.

Ночью я решила представить, как это — рожать на глазах у зрителей. Представила. Насчёт возможных ощущений — не знаю. Говорят, больно. Но чтоб в этот момент ещё кто-то зырил тебе между ног! Ну уж фигушки! Если он припрётся, я ни за что не разрожусь. И ребёнок, если не дурак, фиг вылезет. Пока зритель не устанет ждать и не свалит поспать или поесть. Ну или в туалет выйдет на минутку. Вот тогда мы по-шустрому и родимся.


Сколько ни искала — ничего нового.

Моё сообщение висит до сих пор.

Странно.


Глава 37


Как я начала сама зарабатывать деньги


Соблазнов больше, чем денег. Значительно. Хотя я умею долго не хотеть новых вещей. Привыкла. Но иногда так хочется купить что-то новое и желательно офигительное. Чтоб дух захватывало. Иногда я как Кирилл. То есть хочу фирменную модную шмотку. Но у меня есть принципы. Ушла от родителей — отказалась от папиных денег, а мама и так мне ни разу ничего не дала.

Денег нет, а желание купить новые джинсы есть. Скверное сочетание.

Пришлось набраться смелости и начать зарабатывать нелёгким трудом массажиста. В стиле ухода от налогов. То есть стать вольным казаком. Сначала меня порекомендовали. Первый клиент оказался доволен. И сам передал мня из рук в руки.

Ох, как я волновалась поначалу. Хоть и умею, но вдруг что не так сделаю. Страшно!

С третьим пациентом случился конфуз. Он, как и большинство занятых работой мужчин, попросил делать массаж прямо на работе. Нужного стола нет. Зато имеется диван. На нём и пристроились.

— Я прямо не знаю как быть. Диван низкий. Мне будет неудобно.

— Делай как своему. У меня спина болит. Мне всё равно. Главное, чтоб отпустило.

Я что? Я его как Кирилла уложила лицом вниз. Села сверху. И работаю. Дядя почти старенький. Спины много. Так что я вся ушла в процесс.

Где-то на середине процедуры он постанывать начал. Меня учили строго — если клиенту больно, это я виновата. Ему и без меня боли хватает. Надо работать как положено, чтоб без неприятных ощущений.

— Извините. Если вам больно, я сейчас вам мышцы немного расслаблю.

Меня тётенька хвалила — руки, говорит, сильные. Поэтому надо поаккуратнее. Всё-таки у клиента мускулатура так себе. Сказывается возраст и отсутствие нагрузок.

Он как-то напрягся и молчит. Я спрашивала-спрашивала и подумала, раз не жалуется, буду доделывать всё как положено.

А когда я сказала “всё” и аккуратно вытерла остатки крема с его спины, он так и остался лежать на этом чёртовом диване.

— Я закончила, — говорю, а сама думаю — помер.

Наклонилась, прислушалась, есть ли дыхание. Ни фига он не дышит. Но вроде тёплый. Наверное, покойники не сразу остывают. Потрогала его за шею. Как в кино делают. Надо сбоку у челюсти искать. Там пульс найти легче всего. Пульс был. Резкий такой. В ускоренном ритме. Отдёрнула руку.

— Деньги сама возьми. Они на стуле около подоконника.

— Тут много. Мне обычно пятьсот рублей платят, — надо быть честной, а то всю клиентуру растеряешь.

— Скромность украшает, но оставляет голодным. Бери, — говорит, — и вали отсюда поскорее.

Я руки вытерла от крема. Всё своё барахло убрала в сумочку. А дверь не открыть. Не уйти. А он так и лежит мордой вниз. Шея краснотой наливается.

— Давайте мы так поступим. Вы сейчас на стул сядете, а я вам давление немного сниму.

Мне неохота, чтоб у него спина прошла, а давление поднялось. Я умею. Надо шею немного размять.

— Всё. Достала.

Сел, схватил свою рубашку, прикрыл мокрое пятно на брюках и потопал к столу.

— Я тебе по-дружески советую. Как дочери. Никогда больше на мужиков сверху не садись. Трахнут. И любой судья их оправдает. Если судья мужик. А если баба — из-за тебя хороший человек под статью попадёт.

Никогда не замечала, что сперматозоиды так активно пахнут.

Он послушно сел на стул, уронил голову на скрещённые руки. Я ему мышцы плечевые разминаю. Ну, думаю, надо когти рвать. А то он меня за свои испачканные портки прибьёт. Хоть и чей-то общий друг. А он перестал смущаться и смеётся.

— Два года думал, что я того — безнадёжный совсем. Но теперь они у меня узнают, что к чему.

Открыл шкаф, а там костюмов, как шпротов в банке. На плечиках висят.

— На фиг работу. Устрою-ка я себе сегодня выходной.

После десяти сеансов мы распрощались. Он сказал, что отправил своих баб на курсы массажа. Теперь будет отмассированный со всех сторон. Я за него рада. Он хороший. И заплатил больше, чем я рассчитывала. И ещё мне понравилось, как он с тётками своими разговаривает. Внимательный такой. Не перебивает. Хоть и занят очень. Начальник.

Я его послушалась. Теперь сначала требую стол. А уж потом соглашаюсь работать.

— Ты бы завязывала с этим делом, — в который раз уговаривал меня Кирилл.

Сначала он жутко волновался и встречал меня после работы. Но эти поездки не дают ему возможности меня опекать и контролировать.

— Ко мне никто ни разу не приставал. Правда!

Действительно — так оно и есть. Наверное, когда у тебя проблемы со здоровьем — не до глупостей.

— А почему у тебя среди пациентов одни дядьки? — Наблюдательный какой он временами.

— Не знаю. Я правда не знаю. Один вылечился, посоветовал другу. Так и пошло


убрать рекламу







. Скорее всего, тёткам больше массажисты-мужчины нравятся. Такая вот закономерность.

Заказы случаются нечасто. Один пациент в месяц. В смысле денег — негусто. Это ещё мягко выражаясь. Но я накормленная, не голая, и есть крыша над головой. Что ещё надо для счастья?

Оказалось — много чего. В том числе хочется, чтоб было как раньше. Когда мы наслаждались свободой и ни перед кем себя виноватыми не считали. А теперь?

— Ты как часто хочешь с друзьями встречаться? — вскользь спрашивает Кирилл.

— Не реже, чем ты.

— Я не виноват, что мне приходится мигрировать между двумя столицами. А без тебя мне там скучно. Вот я и общаюсь. Что такого? — Я его ни в чём не обвиняю, а он уже защищается.

Намёки Кирилла на мою общительность мягко говоря неоправданные. Мы с друзьями нечасто видимся. Два-три раза в неделю. Не чаще. А он злится, даже если мне кто-то звонит или пишет.

Сурикат прислал мне два стиха. Как он пояснил, “для бодрости духа”:


Эмочки в школе любовь осуждали,

Мальчики-гопы в садистов играли.

Оля нагнулась — в попе топор,

Метко кидает индеец Егор.


Дети в подвале в готов играли,

Вадика готом зачем-то назвали.

Воткнуты в Вадика кол и топор —

Очень не любит готов Егор.


Объявлений нет. Дожди. Погода — дрянь. Скучаю.


Глава 38


Знакомство по переписке


Пришло письмо от незнакомой девочки:

— Прочитала твою книжку. Супер. Прямо как про меня. Меня никто не понимает.

Прочитала. Прониклась. Ответила что-то вежливое.

— За…ли все! Ненавижу! Уроды! Со мной никто не хочет дружить!

Прочитала. Офигела. Если она всех считает уродами и ненавидит — сложно с кем-то подружиться.

— А чем ты сама себе интересна? — спрашиваю.

— Пошла нах, писательница сраная!

Хотела ответить, но передумала.

— Всё. Решила покончить с собой! Прощайте, суки!

На фото девочка лет пятнадцати. Прилично одета. Не как эмо, а скорее — гламурное кисо. Немного полноватое, но это с возрастом пройдёт.

Написала ей. Что убивать себя не стоит. Что если у неё совсем нет друзей, то я готова подружиться.

— Ха-ха-ха! Это была на.бка!

У меня челюсть отвалилась. Решила ей больше ничего не писать в ответ.

— Что молчишь? Думаешь, раз знаменитая писательница, значит, остальные все тупые уроды?

Не пойму, зачем я понаставила ей пятёрок за фото.

— Что делаешь?

— Пытаюсь понять, зачем ты обзываешься.

Мой ответ убрал её на неделю.

— Посмотри на мою новую фотку. Она — суперная!

Посмотрела. Фотка — говно полное. В смысле ракурса и качества. Попытка изобразить секси. Сиськи наружу, юбку задрала так, что трусики торчат. Приманка для педофилов.

Поставила пятёрку. Чтоб не травмировать её неокрепшую психику.

— Со мной никто не хочет дружить. Все заняты своими тупыми делами. Я — совсем одна.

Зачем она всё это пишет сраной писательнице? Или она всем отсылает одинаковые письма? А потом тратит время на ответы?

— Загляни ко мне в блог. У меня горе! Нужна твоя помощь!

Наверное, я беспросветная дура. Заглянула. Там запись. Как и насколько она ненавидит своих одноклассниц и что бы она хотела с ними сделать. Тема вырезания крестов на лице меня несколько ошарашила. Ну и ещё — про засовывания в задницу врагов всяких неподходящих остроугольных предметов. Посмотрела комментарии. Ей реально никто ничего не написал!

— Я знаю, что ты прочитала! Как тебе?

— Я не поняла.

— Это начало моей новой книги!

— Пиши дальше. Мне интересно.

— Скоро пришлю!

Ждала пару недель. Забыла. Сегодня вспомнила. Думаю, не видать мне её книги как вчерашнего солнца.

Скорее всего, её книга из серии “всех убью — один останусь”.


Неинтересное объявление, но точно его.

“На детской площадке недетские тёрки”.


Глава 39


Манхэттен и не только


Он был пациент. С больным плечевым суставом. И перенапряжёнными мышцами спины. Ничего необычного. Бывший спортсмен. Очень бывший.

— Мне гораздо лучше, — признал он после третьего сеанса. — У вас просто потрясающие руки.

— У вас стул неудобный. Спина наверняка устаёт. И форточка всегда открыта. Вы постоянно застужаетесь, — предположила я.

— Поменяю. Закрою. А в качестве благодарности позвольте пригласить вас на обед, — доброжелательным голосом предложил он.

Есть хотелось. Очень. Я так торопилась, что не успела позавтракать. И до встречи с Кириллом оставалось два часа. А на улице дождь. И зонтик я забыла.

— Анатолий…

— Просто Анатолий, — решительно перебил он.

Он казался мне совершенно неопасным. Никаким, если быть точной.

Человек из параллельного мира. Родом из другой эпохи. Почти инопланетянин. Каких немало. Такие, как правило, передвигаются исключительно в машинах. Они — там. Мы — тут. Случайное пересечение двух галактик. Одна из которых обслуживает другую.

Обед ни к чему не обязывает, правда?

Мы пообедали. В небольшом уютном ресторане. Было вкусно.

— Приятно глядеть на такой здоровый аппетит. Вот. Кушай. Я не буду, — Анатолий пододвинул мне тарелку с салатом.

Я так и не поняла, из чего он был собран.

— Спросить у повара? — Анатолию было не то смешно, не то он серьёзно хотел выяснить, из каких ингредиентов тут готовят.

— Не надо. Наверное, это секрет. Тайна. — Такое смелое предположение его тоже порадовало.

Когда я поняла, что десерта не будет, оптимизма у меня поубавилось. Чашка кофе и всё. Я привыкла с конфетой. Но раз не предложили — и так сойдёт.

Меня страшно смутило, когда Анатолий взял салфетку и поднёс её к моему лицу. Я отшатнулась.

— У тебя уголок рта испачкан, — довольным голосом заметил он.

Я схватила, попробовала вытереть.

— Нет, справа, — усмехнулся Анатолий.

— Так лучше?

Он наклонился, приблизив ко мне лицо, чтоб получше рассмотреть, насколько я стерильная. Наверное, с минуту лицезрел мои губы.

— Всё нормально. — Голос немного хриплый.

Неприятный момент — меня поставили в известность относительно стоимости съеденного.

— Сколько с меня?

Официант ответил. Мне стало дурно. Анатолий бросил на меня короткий и пытливый взгляд. Словно проверяя реакцию. Реакция была ещё та.

Не стоит меня винить — я не рассказала Кириллу про ресторан и Анатолия. Просто не успела.

— Нас пригласили на концерт. Так что руки в ноги — и пошли.

Встречу с друзьями назначили прямо у клуба. Пробежали пару кварталов, и вдруг Кирилл затормозил:

— Блин. Я неправильно время рассчитал. Можем пока погулять.

Мы сначала решили на Рубинштейна заскочить. Там магазин есть такой. Случайно обнаруженный в Интернете. Прикольных вещиц. Я давно хотела их все увидеть.

— И где тут одиннадцатый дом?

Пока шли, наткнулись на много чего интересного. Запомнилась вывеска. С нарисованной фигнёй. Неопознанного вида. Подписано — “Бодрая чайка. Подарки”.

— Помесь девочки и рыбы-акулы. С лапками как у чайки, — решила я.

Произвела впечатление гигантская арка — проход в такие же арочные дворы. Над которыми качались гигантские фонари на цепях. Внутрь не попасть. У нас теперь много куда не попасть. Замками от нас зазамочились. Куда бедному горожанину податься?

— Где эта улица, где этот дом? — напевал Кирилл.

Нету. Может, проскочили. Смотрим, а у стены рекламка выставлена. Вроде как тоже чего-то забавного. Зашли. Сначала попали в цветочный магазин. Тесный такой. Цветов много. А за прилавком стоит такой большой дядька. Вылитый страшный байкер. Как в кино американском. С бородой. Жуть какой антуражный. И этот громила преспокойненько творил букетики. Как Кинг-Конг, занятый флористикой. Вдохновенно и с явным пониманием дела.

В соседнем отделе оригинального и смешного было немного. Особенно нам кошмарный зайка понравился. Пригодный разве что для радости кровожадных детей.

— Нет. Мы просто адресом ошиблись, — ответила я на вопрос: “Вам помочь?”

Вышли, огляделись и вдруг увидели нужную вывеску. Почти напротив. Зашли. Небольшое помещение. У стен стеллажи с сокровищами. Крохотная сцена непонятного предназначения. Милая девушка. Которая ненавязчиво сообщила, что она нам рада, и предложила сначала всё рассмотреть.

— У нас много интересного и смешного.

Чистая правда. Мы каждый экспонат подолгу рассматривали. Восхищались, смеялись. Здесь было над чем посмеяться. Кроме цен. Они оказались не смешными ни разу.

Прикольные тарелки. На одной по краю список тех, за кого надо скушать ложечку. За папу, за маму и даже за тех, кто в море. Таблички на дверь под разные случаи и настроение. Там с двух сторон надписи. Изменилось настроение — переверни. Чтоб люди сразу поняли, чего от тебя сегодня ожидать. Типа “я готова” — “голова болит”. Или “осторожно, я злой, как собака” — “входите, пока я добрый”. Более злободневное — “вход кризису запрещён” и “выход из кризиса здесь”. Кирилл купил табличку “пессимистам и занудам вход воспрещён” — “оптимистам сюда”.

— Приятелю подарю. Он оценит юмор.

На каждой табличке рисунки были. В стиле совкового периода.

Пока Кирилл любовался на ложку с телескопической ручкой, я затормозила у коллекции фотоальбомов. Это нечто! Авторам — респект и уважуха. Альбомы были даже в виде сейфа. Склёпанные из железа со всякими прибамбасами. Рядом на полке — тарелочки с ненастоящей икрой, приклеенной напрочь. И ещё ложка с увеличительным стеклом.

— Вы в гости можете с ней ходить, если хозяева жадные.

Только бы Сурикат не увидел! Он точно впечатлится и замучает всех вусмерть.

— Пора! Не то опоздаем! — Кирилл потянул меня за руку.

Пешедралом до клуба оказалось не близко. Я совсем устала. А у входа уже скакал Сурикат. Танго удрал внутрь. Пошли и мы.

Помещение тёмное. Это — да. Не тесное. И это правда. Сцена маловата. Что есть, то есть. Интерьер почти спартанский. В фойе, там, где за вход платить надо, на стенах выставка фотографий. Мне понравилось.

Столы в клубе просто поразительные. С рисунками. Например, “пукающего зяблика, который открыт и описан Анатолием Белкиным”. Там был ещё “митьковский стол”, но я не успела его рассмотреть в деталях — за него уселась весёлая компания. Уходя к своим, я прошла мимо отличных фото рок-кумиров. Удивительные. Необычные снимки. Какого-то фотографа со странным именем Андрей Федечко.

— Народу будет мало. Скорее всего, человек пятнадцать. Не больше, — уверял нас Сурикат.

Он мощно ошибся. Через полчаса свободных мест не было. Даже у фотографа, который вдохновенно охотился за удачными снимками, наметились проблемы. Он с таким классным фотиком был. С такой вспышкой, к которой приделана белая бумажка-отражатель. Фотограф сначала вокруг сцены ходил. Щёлкает, и тут же носом в экран. Проверяет, что получилось. Потом во время перерыва он присел. У сцены. И оттуда снимать начал. Потом не удержался, снова вскочил, а его место тут же заняли. Он с другого угла сцены приземлился. И снова та же история. На его облюбованное место моментально уселась девушка. Много ног. В таких офигенных чулках. Ей даже гитарист со сцены сказал:

— Вы меня отвлекаете своими коленками.

Кирилл скептически изучил меню в буфете и решил ограничиться кофе. Танго взял пиво. Я очень удивилась. Он только сегодня убеждал нас, что пиво не пьёт по идеологическим соображениям. А тут — сидит и отпивает под музыку по глоточку. Так всё и выдул.

С музыкой в клубе оказалось всё непросто. Сначала музыканты требовали настроить звук под солиста. И вроде кто-то что-то настраивал. Но в результате гитары и ударные так врезали мне по ушам, что я руками их прикрыла. И так слушала. Супер. Никто ни слова разобрать не может, а мне всё понятно.

Странный у них звук. Оглушительный. Мозг выносящий. После такого грохота выходишь на улицу и счастлив. Как из бетономешалки выбрался. Радуешься. Что не оглох на фиг. И что можно отдохнуть слухом.

Сурикат с Танго моментально просканировали зрителей, пришли к неутешительному выводу, что сегодня не их день и познакомиться тут не с кем. Жаль. Одиноких девушек не оказалось. А те, что заняли столик по соседству, оказались слишком заняты друг другом.

В этот день несколько групп выступали. Но нас интересовала только одна. На которую нас пригласили. У которой солистом наш знакомый по фамилии Коровин. Он же — Норвегия. Потрясающий тип. Если его забросит в самую безжизненную пустыню, то и там он тут же наткнётся на свою бывшую девушку. Распереживается. Выдернет из песка кактус, сделает из него порцию спиртного, выпьет и тут же порадует барханы серией своих новых стихов.

Коровин был, как всегда, непредсказуем. Он не только пел. Он ещё так экспрессивно двигался по сцене, что я никак не могла уследить за его исчезновениями. То он тут, а то — ныряет вниз. И мне его из-за зрителей не видно. Не мечется. Но выразительно почти танцует. Пластично двигается. Не то. Как назвать одним словом вытворяемое Коровиным? Я — пас. Надо у него самого спросить. И ещё у него кроме всего прочего был сумасшедший оранжевый шарф. Длинный такой. И он мотался на Коровине как отдельно взятое существо. Словно понимал, что он и зачем.

А потом была другая группа. Там девушка солировала. Рыжее меня. С сильным ярким голосом. Жаль, что дослушать не получилось. Она напоследок так славно рухнула в ударную установку. Прямо на барабанщика. Который её мягонько поддержал.

— Упс, — извинилась певица.

Когда перерыв был, меня в туалет отвели. Я бы и сама дошла, но не знала, где он находится. Жуткое место, доложу я вам. Кабинки и вашим и нашим. То есть М и Ж через перегородку. И эти М и Ж толклись поблизости, куря и разговаривая. Я застеснялась было, но делать нечего. Похоже, тут так принято. Как только я заперла задвижку, прямо у самой двери началась декламация стихов. Я уже говорила, что Коровин экспрессивный на сцене? Все про это знают. Но никто не в курсе, каким экспрессивным он был в сортире. Заслушаешься. Честно. Даже писать стыдно под такое чтение. Он читает, а я думаю, как не испортить выступление своим журчанием. Еле справилась.

Выхожу. А он у раковины перед зеркалом стоит и читает ещё одному поэту. Тот слушает. Вдохновенно так. И что-то изредка комментирует. Я ошалела напрочь. Прокуренный сортир — и тут такое! Я в него срочно тут же влюбилась. Не в сортир, конечно. В Коровина. Но потом ушла, и волшебство как-то незаметно рассеялось. Оглохло, наверное.


Поверх моего не сорванного объявления приклеено чужое.

“Притягивает но не того”.


Глава 40


Откровенность Суриката


Причина его появления была проста — он попал под ливень. И зашёл просушить себя. А заодно поесть. А когда насытился и высох, захотел быть разговорчивым. Может, ему просто надо было выговориться. Мы лежали на кровати. На пузах. Наетые и ленивые. Как две черепахи в мультике про львёнка. И мне захотелось узнать, как становятся панками.

— Я сам про это иногда думаю, — разглядывая моё ухо, голосом сказителя сообщил Сурикат. — Счастливое детство. Добрая мама. Умный отец. Полный комплект бабушек и дедушек. Избалованный мальчик. То есть я. Я был офигенно требовательным. Когда что-то не по-моему — бряк на пол и ору как резаный.

— И до каких лет ты такое делал?

— Я и сейчас могу. Но не буду. Падать высоко стало.

Лежим как две жабы. Молчим.

— Знаешь, как я понимаю окружающий мир? — вдруг заявил Сурикат. — Общество похоже на большого серого слона. Он бредёт по джунглям. На что может — наступит и раздавит, до чего дотянется — сожрёт. А если на пути враг, он оттопырит уши и как бросится!

Сурикат издал дикий рёв разъярённого слона. Прямо мне в ухо. Я грохнулась с дивана на пол. Попав на щенка. Тот оглушительно завизжал и удрал на кухню. Откуда тявкал. На меня и ржущего Суриката.

Забравшись обратно на диван, я принялась лупить Суриката тапком. Он прикрывался руками и вопил.

— Так вот, — продолжил Сурикат, когда я устала, — образ слона, он же общество. И понимаешь, непременно должна быть макака, которая насрёт слону между ушами. Или кинет в него какашкой. Эта макака и есть панк.

— Офигеваю я от твоих метафор. Слон — зверь полезный и, в принципе, безобидный. Зачем на него гадить?

— А что он так много о себе мнит? Шатается по джунглям, думает, что ему всё можно. Спесивый ханжа с хоботом. Если бы не панки, он бы так и думал, что главнее его никого нет. А так над ним поржать можно.

— Ага. С безопасного расстояния.

— Я же не дурак?

— Дурак!

— А почему?

— Родился таким.

Сурикат явно ожидал другого ответа.

— Слон… — недоумевала я. — Почему именно слон? И вообще, там джунгли всякие. Опасный мир.

— А у нас что — не опасный? Эх, жаль, мы живём не в героическое время. Я бы в нём развернулся... Я просто рождён для подвигов. Человек должен хоть раз в неделю совершать что-то героическое.

— Или безумное, — глядя на Суриката, продолжила я. — А для меня самое главное — семья. Не такая, как у меня. На семье всё держится. Даже твой слон. Вот что он означает?

— Думаю, что если ты не слон, то ничего оригинального. Ладно, замнём для ясности. У меня к тебе вопрос: ты уверена, что у вас с Кириллом что-то серьёзное?

Когда девчонки треплются на такие темы — я понимаю. Но от Суриката такого вопроса я не ожидала ни разу.

— Не знаю. А почему ты спросил?

Обдумав ответ, Сурикат сполз на пол, оставив ноги на диване. Щенок тут же кинулся атаковать его лицо. Был схвачен. Поставлен на сурикатовский живот. Вырвался и лёг рядом с головой Суриката.

— Такое вот мнение. Твой Кирилл с детства навороченный и упакованный.

Ненавижу, когда про Кирилла говорят такую чушь.

— Денег у него много.

— Ты тоже не бедный.

— У бати деньги заработанные. И он их ценит. И ему по фигу, если у кого-то денег мало. Главное, чтоб человек достойный.

— А Кирилл типа весь такой тупой выпендрёжник?

— Не всегда. Но лучше бы он иногда молчал.

Я обиделась.

— Ты даже не можешь понять, что такое быть богатой.

— Почему не могу! Могу. Это когда можно устроить салют и не считать, сколько денег улетело в небо.

Сурикат оценил. Но у него своё понимание богатства. Чисто сурикатовское. Он богат, когда сыт и когда успел учудить затею, которой можно похвастаться.

— Каждому своё… Кому и “Балтика” — “Дон Периньон”…

Хороший повод похихикать.

— Моя любимая поговорка. Только мы с тобой её по-разному произносим. Этот “Дом Периньон” просто загадка для таких недотёп, как мы. Мне пока никто не объяснил, как правильно говорить надо: “Дом” или “Дон”.

— Отвянь, а? Мы вроде на другую тему говорили. Вот когда мы вместе были в мастерской, твой Кирилл влёт заценил батькин мот. А на остальное смотрел как на хлам. Как “Дом Периньон” на пивасик. Он понимает только новое и дорогое.

— Ну, не каждому дано понимать ценность старинных мотоциклов…

— Не понимаешь — спроси. Батя объяснил бы. Они не дешевле голды стоят. Но они старые.

Похоже, Сурикатова отца задело невнимание молодёжи к его экспонатам. Я тоже в них ни бум-бум. Но праздник был замечательный. И людям вся эта старинная техника явно понравилась.

— И ещё — ты телик иногда смотришь? Таи часто кричат: ещё один олигарх поменял старую жену на новую. А вы — ровесники. Так что готовься.

Вот это замечание попало в точку. Я и сама об этом думала. Маразм. Мне восемнадцать, а я уже потенциально брошенная старая дева. Как они это переживают? Ведь невозможно понять! Жили вместе, как одно целое, а потом: “Дорогая, мне нужна свежая пиписка”. Вот тебе и радости секса. На фиг его. Лучше вообще им не заниматься, раз мужики ему так много значения придают. Как будто без траха жизни нет.

— Есть. — Сурикат слегка покраснел. — Но тебе не понять, что он для нас значит.


Мы с ним никогда не пересечёмся. Мы на разных орбитах. По разным траекториям.

И, похоже, он не любит скверную погоду. Объявления появляются только после сухих ночей. А теперь всё дожди.


Глава 41


В гостях у мамы


День рождения Митьки. Хочется не хочется, а идти надо. Митька — это святое. Я ему подарок купила. Такую фигню в коробке, на которой нарисован мотоцикл. Который они с папой соберут, если не свихнутся. Дельная игрушка-самоделка. Из фанеры. Теперь у Митьки есть полное право утверждать, что у него в детстве были деревянные игрушки.

— Мне такое не собрать никогда, — сказал Кирилл, рассматривая упаковку.

— Фигово. У твоих детей тоже должен быть шанс.

Я имела в виду — шанс говорить про тяжёлое детство и деревянные игрушки. Он юмора на понял.

— Шанс увидеть разъярённого отца, ломающего куски фанеры?

— И это тоже полезный опыт. Ребёнок имеет право знать про отца всё. Даже что он псих.

Домой я Кирилла не пригласила. Мама до сиз пор уверена, что он — вторая причина вселенского зла. Кто первая, даже уточнять не буду.

Митька был торжественный. В белой рубашке. И несвежих трениках. Судя по состоянию рубашки, он её вынул прямо из корзины для грязного белья. В мою честь.

— Как отметил? Что подарили? — поинтересовалась я.

— Конфетами всех угощал. Чупсами. Подарков — тьма! Серый книжку подарил. Потом, когда читать научусь, прочитаю. Я уже много букв писать научился. Потом покажу. Ещё шоколадку подарили. И машинку с радиоуправлением.

— Папа? — догадалась я.

— Ага. А мама — новые ботинки.

Хорошо, что не старые. И как всегда — размера на два больше.

— Ты проходи. Будь как дома. — Меня за руку провели в комнату.

Из угощения — жареная картошка с кусками свинины. Похожей на сало. И торт. От него я не отказалась. Мама штопала папины носки. Натянув их на лампочку. Чёрные носки синими нитками. Клёвое сочетание.

— Мама, я уже месяц как уехала. Пора определиться с Интернетом. Либо отключать, либо научиться пользоваться. Не стоит зазря деньги тратить.

— Пускай будет, — непонятно почему рассудила мама.

— Тогда пошли, я покажу, как он устроен. Ничего сложного. Можно на бумажке записать порядок действий.

— Зачем?

— Ну как это — зачем? Раз отключать не будете — надо учиться.

— Зачем?

— Ну, там столько всего интересного. И полезного. Вот что бы ты хотела посмотреть?

Я уже в Сети. Пальцы жмут клавиши.

— Зачем?

— Ну неужели тебе вообще ничего не интересно? Ты же раньше в мою почту лазила?

— Никуда я не лазила. Просто ты на кухне была, а я то, что на экране, прочитала.

Гениально!

— Давай мы тебе страничку в контакте сделаем. В группы всякие вступишь. С людьми познакомишься. Вот, например, какие у тебя интересы?

Молчит. Уже надулась. Сейчас обижаться будет. Интересно — на что?

— Хочешь, с одноклассниками своими переписываться начнёшь.

— Этого мне ещё для полного счастья не хватало! Они начнут спрашивать, как у меня дела. И что я им отвечу? Что я прозябаю в школьной библиотеке?

Проблема.

— Мама, — уже с любопытством спросила я, — а у тебя в детстве были увлечения?

— Ты про мальчиков, что ли?

— Нет. Может, ты вышивала. Или на гитаре играла. Или в шашки?

— Что? — вопросила мама, как будто её заподозрили в занятии онанизмом в особо извращённой форме. — Я была спокойной приличной девочкой!

— Она на танцы бегала, — быстро сказал папа и удрал.

— Не было такого!

— А где, по-твоему, мы с тобой познакомились? — Судя по всему, папа подслушивает за дверью.

Теперь нам прочтут лекцию о непедагогичности отцовского воспитания.

— И ещё она была старостой в группе.

Даже не буду спрашивать, в какой. Но разоблачение папы мне понравилось.

— И она однажды связала мне шарф.

— Негусто для начала, — решила я.

— А погода там есть?

— Есть. Смотри — как это просто!

Мама посмотрела. Погода ей не понравилась. Она в этом году никому, кроме себя самой, не нравится.

Мама увидела рычаг с тремя окошками и кликнула на него. Мелькнули зонтики, показались снежинки. Вот такая дёрганая погода. Мама ещё раз кликнула.

— Становится только хуже, — ответил компьютер.

Мама разволновалась. Кликнула ещё раз.

— Иногда лучше вовремя остановиться, — посоветовали ей.

Митька неотрывно глазел на чудо.

— Даже интересно, повезёт ли вам в конце концов?

У мамы изменился цвет лица.

— А некоторые, бывает, выигрывают.

— Мама! Давай ещё разок! — умолял Митька, напуганный перспективой трёхдневных гроз.

— Ну, ещё разок! — словно подслушав, заявил компьютер.

— Поздравляем. Вы испортили погоду.

Ошарашенная мама чуть не погубила мышь.

— Рычаг — один, а вас много, — теперь нам хамили.

— Мама, что же теперь будет? — Митька собрался плакать.

Наконец на экране стояли три солнышка!

— Мама исправила погоду! — Радостно завопил Митька.

Все счастливо заулыбались. Даже мама стала довольная. Из любопытства она повторила попытку и вытаращила глаза.

— Пора в Тилимилитрямдию.

Я сунулась в эту самую Тилимилитрямдию. Митька как заворожённый рассматривал заставку.

Мы разрешили ему самому кликнуть по погодному рычагу. Он получил надпись “ЙООО-ЖЫК!” и был несказанно счастлив.

Мама начала отступать от монитора.

— Ещё можно посмотреть твой гороскоп.

В гороскопе маме гарантировали повышение по службе и романтическое свидание. При одном условии — если она воздержится от ссор с родными и близкими. Непреодолимое препятствие. Почти форс-мажор. Но мама слегка порозовела от обещания. Теперь ей стало по-настоящему интересно.

— Пока почитаю свои гороскопы. А вы ступайте торт есть.

Будет здорово, если она там получит массу радужных надежд и улучшит себе настроение. Интересно, а как могут повысить библиотекаря? Назовут его самым главным над книгами?

Топая домой к дяде, я всё пыталась понять, как такое может случиться — ни единого интереса. Кроме гороскопа и погоды. Это же скучно. Почти невозможно. Такого не бывает!

Получается, моя мама уникальный человек.

И она как-то неправильно ходит. Припадая на одну ногу. Может, мозоль натёрла? Или подвернула? Надо было спросить.


Незнакомый почерк. Но кто-то решил украсить стену сообщением.

“Я не говорю а действую”.


Глава 42


Любовь Глазурного Кисо


Катя, она же Терри, пригласила меня на печёные яблоки. Ей кто-то рецепт дал. Всё просто. Берёшь яблоко, режешь пополам, вырезаешь серединку и сыпешь туда сахарный песок. Или мёд. Можно корицы туда кинуть. А потом всё это дело суёшь в микроволновку.

— Если честно, в рецепте совсем не так. Но у меня нет грецких орехов и манки.

Было вкусно. Было скучно. Как всегда, шёл дождь. Я приземлилась за столом с яблоками и уходить не хотела. Хотя мне в её доме неуютно. Слишком много свободного пространства. Не как у меня.

— А предки где? — выковыривая вкусную мякоть ложечкой, спросила я.

— На работе. Они поздно приходят. Раньше мы летом всегда куда-то уезжали.

— Я помню, ты фото показывала.

— А теперь они решили экономить. Кредиты за машины надо выплачивать. В общем, я тут от тоски скоро совсем загнусь. Поскорее бы сентябрь.

Яблок было много. Мы делали по четыре половинки, съедали и запекали ещё порцию. Заодно выясняя, за сколько минут они становятся готовыми. Некоторые превращались в кашу. Но на вкус это не влияло.

— Мне так жаль, что Танго нравятся другие девушки, — в порыве грусти сказала Катя.

— Он странный, — непонятно для чего ответила я.

— Он хороший. Настоящий. Мне раньше такие не встречались.

Учитывая наш возраст, нам пока ещё вообще мало кто встречался. А от Танго её надо отговорить. Они слишком разные. Хотя это не аргумент. Многим кажется, что мы с Кириллом тоже не пара.

— Я и сама не знаю, какой парень мне нужен. У меня уже была одна любовь, — тоскливо вспоминает Катя.

История её любви — почти невероятная. Она умудрилась влюбиться в козла отпущения. Причём из своего класса.

— Они все его обижали. Это было так мерзко.

Всё-таки голос у неё слишком типичный для неумной блондинки.

— И я решила, что его надо защитить. Поддержать. Он же слабый. Даже жалкий. Но внешне — почти красивый. И вовсе не психованный. Просто они над ним издевались. Доводили его, а потом смеялись.

Мне не надо объяснять, как это происходит. Клоун по собственному желанию и выбору. Этакий трагический весельчак. Он не хороший, не плохой. Просто он приспособился. Вписался в коллектив таким странным способом. Пока был мелкий — было весело, даже когда обидно. Но потом он вырос и тоже захотел женского внимания.

— Но не моего. Я его бесила. Каждое слово в его защиту — повод для ненависти. Я думала, что он просто не верит. И написала ему письмо. Решила его поддержать. Показать, что я знаю, какой он на самом деле. Перечислила всё, что мне в нём нравится.

— А на следующий день он читал его вслух перед своими друзьями.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Катя.

— Просто догадалась.

— Так и было. Но Танго не такой. Он не из тех, кто издевается. И никогда не позволит другим себя обижать.

Как пить дать, она и для Танго уже придумала список невероятных достоинств. Они в нём имеются. Вне всяких сомнений. Кучи две. А то и больше. Но Кате в голову не придёт составить такой список про себя. А ей это бы не повредило. Что бы я про неё написала? Добросердечная. Умеет готовить. Умеет любить. Безвредная. Немного манерная. Красиво выглядит. Последнее вроде как не в тему. Хотя и в тему тоже. Можно родиться не красавицей, но следить за собой и выглядеть преотлично. Не все это понимают. Хуже, когда красивая думает: “Я и так лучше всех”, а выглядит замухрышкой. Ходит чёрт знает в чём.

— Для меня Танго — идеал парня. Почему он не…

Я поступила как Сурикат. Доела яблоки и ушла.


убрать рекламу







Нового всё равно ничего не узнаю. Не люблю, когда монолог собеседника пошёл по второму кругу. А тут уже третий наметился.


Глава 43


Снова Он


И всё-таки это случилось. Я спросила. Он ответил. Никаких сомнений. Я в тот момент была дома. Он — где-то. И когда наша переписка привела к окончательному: “Да. Я гей”, — у меня опустело в душе. Не могу понять почему. Как будто Он умер. Прямо при мне. И я не сумела ничего сделать. Шок превзошёл все мои ожидания. И ведь Он мне никто. Почему так грустно? До слёз.

Принялась делать кусу ненужных дел. Хватаясь то за одно, то за другое. Захламила квартиру. Раскокала чашку. Почему на меня так сильно подействовало знание, за которое я так долго боролась? Не знаю.

Страх перед Его ненормальностью? Омерзение? Желание проснуться и понять — это был сон. Пробормотать по привычке: “Куда ночь, туда и сон”. И всё снова станет как прежде…

Визгливая мысль: надо всем про это рассказать. А вы знаете, что… Посмотреть на реакцию. А потом застрелиться от стыда за предательство.

Звонок. Он бросил все дела. Ждёт меня в ближайшем парке. Нелучшее место для тяжёлого разговора. У меня с этим парком связано слишком много неприятных воспоминаний. Или Он решил: раз она узнала тайну, надо её убить. У меня начинается истерика. Он не сможет убить даже муху. Хотя сам как-то признался, что в детстве отрывал им крылья. Сам не зная, зачем.

— Вот тогда-то всё и началось! — мрачно думала я, одеваясь.

Даже краситься не буду. Нет повода быть нарядной.

— А почему ты такой? — новая навязчивая мысль. — С чего это начинается? Почему невозможно иначе? Ведь если бы было возможно, ты бы ни за что не стал геем.

— Ты снова неправильно ставишь вопрос.

В парке безлюдно. На горизонте — силуэт собачника. Собака носится сама по себе. Большая, ногастая псина. Которой плевать на людские проблемы. Главное — корми, пои, выгуливай и будь внимательным.

— Ну почему? — взвываю я.

— Откуда мне знать. Я так устроен. И никто ни в чём не виноват.

Последняя фраза предваряет массу ненужных вопросов. Готовых вылететь из меня как ураган.

— Кто-то должен быть виноват! Я читала… А я много на эту тему успела прочитать! Так вот, пишут, что это наследственное. У тебя среди предков геев или лесбиянок не было?

Он слегка офигел. Он всё воспринимает буквально. Любую информацию. Воспринимает, продумывает. Выстраивает схему. Судя по Его лицу сейчас, Он припомнил всех своих предков. Тех, которых знал лично или видел на фото. Я в глубине души надеюсь, что поймала Его на вранье. Типа Он сейчас признает свою неправоту и скажет, что не вполне уверен в своей ориентации.

— И где ты это вычитала?

Я сто раз от Него слышала этот вопрос. Слово в слово. И каждый раз Он ставит меня в тупик. Ну не умею я заучивать имена авторов и названия книг! Это Он помнит всё, что хоть раз читал. А я — нет! Я только нужное запоминаю. Нужное для меня лично.

— Есть такая шутка. “По авторитетному мнению учёных одного английского университета…” Обычно так начинаются все ненаучные статьи.

— Я правда про это читала. Я не вру.

— Вполне возможно, что ты слегка заблуждаешься.

Ушёл от темы разговора. Это Он умеет.

— Тогда ответь мне: почему ты примчался? Я бы не померла до вечера.

Это важный вопрос. Очень! Если Он так уверен, что ничего страшного не произошло, почему всё бросил и сам напросился на этот разговор? Но ответа я так и не получила.

— Тогда скажи, если это нормально, то почему ты от всех скрывал?

Удар ниже пояса. Именно туда.

— Я раньше на прямой вопрос давал честный ответ. Но, глядя на твою реакцию, больше этого делать не стану.

— Может, у тебя мать вызвала отвращение ко всем женщинам? — осторожно начала я. — У меня был знакомый гей. Он был уверен, что всё из-за матери. У неё была привычка раскидывать где попало свои грязные трусы…

Он на секунду задумывается.

— Нет. С мамой всё в порядке. Она тут ни при чём.

Минут двадцать я вываливала все свои предположения. И про гены. И про гормоны. И даже про Его сатанизм. Дошла до эрогенных зон, расположенных в заднице. И вовремя заткнулась. Поняв, что не смотрю на Него. Гляжу в сторону. На деревья, на собаку, на ворон, да на что угодно, лишь бы не на Него. А Он, пока я разоряюсь, не сводит глаз с моего лица. Взгляд такой, сразу и не скажешь какой — скорее пугающе пристальный. Словно Он преспокойненько слушает, тщательно изучая мою реакцию.

Тогда я поступила как обычно. Зная, как Он ненавидит курильщиков, достала сигареты, медленно закурила, выигрывая время. Буду молчать. Теперь Его очередь говорить. Но Он не воспользовался затишьем. Смотрел, как я курю. С явным неодобрением.

— Ну что, пошли пышки есть?

Вот гад! Типа вопрос исчерпан. Все счастливы.

— И как ты собираешься теперь жить?

— Как и раньше. То есть хорошо.

— А может, ты ошибся? Неужели тебе ни разу не нравились девушки? — жалобным голосом спросила я. — Мы тебе отвратительны?

В Его глазах мелькнуло какое-то понимание.

— Ага! Ты специально мне это рассказал! Решил, что я на тебя запала, и задумал таким подлым способом от меня избавиться! Ты ошибся! Ты мне совсем не нравишься… в этом смысле.

— Даже спорить не буду. Оставайся при своём мнении. Пошли лучше пышки есть.

Попытаюсь для самой себя объяснить, почему я Его поняла и приняла таким, какой Он есть. В моём представлении есть два вида геев. Первый — это когда не можешь иначе. Только так и никаких вариантов. И второй — когда просто охота получать удовольствие любыми способами. Похоже на распущенность, при которой трах стоит на первом месте. Типа крыс, которые разносят заразу. Он ко второму варианту не относится. Я в этом убеждена. Почти. Была убеждена др новой записи в Его дневнике.

“Нет, я не в пустоте, а лишь у самого её края. Я не чувствую ужаса, но иглы вновь возникшего страха уже слегка покалывают мне сердце. Мерзкое ощущение: смесь лёгкого возбуждения с тягучим ожиданием конца всего. Я думал, что долгожданная встреча с тобой даст мне наконец покой, но она лишь, подобно внезапному порыву ветра, раздула пламень догорающего желания ещё больше. Желания… обладать тобой (и бросить навсегда), подарить тебе своё сердце (и втоптать твоё в грязь), любить тебя до конца жизни (и убить при первой же возможности)… Я не знаю, кто ты мне, но я знаю, что ты есть и что мне одинаково больно при мысли о тои, что ты со мной или же нет…

За окном воет злой ветер, и капли дождя, превращаясь в маленькие кусочки льда, то и дело ударяют в наше окно. Мы рядом, но мне страшно так, будто бы тепло, уют и близость с тобой — не здесь, в этой тёплой комнате, а там, в той зловещей холодной ночи. Это жестоко, отвратительно… неправильно быть с кем-то, зная, что ты всё равно не сможешь быть с ним всегда. Знать только, что всё это лишь на время и что когда-нибудь за тем, кого ты действительно любишь, приедет принц на белом коне и увезёт с собой в сказку, а ты так и останешься в этой мокрой ночи, в грязи и слезах, проступающих сквозь лепестки алых роз, пока след его присутствия совсем не исчезнет, не сотрётся из памяти… Запах! Твоя кожа нежна и пахнет сандалом. Сандалом, чей прохладный аромат слегка подогрели запахом клевера и утренней росы. “Carpe diem!” — восклицаю я, но сам живу всегда одной и той же мыслью: “Мгновение, повремени!” Я не смог бы быть Фаустом — проще взять Мефистофеля за руку и отправиться с ним прямиком в адское пекло…”

Так страшно. Он ужасен. Коварен. Он отвратителен в каждом слове. Но это происходит не со мной. И поэтому я приму и пойму и это. Точнее — не пойму, но приму. Ведь Он мне никто. Пускай другие мучаются с Его психологическими вывертами. Мне-то что? Я ни при чём.

Вот ещё одна запись. После которой шли путевые заметки из поездок по Скандинавии. Куда Он мотается за материалом для диссертации. И ещё кое за чем. Но это Его дело. Последняя запись на “мою” тему.

“Я стою здесь, над пропастью во ржи, позволив всем, кто был тут когда-то, сорваться вниз и разбиться. Мне было бы радостно отправиться вслед за ними, но я не могу найти путь. Их голоса то и дело исчезали во тьме, заглушаемые звуками дождя. Кто-то пропал сразу, кто-то ещё некоторое время бродил по этому полю, но, так и не сумев исходить его, ушёл с вечерним туманом. Так они все и исчезли. Но я не смог. Я хожу рядом с пропастью, но не вижу, где она. Я достаточно был здесь. Я оставил свой недолговечный след, а теперь мне вновь пора в путь. Я не скажу тебе, куда я пойду, так как сам ещё не знаю этого. Но ты сможешь найти меня везде, если вспомнишь, кто, а вернее, что ведёт меня. Я отражаю, подобно зеркалу, и создаю лишь для тех, кому вдруг показалось, что они увидели в этом старом зеркале ещё что-то. Что ж, у них богатое воображение! Но ты… ты лучше следуй за тем, что всегда отражает… и однажды он приведёт тебя ко мне. Язык”.

Мой мозг требовал утешения. И я нашла его. В следующих дневниковых записях. Про то, как норвежцы посещают барахолку. Оказывается, они просто помешаны на купле-продаже старых вещей. У них посещение барахолки — чуть ли не культурное мероприятие. На которое приходят толпы заинтересованных коллекционеров и простых граждан. Которым крайне важно обзавестись вон тем погрызенным древоточцами шкафчиком. По сравнению с нашими развалами на Удельной, норвежские блошиные рынки устраивают в помещениях. С приличной организацией и такой же безудержной склонностью торговаться, сбрасывая цену. Он написал, что приглянувшуюся вещь порой можно получить даром. И что среди покупателей молодёжи ничуть не меньше, чем взрослых.

Хочу в Норвегию.


Подвальное окно. Объявление. Почерк незнакомый.

“Жрать давай!”

В окне четыре кошачьи рожи.


Глава 44


Снова дома


Я устроила сортировку вещей. Отбраковала явно ненужное. То, что никогда носить не буду. В помойное ведро шмотки не влезли. Поэтому пришлось сложить тряпки и обувь в мешки магазина “Лента”.

— Не стоит сейчас тащить всё это на помойку. Я потом сама унесу, — предложила мама.

Я ушла. Впервые поняла, что теперь смогу приходить сюда в гости и вполне прилично общаться с родителями. Мама даже растрогалась. И всё предлагала мне прихватить с собой баночку огурцов. Или грибов маринованных. Или варенья. Огурцы я взяла.

— Представляешь, — на следующий день рассказала мама, — отец залез в пакеты, обнаружил там целые, не рваные туфли. И попрятал их в кладовке. Говорит: как можно выкидывать такую хорошую обувь.

— Я же их точно носить не буду! А тебе они малы, — удивилась я, а потом прибавила: — Ты ему ничего не говори. Пускай не расстраивается. Потом сами выкинем.

— Не буду. Смешной он, правда?

— Он хороший. Ты там смотри за давлением. А то он жалуется, что ты лекарства не принимаешь.

— Я буду. Завтра начну. И вообще, раз я себя хорошо чувствую, зачем таблетки принимать?

— Он уверяет, что не всегда хорошо.

— Когда плохо — тогда и принимаю.

Понятное дело. Не будет. Точнее — будет, когда совсем фигово. И не переспоришь.

— А с ногой что? — запоздало поинтересовалась я.

— Ничего страшного. Я пока сама толком не знаю. Надо обследоваться, — почти беспечно ответила она, явно не желая обсуждать эту тему.

Естественно, я в тот же день случайно проходила мимо. Совсем случайно. Зашла к родителям. Раз мама начала со мной разговаривать по-человечески — надо закрепить результат.

Дверь открыл брат. С листом бумаги в руке. На листе нарисован монстроватый динозавр. С несуразно огромной головой и длинным забором зубов.

Митька испачкан красками и мрачен.

— Я разочаровался в женщинах, — грустно произнёс он.

— И во мне тоже?

— Нет. Ты ещё ничего по сравнению с некоторыми, — туманно пояснил мой брат.

— Ему девочка понравилась. И он ей в этом признался, — ласково пояснила мама.

— А она, бл.дь такая, рассказала всем!

На нас напал столбняк.

— Митька!

Мы кинулись за ним как две разъярённые куры. Он упёрся рогом, и мы почти поверили, что он не говорил того гадкого слова. Он ушёл в полную несознанку и всё отрицал наотрез. Он не рыдал. Просто визжал:

— Я этого не говорил. Вы всё врёте.

— Отстаньте от ребёнка! — вмешался папа.

— Ты бы слышал, как он матерится!

— Потом. Всё — потом. — Папа увёл Митьку от нас подальше.

Тишина в квартире показалась оглушительной.

— Я тут ни при чём, — на всякий пожарный уточнила я.

— Ничего страшного, — вдруг успокоилась мама, — зато он уже выучил клятву первоклассника.

Мне стало интересно.

Пошла к Митьке. Попросила прочитать. Он побурчал, но залез на стул и продекламировал. Громко и с выражением:


— Выучить буквы, научиться читать… Клянёмся!

Научиться к лету писать и считать… Клянёмся!

На уроке стараться и мух не считать... Клянёмся!

Учебник беречь, не бросать и не рвать… Клянёмся!

Выполнять полностью домашние задания... Клянёмся!

Приходить в школу без опоздания… Клянёмся!

Стать за год умней и взрослей… Клянёмся!

Стать гордостью родителей и учителей... Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!

А слово “бл.дь” я не говорил!


И заплакал горько-горько.


На стене новое сообщение. Совсем незнакомый почерк.

“Пришёл. Увидел. Наследил”.

И отпечаток ноги.


Глава 45


Дурацкая история


— До полного выздоровления пока далеко, — прохладным тоном уточнил Анатолий. — Я вчера беседовал со своим лечащим врачом. Он доволен вашей работой. И рекомендует продолжить массаж. Чтоб закрепить достигнутое.

Я поверила и обрадовалась — мне сейчас нужны деньги. Очень нужны. Я хочу сделать Кириллу подарок. Пока не знаю какой. Но придумаю. Иногда меня отсутствие денег задирает до ужаса. Особенно когда они нужны не для меня лично. Я привыкла обходиться тем, что есть.

Хорошо, что Анатолий так серьёзно относится к своему здоровью. Раз врач решил, что я могу его вылечить, — буду трудиться. И человек поправится, и мне денежка! Ура-ура! И почему свои деньги так радуют? Такая бездна острых ярких эмоций. Идёшь по улице. Вдруг вспомнишь про то, что в кошельке лежит, и внутри так вздрогнет что-то. И сразу улыбка до ушей. И ещё — как захочешь купить что-то — оно всегда стоит немного дороже твоих денег. Всегда чуть-чуть не хватает.

Это я к тому, что Анатолий случился вовремя. И вообще — он такой приятный человек. Никаких тревожных моментов в наших отношениях не было. Но вкусно поесть после работы я привыкла быстро. К такому трудно не привыкнуть. Час массажа. Денежку в кошелёк. Руки вымыла, а меня уже ждут в машине. Однажды, когда Анатолий сухо сослался на дела и перенёс сеанс массажа, я даже запечалилась немного.

— У меня сегодня встреча. Но завтра — обязательно.

Я не смогла скрыть ни разочарования, ни радости. Не умею. Как и он не умеет скрывать своего внимания к моим сменам настроения. Наверное, его подчинённые просто обожают. Раз ему не всё равно, как люди реагируют на плохие и хорошие новости. Правда, я этих самых подчинённых пока не видела. Когда я прихожу, они на обеде. Строгий дядька на входе не в счёт. Он безразличный. Здрасьте — до свидания. Даже неинтересно. Хоть бы улыбнулся разок.

Говорят, перед неприятностями человека обуревают всякие тревожные предчувствия. У меня их не было. Было состояние эйфории. Мне казалось, я разобралась в своих чувствах к Кириллу. И приняла твёрдое решение. Первый год института будем встречаться. Пускай редко, но у нас и так будет напряжённо со свободным временем. Так что год пролетит быстро. И если наши отношения не испарятся — я перееду к нему. Если он не хочет жить в моём городе, буду жить в его. Привыкну как-нибудь. Потерплю. Найду новых друзей. Если не найду — мне Кирилла хватит. Мне пока сложно вообразить себя без Танго, Суриката и Вайпера. Наверняка я буду по ним скучать. И по Митьке тоже. Но любовь важнее. Без любви никак. Пусть у меня будет много любви.

В таком благодушном настроении, отважная и голодная, я очутилась в ресторане с Анатолием. Он постоянно на меня поглядывал. Наверное, пришёл к выводу, что я такая сияющая сегодня из-за него.

— Теперь никаких перерывов. Надеюсь, ты вчера не скучала, — как бы в шутку спросил он.

— Не-а. Но для вашего здоровья лучше провести все десять сеансов подряд.

Он поморщился. Я налегала на салат. И готовилась укусить кусочек свинины. Обильно приправленный специями.

— Как я понял, ты не с родителями живёшь?

— Ага. Мы не сошлись характерами, — уточнила я, впиваясь зубами в нежное мясо.

— Забавно.

— Ничего забавного. С родителями надо жить дружно.

— Но недолго, — продолжил Анатолий, думая о своём.

Я ела, попутно перебирая варианты подарка для Кирилла. Вот Танго можно подарить много чего. Сурикату тоже. А Кириллу — не придумать.

— Ты этим летом куда ездила? — Голос Анатолия вернул меня в реальность.

— Как всегда — никуда.

— А когда последний раз из города выбиралась?

Вот привязался. Прям как Глазурное Кисо. У неё точно такое же деление на две категории. Те, кто куда-то ездит, и те, кто дома сидит.

— Вы кушайте, — уходя от ответа, посоветовала я, — а то меня кормите, а сами почти ничего не съели.

— Смешная ты. — Анатолий отпил глоток минералки. — У меня к тебе предложение. Через пару месяцев собираюсь устроить себе отпуск. Недельки две. На море. И могу нанять тебя как собственного массажиста. Оплата в два раза выше и полное обеспечение. Как тебе?

Я тут же представила море. Пансионат. На большее воображения не хватило. Я и пансионаты только по телевизору в кино видела. Там ещё толпа всяких врачей и процедур оздоровительных.

— Забавно на тебя смотреть, когда ты размышляешь, — улыбнулся Анатолий.

— Это как со своим самоваром в Тулу. Там вами будут специалисты заниматься.

Он выглядел здорово ошарашенным. Просто ошеломлённым.

— Где?

— Ну, там. На море вашем. Наверняка лечение в стоимость входит. Доктора и массажисты.

— А на кой хрен в моём доме доктора?

Тут я перестала понимать, о чём речь. И сразу в этом честно призналась.

— Понятно. Дело в том, что у меня свой дом. В Испании. Место красивое. Тебе понравится. И никаких, — он поморщился, — докторов. Я там один.

Кириллу это не понравится. Но озвучить свой отказ я не успела. Нехорошо улыбаясь, к нам подошёл Сурикатов папа. Поздоровался с Анатолием как со старым знакомым. Извинился. Неискренне. Взял меня за руку и поволок к выходу.

— Ты что, умом тронулась, девочка? — тихо, но зло спросил он меня уже на улице.

— Вы что? Я просто ела!

— Да за такое тебе надо уши оборвать! Нашла кому глазки строить! У него баб как блох у Бобика паршивого.

— Он хороший и женатый! — испуганно отбивалась я.

— Ага. И ещё он трахает всё, что шевелится.

— Я ему просто массаж делала! — спорила я, совсем испугавшись.

Сурикатов папа оттащил меня подальше от ресторана. Крепко взял за уши. Будто собрался оторвать голову. И уставился мне в глаза.

— Куда твои родители смотрят? Если ещё раз с ним увижу — выдеру как сидорову козу. Месяц сидеть не сможешь! Это я тебе обещаю. Пошла вон. Домой пошла. Шевели копытами! И чтоб духу твоего рядом со взрослыми мужиками не было!

Выпрямив спину, я просто физически ощущала его разъярённый взгляд между лопаток. Шла не оглядываясь. Нос кверху. Душа в пятках. Слёзы готовы брызнуть из глаз.

Он говорил со мной, как с преступницей. А я ни в чём не виновата! Я ничего плохого не сделала!

Зайдя в открытую дверь чужого подъезда, я поплакала. Потом вспомнила, как он со мной разговаривал, и поплакала ещё немного. Достала сигареты. Но курить не хотелось. Хотелось вымыть лицо холодной водой. Вышла на улицу. И стояла, подняв лицо к небу. Из которого, как всегда, лилось много воды. Стало полегче.

Из двери показалась кошачья задница, задрала хвост и выстрелила струёй на улицу.

— Промахнулся, подонок, — сказала я коту.

Показался весь кот. Уставился на меня подлой рожей. На которой словно написано: “Это не я промахнулся. Это ты не там стояла”.

Он прав. У меня талант оказываться не в то время не в том месте.

Позвонил Анатолий. Удивлённо спросил, куда я делась? И ещё — что нам надо договорить. Ну, я ему сейчас всё выскажу. Мало не покажется. Подъехала знакомая машина. Он даже выйти не захотел. Как кот, которому тоже неохота мочить ноги.

Села. И вдруг поняла, что никто ни в чём не виноват. Просто мы слишком разные. Он — такой, а я совсем другая.

— Я не буду с вами спать. Я никуда с вами не поеду. Я дура и не поняла, что вам от меня надо на самом деле. Думала, что массаж.

— Тебя в постель никто силком не тащил, — растерялся Анатолий.

Голос искренний. Недоуменный.

— Я ошиблась. Вы ошиблись. Так что мы квиты.

— Значит, массажа больше не будет? — уточнил он.

— Ага. Наймёте кого-нибудь другого. Постарше и поумнее.

— Дура ты.

— Ага, — согласилась я. — Дурнее не бывает. Почти как вы. Только моложе.

Он не обиделся. Довёз меня до моего дома. Мне стоило удивиться, что он знает мой адрес. Дождь прекратился. Секундное замешательство. Букет роз на заднем сиденье. Для меня. Упаковка шуршит. Шип впился в палец. Зачем я так крепко его держу?

— Посмотри на меня.

Мне трудно выполнить его просьбу. Но я поднимаю глаза. Он не насмешлив. Он серьёзен. Он хочет что-то важное прочитать в моём взгляде. Но не получается.

— Я пошла? — зачем-то спрашиваю я и выбираюсь из машины.

Нежный запах роз. Мне нравятся розы. На них приятно смотреть. Анатолий стоит рядом. Ближе чем необходимо. От него тоже приятно пахнет. Незнакомый притягательный аромат.

— Ни единого шанса?

— Ага.

Набираюсь смелости и напоследок наши глаза встречаются. Его лицо внезапно оказывается совсем рядом. Смазанный ворованный поцелуй.

— Нет! — Моё позорное бегство напоминало старт на стометровке.

Я почти задыхалась, когда заскочила в квартиру. Громко хлопнула дверью. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось как барабан. Гулко. Прямо в ушах. Я — дура. Он — дурак. Два дурака. И дверь тоже дура. Я злобно попинала её ногой.

Щенок загавкал. Низким утробным басом.

— Не бойся. Я больше так не буду. Сыру хочешь?

Он не только его хотел. Он был уверен, что сыр ему полагается за первый взрослый гав и как компенсация за моё поведение.

Пока отрезала сыр, заметила, как трясутся руки. Мелкой некрасивой дрожью. Как у неврастенички. Анатолий, чтоб тебя… Да ладно. Пускай живёт себе.

Хорошо, что нашего прощания никто не видел.

Анатолий больше не звонил. Я ему тоже. Так я осталась с дерьмовой репутацией и без денег.


Ух ты! Новое объявление. Я знаю, кто его написал!

“А вот и неприятности”.

Сурикат в своём репертуаре.


Глава 46


Как умею, так и развлекаюсь


— Педовок развелось, — явное желание уколоть не сработало.

Разряженная под тру-эмо гопница гоготнула и продолжила содержательную беседу с подругами.

Подруги были попроще. Почти милые девочки. Которые явно подражали своему кошмарному лидеру.

Я могла преспокойно подождать на другой скамейке. Но не ушла по двум причинам. Было интересно послушать, о чём они говорят. И ещё — станут ли они меня бить. Последнее мероприятие не входило в мои планы. Но почему-то внутри бесновался чертёнок, который словно подзуживал выяснить, как я стану себя ощущать, если бить будут. И как станут реагировать прохоже. Их тут предостаточно.

Меня били. Давно. И не один раз. Но по-настоящему обидно было только однажды. Глупая история. Я до сих пор не понимаю, почему со мной такое приключилось. Или такое приключается именно с такими, как я?

Дело было так. Меня на день рождения пригласили. К девочке, которая пять лет жила со мной в одном доме. Убей не помню, откуда они приехали. Мы даже один год учились вместе. Не подруги. Просто знакомые. Получив приглашение, я немного удивилась. Всё-таки мы последние пару лет не особенно плотно общались. Разговоры обычно сводились к трём фразам. Привет, как дела, всё нормально. Она как из школы ушла, чуть ли не каждый вечер сидела перед домом на скамейке с какими-то гоповатыми придурками. На фиг они мне сдались такие красивые.

В день её рождения мы собрались идти на концерт. Поэтому припёрлись дружным табуном. С подарками и цветами. Всё как положено.

Причину приглашения я узнала сразу. От её мамы.

— Ой, как я рада тебя видеть. И мальчики какие хорошие. Проходите. Можно не разуваться. Я рада — а то у Светочки в последнее время такие знакомые… В общем, хорошо, что вы пришли. Может, у вас снова отношения наладятся.

Гостей кроме нас было, прямо скажем, маловато. Одна девочка. Лена. С большими зубами и почти орлиным носом. Не некрасивая. Скорее — особенная. И очень уверенная в себе. Примерно такой же уверенностью, как у гопниц со стажем. Она сразу начала активно давить на психику рассказами о своих похождениях. Про бывших мальчиков всё рассказывала. И про нынешнего. Который чисто случайно задерживается.

— У него тачка крутая. Глушак снят. Ревёт как зверь!

Сурикат понимающе закатил глаза. Он как такую шумахерскую машину услышит, каждый раз угрожает кирпичом запустить.

Я ела. И пыталась поддерживать разговор со Светкиной мамой. Она готовит — пальчики оближешь. Немного выпили. Вина какого-то сухого. В который раз удивляюсь, почему у спиртного только первый глоток вкусный. Второй — пакость редкостная.

Светка молчала как немая. Молчит, о чём-то думает, а глаза бегают. Ей этот день рождения был как козе бас-гитара. И она явно чего-то ждала. Скорее всего, нашего ухода. Чтоб свалить по своим ночным делам.

— Может, нам пора? — осторожно спросил Танго, посмотрев на часы.

— Я ещё не угостился, — ответил в другое моё ухо Сурикат.

— Может, потанцуем? — предложил уставший от Лены Танго.

— Лучше валим поскорее. — Вайперу тут не перед кем блистать.

Девочки не реагировали ни на какие темы, кроме собственных. Светка изредка огрызалась на материны реплики и после похода в туалет оказалась пьяной в зюзю.

— Доченька, от тебя табаком пахнет, — стеснительно посетовала мама.

— И палёной водярой, — шепнул Сурикат.

Наверное. Ему виднее.

Светка наорала на мать и снова заперлась в сортире. Откуда вышла с ёршиком для чистки унитаза и мутным взором. Мама отобрала ёршик и попыталась усадить ребёнка за стол. Светка дважды промахнулась мимо стула и оглушительно хохотала. Потом внезапно затихла, рассматривая рисунок на тарелке.

Последние минут сорок мальчишки всё время обращались ко мне.

— Пойдём выйдем, — доброжелательно пригласила Лена.

Я решила, что у неё есть какой-то важный секрет, и она сейчас со мной им поделится. Со мной часто делятся секретами. Я даже горжусь этим. Правда!

И ещё — нельзя быть такой самодовольной дурой.

Мы вышли на лестничную площадку. Она впереди. Я — следом. У подоконника она молча развернулась, радушно посмотрела мне в лицо. Я ободряюще улыбнулась, ожидая доверительной беседы. И тут же мир взорвался веером белых искр.

Меня долго мучили в ванной. Прикладывая лёд. И всё равно глаз распух. Лена как ни в чём не бывало флиртовала с мальчишками. Которые сначала ничего не поняли. А когда поняли, устроили сеанс хаоса. Напугали Светкину маму и увели меня прочь.

— Эй, педовка, закурить есть? — Хриплый голос вернул меня к реальности.

— Нет.

Интересно, что они дальше будут делать.

— Может, на ягу дашь?

— Не дам.

У одной запел мобильник. Отвлеклись на хихиканье, обсуждая какого-то мальчика.

— Это невероятно! — внезапно воскликнула одна девушка и вскочила, чтоб разглядеть меня получше.

Уставилась на мою персону, как голубь на еду. Совершила круг почёта.

— Я однажды тоже шла по городу с пустыми руками. Жуть. Как голая. Или даже хуже.

А вот не стану им объяснять причину отсутствия сумочки. Точнее — отсутствия вообще чего-либо в руках. Им необязательно знать, что именно сегодня они стали свидетелями эпохального эксперимента. Смысл которого заключался в проверке — каковы ощущения от хождения без ничего в руках, на плече или за спиной. Ощущения оказались неприятными. Почти отвратительными. Руки требовали хоть как-то заполнить пустоту. Хоть бутылку пустую стянуть из урны. Хоть ветку от дерева отломать.

Поначалу, едва выйдя из дома, я просто не знала, куда дет руки. Размахивала ими как солдат на параде. Потом пыталась соорудить независимый вид и скрестить руки на груди. Понимая вест идиотизм собственного вида. Ужас! Потом рискнула запихать руки в карманы джинсов. То ещё приключение. В метро было проще. Там есть за что подержаться. Но на поверхность я выбралась, сложив руки за спиной, как арестант-долгосрочник.

Девочки понимающе переглянулись. Любовно оглядели свои сумочки и пакеты от “Рив гош”.

— Так у тебя вообще ничего нету?

— Точно!

Меня обозрели с одной стороны. Встали и по очереди обошли кругом. Как дети в хороводе вокруг ёлки. Даже под скамейку заглянуть не поленились. Из вредности я привстала, доказав, что под попой у меня только сиденье скамейки.

— Может, тебя обокрали?

— И как ты живёшь?

— Это невозможно!

Вот что значит произвести впечатление.

У них был шок.

У меня тоже, но немного раньше. Сидеть с пустыми руками гораздо проще, чем прохаживаться. Всё-таки скверно оказаться без сумочки или чего-то её заменяющего.

— И ты вот так шла пл улице?

— Ага.

— И как оно?

— Испытываю много эмоций.

— Быть может, тебя всё-таки обокрали? — не унималась одна из любознательных.

— Категорически ещё раз — нет!

— У тебя даже мобильника нет!

— Как грустно, — решила самая добрая.

— “Дохтур, у мну битые пиксели в мониторе!” — “Сделайте


убрать рекламу







принтскрин и пришлите мне”, — важно сказала я.

— Это типа анекдот? Или ты хочешь нас дурами выставить?

— Скорее всего себя. Просто анекдот непонятный.

— Так на кой хрен ты его рассказываешь незнакомым людям?

— А вдруг хоть кто-то засмеётся?

— Не надейся!

Потом они ушли. Я вытерпела ещё с полчаса, с трудом выудила из кармана второй жетон для метро и поехала домой.

Оказывается, устать можно и от мелкого дискомфорта. Или от собственной глупости. Остаётся безответный вопрос. Для большинства мужчин передвижение с пустыми руками — норма. Вывод: я даже в прошлой жизни не была мужчиной.

Эксперимент закончен. В моей копилке появилось новое ощущение. До этого я ходила босиком где угодно. Даже по снегу. Даже по Невскому проспекту. Бродила под разного типа дождями. Лежала под разного вида небом. Больше всего впечатлило ночное небо при полной луне на перекрёстке дорог. В деревне. В городе меня бы расплющили в лепёшку.

Я помню, как трутся о голые ноги мелкие рыбы. Как бежать по ромашковому лугу. Как прыгать по упругому серому мху в сосновом бору. Каково на ощупь пузико у ежа. Как встретить восход солнца на крыше и не только.

Наверное, я ущербная. Я меньше ощущений получаю от секса, чем от прикосновения к бабочке. Или от лапок синицы, усевшейся мне на руку.

Мне нравится секс.

Но не настолько, чтоб о нём думать и говорить.

Он меня по своей сути бесит. Есть в нём что-то неправильное. Какая-то зависимость. Предопределённость. Сделай то и это — получишь оргазм. Всё время одно и то же. Стоило ли ради этого так стараться?

Завтра. Самое позднее — на следующей неделе непременно напрошусь к друзьям. Которые разрисовывают стены. Поощущаю, как это — висеть на верёвке с бумажными крыльями на спине. Может, позволят нарисовать хоть что-то. Совсем счастье.

Копилка почти наполнена.

Теперь я почти богатая. Ощущениями. Попробуйте отберите.


Рыскаю по городу в поисках новых объявлений. Безрезультатно. Их много. Нужных нет.


Глава 47


Трещина


Совсем скоро первое сентября. Лето пролетело, так и не запомнившись ни теплом, ни солнечными днями. Бестолковое. Сумбурное. Торопливое.

Утро. Прогулка с собакой. Он тянет меня по своим делам. Кусты, столбы — ему всё нужно обнюхать. Я почти сплю. Послушно топаю следом. Никаких предчувствий. Из-за мелкого дождя всё кажется безнадёжно серым. Снаружи и внутри.

— Я тебя с ним видел.

Нехорошо пугать человека таким тоном и такими словами.

Счастливый пёс тщательнее обычного обнюхивает мокрую траву. Роет лапой. Ищет чужое самолюбие.

— Я тебя с ним видел, — тоскливо повторяет Кирилл.

— С кем? Я ничего не понимаю.

— А тебе и не надо понимать. Ты просто должна усвоить — между нами всё кончено.

Он даже не захотел меня выслушать. Просто отключил трубку.

Пёс метит территорию и важничает перед восхищёнными зрителями. Он привык всем нравиться. Он знает, что это ему говорят:

— Ах, какой красивый медвежонок!

У меня рушится весь мир, но я обязана выгулять собаку. Иначе быть не может.

— Ему кто-то про меня наврал, — успокаиваю я себя, уже понимая, что всё безнадёжно.

С кем он мог меня видеть? С Анатолием. Больше не с кем. Вкусная еда пять раз в неделю. Не более того. Ничего криминального с моей точки зрения. Как можно расставаться по такому глупому поводу? Папа Суриката вряд ли стал бы меня закладывать. Такое не в его характере. Проклятый ресторан! Вроде не в нашем районе. И столько знакомых людей шастали именно в тот момент, когда я там бывала. Или Кирилл ждал меня в парадной, когда Анатолий меня подвёз домой?

А я ведь тогда так и не поняла, почему Кирилл не приехал, хотя собирался. Получается, он был здесь. Увидел меня. Не подошёл. И уехал. Ничего не сказав.

Зато когда вернулся в Москву — сказал. Между нами всё кончено. Какие ужасные слова. Глупые. Безнадёжно окончательные.

Скрипя зубами, снова и снова набираю номер Кирилла. Он не желает со мной разговаривать. Это нечестно! Какой идиотизм!

На что я рассчитывала? Что мы придумаем график встреч? Не бывает такой семейной жизни. Болтаться как говно в проруби между двумя столицами. Такого никакая любовь не выдержит.

— Вот она и треснула, наша любовь. По швам. Одни лохмотья.

Пёсик внимательно вслушивается в мой голос. Оценивая интонации на свой счёт.

Дома машинально повесила поводок на вешалку. Пёс лакал воду. Вытерла ему рожицу и лапки.

— Извини. Я не хотел так расставаться. — Голос Кирилла уже не такой умерший.

— Я не буду оправдываться. Я ни в чём не виновата.

— Нам надо поговорить.

Разговор по телефону невозможен. Мне надо видеть его лицо. Ему видеть моё лицо просто необходимо. Но он там, а я тут.

— Я ни в чём не виновата. Он просто клиент. У него спина больная. И я сама отказалась делать ему массаж. Мы больше не видимся.

— Он тебя обидел? — В голосе Кирилла почти нет тревоги.

— Нет. Просто я поняла, что ему от меня надо.

Не стоит уточнять, с чьей помощью до меня допёрла эта светлая мысль.

— Я не умею любить на расстоянии.

— Я тоже.

— Что же нам делать?

Мы молчим. Два почти взрослых ребёнка. Без всяких перспектив на совместное будущее.

— Я не могу без тебя жить, — не ожидала таких слов. — Но тебе лучше в Питере, а мне тут.

Так оно и есть. И как бы мы себя ни обманывали — иначе не будет.

— Какие мы несчастные, — вырывается у меня.

— Неужели мы не справимся?

Мы оба не верим в возможность что-то изменить.

— Я могу рискнуть и переехать. Через год. Как тебе такой вариант?

Кирилл думает. Это плохой признак.

— Я буду учиться и писать книжки. И сяду тебе на шею.

— Ты ведь по ночам работаешь?

Это правда. Ночью лучше пишется. Не знаю, почему. Кириллу это всегда не нравилось. Он любит, когда я валяюсь рядом в кровати. А я лежу и жду, когда он уснёт, чтоб записать важную мысль. И нечаянно бужу его, когда под утро забираюсь обратно.

— Я не буду писать книжки. Буду только учиться, — приходится проявить уступчивость.

— Вопрос моего переезда в Питер лучше не рассматривать. Я тут уже всё утряс. А книжки — пиши, если тебе так хочется. Только придётся считаться с мамой. Она настаивает, чтоб я жил у неё.

Кирдык слабой надежде на счастье. Кирилл засыпает, я с ноутбуком крадусь на кухню, или в ванную, и ни фига я там не напишу. Мне тоже нужны минимально комфортные условия. А ведь придётся ещё курсовики всякие стряпать.

— Вы вроде как небедные. Может, всё-таки снимать?

— Это папа богатый. Но у него сейчас проблемы. Семейные и личные. Да и не хочу я просить.

— А бабушки?

— Ты с ними не уживёшься. К ним хорошо только в гости ездить.

Так ни до чего и не договорившись, мы прощаемся.

Монотонная тоскливая нота безысходности.

Мой внутренний голос выдаёт хорошие, но запоздалые советы. Надо было тогда плюнуть на своё мнение и ехать, когда приглашали.

Никто не объяснит, почему я в этот день пошла и сделала татуировку. Простую. Но очень красивую бабочку. С тенью от лёгких крылышек. Такую же хрупкую, как и всё, что было в наших отношениях с Кириллом.

Часа в три ночи из праздного любопытства забралась в дневник к Луне.

“Сегодня я как-то по-особенному не люблю понимать людей. Особенно тех, кто считает, что их собственные мысли суть образец идеальной жизни. Что такое эта идеальная жизнь вообще? Делать и думать так, как этого хочет дядя Петя, или тётя Люда, или друг Витя? Самый последний аргумент в таких дискуссиях, как правило, заканчивается “психиатрическим заключением”: типа только такой кретин, как ты, может так считать. Не люблю я это! Не понимаю, почему нужно ставить собственные мысли и собственный опыт во главу угла? Зачем нужно кого-то переубеждать, если сначала до конца не понял человека? Почему люди не имеют права на собственные страхи, чувства, переживания? Каждый проживает осколок всеобщей жизни, и некоторые из этих негодяев искренне считают, что это и есть вся жизнь. Такая, какая она есть на самом деле. Что ж. А кто видел это самое дело? Какое такое это самое дело? Моё настроение в данную минуту только и позволяет сказать таким людям: идите вы, милые такие люди, на это самое дело…”

Его тоже достали. Кто-то зловредный и самоуверенный до чёрта.


Чуть не пропустила. Новое сообщение. Новый автор.

“Я умираю о тебе”.

Пафосно? Честно? Кто поймёт. Если правда — страшно.


Глава 48


Из дневника Танго


Я урод. Мне не нравится моя внешность. Предпочитаю челюсть как кирпич и чтоб одним ударом вырубить любого. Ничего и никого не бояться. Кто-то спросит: при чём тут внешность? При том. Есть люди, от которых шарахаются даже обдолбанные маньяки.

Такие, как я, никого не пугают. Я хочу, чтоб меня боялись. Сурикату по фигу, как он выглядит. Вайпер комплексует. Он был бы счастлив родиться с моей рожей. Лялька его избавила от большей части комплексов. Но они изначально были другого качества. Не такие, как мои.

Таким, как я, надо работать в ментовке. Ментовские корочки заменяют им уверенность в себе. Превращая уверенность во вседозволенность. И не спорьте со мной. Это правда.

Папаша Суриката наверняка с детского сада знал, что ему позволено больше, чем остальным.

Папаша Кирилла искал уверенность в толстом кошельке. И сынок его тоже так поступит. Зря она с ним связалась. Он меняется. Был настоящий, стал подделкой. Ей будет сложно это принять. Она настоящая.

Недавно я решил отмечать дни, в которые вляпался в историю. Что я несу? На кой чёрт мне эта деликатность? Я стал отмечать те дни, когда струсил. Кризис грёбаный. Раз в неделю меня пытаются грабануть. Так задрало — зла нет. Не ношу ничего с собой ценного. Всё равно не помогает. Бью морды. Получаю по лицу. Ногой по яйцам. Я — им. Они — мне по печени. Достало. Газовый баллончик не действует на пьяных и нариков. Почти.

Перечитал написанное. Туфта полная. Сопли позорного слабака.

Может, у меня депрессняк? Так оно и есть. Причина? Девчонка эта — Терри. Которая Катерина. Впервые меня колбасит от девчонки. Красивая. Многие будут счастливы, отхватив такую. А я больше пяти минут не могу её переносить. Такое ощущение, будто тебя выбрала английская королева, а ты послал её нах. Вроде королева — круто — радуйся. Не могу. И чувствую себя последним чудаком.

Поговорить — объяснить? Пробовал. Она не понимает. И расстраивается, когда до неё что-то доходит. Она умеет расстраиваться одними глазами. Невыносимо мне на это смотреть.

Пытался быть объективным. Вспомнил все её достоинства. Многою На пяток девушек хватит. Недостатки? Не знаю. Настойчивость? Она настойчиво хочет быть со мной. Не понимая, какие мы разные.

Блин. В меня влюблена почти идеальная девушка. А меня от неё воротит. Я даже трахнуть её не могу. Это тупо, как трахать свою совесть. Как трахать чьё-то чувство. Как раздавить ногой маленького котёнка.

И посоветоваться не с кем.

Я ей даже истерику закатил. Когда совсем достала своим обожанием. И что? Она опустила голову и ушла. Скорее всего, плакать. А я узнал, что чувствует последний подонок.

Остаётся одно — продолжать держать её на расстоянии.

Но как? Она как шлагбаум на пути к моим друзьям. К дому, в котором мне хорошо.

Сурикат посоветовал перевести стрелки на него. Типа она приходит, ак он городит всякую фигню пошлейшего разлива. Он даже на её самые обычные замечания выдавал “Жжош сцуко” или “Убей сибя с разбегу апстену вымазанную йадом”.

Теперь она никогда не звонит в дверь, когда со мной Сурикат. Он горд. Он помог другу. Теперь я у него в долгу. И он про этот долг не забудет. Напомнит. Как только ему самому что-то понадобится.

Остаётся понять, как это происходит. Попробовать на своей шкуре почувствовать то же, что и Терри. Но вот в чём загвоздка — я не смог найти подходящий объект.

Первый вариант: я и хиппи, обвешанная бусами. С такой прикольной самопальной сумкой. В длинной юбке. И с головой, забитой книжными истинами. У неё была своя тусовка и несколько близких по духу друзей. Она отвергала меня как неизлечимый вирус. Но согласилась на секс ровно через неделю. Я свинтил.

Второй вариант был вообще полный ахтунг. Домашняя скромница, играющая на пианино. Она меня конкретно боялась. Удирала зигзагами, как только видела в подворотне. Я был молчалив и непреклонен в своём стремлении с ней познакомиться. Дней через десять мы орали друг на друга, стоя перед её дверью. Через полчаса переспали. И остались хорошими друзьями.

Снова не то.

Мне нужно полюбить того, кто просто на физическом уровне не в состоянии ответить на мои чувства.

— Ты просто никогда никого не любил, — сказал Сурикат.

Он прав. Он не прав. Мы оба не правы. Оказывается, безответная любовь — тоже подарок. И не каждому дано её испытать.

— Не там ищешь. Втрескайся в Ксюшу. Которая Собчак. Успех гарантирован. До седых фаберже будешь страдать.

Совет Суриката меня вылечил. Навсегда. На фиг себя всё время испытывать.

Ночью до меня дошло, почему я не смог хоть слегка влюбиться в Терри. У неё напрочь отсутствует чувство юмора. Какая-то анатомическая аномалия. Которая и стала для меня непреодолимой преградой.


Старое объявление со знакомым почерком.

“Две пачки сосисок и ягуар”.

Надеяться, что “ягуар” — это машина, — наивно. Ненавижу химию в банках. От неё одни неприятности организму. Да и сосиски — тоже ещё та химия. Но против сосисок я ничего не имею.


Глава 49


Почти осень


Сидим и сообща пытаемся полюбить осень. Пока не получается. На улице ледяной дождь. Ветер сдувает ворон с неба. Сурикат утверждает, что в такую погоду хорошо писать стихи. Танго согласен. Ему нравится смотреть, как Сурикат ищет рифмы. От их деятельности слишком много шума.

Вайпер нашёл один положительный момент. В городе намечается много концертов и других культурных мероприятий.

У меня бронхит. Я кашляю.

Моё мнение: осень — ожидание весны.

И где это чёртово глобальное потепление?

И почему из моды вышли галоши — у меня ноги мокрые.

И почему Танго с Сурикатом всё время дерутся, когда больше заняться нечем?

— Вы как дешёвая комната ужасов. Темно и повсюду грабли.

— Нет. Мы гораздо страшнее.

Даже не стану думать — насколько.

— Смотря сколько граблей в комнате. — Танго сразу захотелось испробовать идею в реальности, но он пока не знает, где раздобыть на время много инвентаря.

— Грабли, грабя — бумс-бля! — Сурикат немного сорвал голос, поэтому звучит почти как я с бронхитом.

Когда Танго и Сурикат не дерутся — придумывают всякие гадости. Если фантазии не хватает — ищут в Интернете.

— О! Самое то, — обрадованно бубнит Сурикат.

Он отыскал таджикский вариант Библии. Написанный кем-то остроумным, но и злым одновременно.

— Народ, слушай сюда, — Сурикат откашливается и декламирует:

— Таджикский Библий.

Сперва сначала никого не был. Потом Гаспод сказал: “Где все? Виходи!” Вищли птицы, звери, лягущька, гриб, цветочик, маленький рибка и муравей. Людей нет…

— Ни людей, ни бл.дей, — зачем-то перебил Танго.

Он сегодня злой. Он тоже плохую погоду не любит.

— Продолжаю! Гаспод спросил: “Где людей?” — Сурикат поднимает голову и несёт явную отсебятину: — Где-где? В Караганде! В общем, все молчат в тряпочку. А этот Гаспод хвать кусок глины и ну лепить. Тут так и написано — сделал два автопортрета. Типа баба и человек. А потом бабе усы и бороду оторвал.

— Жуть! — согласился Танго.

— И сказал им Гаспод — размножайтесь в поте лица своего.

— Мы так и делаем, — обрадовался Танго.

— Ни хрена — мы пока одиноки как в попе дырочка.

— Вот дурак! — вспылила я.

— Слушай сюда. Гаспод сказал: “С маленькой хорощий внуки на коленки сидеть хачу”.

— Трогательно как… А что потом?

— Суп с котом. Тока он отвернулся — бац! — сразу же два внуки. Потом четыре. И потом совсем. И ищо адын. И ищо адын в живате звонок дёргает, родиться хочет пора.

— Ни фига себе повезло! А Вайпера что-то твоя ботва не веселит.

— Не смешно. И глупо!

— Да ладно вам. Этот Гаспод офигел слегка. Говорит: “Сколка много рот… А работать кормить кто будет?” Хвать всю эту ораву и фигак с неба на землю. И до кучи зверей туда же следом скинул. Щтоб над люди не смеялись. А дальше хрень какая-то нездоровая. “И сказал: “Идите все в Россия. Плитка ложить. И кафель. И асфальт. И шпалы…””

— Терпеть не могу, когда над людьми из-за национальности прикалываются. Ведь рождение — та ещё лотерея. Я, например, мог бы негром в Африке родиться. Или эскимосом. Тут как повезёт.

— Да уж. Чтоб родиться эскимосом в Африке — нужно чёртову тучу везения, — рассмеялся Сурикат.

— Не придирайся к словам. Ты всё понял.

— А у нас, наверно, будет ребёнок, — вдруг отчётливо произнёс Вайпер.

Наступила гробовая тишина. Сурикат уронил недоеденный бутерброд на пол. И все уставились на него.

— Колбаской сверху упал. Хорошая примета, — пробормотал Танго.

Примету тут же схватил мой пёсик и драпанул с ней от нас подальше.

— Это точно? — спросила я.

— Не знаю. Я в ваших делах ничего не смыслю. Но шанс есть. — Вайпер вдруг расплылся в счастливой широкой улыбке.

— Ребёнок. Это же так здорово! Это просто замечательно!

— М-да, — мнение Танго явно не совпадало с моим.

Он хотел что-то добавить, но посмотрел на Вайпера и передумал.

Через пару дней ребёнок отменился. Лялька ошиблась и напрасно поторопилась обрадовать мужа. Вайпер сначала сник, но потом быстро пришёл в себя от потрясения:

— Сначала образование, а потом будем плодиться.

Танго с Сурикатом из самых лучших побуждений скинулись и купили ему самых невероятных презервативов. И ещё, дураки такие, пытались мне рассказать, каких именно. Но я заткнула уши. Ненавижу, когда на эти темы лекции устраивают.

— Ты — ханжа! Маленькая лицемерка! И не обижайся. Про такие вещи надо говорить спокойно. И знать побольше. Чтоб потом не плакать. Может, ты уже начала писать в комментах словечки типа “друзьяффки” и “прифффетики фсемо4ки”?

— Нет. Я обычно пишу: “Я вас всех люблю”. Обычно и этого хватает.

Дядя заметил, что я “какая-то не такая” в последнее время. Начал допытываться, отчего да почему. А мне разговаривать совсем не хотелось.

— “Дохтур, у мну битые пиксели в мониторе!” — “Сделайте принтскрин и пришлите мне”.

— Я от тебя эту ерунду в третий раз слышу. Давай разберёмся один раз и навсегда. Слушай. Битый пиксель — на LCD (плоском) дисплее это точки, не реагирующие на электросигнал. Если максимальное разрешение монитора 1600 х 1200, это означает, что его матрица состоит из 1600 точек-пикселей по горизонтали и 1200 по вертикали. Битый пиксель выглядит чёрной или белой точкой. У разных производителей дисплеев допускается от 2 до 5 битых пикселей в зависимости от размера экрана. Принтскрин — картинка экрана, снимок, обычно получается при одновременном нажатии клавиш Shift + PrtScr. После нажатия клавиш снимок экрана попадает в буфер, и, если вызвать потом любой графический редактор — тот же MS Paint, — при нажатии команды “Вставить” появится картинка экрана, которую можно сохранить как файл. Желательно в формате .jpeg (размер меньше, чем .bmp, в разы) и потом переслать по почте. Теперь можешь закрыть рот.

Рот я, конечно, закрыла. Но так и осталась с вытаращенными глазами.

— В чём соль твоего любимого анекдота, я с трудом вижу. Посылать принтскрин битых пикселей смысла нет — это не лечится. Нужно менять монитор. Так что дохтур — ламер.

— Ты говорил, что привык работать по старинке. На бумаге чертежи рисовать. Ты был против компьютеров! — напомнила я ему.

— Чертежи — это работа. К ней я отношусь ответственно. Раз лучше получается на бумаге — работаю, как привык. Твоя проблема — в привычке делать выводы из одного факта. А идея твоего анекдота навеяна темой “Компьютеры и Интернет” на “Ответах” мэйл.ру. Там часто для диагностики неполадок с компом просят выслать принтскрин ошибки. Но в данном случае это глупо, и так всё ясно — монитор полетел.

— Так всё просто?

— Готов поспорить на что угодно — ты и половины не поняла. Что за поколение такое? Если решила вникнуть — расспрашивай. Пока не станет ясно. Профаны в нашем деле называются “ламеры”, а новички — “нубы”. Выбирай — кто ты.

Назавтра я, как сумела, передала этот разговор Сурикату.

— Ну и что? Тоже мне, раскрыла секрет Полишинеля.

— А ты почему мне ничего не объяснил, раз такой умный?

— А зачем?

Сплошное расстройство! Вспомнив совет дяди, я тайком от Суриката выяснила, кто такой Полишинель и какой у него секрет. Оказывается, к шинели они никаким боком. Переводится просто — секрет, который и так все знают. “Секрет — на весь свет”. А Полишинель этот — тот ещё Сурикат. Только французский. Он — комический персонаж в театре — “задира, шут и болтун”. Который сообщал под видом секретов известные всем вещи и выбалтывал чужие тайны. Последнее уточнение делает его похожим на Вайпера.

Ещё раз вспомнив совет дяди, я начала рыть дальше. И пришла к выводу, что ни фига этот Полишинель на нас не похож. Оказывается, он двугорбый, носастый, кривоногий визгун.


Несвежее объявление. Почерк знакомый. Написано явно не вчера. И мне кажется, я его уже видела.

“Попробуй начать со слова привет”.


Глава 50


Мама


— Давай-ка я сделаю тебе массаж. Папа тебя выдал. Я знаю, что тебе плохо. И не вздумай отказываться.

Она молча лежит на кровати. Непохожая на себя. Жалкая и потерянная.

— Я всё принесла. Вот, очень хороший крем. Тебе сразу станет лучше. Точнее — не сразу. Обычно после первого сеанса может быть немного больнее. Зато потом будет лучше.

— Ты хочешь сказать, что будешь приходить ещё?

— Именно так. Пока не вылечу.

Мы обе знаем — вылечить не получится. Ей сказал врач. Я всё узнала из Интернета. Поганое заболевание. Но жить с ним можно. Правда, качество этой жизни будет ещё то. Прогнозы не радуют. Либо костыли. Либо палочка. Это в лучшем случае.

— Вот напасть, — удивлённо замечает мама не то про моё посещение, не то про болезнь.

— Вот увидишь — я помогу.

Пока я работала, мама молчала. Только иногда охала. Тихонько.

— Ты говори, если больно. Мне это важно. От этого зависит, как массировать.

Ей неловко жаловаться. Она не привыкла жаловаться. На меня — сколько угодно. Я же не здоровье.

— Тебе неудобно так сидеть, — догадывается она, пытаясь забраться под одеяло.

— Пациент, не мешайте работать, — громче чем надо ругаюсь я.

В комнату заглянул папа и тут же исчез.

— Какая я была дура, — пробормотала она, пока я помогала ей улечься поудобнее.

Мне хочется уточнения причин её дурости. Но спрашивать не буду. А вдруг она не про наши отношения говорит.

— Надо было послушать отца и купить дачу. Свежий воздух. Прогулки по лесу. Много движения. Врач говорит, что причина в наследственности и сидячем образе жизни.

Ну вот, хорошо, что я смолчала и не задала вопрос.

— А теперь не погуляешь. И всё накопленное уйдёт на лечение.

Вот дела. Причина — следствие. Не купленная дача — испорченный позвоночник. Вздорный характер — потеря здоровья. Нездоровые предки — трудности для потомков. Поганая еда — неправильный обмен веществ. Развал страны — дорогие врачи. Неизвестная причина заболевания — много денег на лечение. Безо всяких гарантий.

— Не думай так. Просто твои родители пережили войну. Блокада тоже не подарок. Вот на тебе всё и отразилось.

— Тебе тоже достанется. Сидишь целыми днями за компьютером.

Перспективка пугающая. Всегда думаешь — это случается с кем-то, но не со мной. А тут придётся соломки подстелить. Пора в тренажёрный зал походить? Говорят, помогает.

— Ты тоже должна сделать снимок. Может, и у тебя уже начинается.

Мне становится пронзительно дурно. Мороз по коже. Душа в пятках. Я врачей боюсь до усёру. Такая ходишь здоровая. А как к ним в лапы попадёшь — кандидат на кладбище. Не пойду. Пойду, когда рак на горе свистнет. Поговорка явно не в тему. Мне ещё рака не хватало. Тьфу-тьфу.

— Это всё от нервов, — неожиданно решила мама.

Ну вот. Знакомая песня про старое. Сейчас начнёт.

— Я по твоей милости слишком долго была в стрессе. Вот и результат. Ты шалила. Правоту свою доказывала. А я переживала.

Ну что ей ответить? Или лучше промолчать?

— Я завтра снова приду. В какое время тебе удобнее?

— Не утруждайся. Мне отец наймёт врача-массажиста. Опытного.

— Как знаешь, — от обиды перехватило дыхание.

Плакала я, уже когда дверь за моей спиной закрылась. От ярости на её ослиное упрямство. А потом подумала: Вдруг я и вправду неопытная, а от моего массажа никакой пользы?

Понеслась к своей преподавательнице. Рассказала ей всё. Она посмотрела на часы. Затолкала меня в машину. Надо же. Почти старенькая, а за рулём как отвязный таксист себя ведёт. Интеллигентность как ветром сдуло. Ругается плохими словами. “Куда прёшь, баран!” — самое приличное.

— Где пациент? — ворвалась в квартиру.

Папа слегка испугался. Протестовать не стал. Она в халате белом. Уверенная. Стремительная. С такой не поспоришь.

— Так. Всё понятно, — постановила преподаватель, пролистав мамину медицинскую карту.

Мама молчала как рыба. Она тоже врачей побаивается. Хотя рот кривит от желания высказать своё непререкаемое мнение.

— Приступай. Что столбом стоишь?

У меня от волнения руки были как не родные. Но постепенно справилась с собой, и дело пошло на лад.

— Молодец. Умничка. Только для твоей спины такая поза неудобна. Надо место для массажа правильно организовать. Папаша, пойдёмте обсудим, как правильно всё обустроить. Здесь главное — правильная высота массажного стола…

Мама начала подавать признаки жизни. Натянула одеяло до подбородка. Спряталась. Взгляд сердитый. Немного обескураженный.

— И чего ты хотела добиться этой выходкой? Доктора побеспокоила.

Митька с важным видом прокрался в комнату. Присел на кровать. Кряхтел тихонько, изображая деятельное участие.

— Горе ты моё луковое, — неожиданное заявление сына заставило маму взбодриться.

Она осмысленно окинула беглым взглядом комнату, проверяя, насколько всё чисто. И не опозорилась ли она перед врачом.

— Я завтра снова приду. И буду тебя лечить, — как можно спокойнее повторила я и вышла.

— Мы уже всё решили. — Папа смущён присутствием постороннего и явно строгого врача.

Забегая вперёд, признаюсь, мама и тут сумела отвертеться от моей помощи. Другого массажиста она не наняла, но, как ни позвонишь, только и слышишь в ответ:

— Не сегодня. Сегодня у меня дела. Меня дома не будет.

И ведь реально куда-то уходит! Хотя ей нельзя. Так что лечение получилось через пень-колоду. С перерывами. Неполный курс. Бестолковая она всё-таки.


Сообщение. Написано старательным ребёнком.

“Моя могила не тут”.

Некисло. Такой школьный почерк. Девчачий. Почти каллиграфия. И такое написать! Уму непостижимо.


Глава 51


Крылья для всех


Никто и никогда не узнает, как я была в те дни одинока. Звучит абсурдно. Вокруг друзья. Добрые и не очень люди. Не одиночество в толпе. Которое я очень хорошо понимаю. Но одиночество с самой собой. А к этому я не привыкла. Обычно я комфортно себя чувствую, когда рядом никого нет. А тут такая тоска взяла — хоть вой.

Я никому в этом не признаюсь. Не поймут. Да и не нужно им моих проблем. Которые я даже не сумею верно сформулировать.

К утру мысль приняла вполне конкретные очертания. У меня есть немного денег. И я точно знаю, что делать.

Пошла в магазин. Купила краски. Аэрозоль. Белая и чёрная. Другой не надо. Эти два цвета — всё что мне необходимо.

Шла по городу. Отмечая безветрие. Удачный день для моей затеи. Осталось найти нужное место. Какое оно? Я и сама не знала. Пребывала в поиске. Уверенная на все сто в успехе. Не спокойная. Просто никакая. Движимая идеей. Которая мне казалась важной и стоящей некоторых усилий.

Каждый двор и подворотня были тщательно исследованы. И отвергнуты. Всё не то.

Устала. Зашла в маленькое уютное кафе. Выпила кофе. Симпатичный парень с интересом рассматривал меня. Явно хотел познакомиться. Но его отпугнуло пустое выражение моих глаз. Я знаю, как они выглядят. Сама в зеркале видела. Приятного мало.

Отправилась дальше. Иду по городу как по своей собственности. Сухо. Солнечно. Редкое везение. Проходной двор. Посредине — странное маленькое сооружение. Домик для чего-то непонятного. Не то вход в бомбоубежище, не то выход для воздуха из метро. Потом у кого-нибудь спрошу. Не то чтобы интересно. Просто надо узнать.

Справа стена. Отделяет этот кривой двор от неведомо чего. Два дерева. Твёрдая вытоптанная земля. То что нужно.

Осмотрелась по сторонам. На стенах всего пять окон и все где-то наверху. Почти под крышей. Это хорошо. Это просто замечательно.

Стена была шершавая. Тёплая. Местами потрескавшаяся. Я села у неё. Прямо на землю. Обхватила колени руками. Посмотрела на стену справа и слева от себя. Теперь можно начинать.

Первые крылья. Чёрные. Я нарисовала их ближе к земле. Так чтоб они подходили именно сидящему человеку. Два огромных крыла. Пустота между ними. Хорошо получилось.

Отошла на несколько шагов в сторону. Прижалась спиной к стене. У меня рост средний. Буду рисовать под себя. Два больших белых крыла. Справа и слева. Чуть-чуть оттенила остатками чёрной краски. Сходила к чёрным крыльям и нанесла белый контур. Так контрастнее смотрится. А то стенка желтоватая. Блёклая. Была.

Забрала баллончики. Отошла за деревья. Нашла скамейку в противоположном углу. Села и стала


убрать рекламу







ждать.

Я меняюсь. Это очевидно. Быть может, я становлюсь готессой? Мне категорически не нравится этот термин. Прах с ним. С термином. Временами накатывает глухая беспросветная тоска. С которой не получается бороться. Безысходность. Мало эмоций. Ровная линия. До этого была кривая. Как нервная синусоида. Линия — это хорошо. Точка гораздо хуже. Худе точки только пустота. Но в пустоте есть свои преимущества. Её можно чем-то заполнить.

Через двор прошло уже немало людей. Моего произведения они не заметили. Глядя вперёд. Какие целеустремлённые люди. Идущие и ушедшие в себя.

Появилась девушка. Чуть младше меня. Пробежала мимо. Затормозила. Сделала несколько шагов задом наперёд. Развернулась и уставилась на стену с нарисованными крыльями. Подошла к ним. Стояла минут пять. Не меньше. Достала мобилку. Долго кому-то восторженно доказывала. Сфоткала крылья. Потом ещё кому-то позвонила. Потом подошла к самой стене. Примерилась. И уселась на землю. Прямо между чёрными крыльями.

Хорошо, что краска почти моментально высыхает.

Пришлось ждать около сорока минут. Я размышляла о пустоте. Девушка — о газете. Которую она добыла в парадной соседнего двора. Подложила себе под попу и снова замерла. Во дворе возникли три фигуры. Две девушки и сердитый парень в очках и с фото-сумкой.

— А я думал, снова лажа, — азартно воскликнул он.

Дело сделано. Это мой след в этом городе. Отпечаток меня. Для всех желающих.

Я ушла. И даже не обращала внимания на стены. Не искала объявлений. Просто шла домой.


Глава 52


Как снег на голову


— Нам пора поговорить. — Дядя нервничал.

Обычно такой невозмутимый, сегодня он не похож на себя. Ходит туда-сюда. Покашливает. И посматривает на меня как на гранату с выдернутой чекой.

— Что-то случилось? — осторожно спросила я, отрываясь от монитора.

— Можно сказать и так.

— Ты заболел? — предположение не хуже прочих.

Дядя снова закашлялся. Словно он действительно захворал. Или у него в горле пересохло. Таким я его ни разу не видела. Мне казалось, что только чрезвычайные обстоятельства могут вывести его из равновесия. Даже завидовала немного. Он справлялся с самыми заковыристыми авралами на работе. Изредка мне про них рассказывая. Для меня конструирование — тёмный лес. Но я понимала, насколько там всё сложно.

— Так случилось, что меня переводят в Москву. По работе.

— Тебе же скоро на пенсию! — некрасиво удивилась я. — Извини. Я не хотела тебя обидеть.

Всё-таки он заметно обиделся. Хотя я права.

— Им нужен специалист. Именно по моей теме. Не буду тебе объяснять все детали, но переезд неизбежен. Такие вот дела.

Понятненько… То есть ничего мне не понятно. Ну, переводят его на другую работу. Это же не навсегда. Ой! А что же со мной теперь будет?

— Есть два варианта. Первый — ты переедешь со мной. Или вернёшься к родителям.

— Не надо, а?

Дядя кивнул головой. Барабанит пальцами по подоконнику. Нет. Он явно что-то скрывает.

— Ты можешь остаться здесь. У меня там с жильём всё обговорено. Так что учись себе спокойно. Я уверен, что ничего скверного ты не натворишь.

— А какая вторая причина твоего отъезда? — как можно спокойнее спросила я.

— Вторая? Ах, да. Есть и вторая. Понимаешь, тут такое дело…

Как я ненавижу, когда так начинают ответ! Теперь жди беды.

— Тот мальчик из Москвы…

— Кирилл? — недоумевая, уточнила я.

— Да. Помнишь, к тебе приезжала его мама…

Таким тоном не говорят про абы кого. Таким тоном говорят только про очень близкого человека. Дорогого. Быть может — любимого.

— Вы же всего один раз виделись? — Надеюсь, он не заметил ужаса в своём голосе.

— Не совсем так.

Понятно. Они встречались. За моей спиной. Пока я боролась с собой из-за Кирилла и переезда к нему. Они крутили любовь. И докрутили её до серьёзных отношений.

— Ты красивый мужчина. Неудивительно, что она в тебя влюбилась, — признала я, словно впервые рассматривая дядю.

— Это она — потрясающая женщина. Утончённая. Образованная. И чуткая…

Ага. Чуткая, как черенок от лопаты. И ядовитая, как синильная кислота.

— Ты просто её мало знаешь. А ещё — у нас много общего.

По театрам будут таскаться. По балетам всяким. И на футбол. Только за кого он будет там болеть? Не за “Зенит” же!

Я — злобная сварливая старушонка. Я злопыхаю. Я сочусь ненавистью. Я имею на это право — мамаша Кирилла попила из меня крови.

— Не переживай. Всё образуется.

Я задумалась. Она была против нашей любви. Я видела в ней препятствие. Да и Кирилл тоже. И что в итоге?

— А когда ты меня бросишь?

— Не драматизируй. Никто никого не бросает. А уеду я под Новый год. Так что успеем друг другу надоесть.

Странная штука — жизнь. Непредсказуемая. Ни в чём нельзя быть уверенной. И ни в ком. Даже в себе самой. Ищешь, борешься, строишь планы, а тут — случайно столкнулись и бац! Любовь нечаянно нагрянет и всё такое. Интересно, а дядя в курсе, зачем мама Кирилла тогда к нам в гости наведывалась? Рассказать ему, что ли? Сподличать. Она-то гадила. Я чем хуже? Или я лучше? Или никто не лучше и не хуже. Просто мы разные? Так и быть. Буду хорошей девочкой. Не расскажу. Останусь благородной и непонятой.

Стёрла пыль с монитора. Такая вся возвышенная, спасу нет. Проверила почту. Никто не пишет. Вот сволочи. И я никому не пишу. Сволочь ещё та. Написала. Сурикату. “Люблю тебя, Петра творенье”. Пускай офигевает. У него папу Петром зовут.

— Валялсо пацтулом, — ответил Сурикат. — Так я в гости через пару часов зайду. У тебя чё пожрать есть?

— У меня мышь в холодильнике повесилась.

— А чё? Зажарим и съедим. С кетчупом. С Танго.

Турок он нерусский! Хоть бы проверял, что пишет. Ладно, два часа в запасе имеются. Погрустить не удалось. Учитывая отсутствие мыши в холодильнике, пришлось топать на рынок. Купила мясистую куру. Без головы. Головы продают отдельно. Они лежат в лотке и зырят на покупателей печальными скорбными глазами. Причём шеи тоже продаются отдельно. Кому и для каких целей могут пригодиться курьи бошки? Для вуду, что ли? Вряд ли. Вудушники вроде как пальцы куриные уважают. Макают в кровь и водят по голому женскому пузу. Я в кино такое видела. Обозрела весь прилавок. Чёрт подери! Бедная кура! Оказывается, её тело разделывают как пазлы. Тут печень, там ещё какие-то некрасивые потроха, даже сердце выковыряли. Над прилавком надо повесить плакат: “Купи всего понемногу и собери курицу”. Пошла глянуть на другие последствия торговой инквизиции. Мама дорогая! Им мало было свинью укокошить. Они её расчленили. Вырвали язык. Отрубили хвостик. Оторвали яйца. И даже голову раскроили надвое. А мозги выложили на отдельный поднос.

Из солидарности с расчленителями содрала с куры кожу. Орудуя ножом, представляла, как мои далёкие предки, убивая животное, каждый раз просили у него прощения. Попросила прощения у тушки. Неудобно как-то разговаривать с обезглавленной птицей, но что поделать.

И какого чёрта я Сурикату написала? Теперь корми его, заразу.

— А я чего? Я — ничего. Хочешь, стих прочту? — благодушествовал сытый Сурикат.

— Валяй. Только, чур, весёлое.

— Легко.

Сурикат завёл глаза к потолку и задумался на минутку:


— Эмо в тире решил пострелять,

Только прицела не смог увидать.

Поиск мишени закончился плохо,

Больше не будет смеяться брат Лёха.


— Обхохочешься! — У Танго стих веселья не вызвал.

Сурикат, когда экспромтом стихи сочиняет, впадает в младенчество. Но это моё частное мнение. Все прочие считают, что он впадает в маразм.


— На кладбище Панк Федосий гулял,

В хваткой ручонке хабарик держал.

С хрустом ударил в затылок кирпич,

Метко кидает наш сторож Фомич.


Авторы куцей поэзии пошли на сближение. Нос к носу. В глазах горел азарт и желание потрясти противника удачной рифмой.

— Ворованное!

— Заимствованное! И переделанное под правду жизни. Нечего травмировать мою музу. Я не виноват, что она, падла такая, с кем-то ещё общается! Вот, только что вспомнил:


Маленький мальчик нашёл пистолет.

Больше за ним не гоняется дед.


Именно вспомнил, а не придумал. Если представить память Суриката в виде мебели — там сплошная “Икея”. Комоды с кучей ящиков. И в каждом та-а-акое!

Поэты — особая порода людей. Сурикат и без того уникален. Но поэт Сурикат — это как бомба, начинённая клеем. Засохшим.

Танго стихи даются с трудом. Они у него горбатые в смысле рифмы. Хотя переделать из чужого и он в состоянии. А у меня только любовно-романтическое нытьё получается. От которого выть на ночное небо — самое то. Я никому свои стихи не показываю. Они мне репутацию подмочат. Все тут же решат, что я не эмо, а гот.

Сурикат мне подмигивает одним глазом. Рассчитывая на продолжение банкета. И культурного, и жевабельного:


— Маленький мальчик нашёл автомат.

Больше за ним не гоняется брат,


— парировал Танго.

Если бы Сурикат родился крокодилом, от его широкой улыбки заплакали бы бегемоты. Он дождался двустишия Танго и моментально ответил:


— Маленький эмо на крыше живёт.

Бабка Петровна взяла миномёт.

Мимо Кремля пролетело пол-уха.

“Кеды мои”, — рассмеялась старуха.


Талант обязан быть находчивым. А талант Суриката не только находчивый, но и проворный, как дриопитек. Танго решил не испытывать судьбу и смолк. Обычно их дуэли так и заканчиваются.

Позвонил неугомонный Вайпер. Суровым голосом напомнил, что Госдума не дремлет. Что надо быть готовыми к репрессиям. Что зреют законы по борьбе с опасными тенденциями среди подростков. Что мы, по мнению Думы, почти скинхеды. И что веб-сайты для эмо будут жёстко регулироваться, а в школах и правительственных учреждениях запретят одеваться по моде эмо и готов.

— Тогда нам это не грозит, — возразила я. — Мы не в школе и не в правительстве.

— Как я с вами устал, — осерчал Вайпер и повесил трубку.


Танго украл со стены сообщение. Криво. Рваные края. С надписью: “Тебе оно надо?” Говорит, что будет украшать добычей свои унылые стены. Теперь понятно, куда деваются мои радости. По мнению Танго, большую часть объявлений срывают шизофреники. Верю. У нас около входной двери постоянно кто-то обрывает все объявления. Клочки бумаги валяются под ногами.


Глава 53


Глазурное Кисо и я


— Я его очень люблю. Я просто не могу без него жить.

Неприятный, но ожидаемый разговор всё-таки случился. Придётся не только выслушать, но и попытаться дать дельный совет. А в голове ни единой мудрой мысли. Голова по макушку забита собственными нерешёнными проблемами.

— Это от скуки. Ты скоро в институт пойдёшь, и всё забудется, — первая неудачная попытка вразумить несчастную девушку.

— Как ты думаешь, он совсем на меня внимания не обращает?

Будто она сама не в курсе. Не обращает. Игнорирует. Избегает. Почти прячется.

— А чем он тебя так привлёк? — осторожно спросила я.

— Он такой ранимый. Красивый. Весёлый.

— Не веселее Суриката, — вскользь заметила я.

— Конечно. Но Сурикат такой нервный. Непредсказуемый.

— Взрывоопасный, — продолжила я нечаянно.

— Но он очень добрый мальчик и милый!

От такого комплимента можно ошалеть. В Сурикате милого, как в кочерге.

— Неужели тебе до Танго никто не нравился? Ведь у вас в группе мальчишки наверняка хорошие.

Терри задумалась. Даже лоб наморщила:

— Они почти как девочки.

Наверное, у меня глаза стали как у очевидца НЛО.

— Нет! Ты не подумай! Просто мы к ним привыкли. Их двое всего. И они вроде подружек, — поспешно уточнила Терри.

Это не Сурикат милый и добрый. Это она добрая и наивная. Словно вообще недостатков в людях не видит. Сурикат — неподражаемая личность. Из категории “а вот и неприятности!”. Иногда он так здоровается.

— Я не понимаю, почему я ему не нравлюсь, — совсем расстроенно вымолвила Терри.

Сейчас плакать начнёт. И что мне с ней делать? Я знаю рецепт охмурения Танго. Но ей не скажу. Это нечестно будет. Танго часто поступает наперекор. Если все ему начнут твердить, мол, не видать ему Терри как своих ушей. Что она больше никогда не обратит на него внимания. Он зашевелится и начнёт всем доказывать, что это не так.

— С ним так весело, — повторила Терри.

“А с тобой нет”, — подумала я, но промолчала из этических соображений.

— Вы настолько разные. Вас вместе вообразить невозможно, — вторая безрезультатная попытка вразумит Терри.

— Ну уж нет! Я как раз легко могу нас представить вместе.

— Он нищий.

— Но умный. Мой папа легко его устроит к себе на работу.

— У него даже машины нет! И не будет!

— Ерунда какая. Заработает. Папа его на плохое место не устроит.

Танго не продающийся. Тут он — кремень. Он сам будет бороться за место под солнцем. Ему много не надо.

— Вот видишь, как ты заблуждаешься. Танго не пойдёт к твоему папе на работу. Он независимый. Жутко, — добавила я.

— Глупости. Сейчас все так себе карьеру делают. По знакомству. С улицы на хорошее место не устроишься.

Теперь я начинаю сомневаться. Может, они и похожи. Оба упёртые.

— Мы однажды ехали на машине. И там мост был над дорогой. И на нём надпись: “За что вы ненавидите панду?”

— Ты к чему это рассказываешь?

— Я до сих пор не понимаю, что это означало. Вот и в ваших отношениях я никогда ничего не пойму. Я в своих-то разобраться не смогла. Ни с мамой. Ни с Кириллом.

Про Него я говорить не стала. Я про Него никому не скажу. Луна, она и есть Луна. Что про неё говорить.

— Бедные мы, несчастные, — с горьким вздохом ответила Терри. — Как же нам дальше жить?

— Главное — жить. Остальное приложится. Я не буду говорить: “Ах, со мной было то же, только в сто раз хуже”. Быть может, Танго вообще не способен любить? Такое тоже случается.

— Какой ужас! — Она всплеснула руками. — Но моей любви хватило бы на двоих.

Она надеется. Что бы ей ни говорили, она верит в счастье именно с ним. А он тем временем занимается с кем-то сексом. Действительно, какой ужас.

— Если ты хочешь понять Танго, надо поступить так, как он, — я не секс имела в виду.

— Это как?

Надо строчно придумать какое-то типичное для Танго мероприятие.

— Там, где я раньше жила, напротив дома есть забор бетонный. И как-то ночью мимо шли сатанисты. Две девушки и два парня. Красивые. Дорого одетые. В общем, я жутко удивилась, когда их случайно увидела.

— Сатанисты? Боже мой, какой ужас! Надеюсь, они никого там в жертву приносить не стали? — искренне испугалась Терри.

— Ничего подобного. Поозирались по сторонам и изрисовали забор перевёрнутыми крестами и шестёрками. Если бы я не переехала, то набралась бы мужества, пригласила бы Танго с ребятами, и мы бы эту гадость стёрли. Я трус ещё тот. Одна не могу на такие подвиги решиться.

Терри поразмышляла немного и попросила меня набрать номер Танго.

— Нам надо поговорить, — строго заявила она и назначила место встречи на завтра.

Любопытно. До чесотки. Хочется лицезреть, что она затеяла и что из этого выйдет.

— Я с тобой.

— Нет. — Твёрдости в голосе у неё хватало.

Чёрт! Как вызнать всё охота. Танго может и не рассказать. Да и она стала непредсказуемая. Раньше точно всё-всё рассказывала, но теперь когда как — под настроение и по необходимости.


Кто написал — неведомо.

“Это подарок”.

Мне нравится. Что бы это ни значило.


Глава 54


Из дневника Танго


Всё. Решено. Раз Терри сама захотела поставить точку в наших несложившихся отношениях — я только за. Обеими руками. Не скажу ни одного обидного слова. Но буду твёрд как скала.

А на душе какое-то мерзкое чувство шевелится. Ум, он не дурак. Он понимает, такой, как она, у меня никогда не будет.

Но с ней же от скуки сдохнуть можно.

— Зато она такая вся положительная, — шепчет ум.

— А я — нет! Я даже не отрицательный. Я зигзагообразный. Штрихпунктирный. С восклицательными знаками и кляксами.

Если бы мне сейчас было лет на десять больше, я бы надул щёки и важно повёл бы её бракосочетаться. Легко! Правда — не вру! Остепенился бы. Смотрел телик и приносил деньги в дом, не требуя отчёта. Жрал бы от пуза. Купил машину и все прочие атрибуты мещанского благополучия. Раз в год — курорты. Один киндер. И перспективы в виде дачи.

Пишу — и тихо умираю от ужаса. На кой хрен было ради этого родиться и выжить? Тоска зелёная. Меня бы Сурикат пристрелил из сострадания. И я бы ему спасибо сказал.

В общем, хватит лирики. Дело было так. Я припёрся. Стою напротив знакомого дома. Мимо машины носятся и воняют. Ходят таджики. Собаки роются в выброшенном пакете с мусором. Вот уроды! Не собаки, конечно. А те падлы, которым свой мусор лень куда следует выкинуть.

Из окна на меня смотрит подозрительная женская рожа. Выглянет. И потом снова спрячется за занавеску. Вроде не старая. Дура какая-то. Потом рядом с ней появилось бородатое мурло. Муж, наверное. Позырят — и шмырг за занавеску. Вот уроды-то. Может, я маршрутку жду. Правда, маршрутки мимо меня уже пару раз проехали. Притормозили в надежде, но я гордо поворачивался к ним спиной.

Из третьей маршрутки появилась Терри. Нагруженная тяжёлой сумкой. Всё, думаю, трендец мне пришёл. Собралась ко мне переезжать.

— Извини, я опоздала, — и начала открывать сумку.

Она аккуратно разложила у забора кучу всякой всячины. Белые нитяные перчатки. Четыре пары. Бутылки с растворителем. Тряпочные салфетки в упаковках.

— Ты пока открой их, а я помогу тебе фартук надеть.

Я даже не нашёлся что ответить. Стою с тряпками в переднике таком льняном в цветочек. А она тоже передник надела и спокойно так на забор показывает.

— Это что? — спрашиваю.

Ну, думаю, капец. У девчонки крышу снесло напрочь.

— Отмыть надо. А то люди смотрят, и им неприятно. Особенно религиозным.

— Им не неприятно. Им по фигу. Когда неприятно — стирают, — ответил я, но мне эти шестёрки сразу не понравились.

Как я их раньше не замечал?

— Гляди, отлично отмываются, — довольным голосом сообщила Терри.

Я хотел было послать её куда подальше, нр дело-то хорошее. Правильное. Да и прикольно — на нас все таращатся как на дуриков. Мне это нравится. Я вошёл в роль спасителя заборов от сатанинского вандализма.

Для бодрости духа мне явно не хватало Суриката и песни.

— Имел бы я златые горы и реки полные вина. Но крашу, крашу я заборы, чтоб тунеядцем не прослыть…

— Неправильно, — перебила Терри. — Там как-то по-другому поётся.

Она была деловита, как домохозяйка на кухне. Тёрла как зверь. Краска местами въелась прочно.

— Ты себе маникюр испортишь. — Мои слова её обидели.

— Думаешь, для меня самое главное маникюр? Тебе кажется — я неженка?

— Нет. Уже не кажется, но ногти были красивые. Надо было резиновые перчатки брать. Этот растворитель — просто зверски ядовитая жидкость.

Про рожи в окошке я забыл напрочь. А зря. Когда нам на двоих осталось уничтожить большой перевёрнутый крест, приехали менты.

— Вы чего, уроды, совсем страх потеряли?

— Вы представиться забыли, — вежливо напомнила Терри.

— Ага. Щас. Как только, так сразу. На вас звонок поступил.

Тут даже я офигел.

— Мы отчищаем поверхность от сатанинских рисунков, — ровным голосом продолжила Терри. — Они оскорбляют взгляды верующих. Вы православный? Вы в Бога или в Сатану верите?

Менты переглянулись. Им предложили выбрать одно из двух, и выбор вроде как был очевиден. И они чуяли в этом подвох.

— А что тут сатанинского?

— Вот, сами убедитесь. Крест нарисован неправильно. И тут ещё написано “тру”.

— Я вижу, что ты трёшь, — согласился мент.

— Тру по-английски означает настоящий. А значит, наш православный крест для них неправильный.

— Да поняли мы, что из нас дебилов делать. Нормальные ребята. Но звонок был. И вообще — это надо было организовать как акцию. Подать заявку. Согласовать с владельцем забора. Кстати, а чей это забор? — оживление было конкретное.

— Не знаю. Но полгода владельца факт осквернения не волновал, — сказала Терри. — Мне кажется, это его обязанность содержать забор в надлежащем состоянии и не…

— Да понял я. Мы того, поехали. Сейчас вернёмся.

Похоже, интерес из сферы моральной перешёл в финансовую.

Нам велели не заканчивать работу, пока не привезут заборовладельца.

— Ты не кури. У тебя руки в растворителе. Это ужасно вредно. В лёгкие попадёт всякая гадость.

Из парадной дома вышла бородатая рожа. И уставилась на нас как на террористов.

— Вот придурки. Сами ничего не делают, а на тех, кто для них хорошее сделал, — стучат.

— Может, он больной, — предположила Терри.

— Ага. Совесть протухла и воняет.

Бородатый проскакал туда-сюда мимо дома и сноровисто смылся в парадную.

Дальше посетители прибывали в следующем порядке. Менты с напрочь нерусским мужиком. Который ненавидел всех, стараясь делать вид, что счастлив до усёру. Потом появился микроавтобус местного телевидения. Которое начало всё снимать на камеру. С такими постными снобистскими мордами — мрак. Потом примчались три машины с представителями местной администрации. Потом приехал какой-то депутат в сопровождении двух помогайцев. Выхватил у Терри тряпку и перед камерой изобразил чистку забора. Обнял Терри за талию ради нескольких снимков. Облобызал её в щёчку ради собственного удовольствия. Поулыбался, подал всем руки. Вытер их о носовой платок помогайца и был таков. Киношники тоже копались недолго. Остались менты и унылый заборовладелец. Тот поговорил по телефону на странном языке. Горестно покивал головой. Покорно сел в ментовский “уазик”.

— Попал на деньги, — решил я и оказался прав.

Потом остались мы с Терри. Она немного пришла в себя. Вздохнула и продолжила работу.

— Как! Вы! Смеете! Безобразие! Я! Жаловаться! Буду! Я вам устрою тридцать восьмой год! Не отмажетесь! — издалека прокричала бородатая козлиная рожа и опрометью удрала к себе в квартирую Откуда выглядывала дуплетом с женой.

— Не обращай внимания, — сухо посоветовала Терри.

— Слушай, как здорово, что сейчас не тридцать восьмой год! — Моя радость была искренней. — А ты ничего. Я бы так разговаривать с ними не смог. Если бы не ты — нас стопудово уже бы загребли.

Это факт. А если бы тут ещё был Сурикат — не только загребли, но и отбуцкали бы. Верняк.

— Ну вот. Почти всё.

— Почти?

— Осталось совсем немного. Надо теперь нарисовать тут что-то позитивное.

Терри достала несколько баллончиков с краской. Позитив у неё ассоциировался с жёлтым и красным. Других цветов не оказалось.

— Может, не станем искушать судьбу? Рискованное дело. Этот мужик, которого обобрали, может сильно огорчиться.

— А я думала, ты смелый, — расстроилась Терри.

Ну и что мне было делать? День. Зрители в окне. Машины туда-сюда ездят. Вот-вот примчится злой мужик с подмогой.

Я нарисовал смайлики. Фиг кто потребует денег за авторские права. Я рисовать-то почти не умею.

— Как солнышки. Просто суперно получилось! Все, кто увидит, порадуются. Правда, мы молодцы?

В окне злобно скалилась бородатая рожа. Судя по всему, ему радостное приносит вред и кипятит жёлчь. Лично для него я пририсовал смайлику бороду.

— Я всё собрала. Поехали домой. У меня сегодня ватрушки.

Работа на почти свежем воздухе и немного потраченных нервов всколыхнули мой аппетит. И я не только зашёл к ней в гости, но и сожрал все эти плюшки. Даже Сурикату не оставил.

Конечно, я догадался, откуда ветер дует. То есть откуда Терри узнала про разрисованный забор. Вот заразы, эти девчонки. Даже лучшие из них просто помешаны на всяких женских хитростях типа налаживания отношений. Но Терри реально была молодцом. Наш человек. Хоть и Глазурное Кисо.


Сообщение. Буквы длинные в готическом стиле.

“Забвение начинается с тебя”.


Глава 55


Больно


На моей страничке в контакте сообщение. “Посмотри на МОЕГО Кирилла”. И ссылочка. И много таких же фото на стене. Любуйся хоть до посинения. Не хочу! Но всё равно смотрю. Словно мне нужны подробности. Кирилл и какая-то девушка. Красивая. Тщательно накрашенная. С очень бледным лицом и длинными чёрными волосами. Прямыми.

Девушка в готическом стиле. Кирилл её обнимает за плечи. Она откровенно усмехается в объектив. Мне усмехается. Специально для меня. Я ни секунды в этом не сомневаюсь. Выражение лица демонстрирует смесь уверенности в себе и агрессивной власти над ситуацией. Она прекрасно знает, что я должна почувствовать, глядя на эти снимки. И загодя радуется.

У Кирилла уставший понурый вид. Но не на всех снимках. На некоторых он с кем-то невидимым мне разговаривает. Что-то объясняет. Кого-то слушает. Не убирая руки с её плеча. Восемнадцать снимков. Специально для меня.

Ещё одно сообщение. Без фотографий.

“Ты думаешь, он только с тобой спит? Со мной тоже! Вчера был такой ласковый. Ну, ты понимаешь, о чём я, подруга”.

Мне плохо. Я просто больна от всего этого. Никакая она мне не подруга. Остаётся выяснить, кто мне теперь Кирилл.

Руки дрожат мелкой дрожью. Пишу ему письмо. Пусть хоть что-то объяснит. Я страстно жду оправданий. Извинений. И мечтаю, что он всё бросит и приедет меня успокаивать.

два часа прошло. Ответа нет. От него. Зато пришло сообщение от неё.

“Книжка твоя — полное говно. Я и раньше знала, что все эмо убогие. Зачем ты моего Кирилла вписала в эту муть? И выучи русский, а то читать противно. Ты знаешь, что у нас с эмарями делают? Приезжай — узнаешь. Только мыла побольше возьми, а то потом не отмоешься. Или у тебя денег на билет нет? Хочешь, вышлю? Я не жадная”.

Ага. Щедрая она. От её щедрости меня тошнит в прямом смысле слова. Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Беру себя в руки. Держу крепко. До боли. До синяков. До удушья.

Кирилл молчит. Буду верить, что он пока не добрался до Интернета. Занят чем-то. Или кем-то. Звонить не стану. Ни за что. Про такое нельзя говорить по телефону. Типа, дорогой, ты тут на фото с девушкой. Она такая… а ты её обнимаешь. Может, всё это фотомонтаж? Сурикат иногда такое в фотожабе сотворит — не догадаешься, что смонтировано.

Звоню Сурикату. И прерываю звонок. Я не могу ему ни объяснить, ни показать весь этот кошмар. Кроме того, у меня куда-то исчез голос. Напрочь. Хожу по квартире и пытаюсь выговорить хоть один звук. Пёсик долго наблюдает за моими усилиями. И вдруг открывает рот и отчётливо говорит “а-а-а”. Чётко. Просто невероятно! Даю ему кусочек сыра. Сажусь перед ним на колени. Он смотрит на меня в ожидании. С трудом выговариваю “о”. Пёсик пытается повторить. Получается куриное кудахтанье. С третьей попытки почти “о-о-о”. Нечёткое, но узнаваемое. Даю сыр. Теперь у пёсика есть цель. Он убеждён, что знает, как заработать угощение. И вопит на всю квартиру. То “а-а-а”, то искажённое “о-о-о”. Сыр убывает. От Кирилла — ни слова. Пытаюсь научить щенка звуку “и”. Он слишком старается. Дребезжит голосом. И от перенапряга громко пукает. С ужасом оглядывается на свою попу. Нюхает и в ужасе удирает к входной двери. Воняет мощно. От Кирилла ни слова.

К вечеру пёсик уверенно выговаривает три буквы. Доволен и счастлив. Горд собой. Сыр закончился.

Ложусь на кровать. Молча. Дядя заглядывает в комнату. Пожимает плечами. Подходит к ноутбуку. Мне всё равно. Ложусь вниз лицом. Прячусь под одеялом. Дядя выключает свет. Теперь я одна. Одна во всей вселенной. Мрак. Тишина. Я в вакууме. И вокруг ничего нет.

На следующий день я окончательно убедилась в нежелании Кирилла оправдываться. Он вообще не хочет отвечать на моё письмо. Оно висит в воздухе как подстреленная птица. Её уже убили, но она пока не знает об этом.

Наверное, Кирилл прочитал, глянул на снимки и подумал: “Какого чёрта?” От меня ему одна головная боль и проблемы. И никакой радости. Было. Прошло. Закончилось. Пора открывать новую страницу. Пора начинать с чистого листа. Забыть. Простить. И не думать про тупую меня.

Единственным человеком, с которым мне захотелось поговорить, оказался Он, который Луна. С теми, кто наблюдал мою историю любви, говорить не хотелось. Сама не знаю, почему.

— Всё правильно.

— Ничего правильного не вижу! — огрызнулась я.

— Ты же на самом деле не хотела уезжать? Признайся.

Он умнее, чем я думала.

— Я бы там и неделю не продержалась. Там всё чужое. Я бы не смогла быть самой собой.

— Это нормально. Кто-то может. Ты — нет. Такая уж ты родилась.

Объяснение не лучше других. Меня оно устраивает.

— Надо привыкать быть одной…

— Как мрачно, — насмешливо улыбается Он.

— Тебе смешно?

— Нет. Но я тебе непременно напомню эти слова через полгода. И попробуй сказать, что ты их не произносила.

Он берёт лист бумаги. Листок приклеен на скотч. Прямо на стене над столом. Выглядит глупо. Особенно дата под надписью. Как приговор, не приведённый в исполнение.

— Давай поспорим на что-нибудь вкусное?

— Легко! На торт из “Метрополя”. Только, чур, я его сама выберу!

— Но съем я его один. А ты будешь смотреть. И завидовать.

Два шага навстречу. Близкость без близости. Мои плечи укрыты его руками. Ощущение спасительного укрытия. Так бы и стояла всегда-всегда. Не шевелясь.

— Бедная ты моя девочка.

Я начала сопеть носом, почти всхлипывая. Он ушёл за стаканом воды. Успокоительное, придуманное киношниками. Не помогающее ни от чего, кроме жажды.

Осталась ещё одна нерешённая проблема. С подарками. От Кирилла. По идее, надо их собрать в такую специальную посылочную коробку и отослать ему. Чтоб всё по-честному. Одежду вроде как возвращать неудобно. Она ношеная. Серёжки можно.

Я чуть снова не разр


убрать рекламу







евелась. Вспоминая, какой был чудесный день, когда он мне их подарил. И ещё был мобильник. Выглядит как новенький. Что же ещё? Все книжки про Гарри Поттера. И нечего смеяться! Вот с ними мне жаль расставаться. Диски верну, а книжки…

— Ты что тут творишь? — Он возмущённо посмотрел на мои манипуляции.

На диване разложены сокровища. А я роюсь в столе, отыскивая духи. Начатые.

— Как думаешь, Кирилл ждёт, что я верну ему всё это?

Он немного растерялся. По другому поводу.

— Не стоит устраивать мелодраму. Я твоего Кирилла видел один раз и то мельком. Но если ты хочешь выставить себя идиоткой — дерзай!

Меня терзали сомнения. У меня рвалось сердце от мысли, что я буду видеть эти вещи. И пользоваться ими. Надушусь духами и, шастая по улицам, буду ежесекундно знать, что это его любимый аромат. На нелюбимой мне.

— Глупо и пафосно, — добавил Он.

— В том смысле — ты бы не стал возвращать?

— Я никогда ничего из подаренного не возвращаю.

— Надо запомнить, — пошутила я.

— Запоминай. Главное — не пытайся выспросить, кто и что мне дарил.

А я уже собралась. Жаль, конечно, но я подгадаю удобный момент и всё равно спрошу.

Сказавшись больной, отбилась от посягательств друзей на зайти в гости.

— Мне одно непонятно, — вежливо добавил Он. — Неужели тебя не насторожило, что Кирилл спокойно отнёсся к твоему поступлению в институт. Именно здесь? Ведь он не мог не понимать, что это удержит тебя от переезда?

Оторопь от Его слов. В которых не может быть правды. Не верю!

— В следующий раз, если соберёшься с кем-то встречаться, сначала покажи мне.

— Вот ещё! Тебе? Пусти козла в огород…

— Я плохого не посоветую. Уж поверь на слово.

Не покажу. Мне и показывать некого. Надеюсь, не навсегда.

— Но почему? Почему так всё закончилось?

— Глупая девочка. Он увидел тебя. Он захотел быть с тобой. Яркой, красивой, полной жизни и эмоций. Которых не было у него. Он был ничем. Серость. Неглупая посредственность. Которой на некоторое время удалось прикинуться личностью. Просто ты видела его через стекло своей любви. И его освещала твоя любовь. Поверь мне, он никогда тебя не забудет. Как не сумеет забыть себя вместе с тобой. У него никогда не получится хоть раз стать таким, каким ты его знала. Я несу романтичную чушь? Ничего подобного. Так оно и было. Хоть я и не наблюдал вашу историю. Я знаю. Так бывает.

Он ушёл. Сумев немного меня успокоить. Но не настолько, чтоб я не думала о катастрофе, которая со мной стряслась.


Всё равно я надеялась. Ждала. Понимая Глазурное Кисо как никогда. Она караулила Танго, глядя в окно. Ей проще. У неё окна смотрят на подъезд. А мои во двор. Не торчать же в парадной? Там скучно. Там ходят соседи. Я только два дня вытерпела. Вместо тоскливого наблюдения получаются сплошные задушевные беседы с пожилыми соседками. Которых я могу уважать только за то, что они дожили до своего возраста.

Была бы я альпинистом — моей вершиной стала бы единственная гора. Точнее — одна из трёх. Все три имеют оптовое имя — Трэс Сорельяс. А поштучно называются Силэн, Марборэ и Мон-пердю. Моя — последняя из трёх сестёр-монашек. На неё с 1802 года забираются. Все бы спрашивали, а какую вершину ты покорила. Мон-пердю — ответ, достойный радости вопрошающего.

Я отключила телефон и ноутбук. Забралась под одеяло. Вообразила себя на вершине Мон-пердю и перестала думать.


Глава последняя


Похороны Стаси


Кто ходит в гости поутру, тот без сомнений — Вайпер. Вот он стоит передо мной. Лохматый, в очках. За стёклами которых сверкают его честные яркие глаза. Мне кажется, он немного потолстел. Или опух. Наверное, переедает и недосыпает.

Времени — восемь с минутами. Примчался. Бросив семью. Значит — что-то сильно его взволновало.

— Ты в курсе, что у тебя телефоны не работают? Знаешь, мы с Лялькой часто про тебя думаем.

Неплохое начало.

— В смысле — говорим.

Ещё интереснее.

— И мы вот что подумали. У тебя психологическая травма…

— Несовместимая с жизнью. — Лучше бы мне промолчать, а то голос, как на похоронах.

Вайпер Ляльку на психолога готовит. До поступления как до ишачьей пасхи, но процесс уже идёт полным ходом. И, как я догадалась, из меня намерены сделать объект для изучения.

— И что? — Надо поддерживать народ в тяге к знаниям.

— Тебе нужно избавиться от комплексов. Вызванных смертью Стаси, — огорошил меня Вайпер.

Никто не знает причины моей депрессии. Но все заметили, что я в ней пребываю. И, как настоящие боевые товарищи, готовы помочь. Как умеют.

— Соглашайся. Легче станет.

Не знаю, как правильно себя вести в таких случаях. По-честному, никакой психологической травмы. Или она была? Чёрт знает что! Да, я ревела, когда своими руками убивала Стасю. Ночью. Никто не видел. И, хоть теперь меня часто обвиняют в невысоком художественном уровне той книги, всё равно я могу кому угодно сказать — я была искренней. Пусть это единственное достоинство моей работы.

Я никогда не смогу написать что-то заранее продуманное, взвешенное и выверенное. Пишу как живу. Почему написала именно так? Хотелось показать маме, что проще любить живого ребёнка, чем мёртвого. Но тут я здорово ошиблась. Ей без меня лучше. И не стоит искать глубоких психологических корней в её поведении. Многим взрослым я даже нравлюсь. Но не ей. Её до сих пор бесит мой вид. Получается, меня ненавидят исключительно за внешность. Но ради её удовольствия не стоит делать пластическую операцию и бриться налысо. Если всё дело в возрасте и непокорности — тоже меняться неохота. Я научилась разделять: это её жизнь, а вот это — моя. И никаких проблем. Да, я ей не нравлюсь. Но тратить впустую силы и время на подстраивание под её вкусы по меньшей мере глупо.

— Ты меня совсем не слушала! — Вайпер рассердился.

— И что вы предлагаете?

— Надо навсегда отказаться от чувства вины. Провести черту, так сказать. На “до” и “после”.

— Ну — и?

— Мы её похороним.

— Как кеды, что ли? — Он начинает меня удивлять.

Реально похоронить Стасю никак не получится. По вполне объективным причинам.

— А мы похороним твою книгу.

У меня внутри всё взбунтовалось. Как это? Я так долго ждала выхода своей книжки. Я так волновалась. Переживала. Несколько месяцев ходила подавленная. И всё потому, что книжку никак не могли напечатать. Не знаю, почему. Но так было!

— Перебьётесь. Лучше я сама зароюсь. И сама на себя камень сверху положу.

Мне ещё полчаса пудрили мозг лекцией о пользе очищения. О прощании с детскими обидами. О том, как мне сразу станет легче.

— Мне и так хорошо!

— А будет ещё лучше! — бесновался Вайпер.

— Раз ты такой умный, заодно объясни, почему у меня с матерью проблемы? — голосом осатаневшей мыши спросила я.

— Не вопрос! Всё проще простого. Вариантов масса.

— Проще простого — это когда вариант один. Единственно правильный.

— Я с ней не жил. Сама нужный выбирай. Тебе виднее.

Всю лекцию я не запомнила. Первое — мама родила меня по инерции. Необдуманно и без желания иметь ребёнка. Мама считает, что я не оправдала её ожиданий.

— Какие на фиг ожидания, если она родила меня случайно?

— Не перебивай. У неё заниженная самооценка. Она не была в поиске своего истинного “я”.

— Про “я-концепцию” мы уже в курсе. Поверь, если мама начнёт самокопательство в поиске своего истинного “я” — туши свет, сливай воду.

— Дальше, — как ни в чём не бывало продолжал Вайпер, — она просто не в состоянии тебя полюбить. У неё нет такой потребности. И ещё — рождение Митьки спутало все карты. Она в растерянности, как полюбить одинаково вас обоих.

— Ага. А тебе в голову не приходило, что она и его не очень любит? Вот папа — это да. Он умеет любить, — прибавила я.

— Я тебе возможные варианты подбираю, а ты…

— То есть выбери любой? Я выбрала. Мама меня придумала. Ещё в детстве. У неё в голове образ идеальной девочки. И знаешь, в чём прикол? Ни она, ни я под этот идеал не катим.

— Самое мерзкое — ты тоже повторишь её путь. Это практически неизбежно.

К такому приговору я была не готова. Напрочь. Меня словно придавило свинцовым ужасом. Неизбежность — отвратительное слово. С которым не поспоришь, не уговоришь, не справишься.

— Я готов устроить достойные похороны Стаси. Она их заслужила, — не замечая моего подавленного состояния, заявил Вайпер.

Я сдуру согласилась. А этот свин назвал кучу народу. Хоть сам говорил, что это дело — личное!

Естественно, все собрались в парке. Там, где наш некрополь. Мне выдали лопату. На которую я смотрела с ненавистью. Не люблю рыть.

— Вот тут устроим погребальный костёр, — пафосно заявил Вайпер.

Лялька согласно кивнула. Дичь какая-то! Она теперь совсем другая. Женитьба её здорово изменила. Не взрослая, но слишком серьёзная.

Когда яма была вырыта, неглубокая и кривая, Сурикат резко начал собирать червяков.

— В пруду есть рыба. У меня есть удочка. Значит, я поймаю рыбу.

— Ты всё портишь! — ярился Вайпер.

— Откуда удочка?

— Есть леска со всеми причиндалами, а удилище я потом найду!

— Заткнитесь оба!

Вайпер действительно разжёг костёр. Дул в него, как кузнечные меха. Иначе пламя не хотело разгораться.

— Ты как пылесос, — с уважением посочувствовал Сурикат, возвращая червяков обратно в ямку.

— Почему как пылесос?

— У пылесосов всегда из задницы воздух вылетает.

Всем смешно. Кроме Вайпера. У него красные щёки и даже пот над верхней губой. Сурикат и Танго немного смутились, когда Вайпер отобрал у меня из рук книжку. И придирчиво осмотрел качество бумаги. Оно ему не понравилось. Вайпер не из тех, кто отступает перед трудностями. Чаще он их создаёт. Но не в этом случае. Раздался звук рвущейся бумаги. Меня перекосило.

— Вот. Можно приступать, — гордо заявил он.

И этот гад заставил меня смотреть, как горит моя книжка. Прям как мама, которая очистила меня от рисунков.

Пепел получился плотный. В виде скрученных листов.

— Последний авторский экземпляр, — невольно вспомнила я.

— Надо пустить суровую мужскую слезу. И сказать прощальное доброе слово, — напомнил Сурикат.

— Только не ты!

— Только не в стихах!

Танго и Лялька завопили одновременно.

Мне стало грустно, как на кладбище поздней осенью.

Плохое сравнение.

Завтра наступит осень.

Я и так на кладбище.

— Мы законченные готы. Мы культим на кладбище, — стенал Сурикат. — Вот наступит ночь. Метну себя в постель. Лягу на спину, подвяжу челюсть платком и сложу руки крестом на груди.

Снова начитался всякой ерунды. У него цепкая память на всякие глупости.

Я нацепила наушники. Как странно. Почему именно эта музыка? “Оригами”, “В сердце моём”. Самое то. Словно специально.

И подул ветер. Он взметнул часть моей жизни к самым нашим лицам. А потом унёс её вверх. Куда-то далеко. Осталось чуть-чуть. Совсем мало.

Пришлось надеть белые нитяные перчатки и собрать это чуть-чуть в ладони и ссыпать в ямку. Прикрыв перчатками сверху. Получилось, словно руки прикрывают что-то беззащитное. Но потом на них посыпалась мокрая земля.

Мы ушли. А на холмике влажной земли остался крест. На котором колыхалась книжная обложка.


убрать рекламу













На главную » Лемеш Юля » Убить эмо. Лето без Стаси.