Название книги в оригинале: Воскресенский Н. А.. Петр Великий как законодатель. Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Воскресенский Н. А. » Петр Великий как законодатель. Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века.



убрать рекламу



Читать онлайн Петр Великий как законодатель. Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века. Воскресенский Н. А..

Н.А. Воскресенский

Петр Великий как законодатель. Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века

 Сделать закладку на этом месте книги

Книга напечатана при содействии Германского исторического института в Москве 

Текст подготовлен к изданию в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ и при поддержке Центра источниковедения Школы исторических наук НИУ ВШЭ 


Науч. ред. и вступ. статья Д.О. Серова 


© И.И. Федюкин, составление, 2017

© Д.О. Серов, вступ. статья, 2017

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017


* * *

Дмитрий Серов [1]

Н. А. Воскресенский (1889–1948) – Подвижник науки истории русского права

 Сделать закладку на этом месте книги

11 июля 1944 года в печатном органе Московского городского комитета ВКП(б) и Московского городского совета депутатов трудящихся, газете «Вечерняя Москва», появилось небольшое официальное объявление. Оно трафаретно гласило, что 21 июля в восемнадцать часов в Институте права Академии наук СССР состоится публичная защита «старшим научным сотрудником Воскресенским» диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук на тему «Законодательные акты Петра Великого». Желающие приглашались ознакомиться с диссертацией в библиотеке Института с десяти до двадцати часов ежедневно[2].

Кто же такой был «старший научный сотрудник Воскресенский»? Отчего в суровую годину Великой Отечественной войны он избрал столь далекую от современности диссертационную тему? Какие научные достижения и переплетение каких жизненных обстоятельств стояли за скупыми строками объявления о защите?

Упомянутым в «Вечерней Москве» диссертантом являлся Николай Алексеевич Воскресенский. И путь, который привел его к 1944 году в узкие коридоры Института права[3], был долог, извилист и достаточно неординарен.


I

Об одногодке Николая Воскресенского историке Б. А. Романове его биограф написал, что Борис Александрович принадлежал к «тому трагическому поколению научной интеллигенции, чья юность и первый… научный успех пришлись на дореволюционное время, молодость – на революции 1917 года, Гражданскую войну, “военный комммунизм”, зрелость и старость – на период массовых репрессий, проработок и гонений. В этих невыносимых условиях он постоянно пытался самореализоваться, вписаться – при внутреннем неприятии существовавшего порядка – в систему»[4].

У Н. А. Воскресенского не было никаких научных успехов до революции, лично его не затронули никакие «проработки и гонения». Ничего не известно и о «внутреннем неприятии» Николаем Алексеевичем «существовавшего порядка». Грани драматизма судьбы Николая Воскресенского оказались иными.

Согласно анкете, заполненной в июне 1944 года[5], Н. А. Воскресенский родился 30 марта 1889 года в селе Мелеховом Тульского уезда Тульской губернии, в семье священника. В 1907 году окончил Тульскую духовную семинарию и в том же году поступил на историческое отделение Нежинского историко-филологического института князя Безбородко. Отчего восемнадцатилетний Николай Воскресенский предпочел уехать из родных мест для получения высшего образования не в близлежащую Москву, а в куда более отдаленный уездный Нежин Черниговской губернии, на сегодня остается неясным. Вероятно, роль здесь сыграли какие-то родственные или дружеские связи.

К 1907 году Нежинский историко-филологический институт представлял собой небольшое учреждение высшего профессионального образования с четырехлетним циклом обучения, которое готовило педагогов-гуманитариев для средней школы. К концу 1905/1906 учебного года в нем числилось 93 студента[6]. Профессорско-преподавательский состав института насчитывал в 1907 году 18 человек[7]. Подготовку научно-педагогических кадров высшей квалификации Нежинский историко-филологический институт не осуществлял.

Окончив институт в 1911 году (с защитой дипломной работы на тему «Современные направления русской историографии»), Николай Воскресенский получил назначение учителем истории русского языка, истории и географии в город Лодзь Петроковской губернии, в «гимназию Витановского»[8]. В Лодзи Николая Алексеевича застала Первая мировая война. После занятия города немецкими войсками Воскресенский эвакуировался в Петроград, где продолжил работу учителем. Кроме того, в 1916 году он поступил вольнослушателем на юридический факультет Императорского Петроградского университета, предполагая впоследствии сдать магистерский экзамен по истории русского права.

В тот момент среди всех факультетов Императорского Петроградского университета юридический был самым крупным. В структуру факультета входило тринадцать кафедр (включая кафедру истории русского права). К июню 1916 года на этом факультете обучалось 3050 студентов – 51,1 % от общего числа студентов университета[9].

Какие именно курсы успел прослушать на юридическом факультете Петроградского университета Н. А. Воскресенский, на каких диссертационных диспутах он присутствовал, с кем из преподавателей и студентов соприкасался, установить теперь вряд ли удастся. Так, непроясненным остается вопрос, довелось ли ему тогда познакомиться со своим почти одногодком (и также сыном священника), начинающим историком права С. В. Юшковым. Впоследствии Серафим Владимирович будет признан «основоположником науки истории государства и права СССР», станет заслуженным деятелем науки Советской России, кавалером ордена Трудового Красного знамени[10]. А в 1916/1917 учебном году ассистент Императорского Петроградского университета Серафим Юшков готовил магистерскую диссертацию и вел на юридическом факультете семинарские занятия по церковному праву[11].

Между тем, как бы ни складывались студенческие занятия Н. А. Воскресенского в Петрограде, продлились они недолго. Грянувшие в 1917 году революционные события мало способствовали нормальному течению университетского обучения. На следующий год, согласно постановлению Народного комиссариата просвещения РСФСР от 23 декабря 1918 года, «ввиду совершенной устарелости учебных планов» юридические факультеты российских университетов были упразднены. Ликвидация юридического факультета Петроградского университета завершилась к июню 1919 года[12].

Что до обстоятельств частной жизни Н. А. Воскресенского, то известно, что он состоял в браке. Его супругу звали Зинаида Андреевна, по профессии она была учительницей[13]. Детей у четы Воскресенских не было[14].

В период между Гражданской и Великой Отечественной войнами Воскресенский вел неприметную жизнь рядового представителя «трудовой интеллигенции» тех лет. Учительствовал в школах Петрограда/Ленинграда, а в первой половине 1930‐х – в военно-учебных заведениях (в 1930–1933 годах – в Объединенной школе усовершенствования начальствующего состава военизированной охраны промышленности ВСНХ СССР в Стрельне, в 1934–1935-м – в Ленинградской школе танковых техников). Последним предвоенным местом работы Николая Алексеевича стала средняя школа № 216 Куйбышевского района Ленинграда.

Ни административных, ни общественных должностей не занимал, в РКП(б)/ВКП(б) не вступал[15]. Несмотря на классово чуждое для советского гражданина социальное происхождение, благополучно пережил чистки, сотрясавшие Ленинград в первой половине 1930‐х годов. Никак не пострадал и в годы Большого террора.

При очевидной поддержке руководства Объединенной школы в Стрельне Николай Воскресенский подготовил «Картотеку по пожарному законодательству, промышленному и коммунальному СССР и РСФСР», которая вышла в свет в Издательстве Ленсовета в 1932 году[16]. Это был первый печатный труд Николая Алексеевича. Составившая 311 страниц «Картотека…» представляла собой фундаментальное справочное пособие по действовавшему противопожарному законодательству (союзному и республиканскому). Построение и содержание издания свидетельствовали о том, что Николай Алексеевич обладал профессиональными навыками обработки и анализа нормативного материала. Вероятно, именно благодаря публикации «Картотеки…» сведения о Воскресенском оказались внесены в опубликованный в 1934 году справочник «Научные работники Ленинграда»[17].

Однако педагогические занятия были лишь внешней стороной жизни Воскресенского в межвоенный период. Иной стороной – субъективно несомненно главной для Николая Алексеевича – являлась научная деятельность. И заключалась эта деятельность в неустанных изысканиях о правотворческих трудах царя и императора Петра I.


II

Когда именно и в связи с чем Воскресенский утвердился в намерении углубленно заняться темой о законодательной деятельности первого российского императора – это наибольшая загадка его биографии. Столь же неясно, под чьим влиянием Николай Алексеевич вообще увлекся сюжетами по истории России первой четверти XVIII века. Преподававшие ему отечественную историю в Нежинском историко-филологическом институте М. И. Лилеев и В. И. Савва были специалистами, прежде всего, по истории России XVI–XVII веков, не имевшими работ по петровскому времени. В свою очередь, преподававшие историю русского права в Императорском Петроградском университете в 1916 году В. М. Грибовский (он читал лекции) и В. А. Григорьев (проводил семинары) занимались преимущественно Екатерининской эпохой.

Нельзя исключить, что на зарождение интереса Воскресенского к истории России первой четверти XVIII века могло повлиять его общение с таким глубоким знатоком Петровской эпохи, как В. И. Веретенников, который работал в 1916–1917 годах на историко-филологическом факультете Петроградского университета[18]. Однако, несмотря на то что сам факт соприкосновения Николая Алексеевича с Владимиром Веретенниковым не вызывает сомнений (Воскресенский присутствовал на его докторской защите[19]), никаких личных отношений между ними, судя по всему, не сложилось. Тем более что уже в 1917 году Владимир Иванович, не получив поддержки С. Ф. Платонова, оказался вынужден покинуть университет[20]. Впрочем, и мнение Николая Воскресенского о трудах Владимира Ивановича, высказанное в 1944 году, следует оценить как отчетливо критическое[21].

Что касается мотивов, побудивших Воскресенского обратиться к изучению истории законотворческого процесса в России первой четверти XVIII века, то здесь ситуация видится следующей. Как с очевидностью явствует из неопубликованных трудов Николая Алексеевича, он являлся искренним поклонником, увлеченным почитателем личности и государственной деятельности Петра I. Конечно, будучи вполне здравомыслящим советским гражданином, Николай Воскресенский не мог вносить в свои работы откровенно панегирических суждений о первом императоре – в духе сентенции Феофана Прокоповича о том, что тот воскресил «аки от мертвых Россию»[22]. Но отношение Николая Алексеевича к фигуре Петра I было по существу таким же. И, несмотря на неизбежную самоцензуру, пиететное отношение к царю-реформатору все равно находило отражение в работах Николая Воскресенского.

Так, в направленном в Институт истории в августе 1940 года отзыве на учебник истории СССР для девятого класса средней школы Воскресенский прямо указал на необходимость упомянуть в учебнике о титулярном прозвании Петра I: «…Государственный деятель, сделавший свой народ великим, имеет право на звание Великого»[23]. В 1941 году Воскресенский высказался о первом императоре как об «одном из великих деятелей прошлого, так много и самоотверженно потрудившемся на благо России, над созданием ее военной мощи и поднятием ее государственности и культуры»[24]. В 1943 году Николай Алексеевич собственноручно отметил: «Петру до сего времени мстят поверженные им мракобесие, невежество, тунеядство, ханжество, самомнение и неуважение к закону, имевшие в нашем обществе своих многочисленных носителей…»[25] Называл Воскресенский Петра I и «крупнейшим в мировой истории законодателем», и «весьма одаренным руководителем и вдохновенным творцом законодательных актов»[26].

Как представляется, именно это невесть когда зародившееся в душе Николая Алексеевича благоговейное почитание первого российского императора решающим образом предопределило обращение ученого к истории законотворческого процесса в России первой четверти XVIII века. Именно благодаря этому глубоко эмоциональному отношению к фигуре Петра I Воскресенский сумел впоследствии, невзирая ни на какие трудности и препятствия, много лет заниматься кропотливыми архивными изысканиями.

Его архивная эпопея началась в 1923 году. Именно эту дату привел сам Николай Алексеевич в автобиографии 1943 года, отметив, что в указанном году «получил доступ к занятиям в архиве Сената». Несколько позднее, в 1926-м, Воскресенский приступил к работе также и в архивохранилищах Москвы (естественно, исключительно в каникулярные летние месяцы)[27]. Очень скоро он сделался настоящим энтузиастом архивных поисков, и читальные залы архивных учреждений надолго стали для ученого вторым домом.

В центре исследовательского внимания Воскресенского оказались, прежде всего, документы, имевшие отношение к правотворчеству Петра I. Особенно Николая Алексеевича интересовали соответствующие автографические тексты первого российского императора, вышедшие из-под его пера законодательные акты и поправки, внесенные в законопроекты. Выявлению этих документов, рассредоточенно отложившихся в десятках архивных фондов, он придавал приоритетное значение, а потому ознакомился с сотнями архивных дел в шести архивных учреждениях Москвы и Ленинграда, сумев заодно (во всех случаях обнаружения автографов) расшифровать крайне неудобочитаемый почерк Петра I.

Из ссылок в трудах Воскресенского и из составленных им археографических легенд явствует, что наибольшее количество материалов, относящихся к нормотворчеству первого российского императора, он выявил в «Кабинете Петра Великого» (ныне – фонд 9 «Кабинет Петра I» Российского государственного архива древних актов), «Архиве Министерства юстиции, делах Сената» (ныне – фонд 248 «Сенат и его учреждения» того же архива) и, особенно, в «Сенатском архиве». «Сенатский архив» при жизни Николая Алексеевича целостно хранился в Ленинградском отделении Центрального исторического архива[28] (в 1922–1925 годах – Петроградское отделение Центрархива РСФСР; в 1925–1929-м – Ленинградский центральный исторический архив).

В ходе неустанных архивных занятий Воскресенский не ограничился, однако, поиском документов, исходивших непосредственно от Петра I. Он поднял куда более широкий пласт материалов. Ученый целенаправленно выявил огромное количество документов, в которых отразились вообще все стадии законотворческого процесса в России первой четверти XVIII века – от законодательной инициативы до обнародования нормативного акта. Особенно интересными оказались обнаруженные Николаем Алексеевичем в архивных залежах черновые редакции законопроектов важнейших законодательных актов петровского времени.

Между тем Воскресенский не только систематически отыскивал и изучал документы, относившиеся к нормотворчеству первого российского императора. С самого начала он поставил своей целью еще и издать весь огромный корпус этих документов. Для этого Николай Алексеевич самостоятельно разработал новаторские приемы публикации нормативных актов первой четверти XVIII века и их черновых редакций, о чем сделал особый доклад на заседании Археографической комиссии Академии наук 29 декабря 1925 года[29].

К концу 1920‐х годов Воскресенский подготовил к печати два тома законодательных и сопутствующих им материалов под общим заглавием «Законодательные акты Петра Великого». К концу 1930-х количество томов достигло трех, а объем каждого из них увеличился. Первый том заключал в себе, по формулировке Николая Алексеевича, «акты о высших государственных установлениях», второй (состоявший из двух частей) – акты «об общественных классах», третий (также из двух частей) – акты «о промышленности и торговле». Кроме того, был еще и четвертый том (составление которого, судя по всему, осталось незавершенным), содержавший акты по «устройству сухопутной армии и военно-морского флота»[30]. За весь период второй трети XIX – начала XXI века это был самый крупный издательский проект публикации документов по истории законотворческого процесса в России первой четверти XVIII века, подготовленный в нашей стране.

Наряду с этим к началу 1941 года Воскресенский составил два внушительных тома фотокопий законодательных актов и их черновых редакций, являвшихся автографами Петра I (с их транскрипцией и с приложением особых таблиц начертания букв царем-реформатором), под общим заглавием «Петр Великий как законодатель»[31]. Будучи по существу палеографическими альбомами, данные тома представляли собой вместе с тем гигантский массив иллюстраций к «Законодательным актам Петра Великого».

Учитывая, что исследовательской деятельностью Николай Алексеевич занимался в свободное от педагогических занятий время, объем осуществленных им архивных разысканий и археографической работы кажется просто невероятным. Это был воистину титанический, подвижнический труд во благо исторической науки и в память столь почитаемого Воскресенским Петра I.

Подвижническое упорство проявил Николай Алексеевич и в преодолении тех затруднений, с которыми он столкнулся, пытаясь опубликовать результаты своих изысканий по истории законотворческого процесса в России петровского времени. Между тем затруднения эти были весьма серьезны и обуславливались очень разными причинами.


III

Для начала стоит повторить, что на всем протяжении 1920–1930‐х годов Воскресенский не состоял в штате ни того или иного академического учреждения, ни какого-либо учреждения высшего профессионального образования. По этой причине все свои исследования он осуществлял самодеятельно, внепланово, тематика его работы никем не утверждалась. Это была формальная сторона проблемы.

Неформальная сторона заключалась в том, что в течение почти всего межвоенного периода Николай Алексеевич трудился изолированно, при отсутствии сколько-нибудь ощутимой поддержки (хотя бы моральной) со стороны представителей научного сообщества. Иными словами, коллеги-историки на протяжении долгих лет Воскресенского по существу игнорировали.

Следует вспомнить и общий контекст эпохи. Очевидно, что занятия отечественной историей XVIII века были в тогдашней Советской России, мягко говоря, не особенно конъюнктурными (если, конечно, не касались событий классовой борьбы или развития «торгового капитала»). Так что не ко времени увлекшийся сюжетом о законотворческой деятельности Петра I беспартийный учитель Н. А. Воскресенский заведомо не мог рассчитывать на содействие и со стороны властей.

Необходимо коснуться еще одной грани ситуации с развитием исторической науки в России постреволюционного пятнадцатилетия. Как хрестоматийно известно, на протяжении 1920‐х годов идеологическое давление на отечественных ученых непрерывно усиливалось – во все более жестких формах им навязывалась «передовая», универсально истинная марксистско-ленинская методология[32]. Апогеем этого давления стало уголовное преследование большой группы «буржуазных» историков в рамках фальсифицированного ленинградским постпредством ОГПУ многоэпизодного «академического дела»[33].

Это давление и навязывание не могло не сопровождаться разрушением высоких исследовательских стандартов, сформировавшихся в гуманитарной науке России к началу ХХ века. И без того поредевшая за годы революционных потрясений и Гражданской войны когорта ученых «старой школы» все более разбавлялась как профессионально некомпетентными (но зато надлежаще подкованными в марксистско-ленинской догматике) «красными профессорами», так и лицами, хотя и успевшими получить образование в императорских университетах, но избравшими затем путь ультраконформизма, безудержного приспособления к изменчивой политической конъюнктуре.

В качестве примера упадка исследовательских стандартов – применительно к истории государства и права России первой четверти XVIII века – уместно упомянуть статью доцента кафедры истории СССР Московского государственного университета Г. Н. Анпилогова «Сенат при Петре I», опубликованную в апреле 1941 года[34]. Несмотря на привлечение (впрочем, сугубо иллюстративное) архивных документов, выпускник Института красной профессуры, бывший сотрудник ОГПУ Григорий Анпилогов подготовил крайне поверхностную, примитивно обзорную статью об учреждении и первоначальной деятельности Правительствующего сената. Академический уровень этой статьи значительно уступал не только изданному в 1911 году пространному очерку А. Н. Филиппова о петровском Сенате, но и магистерскому исследованию на ту же тему С. А. Петровского, защищенному на юридическом факультете Императорского Московского университета в 1875-м[35]. По уровню работу Анпилогова можно сравнить разве что со статьей П. И. Иванова «Сенат при Петре Великом», вышедшей в свет еще в 1859 году[36]. Иными словами, в данном случае исследовательские стандарты оказались отброшены почти на столетие назад.

Ко всему этому необходимо добавить и характерное для 1920‐х – начала 1930‐х годов нигилистическое, откровенно пренебрежительное отношение к историческому прошлому России, в частности к истории государства и права. Дело дошло до того, что остракизму был подвергнут сам термин «русская история». Как в декабре 1928 года, на открытии I Всесоюзной конференции историков-марксистов, веско заявил первенствующий деятель советской исторической науки М. Н. Покровский, «мы поняли… что термин “русская история” есть контрреволюционный термин, одного издания с трехцветным флагом и “единой неделимой”»[37]. В такой-то вот обстановке Н. А. Воскресенский продолжал неустанно изучать законотворческую деятельность царя и императора Петра I.

Впоследствии Николай Алексеевич с горечью писал, что «тяжелее всего было ученое авторское одиночество… полное равнодушие к его [автора] труду… от 1929 до 1939 года»[38]. Впрочем, и до 1929 года ситуация складывалась для него мало чем лучше. Несмотря на упомянутый доклад в Археографической комиссии в 1925 году и на то, что 8 февраля 1927 года там же состоялось еще одно выступление Воскресенского («К постановке вопроса о характере и степени заимствований иностранных законодательств в эпоху Петра I»)[39], руководство комиссии в лице С. Ф. Платонова никак не поддержало докладчика. Последний не был приглашен на работу ни в одно из многочисленных научных учреждений, которые в то время возглавлял Сергей Платонов, работы Воскресенского не были включены ни в какие издательские планы[40].

Тем не менее даже беглый позитивный отзыв знаменитого академика, которым он удостоил труды безвестного учителя-энтузиаста в 1927 году, тот воспринял как значительное событие в своей жизни. Позже, уже полтора десятилетия спустя, Николай Алексеевич писал о «теплом участии» со стороны Платонова, о том, что отзыв Сергея Федоровича «вдохновлял и поддерживал» его в последующее «тяжелое» время[41]. Впрочем, минимальность интереса, который проявили во второй половине 1920‐х годов в Археографической комиссии к разысканиям Воскресенского, избавила его в дальнейшем от очень вероятных злоключений похуже «авторского одиночества». Ведь, если бы Николай Алексеевич вошел тогда в окружение С. Ф. Платонова (хотя бы и не самое ближнее), он рисковал оказаться в жерновах упомянутого выше «академического дела» 1929–1931 годов.

Да и начни Воскресенский работать в то время в каком-нибудь ином, не связанном с С. Ф. Платоновым, историческом научном учреждении, неясно, как сложилась бы его судьба. Известно ведь, например, что 31 марта 1937 года директор только что созданного Института истории СССР академик Н. М. Лукин (вскоре и сам репрессированный) воодушевленно констатировал: по числу разоблаченных «врагов народа» Институт занял почетное первое место в системе АН СССР. Только в Ленинградском отделении Института из двадцати сотрудников было арестовано четырнадцать[42]. Вот уж воистину, «не знаешь, где найдешь, а где потеряешь»…

Что бы там ни было, и сотрудники научных учреждений, трудившиеся в них до эпохи Большого террора, и их преемники с одинаковым упорством отказывались поддержать Воскресенского. Позднее Николай Алексеевич процитировал суждения, которые ему довелось услышать в 1930‐е годы, когда он искал возможность опубликовать «Законодательные акты Петра Великого»: «Это нас не интересует», «Это не входит в наши планы», «Нет бумаги для печатания», «Нет у нас штатных оплачиваемых рецензентов»[43].

Между тем предпосылки к признанию ученых изысканий Николая Воскресенского начали исподволь складываться в середине 1930‐х годов. Связано это было с состоявшимся 20 марта 1934 года совещанием в ЦК ВКП(б) по вопросам преподавания истории в средней школе. По свидетельству С. А. Пионтковского, на данном совещании И. В. Сталин внезапно обрушился с критикой на имевшиеся учебники истории (выстроенные в духе примитивно социологизаторской концепции умершего к тому времени М. Н. Покровского), заявив в частности, что «нужны учебники с фактами, событиями и именами. История должна быть историей». Вслед за этим глава партии и государства высказал уж и вовсе неожиданную фразу об исторической роли русского народа: «…Русский народ собирал другие народы, к такому же строительству приступил и сейчас»[44].

Итогом стало оживление исследований по отечественной истории досоветского периода, отказ от нигилистических трактовок многих ее событий, а также заметное смягчение официальной позиции в отношении уцелевших историков «старой школы». Заодно, всецело в духе времени, началось масштабное разоблачение «школы М. Н. Покровского». Официальный отказ от исторической концепции последнего изрядно вдохновил Н. А. Воскресенского (в том числе и как школьного учителя).

Неизменно равнодушный к политической и идеологической конъюнктуре, ни в одной работе не цитировавший труды ни классиков марксизма-ленинизма, ни даже Сталина (!), Николай Алексеевич не удержался, чтобы не сослаться – в предисловии к монографии, подготовленной к печати в 1946 году, – на официозный двухтомник 1939–1940 годов, первая часть которого называлась «Против исторической концепции М. Н. Покровского»[45]. Проверив эту ссылку Николая Воскресенского, легко убедиться, что он имел в виду статью А. М. Панкратовой «Развитие исторических взглядов М. Н. Покровского». На указанной странице Николая Алексеевича привлекли, очевидно, суждения Анны Панкратовой о том, что «история в школах была заменена схематической социологией с элементами политграмоты», что «программы по истории… дезориентировали учащихся», а «исследование конкретной, фактической истории было заменено изучением по формациям и по проблемам»[46].

Что характерно, сославшись на работу Панкратовой, Николай Воскресенский вовсе обошел вниманием помещенную в том же сборнике пространную статью Б. Б. Кафенгауза «Реформы Петра I в оценке М. Н. Покровского»[47]. Как представляется, статья Бернгарда Кафенгауза не вызвала интереса Николая Алексеевича из-за отсутствия в ней явно выраженных позитивных оценок личности первого российского императора. Прикрывшись частоколом цитат из трудов классиков марксизма-ленинизма и И. В. Сталина, Бернгард Борисович по существу уклонился от выражения собственного мнения о фигуре царя-реформатора, ограничившись туманной фразой, что «Петр I более сложная натура, чем думал Покровский»[48].

Тогда же, на рубеже 1930–1940‐х годов, в судьбе Воскресенского произошли решительные перемены к лучшему. И связаны они были не только с кампанейским разоблачением «школы М. Н. Покровского» и фрагментарным возвращением к академическим традициям в исторической науке. То и другое явилось важными, но в большей мере фоновыми предпосылками этих перемен. Дело в том, что на жизненном пути Николая Воскресенского повстречался Б


убрать рекламу




убрать рекламу



. И. Сыромятников.


IV

Когда, где и при каких обстоятельствах состоялось знакомство Николая Алексеевича с Борисом Сыромятниковым, в точности установить к настоящему времени не удалось. Можно лишь с уверенностью предположить, что произошло это или в 1939 году, или в начале 1940-го. По крайней мере, весной 1940 года Борис Иванович уже начал знакомиться с рукописью труда Воскресенского и готовить на нее отзыв. В его рабочем дневнике, в записи от 19 марта 1940 года, отмечено: «Просмотр работы Воскресенского, т. 1, кн. 1 и часть отзыва»[49].

К тому времени Сыромятников прошел заметно иной жизненный путь, нежели Воскресенский[50]. Сын земского врача, коренной москвич, Борис Сыромятников по возрасту был старше Николая Алексеевича на пятнадцать лет. По окончании в 1899 году юридического факультета Императорского Московского университета Борис Иванович был оставлен на кафедре истории русского права для подготовки к профессорскому званию. Стажировался в университетах Парижа, Дижона, Берлина. После возвращения в Россию занимался разнообразной преподавательской и общественной деятельностью, активно публиковался в периодических изданиях либерального толка.

Убежденный поборник созыва Учредительного собрания, изначально не принявший Октябрьскую революцию, Борис Сыромятников хотя и не эмигрировал, но долгое время не мог вполне адаптироваться к советской действительности. Работал в различных образовательных учреждениях Москвы, Иваново-Вознесенска и Казани, писал статьи для «Энциклопедического словаря Гранат», в первой половине 1930‐х годов несколько лет заведовал библиотекой Центрального научно-исследовательского текстильного института[51]. Наконец, приказом по Институту права АН СССР от 21 июля 1938 года Борис Иванович был назначен на должность старшего научного сотрудника Института (по совместительству), а приказом от 28 мая 1939-го – принят на полную ставку[52].

Список трудов Сыромятникова[53] производит неоднозначное впечатление. Наряду со вполне объяснимыми паузами в публикациях (каковые пришлись на 1918–1924 и 1931–1937 годы), в списке явственно преобладают популярные, обзорные и справочные статьи по истории России (преимущественно XIX века), а также рецензии. Наиболее значительной историко-правовой работой Бориса Ивановича, опубликованной до 1940 года, следует признать вышедшую в 1915 году фундаментальную (и незаслуженно ныне забытую) статью «Очерк суда в древней и новой России»[54]. В любом случае очевидно, что Б. И. Сыромятников являлся разносторонне подготовленным историком права, способным оценить значимость трудов Николая Воскресенского по истории законотворческого процесса в России петровского времени.

Но дело было не только в широте историко-правового кругозора Сыромятникова. Его весьма позитивное отношение к Воскресенскому сформировалось, как представляется, под влиянием преимущественно двух обстоятельств. Во-первых, в конце 1930‐х годов Борис Сыромятников углубленно занялся историей государства и права России первой четверти XVIII века, запланировав в 1938 году написать для Института права монографию «Государственные реформы Петра I»[55]. Во-вторых, не вызывает сомнений, что, подобно Николаю Воскресенскому, Борис Иванович испытывал отчетливо пиететное отношение к фигуре первого российского императора.

Поскольку история государственного аппарата на протяжении многих лет находилась на периферии научных интересов Сыромятникова, не приходится удивляться, что его исходный замысел касательно исследования Петровской эпохи претерпел существенную трансформацию. Вместо «Государственных реформ Петра I» он подготовил монографию «“Регулярное” государство Петра Первого и его идеология»[56], опубликованную в 1943 году. В этом-то труде Борис Сыромятников назвал первого российского императора «действительно великим историческим деятелем и исключительного масштаба государственным человеком начала XVIII в.», «совершенно исключительной личностью», «великим Преобразователем», дойдя до совсем уж смелого утверждения, что Петр стяжал именование «“Великого” не только у своих современников, но и у основоположников [!] марксизма-ленинизма»[57].

Учитывая все эти обстоятельства, следует констатировать, что, познакомившись с Воскресенским, Сыромятников обрел в его лице долгожданного единомышленника в восприятии личности и деятельности Петра I. Как выразился в январе 1941 года сам Борис Иванович, с Николаем Воскресенским «мы так неожиданно встретились не только нашими научными интересами, но и нашими научными выводами»[58].

В итоге Борис Сыромятников не только сумел надлежаще оценить масштаб изысканий, осуществленных Воскресенским. Он еще и оказался первым, кто действенно поддержал Николая Алексеевича с организационной стороны, решительно способствуя продвижению его исследовательских и археографических проектов. Несомненно, по инициативе Бориса Ивановича 31 июля 1940 года в Институте права состоялось выступление Воскресенского на тему «Военная реформа Петра Великого и ее влияние на гражданский порядок»[59]. В следующий раз Николай Воскресенский выступил в Институте 10 января 1941 года с докладом «Приемы правотворчества Петра I»[60].

Однако несравненно более важным явилось благоприятное разрешение вопроса о публикации подготовленного Николаем Алексеевичем трехтомника «Законодательных актов Петра Великого». Благодаря усилиям Сыромятникова в 1940 году Институт права утвердил к печати первый и второй тома («Акты о высших государственных установлениях» и «Акты об общественных классах»). Первый том был включен в издательский план Института на 1940 год[61], второй – на 1941-й[62]. Борис Сыромятников выступил ответственным редактором этого издания, а также подготовил пространную вступительную статью к первому тому[63].

Не ограничившись этим, Борис Иванович поместил в ноябрьском номере журнала «Советское государство и право» за 1940 год развернутую (и глубоко позитивную по тональности) рецензию на еще не вышедший в свет первый том[64]. Не исключено, что Сыромятников посодействовал возникновению интереса к трудам Воскресенского и в Институте истории АН СССР. Из собственноручного письма заместителя директора Института истории, А. М. Панкратовой, Николаю Воскресенскому от 15 июля 1940 года явствует, что незадолго до того состоялась встреча Николая Алексеевича с руководителями Института, после чего было принято решение включить «один том Вашей документации» в издательский план на 1941 год[65].

Со своей стороны, Воскресенский высоко оценил поддержку, оказанную ему Сыромятниковым. В частности, в последних строках «Археографического введения» к первому тому «Законодательных актов Петра Великого» он наименовал Бориса Ивановича «истинным избранником науки», выразив ему «сердечную признательность и благоговейное уважение»[66].

Таковым образом в 1940 году траектория судьбы привела Николая Воскресенского в тесное соприкосновение с Институтом права АН СССР. Возникший в марте 1925 года как Институт советского строительства при Коммунистической академии, Институт права (получивший это наименование в марте 1938 года) являлся тогда крупнейшим научным учреждением Союза ССР в области юриспруденции. В 1940 году в Институте числилось сорок пять научных сотрудников, среди которых было одиннадцать кандидатов и десять докторов наук, а также два академика и три члена-корреспондента АН СССР[67].

С 1937 по 1941 год пост директора Института права занимал А. Я. Вышинский. Недоброй памяти прокурор СССР времен Большого террора (на указанной должности он находился с марта 1935 года по май 1939-го), непосредственно причастный к множеству беззаконий, Андрей Вышинский являл собой далеко не одномерную фигуру. Выпускник юридического факультета Императорского университета св. Владимира 1913 года, едва не оставленный на факультете для подготовки к профессорскому званию, А. Я. Вышинский был не только выдающимся судебным оратором[68], но и серьезным ученым, автором вполне оригинальных трудов по уголовному процессу.

Как представляется, оказавшись во главе Института права, Андрей Януарьевич попытался превратить его в полноценное академическое учреждение (насколько это было в принципе возможно в тогдашних условиях). В этом отношении показателен «План научно-исследовательской работы Института права АН СССР на 1941 г.»[69]. Думается, если убрать из позиций Плана термины «советский», «социалистический», «коммунистический» и «колхозный», то в основной части подобный документ мог быть принят в начале ХХ века и на юридическом факультете любого императорского университета[70].

Судя по составу Ученого совета Института в 1944 году[71] – а этот состав за годы войны почти не менялся, – кадровая политика директора А. Я. Вышинского заключалась в привлечении в Институт, с одной стороны, проявивших склонность к интеллектуальной деятельности правоведов советской генерации, а с другой – ученых старшего поколения, знакомых с традициями дореволюционных научных школ (разумеется, чья лояльность властям не вызывала сомнений). Помимо иных лиц, в русле этой линии кадровой политики Андрея Януарьевича в Институт права был принят и былой сторонник Учредительного собрания Б. И. Сыромятников.

В числе мер по активизации научной деятельности Института в его структуре была создана приказом от 3 ноября 1938 года особая секция истории государства и права в составе шести научных сотрудников (включая и Сыромятникова). Заведующим секцией стал С. А. Голунский[72], а ее первое заседание состоялось 10 ноября. На заседании было принято, в частности, решение о создании «кабинета по истории государства и права»[73].

В марте 1940 года секция была преобразована в секцию теории и истории государства и права с гораздо более широкой тематикой исследований[74]. Наконец, в феврале 1941 года в составе секции теории и истории государства и права была сформирована группа по истории государства и права («историческая группа»), руководителем которой стал Б. И. Сыромятников[75]. Вскоре эта группа превратилась вновь в самостоятельную секцию.

Конечно, директор А. Я. Вышинский (обремененный с мая 1939 года еще и обязанностями заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР) вряд ли самолично вникал во все научно-издательские проекты Института. Так что вопрос об утверждении к печати труда Николая Воскресенского, вероятнее всего, с ним специально не обсуждался. Вместе с тем нельзя не признать, что само включение в план изданий Института права подготовленной Николаем Алексеевичем фундаментальной подборки актов первой четверти XVIII века объективно стало возможным именно вследствие тех перемен в Институте, инициатором которых выступил Андрей Вышинский.

Заказ на публикацию первого тома «Законодательных актов Петра Великого» был размещен в 1-й типографии Издательства АН СССР в Ленинграде. Верстку тома осуществили в 1941 году[76]. Но дальнейшее производство тиража было остановлено. Началась Великая Отечественная война. А вскоре Ленинград оказался в блокаде.


V

Ни Н. А. Воскресенский, ни его жена не эвакуировались. Продолжали работать, вынесли все тяготы и лишения пребывания в осажденном городе. Уже после войны, в письме Б. И. Сыромятникову от 12 августа 1946 года Николай Воскресенский скупо упомянет о голоде, который едва не «погубил меня и мою семью… во время блокады»[77]. Но семья Воскресенских не просто выживала.

В тяжелейшие блокадные месяцы Николай Алексеевич с Зинаидой Андреевной сумели подготовить к печати восемьдесят (!) авторских листов документов первой четверти XVIII века, дополнявших «Законодательные акты Петра Великого». Только за 1943 год Зинаида Воскресенская переписала свыше тысячи документов. На некоторых из них сохранились ее карандашные пометы: «Переписано во время обстрела Ленинграда 17/VII 43 г.», «Обстрел 3/IX 43 г. сильный», «Писано в обстрел 14/IX 43»[78].

Более того, в блокадные дни Николай Воскресенский взялся готовить исследовательский труд «Петр Великий как законодатель. Введение в изучение законодательных актов эпохи Петра I»[79]. На титульном листе черновой редакции значится: «Ленинград, 1943». А вот завершение работы над главой «Общественные, моральные, политические и религиозные воззрения Петра I» датировано августом 1942 года[80]. Думается, все основания имел Борис Сыромятников написать в октябре 1943 года, что продолжением исследовательских трудов во время блокады Николай Алексеевич заслужил «в полном смысле слова почетное имя героя научного труда»[81].

А ведь Николай Воскресенский продолжал еще и преподавать в школе! В производственной характеристике на учителя географии 1-й средней школы Куйбышевского района города Ленинграда Н. А. Воскресенского от 2 февраля 1943 года отмечалось, что он «хорошо знает свой предмет… Его учащиеся хорошо знают экономическую географию (фактический материал и карту)… Является воспитателем 9/в класса, которому уделяет большое внимание»[82]. За учительский труд в период блокады Николай Алексеевич был награжден медалью «За оборону Ленинграда», которая была ему вручена 15 февраля 1944 года[83].

Находясь в блокадном Ленинграде, Воскресенский удостоился и нового одобрения своих трудов со стороны историков. В изданном осенью 1942 года сборнике «Двадцать пять лет исторической науке в СССР» Николаю Алексеевичу оказалось уделено несколько вполне лестных строк. В частности, как отметила член-корреспондент АН СССР А. М. Панкратова, «Н.А. Воскресенский предпринял, казалось бы, непосильные для единичного исследователя розыски в государственном, сенатском и других архивах и обнаружил множество петровских бумаг-автографов, никем ранее не использованных…». Правда, не будучи детально знакома с работами Воскресенского, Анна Михайловна изрядно преувеличила количество подготовленных им томов «Законодательных актов Петра Великого», упомянув о «восьмитомном [!] издании документов о государственной деятельности Петра»[84].

Этот отзыв, хотя и был для Николая Алексеевича долгожданным, не мог повлечь за собой каких-либо перемен в его блокадной жизни. Однако уже на следующий год в судьбе ученого наметился очередной перелом к лучшему. И дело было не только в состоявшемся в январе 1943 года прорыве блокады и увеличении с 23 февраля норм продовольственного снабжения ленинградцев. И даже не в том, что 1 июня того же года Воскресенский был включен в состав новоучрежденной комиссии по изданию «Писем и бумаг Петра Великого» при Институте истории АН СССР[85].

На третьем году военного лихолетья в жизни 54-летнего Николая Воскресенского произошло еще одно событие. Ему суждено было наконец стать полноправным сотрудником научного учреждения. И здесь опять не обошлось без участия Б. И. Сыромятникова.

Вопрос о трудоустройстве Воскресенского в Институт права АН СССР обсуждался, вероятно, еще в 1940–1941 годах. Не исключено, что уже в 1941 году Борису Сыромятникову удалось достичь с руководством Института неких договоренностей относительно кандидатуры Николая Алексеевича. Хлопоты о принятии Воскресенского в Институт права Борис Иванович возобновил, по всей очевидности, сразу же после возвращения в апреле 1943 года из эвакуации[86]. В итоге на основании рекомендации Сыромятникова приказом от 27 августа 1943 года № 52 Николай Алексеевич был зачислен в штат Института на должность старшего научного сотрудника с 1 сентября 1943 года – с правом проживания в Ленинграде для работы в архивах и завершения научных трудов[87].

Едва оправившийся от тягот блокады, Николай Воскресенский активно включился в научную жизнь Института права. Известно, что в 1943 году он выступил на заседании секции истории государства и права с докладом «Законодательство Петра Великого о крестьянах»[88].

Сохранились также датированные 2 сентября 1943 года тезисы доклада Николая Алексеевича на тему «Военное законодательство Петра I и влияние ее на общегосударственные законы, на гражданский правопорядок»[89]. Нет сомнений, что речь шла еще об одном выступлении Воскресенского на заседании секции истории государства и права. Однако когда именно был заслушан этот доклад (и был ли он вообще заслушан), выяснить к настоящему времени не удалось. Зато не вызывает сомнений, что 26 июня 1944 года в Институте права АН СССР состоялось выступление Николая Алексеевича на тему «Уголовное законодательство в политике Петра Великого». Согласно благополучно сохранившемуся явочному листу, на этом докладе присутствовало пятнадцать человек[90].

Принятие Николая Воскресенского в Институт не могло не поставить на повестку дня вопрос о защите им диссертации. Вопрос этот был поднят параллельно Б. И. Сыромятниковым и сотрудником секции истории государства и права С. А. Покровским осенью 1943 года. И первоначально речь зашла о представлении работ Николая Алексеевича на соискание ученой степени доктора юридических наук.

В начале октября 1943 года Борис Сыромятников и Серафим Покровский представили руководству Института свои отзывы о трудах Воскресенского[91]. В обоих отзывах давалась характеристика трехтомнику «Законодательные акты Петра Великого» (к тому времени переименованному в «Законодательные акты Петра I»). По смыслу отзывов, предлагалось, чтобы ученая степень была присвоена Николаю Воскресенскому по совокупности научных работ, без представления собственно диссертации – что являлось вполне распространенной практикой того времени[92].

Не вполне ясно, отчего в 1943 году речь зашла о представлении на защиту подготовленного Воскресенским сборника документов, а не его упомянутого выше исследования «Петр Великий как законодатель. Введение в изучение законодательных актов эпохи Петра I». По всей вероятности, степень готовности исследования была сочтена недостаточной (очень возможно, что и самим Николаем Алексеевичем).

Научный сотрудник Серафим Покровский выступил с отзывом отнюдь не случайно. В то время он углубленно занимался (подобно Сыромятникову) тематикой XVIII века. Как раз в 1943 году С. А. Покровский завершал подготовку 505-страничной (!) кандидатской диссертации «Абсолютная монархия в России XVIII века», третья глава которой была посвящена петровским преобразованиям[93].

Примечательно, что С. А. Покровский разделял (хотя в его случае неясно, насколько искренно) мнение о Петре I как о выдающемся историческом деятеле. В опубликованной в 1943 году рецензии на монографию «“Регулярное” государство Петра Первого и его идеология» Серафим Александрович отметил, в частности, что «самая личность Петра… была неповторимым и исключительным явлением в истории феодально-абсолютистской Европы. Всесторонне образованный, полный кипучей энергии… человек глубокого государственного ума, крепко веривший в неисчерпаемые силы и непобедимость русского народа, Петр намного опередил свое время в понимании задач русского государства»[94]. Что и говорить, целый кружок поклонников Петра I сложился в 1943 году в стенах Института права АН СССР…

Весьма положительный отзыв на работу Николая Воскресенского С. А. Покровский резюмировал утверждением, что «общественно-политическая заслуга Н. А. Воскресенского состоит в том, что он впервые исчерпывающе раскрыл один из славных периодов нашей отечественной истории…». В связи с этим Серафим Покровский предложил присвоить никогда не преподававшему в высших учебных заведениях Николаю Алексеевичу не только докторскую степень, но и ученое звание профессора «по курсу “История государства и права СССР”»[95].

Со своей стороны, в «Отзыве о труде Н. А. Воскресенского» Б. И. Сыромятников акцентировал внимание, прежде всего, на исследовательском аспекте труда Николая Алексеевича. По мнению Бориса Ивановича, «Законодательные акты…» явили собой «настоящее научное исследование по истории Петровского законодательства». В данном случае крупнейшим достижением Воскресенского автор отзыва счел «раскрытие… тайны Петровской законодательной лаборатории»[96]. Однако вскоре вопрос о защите Н. А. Воскресенского оказался решен совсем по-иному.


VI

Что именно побудило руководство Института права отказаться рассматривать вопрос о присуждении Воскресенскому докторской степени, понять сегодня затруднительно. Возможно, в Ученом совете Института пришли к выводу, что трехтомник документов не носит все же в необходимой мере исследовательского характера, не соответствует требованиям, предъявляемым к диссертациям на соискание ученой степени доктора юридических наук. А может, органически чуткие к колебаниям идеологической конъюнктуры, руководители Института посчитали тему о законотворческой деятельности Петра I неподходящей для вынесения на докторскую защиту?

Основанием для опасений могла послужить критика монографии Б. И. Сыромятникова «“Регулярное” государство Петра Первого и его идеология», прозвучавшая в письме А. М. Панкратовой секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову от 2 марта 1944 года[97], а также в записке Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) от 18 мая того же года, грозно озаглавленной «О настроениях великодержавного шовинизма среди части историков»[98]. Наконец, нелицеприятные суждения о монографии Борису Сыромятникову довелось выслушать (правда, исключительно от коллег-историков) на совещании в ЦК ВКП(б) по проблемам изучения истории СССР, состоявшемся в первой половине июня 1944 года[99]. Впрочем, никакого руководящего партийного документа по итогам совещания издано не было[100] и положение Сыромятникова в Институте права никак не поколебалось[101].

Нельзя исключить, что на докторскую степень по какой-то причине решил не претендовать сам Воскресенский. По крайней мере, в новом отзыве на работу Николая Алексеевича, подготовленном в мае 1944 года, Борис Сыромятников подчеркнул, что «только исключительная личная скромность автора… могла побудить его представить подобное произведение [“Законодательные акты Петра I”] на соискание ученой степени кандидата»[102]. Наконец, вполне вероятным представляется тот вариант, что было решено для начала вынести на кандидатскую защиту подготовленный Николаем Воскресенским сборник документов, а затем, в скором времени, его доработанное исследование – на докторскую. Как бы то ни было, но к лету 1944 года определилось, что Николаю Алексеевичу предстоит защита на соискание ученой степени кандидата юридических наук.

Далее возникал вопрос о выборе оппонентов. С одним из них было все ясно: кандидатура Б. И. Сыромятникова, по всей очевидности, воспринималась как сама собой разумевшаяся. Со вторым оппонентом было уже сложнее.

Наиболее логичным, конечно, было пригласить на оппонирование профессора Московского юридического института С. В. Юшкова, являвшегося не только выдающимся историком русского права, но и весьма опытным источниковедом. Однако в 1944 году Серафим Юшков находился в крайне обостренных отношениях с Борисом Сыромятниковым. В «“Регулярном” государстве Петра Первого…» Борис Иванович не просто подверг учебное пособие Юшкова по истории государства и права СССР резкой критике, но и обвинил коллегу в плагиатных заимствованиях из дореволюционного учебника В. Н. Латкина[103].

Серафим Владимирович не остался в долгу, подготовив (совместно с В. И. Лебедевым[104]) крайне отрицательную рецензию на «“Регулярное” государство Петра Первого…»[105]. В числе прочего авторы рецензии обвинили Сыромятникова в том, что он представил Петра I «учеником немецких публицистов Лейбница, Пуфендорфа и Вольфа», «как деятеля, рукой которого водили главным образом немецкие теоретики»[106]. В обстановке военного времени подобные формулировки звучали угрожающе и вполне могли вывести ситуацию, мягко говоря, далеко за рамки научной дискуссии. В подобном контексте приглашение С. В. Юшкова оппонентом на защиту в Институт права, конечно, исключалось.

Поэтому не приходится удивляться, что вопрос со вторым оппонентом был разрешен по-иному. Несомненно, приняв во внимание то обстоятельство, что представленная работа Воскресенского имела значительную археографическую компоненту, руководство Института решило привлечь к оппонированию «чистого» историка. В итоге вторым оппонентом соискателю Николаю Воскресенскому был приглашен старший научный сотрудник Института истории АН СССР доктор исторических наук А. И. Андреев. В качестве неофициальных оппонентов были определены кандидат исторических наук доцент С. Ф. Айнберг-Загряцкова и С. А. Покровский[107].

К 1944 году Александр Андреев прошел весьма непростой жизненный путь[108]. Двумя годами старше Николая Воскресенского, коренной петербуржец, Александр Игнатьевич был выходцем из бедной семьи. Многолетняя стесненность в средствах привела к тому, что обучение Андреева в Императорском Санкт-Петербургском университете изрядно затянулось: поступив на историко-филологический факультет в 1907 году, формально он окончил курс лишь в 1916-м.

Однако материальные затруднения никоим образом не сказались на качестве полученного Александром Андреевым образования. Он прошел великолепную научную школу под руководством А. С. Лаппо-Данилевского и А. Е. Преснякова, уже в 1913 году был привлечен к подготовке многотомного издания «Грамоты Коллегии экономии». С 1921 года Андреев являлся бессменным ученым секретарем Археографической комиссии АН. Молодой исследователь много печатался, достаточно рано завоевал признание в научной среде, вошел в окружение С. Ф. Платонова.

Все это оборвалось в одночасье на исходе 1920-х: 24 октября 1929 года Александр Игнатьевич был арестован органами ОГПУ в рамках «академического дела». В 1931 году, 8 августа, коллегия ОГПУ при СНК СССР приговорила его к пяти годам ссылки в город Енисейск Красноярского края[109]. Будучи освобожден из ссылки в ноябре 1934-го, Александр Андреев вернулся в Ленинград в апреле 1935 года.

Невзирая на все трудности, проблемы с регистрацией, повседневно ощутимую шаткость положения бывшего осужденного[110], Александр Игнатьевич возобновил активную научную деятельность. Работал в Институте народов Севера, Институте этнографии, Ленинградском отделении Института истории (с 1936 года). В 1940 году с большим успехом защитил докторскую диссертацию «Очерки по источниковедению Сибири XVII–XVIII вв.».

Какое-то время Александр Игнатьевич прожил и в блокадном Ленинграде. Правда, в отличие от Н. А. Воскресенского, он сумел в 1942 году эвакуироваться – сначала в Казань, затем в Ташкент. Еще находясь в эвакуации, был приглашен в Институт истории в Москву. В 1943 году Александр Андреев также возглавил кафедру вспомогательных исторических дисциплин Московского государственного историко-архивного института. Опытнейший источниковед и знаток истории России XVIII века, Андреев, как мало кто другой в то время, был способен оценить труд Воскресенского не только с научной, но и – особенно – с археографической стороны.

Вот такое переплетение обстоятельств и линий судеб привело к появлению в газете «Вечерняя Москва» объявления о защите «старшим научным сотрудником Воскресенским» диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук на тему «Законодательные акты Петра Великого». В назначенное время 21 июля 1944 года Николай Алексеевич предстал перед членами Ученого совета Института права АН СССР.


VII

Что же за людям предстояло решать вопрос о присуждении Николаю Воскресенскому ученой степени кандидата юридических наук? И кто из них был в состоянии надлежаще оценить представленную диссертантом работу? Согласно материалам диссертационного дела, на защите Воскресенского присутствовало тринадцать из восемнадцати членов Ученого совета Института[111].

При всем многообразии жизненных путей и научных специализаций членов Совета, собравшихся на заседание 21 июля 1944 года, этих людей можно было бы разделить на две группы. В одной были представлены ученые старшего поколения, получившие образование еще в университетах Российской империи, успевшие духовно сформироваться в пространстве дореволюционных академических традиций. В другой – более молодые по возрасту правоведы уже советской фо


убрать рекламу




убрать рекламу



рмации. Из числа «старых специалистов» (1873–1890 годов рождения) на защите Николая Воскресенского присутствовали М. М. Агарков, В. Н. Дурденевский, С. Ф. Кечекьян, Н. Н. Полянский, С. М. Потапов и Б. И. Сыромятников[112]. Из числа «молодых кадров» (1900–1905 годов рождения) – Н. Д. Дурманов, М. П. Карева, И. Д. Левин, Б. С. Маньковский и С. А. Покровский.

Особняком среди членов Совета стояла фигура его председателя, директора Института права И. П. Трайнина (1886 года рождения) – одного из немногих профессиональных революционеров, переживших Большой террор, бывшего политэмигранта, члена РСДРП(б) с 1904 года[113]. Дело в том, что Илья Трайнин не имел не только юридического, но и даже среднего образования. Как отмечал Илья Павлович в автобиографии от января 1940 года, в юности он «учился в низшей школе, которую не кончил….Больше учился самостоятельно, много читал». Профессиональная же его подготовка ограничилась освоением профессии маляра[114]. Впрочем, отсутствие систематического образования (равно как и работ, имеющих научное значение) никак не повлияло на академическую карьеру Трайнина: в январе 1936 года ему была присвоена ученая степень доктора юридических наук (естественно, без защиты диссертации), в январе 1939-го он был избран академиком АН СССР по отделению экономики и права, а в 1942-м – стал директором Института права АН СССР.

В отличие от директора, И. П. Трайнина, все члены Ученого совета из числа «старых специалистов» успешно окончили сначала классические гимназии, а затем юридические факультеты университетов (В. Н. Дурденевский, С. Ф. Кечекьян, Н. Н. Полянский и Б. И. Сыромятников – Императорского Московского; М. М. Агарков – Императорского Казанского). Более того, все «старые специалисты» (за исключением С. М. Потапова) некогда были оставлены при различных правовых кафедрах для подготовки к профессорскому званию, в связи с чем они прошли стажировки в университетах Франции и Германии. Что касается старейшего члена Совета, Сергея Потапова (1873 года рождения), то он хотя и не был оставлен при кафедре по окончании университета, но впоследствии дважды стажировался – по направлению Министерства юстиции – в Швейцарии и Франции у известных криминалистов, Р. Рейсса и А. Бертильона[115]. Примечательно, что в Институте права Сергей Михайлович заведовал криминалистической лабораторией (им же и организованной) – т. е. занимал по существу ту же должность, что и перед революцией.

И, хотя специалистами в области истории государства и права среди членов Ученого совета старшего поколения в 1944 году являлись только Борис Сыромятников и Степан Кечекьян, ситуации для Н. А. Воскресенского это не меняло. Невзирая на различия в исследовательской специализации, все «старики» из состава Совета – благодаря обучению в дореволюционных гимназиях и университетах – получили не только фундаментальную правовую, но и разностороннюю общегуманитарную подготовку. Не вызывает сомнений, что на заседании Совета 21 июля 1944 года эти люди были способны в полной мере оценить научный уровень предложенного их вниманию труда Николая Воскресенского.

Сложнее было с «молодыми кадрами». И дело было не только в возможных изъянах их общеобразовательного уровня. В конце концов, по меньшей мере двое из членов Ученого совета младшего поколения (Н. Д. Дурманов и И. Д. Левин) успели поучиться и в гимназиях. Все «молодые» имели высшее образование – юридическое или философское (И. Д. Левин). Николай Дурманов и Марина Карева прошли также подготовку в аспирантуре.

Более того, если принимать во внимание столь актуальный сегодня показатель, как уровень «остепененности» научно-педагогических кадров, то он в группе «молодых» Ученого совета был заметно выше, чем среди «старых специалистов». К 1944 году степень доктора юридических наук имели Б. С. Маньковский, Н. Д. Дурманов (по уголовному праву) и И. Д. Левин (по государственному праву). Наконец, нельзя не отметить, что Борис Маньковский и Николай Дурманов имели опубликованные до войны работы по истории уголовного законодательства и уголовно-правовой мысли[116], а значит, испытывали определенный интерес к историко-правовой тематике.

Основная проблема с «молодыми кадрами» заключалась, думается, в том, что, получив образование в 1920‐е годы, в условиях обрисованного выше целенаправленного разрушения дореволюционных академических традиций, они были почти не способны ощутить грань между наукой и не-наукой, между исследовательским и публицистическим, агитационным текстом. Тем более что агитационные тексты некоторые будущие члены Ученого совета Института писали в свое время более чем охотно.

Например, по данным электронного каталога Российской национальной библиотеки, первыми опубликованными трудами М. П. Каревой (1905 года рождения) явились вышедшие в свет в 1932 году 123-страничная работа «Шефство и соцсовместительство» и 32-страничная брошюра «СССР – страна пролетарской диктатуры – ударная бригада международного пролетариата: материалы для докладчиков и беседчиков к IX годовщине Конституции СССР» (в соавторстве). Следующий, 40-страничный труд Марины Каревой именовался «Ленинское учение о государстве, праве и диктатуре пролетариата» и был выпущен в 1933 году Центральными заочными курсами советского права при Московском институте советского права имени П. И. Стучки. Приняв во внимание тематику этих работ, не приходится удивляться тому, что ученая степень кандидата юридических наук была присуждена Марине Павловне в 1935 году без защиты диссертации[117].

Со сходных по жанру сочинений начал научно-педагогическую деятельность и одногодок Каревой, С. А. Покровский. Учитывая, что Серафим Александрович сыграл в истории с защитой Воскресенского достаточно заметную роль, на обстоятельствах его жизненного пути имеет смысл остановиться несколько подробнее[118].

Уроженец города Тулы, не получивший, судя по всему, даже среднего образования, Серафим Покровский преуспел в качестве преподавателя марксистско-ленинских дисциплин. В 1924 году, будучи еще девятнадцати лет от роду, Серафим Александрович начал вести занятия по истории РКП(б) в Ленинградском институте гражданских инженеров. Как можно понять из электронного каталога Российской национальной библиотеки, первыми печатными работами С. А. Покровского стали опубликованные в 1927 году брошюры «Вопросы китайской революции» и «Троцкизм прежде и теперь». Вслед за этим Серафим Александрович подготовил капитальный 353-страничный труд «Теория пролетарской революции», вышедший в 1930–1931 годах в Ленинграде тремя изданиями общим тиражом 40 тыс. (!) экземпляров.

Столь активная творческая деятельность органически сочеталась со вполне успешной карьерой С. А. Покровского: в начале 1930-х он уже возглавил кафедру ленинизма в Ленинградском текстильном институте Наркомата легкой промышленности, а также стал ученым секретарем Высших библиотечных курсов при Публичной библиотеке. Примечательно, что в мае 1927 года только что вступивший в ВКП(б) Серафим Покровский затеял переписку с И. В. Сталиным. И не просто затеял, а взялся даже полемизировать с главой партии и государства по отдельным историко-революционным вопросам.

Как ни покажется сегодня неожиданным, но 27 мая и 23 июня 1927 года Иосиф Виссарионович нашел время ответить молодому коммунисту двумя письмами, первое из которых (весьма пространное по объему) оказалось выдержано во вполне мирной разъяснительно-увещевательной тональности[119]. Правда, уже во втором письме потерявший терпение генеральный секретарь ЦК ВКП(б) назвал Серафима Александровича «самовлюбленным нахалом, ставящим интересы своей “персоны” выше интересов истины», добавив, что тот обладает «нахальством невежды и самодовольством ограниченного эквилибристика», который «бесцеремонно переворачивает вещи вверх ногами»[120]. Эти уничижительные реплики вождя не имели, однако, для С. А. Покровского никаких последствий.

Гром грянул для Серафима Александровича в январе 1934 года, когда он был арестован по обвинению в создании подпольного антипартийного кружка. 3 марта того же года Особое совещание при ОГПУ СССР приговорило С. А. Покровского к трехлетней ссылке в Уфу. В том же месяце его исключили из партии.

В то время после таких эпизодов в биографии карьеру возобновляли редко. Однако у Серафима Покровского это получилось. Освободившись из ссылки в январе 1937 года, не будучи реабилитированным[121], он уже в 1938-м оказался на должности профессора во Всесоюзной академии внешней торговли, а в октябре 1942 года был принят (первоначально внештатным сотрудником) в Институт права АН СССР[122]. В тогдашних условиях подобное было возможно разве что при чьем-то могущественном содействии. Или при содействии могущественного ведомства. Несложно догадаться, какого именно.

Оказанное ему содействие в трудоустройстве и восстановлении в партии Серафим Александрович отрабатывал сполна. Причем не только как информатор. В начале 1950‐х годов он сыграл роковую роль в судьбе выпускника аспирантуры Института права, процессуалиста В. Я. Лившица.

Профессору С. А. Покровскому удалось не только войти в доверие к молодому коллеге, но и спровоцировать его на резкие антисоветские высказывания (в том числе в адрес Сталина)[123]. В итоге 3 октября 1952 года Валентина Лившица арестовали. Следствие было недолгим[124].

27 декабря 1952 года по обвинению в контрреволюционной и террористической деятельности военный трибунал Московского военного округа осудил Валентина Яковлевича к расстрелу[125]. 6 февраля следующего года приговор был приведен в исполнение[126]. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 15 октября 1959 года В. Я. Лившиц был реабилитирован «за отсутствием состава преступления»[127]. В этом определении, помимо прочего, была отмечена и провокаторская деятельность С. А. Покровского.

Но все это было уже позже. А в 1943–1944 годах сотрудник секции истории государства и права Института права Серафим Покровский неизменно выступал в поддержку Н. А. Воскресенского. И был среди «молодых кадров» Ученого совета наиболее сведущим специалистом в истории отечественного государства и права.

Мотивы, по которым Серафим Александрович взялся поддерживать Николая Алексеевича, установить в точности теперь вряд ли возможно. Наличие у него какого-то провокаторского замысла в отношении Воскресенского представляется крайне маловероятным. Николай Воскресенский был, с одной стороны, слишком безвестен, а с другой – совершенно аполитичен. По всей очевидности, в данном случае С. А. Покровский или выполнял просьбу своего «патрона», Бориса Сыромятникова, или рассчитывал на собственное дальнейшее сотрудничество с Николаем Алексеевичем в рамках какого-нибудь проекта по изучению истории государства и права России XVIII века. Несмотря на негласную деятельность и неистребимую склонность чутко улавливать идеологическую конъюнктуру, Серафим Покровский являлся вполне активным исследователем[128].

Возвращаясь к «молодым кадрам» из состава Ученого совета Института права, остается констатировать, что, в отличие от своих старших коллег, не все из них были способны в полной мере оценить научную значимость представленного на защиту труда Воскресенского. Это создавало вроде бы не лучшую предпосылку для исхода голосования. Однако «молодые кадры» были уже достаточно приучены к советской производственной дисциплине, дореволюционные академические свободы являлись для них малознакомой фикцией. И если уж руководство Института одобрило проведение защиты диссертации старшим научным сотрудником Николаем Воскресенским, то «кидать черные шары» не было никакого резона.


VIII

Процедура защиты диссертации в 1944 году ничем особенно не отличалась от современной. Вступительное слово председателя Совета, зачитывание данных о диссертанте, выступление диссертанта, выступления оппонентов, выступления желающих поучаствовать в прениях, ответы диссертанта на поступившие замечания, тайное голосование и оглашение его итогов. Согласно стенограмме, Николай Алексеевич выступил кратко, изложив двенадцать «тезисов»[129], после чего слово было предоставлено Б. И. Сыромятникову, а затем А. И. Андрееву.

Озвученные 21 июля 1944 года «тезисы» Николая Воскресенского носили преимущественно источниковедческий характер. По существу, это было адаптированное к процедуре защиты сокращенное изложение пространного «Археографического введения» к первому тому «Законодательных актов Петра I»[130] (тогда еще не вышедшему в свет). Красной нитью сквозь «тезисы» проходила мысль о необходимости ввести в научный оборот весь объем документов, связанных с правотворчеством первого российского императора. Наряду с этим Николай Воскресенский критиковал «Полное собрание законов Российской империи с 1830 года» (Первое Полное собрание законов) – за неполноту и многочисленные неточности в воспроизведении помещенных в нем нормативных актов.

Единственным в полной мере историко-правовым по содержанию тезисом был двенадцатый, в котором Николай Алексеевич суммировал наблюдения о деятельности первого российского императора как законодателя. В частности, диссертант отметил, что «законодательство Петра I… было творчеством серьезным, вдумчивым, продолжительным по времени и точно соответствовавшим потребностям и нуждам русской жизни; оно было плодом русской мысли и национальным по существу»[131].

В свою очередь, оппонентский отзыв Сыромятникова[132] также отчасти восходил к его предисловию к первому тому «Законодательных актов Петра I», к его упоминавшейся рецензии 1940 года и к его же отзыву от 4 октября 1943 года. По сравнению с предисловием и рецензией в отзыве была заметно усилена комплиментарная часть. Резюмировав достижения соискателя, Борис Иванович выдвинул смелое предложение: «Труд Воскресенского вполне достоин представления его на премию имени И. В. Сталина»[133].

Что касается замечаний, то Сыромятников (повторив в данном случае соответствующие фрагменты предисловия и рецензии) выразил, в первую очередь, несогласие с критикой Николаем Воскресенским Первого Полного собрания законов. Здесь Борис Иванович привел ряд вполне убедительных доводов историко-правового характера. В частности, отметил, что «Полное собрание законов…» являлось не научным изданием, а «преследовало чисто практические цели подготовки кодификации русского законодательства в виде систематического Свода законов»[134].

В противоположность Сыромятникову, отзыв и выступление Андреева[135] были значительно более критичными по отношению к диссертанту. Разумеется, в самых общих словах Александр Андреев не мог не признать значимость проделанной Николаем Алексеевичем работы: «С упорством и непреклонностью, достойными подражания… он вел свою работу по собиранию и изучению законодательных актов Петра I»[136]. Но далее Александр Игнатьевич осыпал Воскресенского градом критических замечаний.

Массив этих критических замечаний можно разделить на четыре группы. Во-первых, Андреев упрекнул Воскресенского в том, что тот упустил из виду необходимость просмотреть материалы так называемого «Меншиковского архива». Во-вторых – в том, что он нигде не сослался на более ранние публикации выявленных им актов, вообще проигнорировал труды предшествующих авторов («странным и непонятным является молчание Н. А. Воскресенского о своих предшественниках»[137]).

В-третьих, Александр Андреев подробно остановился на том, что Николай Воскресенский самочинно выработал глубоко неверные, с его, Андреева, точки зрения, правила публикации исторических документов. В-четвертых, оппонент выявил в первом томе «Законодательных актов Петра I» некоторое количество ошибок в текстах конкретных документов. Однако, несмотря на все обилие критики в адрес Николая Воскресенского, в заключение Андреев (и в отзыве, и в выступлении) высказался за присвоение ему ученой степени кандидата юридических наук[138].

Органическим продолжением выступления Александра Андреева явилось следующее выступление – доцента С. Ф. Айнберг-Загряцковой, целиком состоявшее (как и ее отзыв) из замечаний соискателю[139]. Правда, в отличие от Александра Игнатьевича, она ограничилась критикой исключительно публикаторских приемов Воскресенского. По существу, все выступление Айнберг-Загряцковой свелось к мелочным придиркам к текстам подготовленных Николаем Воскресенским конкретных документов. Впрочем, в конце острокритичной речи, мимоходом признав «огромный труд», предпринятый Николаем Алексеевичем, Айнберг-Загряцкова все же высказалась за присвоение ему кандидатской степени[140].

За Воскресенского вступился Серафим Покровский. В своей краткой речи[141] Серафим Александрович возразил, прежде всего, А. И. Андрееву. В частности, Покровский акцентировал внимание на значении подготовленных Николаем Воскресенским материалов для будущих историко-правовых исследований, выразив уверенность, что «Законодательные акты Петра I» «послужат краеугольным камнем для многочисленнейших диссертаций нашей молодежи, которая с благодарностью будет обращаться к этому монументальному труду»[142].

Затем слово вновь предоставили диссертанту[143]. Время было уже позднее (все же защита началась в восемнадцать часов), Николай Алексеевич явственно волновался, говорил несколько сумбурно, иногда, вероятно, совсем торопливо (в записи его выступления имеется ряд несомненных пропусков). Начал с выражения признательности Б. И. Сыромятникову, отметил, что «все свои положения я проверяю тем, что сказал Борис Иванович».

А. И. Андрееву Николай Алексеевич, разумеется, возражал. Местами не особенно убедительно. Например, замечание Александра Игнатьевича об отсутствии ссылок на предшественников парировал тем доводом, что хорошо знает их труды, что располагает внушительной личной библиотекой «квалифицированных историко-юридических сочинений». Под конец выступления заявил: «Я считаю, что мною сделано много такого, что даже многим не приходило в голову, и только потому, что я долго читал, вдумывался»[144].

На этом прения по диссертации Н. А. Воскресенского завершились. Была избрана счетная комиссия в составе С. Ф. Кечекьяна, С. А. Покровского и В. Р. Якубсона. Затем были розданы бюллетени. Наконец, председатель счетной комиссии Степан Кечекьян огласил результаты голосования.

Как явствует из протокола счетной комиссии, за присуждение Н. А. Воскресенскому степени кандидата юридических наук все присутствовавшие на заседании члены Ученого совета Института права проголосовали единогласно[145]. И «старые специалисты», и «молодые кадры». Несмотря на обилие замечаний выдающегося источниковеда А. И. Андреева и безвестного доцента С. Ф. Айнберг-Загряцковой.

Согласно стенограмме, оглашение результатов голосования было встречено аплодисментами[146]. Неделю спустя, 28 июля 1944 года, Николай Алексеевич получил на руки экземпляр постановления Ученого совета Института права от 21 июля 1944 года № 387 о присвоении ему степени кандидата юридических наук[147]. Таковым образом, по странному изгибу судьбы, на протяжении долгих лет отторгавшийся историческим ученым сообществом Николай Воскресенский оказался окончательно (и более охотно) принят в среду правоведов.


IX

Жизнь Николая Алексеевича наконец наладилась. Он обрел долгожданный статус научного работника, его труды начали получать пусть и ограниченное, но признание. В № 4 «Исторического журнала» за 1944 год еще не изданные тома «Законодательных актов Петра Великого» удостоились весьма лестной оценки со стороны виднейшего источниковеда – С. Н. Валка. В частности, Сигизмунд Валк отметил, что «выход в свет всех томов этого грандиозного труда будет крупнейшим явлением для всей петровской литературы»[148].

А впереди, на горизонте Николая Воскресенского маячили новые перспективы. В уже упоминавшемся информационном сообщении секции истории государства и права Института права, опубликованном в сентябре 1944 года, сообщалось о скором завершении подготовки старшим научным сотрудником Н. А. Воскресенским докторской диссертации «Петр I как законодатель»[149]. Не вызывает сомнений, что речь шла о завершении Николаем Алексеевичем работы над трудом «Петр Великий как законодатель. Введение в изучение законодательных актов эпохи Петра I».

В следующем, победном 1945 году завершилась эпопея с изданием первого тома «Законодательных актов Петра I». Трехтысячный тираж (подписанный в печать 7 мая) вышел наконец в свет. Сразу вслед за публикацией появилась и рецензия на нее, подготовленная С. А. Покровским[150].

Начав, как надлежало, с цитирования мудрых суждений И. В. Сталина и В. И. Ленина и с выпадов в адрес «немецких шовинистических историков» Ф. Штейна и Э. Тобина, Серафим Александрович охарактеризовал труд Воскресенского весьма благожелательно. Автор рецензии акцентировал внимание на том значительном вкладе, который Николай Воскресенский внес в изучение законотворческого процесса в России первой четверти XVIII века, и попутно наименовал Петра I «великим государственным деятелем». В заключение Серафим Покровский назвал труд Николая Алексеевича «образцом издания памятников» и выразил пожелание скорейшего издания остальных томов «Законодательных актов Петра I»[151].

Теперь Воскресенскому предстояло хлопотать о сдаче в печать новых томов «Законодательных актов…», а также завершать работу над уже анонсированной докторской диссертацией. В «Издательском плане сектора истории государства и права» 1945 года под № 1 фигурировали второй и третий тома «Законодательных актов…» (с пометой «подг[отовлены] к печати»). Под № 11 в том же плане значилась монография Николая Воскресенского «Петр I как законодатель». Ее объем был обозначен в двадцать пять печатных листов, срок готовности – первый квартал 1946 года[152].

Над окончательным вариантом текста докторской, основной раздел которой был написан в тяжелейшие дни блокады Ленинграда, Воскресенский трудился, по всей очевидности, на протяжении всего 1945 года и первых месяцев 1946-го. Благо не приходилось более отвлекаться на занятия в школе. Итогом протянувшихся на двадцать с лишним лет ученых изысканий Николая Воскресенского явился 719-листовой фолиант, получивший заглавие «Петр Великий как законодатель. Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века» и аккуратнейше переписанный набело верной помощницей Зинаидой Андреевной[153].

В отличие от «Законодательных актов Петра I» и «Петра Великого в его автографах» состоявший из двенадцати глав «Петр Великий как законодатель» представлял собой всецело исследовательский текст, в равной мере подходивший как для представления в качестве докторской диссертации, так и для издания в виде монографии. Это был венец научной деятельности Николая Воскресенского, итог его подвижнических усилий по изучению законодательного наследия Петра I[154].

На основании уникально широкого круга архивных материалов, неустанно собиравшихся на протяжении четверти века, Воскресенский целостно, всесторонне и детально воссоздал все стадии законотворческого процесса в России первой четверти XVIII века – от законодательной инициативы до обнародования закона. В этой фундаментальной работе оказались подробно рассмотрены вопросы о субъекте законодательной инициативы, о круге должностных лиц и органов власти, привлекавшихся к выработке законопроектов, о масштабе и характере использования в законотворческой деятельности актов иностранного законодательства, о практике законосовещательной деятельности Правительствующего сената, о порядке обсуждения законопроектов.

Особенно значительное внимание в монографии Николай Алексеевич уделил участию в законотворческом процессе царя и императора Петра I. Ученый сумел всесторонне показать роль монарха-реформатора в инициировании, обсуждении и принятии законов, выявить меру его творческого участия в выработке различных законопроектов. В этом отношении монографический труд Воскресенского окончательно раскрывал, по формулировке Бориса Сыромятникова 1943 года, «тайну Петровской законодательной лаборатории». Наконец, Николай Воскресенский впервые систематически охарактеризовал политико-правовые воззрения первого российского императора.

Разумеется, итоговый труд Николая Алексеевича оказался не свободен от ряда недостатков. Прежде всего, следует отметить, что не прошедший классической научной школы Воскресенский не подготовил ни историографического обзора, ни общего заключения[155] – тех элементов фундаментальных исторических и историко-правовых исследований, которые являлись общеобязательными уже с последней трети XIX века. Сосредоточившись на самостоятельном изучении архивных документов, Николай Алексеевич не учел ряда серьезных работ предшественников по своей теме (особенно П. О. Бобровского, П. В. Верховского и В. Н. Латкина[156]).

Что касается собственно законотворческой проблематики, то здесь Воскресенский вовсе обошел вниманием вопрос о систематизации законодательства. И, хотя означенный вопрос оставался во второй четверти ХХ века еще слабо разработанным в теоретическом отношении, он являлся существенной и неотъемлемой частью рассматриваемой Николаем Алексеевичем темы.

Слишком бегло коснулся ученый и немаловажного сюжета о такой введенной Петром I новаторской форме обнародования нормативных актов, как их обязательная типографская публикация[157]. Этот изъян труда Воскресенского тем более труднообъясним, если учесть, что самые обширные коллекции типографских публикаций нормативных актов первой четверти XVIII века к 1920-м годам отложились в фондах Государственной Публичной библиотеки и Библиотеки Академии наук, располагавшихся в Петрограде/Ленинграде. И уж совсем загадочно, отчего Николай Алексеевич не посвятил в монографии ни единой строки рассмотрению основополагающего именного указа от 16 марта 1714 года об обязательной публикации нормативных актов, вошедшего в состав досконально ему известного «Полного собрания законов Российской империи с 1649 года»[158].

Наиболее же серьезным недочетом монографии Воскресенского необходимо признать крайний недостаток в ней сведений об Уложенной комиссии 1720 года, деятельность которой была впервые освещена (хотя и обзорно) еще в магистерской диссертации В. Н. Латкина 1887 года[159]. Что касается диссертационной монографии Василия Латкина, то о ее существовании не особенно внимательный к работам предшественников Воскресенский, судя по всему, попросту не знал. Однако в монографии «Петр Великий как законодатель» имеется около десяти ссылок на «Архив Государственного Совета, Кодиф[икационный] отд[ел]»[160].

Наличие этих ссылок означает, что Николай Воскресенский обращался к материалам нынешнего фонда 342 «Уложенные комиссии» Российского государственного архива древних актов, в котором компактно осели протоколы и законопроектные акты Уложенной комиссии 1720 года (включая грандиозный проект Уложения Российского государства 1723–1726 годов). Отчего Николай Алексеевич оставил без всякого внимания названную подборку документов, остается только гадать. Хотя непосредственного участия в деятельности Комиссии Петр I не принимал, среди ее материалов сохранилось множество документов, непосредственно относящихся к теме монографии.

Не стоит забывать и того обстоятельства, что Николай Воскресенский стал отнюдь не последним исследователем, кто обратился к изысканиям по истории законотворческого процесса России первой четверти XVIII века. На протяжении второй половины ХХ – начала ХХI века ряд отечественных и зарубежных ученых вполне углубленно затронули сюжеты и о выработке различных законодательных актов того времени[161], и об общих тенденциях в развитии законотворческого процесса[162]. Особенно подробно за минувшие полвека было исследовано функционирование столь загадочно проигнорированной Николаем Воскресенским Уложенной комиссии 1720 года[163].

Однако, несмотря на все отмеченные недочеты монографии Воскресенского и на все достижения последующих авторов, представляется возможным с уверенностью констатировать, что до настоящего времени ни в России, ни за рубежом так и не появилось исследования, которое явило бы собой аналог труда Н. А. Воскресенского «Петр Великий как законодатель». Этот труд Николая Алексеевича так и остался непревзойденным – как по систематичности анализа избранной темы, так и по объему изл


убрать рекламу




убрать рекламу



оженного материала.

Публикация «Петра Великого как законодателя», однако, не состоялась. Как не состоялась и публикация ни второго, ни третьего тома «Законодательных актов Петра I». Тревогу об издательской судьбе второго тома Воскресенский выражал уже в письме Б. И. Сыромятникову от 12 августа 1946 года. В связи с этим он обратился к Борису Ивановичу за содействием: «Прошу по-прежнему Вашей благожелательной поддержки… без которой “Зак[онодательные] акты Петра I”… не получат дальнейшего движения»[164].

Тревога Николая Алексеевича была отнюдь не беспочвенной. В № 2–3 журнала «Вопросы истории» за 1946 год появилась еще одна рецензия на первый том «Законодательных актов Петра I» – значительно более пространная, нежели предыдущая. Автором ее был А. И. Андреев[165].

По содержанию эта рецензия мало отличалась от оппонентского отзыва и выступления Александра Андреева на защите Воскресенского в 1944 году. Но вот тональность ее была заметно более резкой. Не стесненный более рамками оппонентской этики (или каких-то личных договоренностей), Александр Игнатьевич подверг труд Николая Алексеевича уничтожающей критике, по существу отказавшись признать его имеющим научное значение. В итоге Андреев безапелляционно заключал, что «картины “правотворчества” Петра Великого не получилось, а налицо лишь случайные… материалы для того, чтобы дальше работать над той же темой»[166].

Не останавливаясь на детальном рассмотрении причин столь глубокого неприятия Андреевым работ Воскресенского, отметим, что это неприятие имело не только профессиональную, но и сугубо личную, эмоциональную основу. К настоящему времени можно полагать установленным, что Александр Андреев с самого начала знакомства с Николаем Алексеевичем в начале 1920‐х годов[167] воспринял его как самоуверенного дилетанта-неофита, упорствующего в своем археографическом невежестве. Воспринял как неприятного и небезопасного «чужака» в цеху хранящих подлинно академические традиции ленинградских археографов.

Это остро негативное восприятие Александр Игнатьевич пронес через последующие десятилетия. Даже сквозь мытарства допросов в ОГПУ, красноярской ссылки и блокадных месяцев. И теперь, в первые послевоенные годы смог нанести еретику от археографии Николаю Воскресенскому несколько решительных ударов.


Х

Не сумев воспрепятствовать публикации первого тома «Законодательных актов Петра I» (из-за невозможности повлиять на руководство Института права), Александр Игнатьевич «отыгрался» на томе втором. Ведь не случайно же этот том остался после войны – в виде рукописи – в библиотеке именно Института истории (где хранится и в настоящее время[168]). Но этим Александр Андреев не ограничился.

Будучи ответственным редактором многотомника «Письма и бумаги Петра Великого», Андреев, судя по всему, фактически отстранил Воскресенского от участия в рабочей группе по его подготовке (в которую Николай Алексеевич был включен, как уже упоминалось, в 1943 году). Состоявшийся в июне 1946 года выход в свет второго выпуска седьмого тома «Писем и бумаг…» явился несомненно воодушевляющим событием для такого искреннего почитателя Петра I, каким был Воскресенский. Особенно принимая во внимание то обстоятельство, что публикация многотомника была приостановлена в 1918 году.

Однако имя Николая Воскресенского в числе составителей второго выпуска, увы, не значилось[169]. Нетрудно догадаться, что Николай Алексеевич не фигурировал и в ряду составителей первого выпуска восьмого тома, изданного в феврале 1948 года[170]. Учитывая подобный контекст, также несложно догадаться, что ни слова не было сказано о Воскресенском ни в сведениях о работе Института истории за 1945 год, ни в специальном обозрении деятельности институтского сектора истории СССР до XIX века за 1946-й[171].

Но и этого Андрееву было мало. Как известно, Александр Игнатьевич являлся ответственным редактором также сборника «Петр Великий», подготовленного Институтом истории и опубликованного в 1947 году. Впервые после 1917 года жизни и деятельности отдельного российского монарха оказался посвящен особый сборник статей – причем всецело академически содержательных, безо всяких агитационно-разоблачительных сюжетов. Даже ссылок на работы И. В. Сталина в 433-страничном сборнике оказалось помещено всего шесть (все – в статье Б. Б. Кафенгауза[172])! Для тех лет, мягко говоря, маловато.

Не приходится сомневаться, что редактирование сборника со столь идеологически неоднозначной темой потребовало от Александра Андреева не только значительных усилий, но и незаурядной стойкости характера. А ведь над ним все еще продолжала нависать судимость по «академическому делу»… Сам Андреев поместил в сборнике три свои статьи: «Петр Великий в Англии в 1698 г.», «Основание Академии наук в Петербурге» и «Памяти Ивана Афанасьевича Бычкова»[173].

Вот только для статьи Воскресенского места в сборнике не нашлось – хотя к тому времени Николай Алексеевич уже завершил подготовку книги «Петр Великий как законодатель», множество фрагментов которой было совсем не сложно оформить в виде отдельных статей. Да и в разделе «Подготавливаются к печати» «Списка трудов Н. А. Воскресенского» от 1 октября 1943 года упоминались такие работы, как «Разыскания о законодательных актах Петра В[еликого]», «Иностранцы – сотрудники Петра I: Генрих Фик, Ан. Хр. Люберас, Корнелий Крюйс и Вилим Геннинг»[174]. Притом что сборник специально посвящался столь почитавшемуся Воскресенским Петру I, невозможность поместить в этом издании даже небольшую статью явилась для Николая Алексеевича, безусловно, сильнейшим ударом.

Но 1947 год принес Воскресенскому и еще более тяжкое потрясение. 12 января на семьдесят третьем году жизни скончался Б. И. Сыромятников. «После тяжелой и продолжительной болезни», как было стереотипно отмечено в некрологе[175]. Николай Воскресенский остался без жизненно важной для него моральной и административной поддержки со стороны Бориса Ивановича.

Эти удары стали последними, которые суждено было испытать Николаю Алексеевичу в его подвижнических изысканиях по истории законотворческого процесса России первой четверти XVIII века. Он еще пытался продолжать работать, в 1947 году завершил подготовку новой, расширенной редакции третьего тома «Законодательных актов Петра I»[176]. Но силы были уже на исходе: несомненно, сказывались и последствия лишений, перенесенных в блокадные месяцы.

О резко ухудшившемся состоянии здоровья Воскресенский упоминал еще в письме Сыромятникову от 5 ноября 1946 года (в последнем из выявленных к настоящему времени): «…Хожу плохо, и рука пишет плохо»[177]. В 1948 году, 28 января, Николай Алексеевич скончался. Ему не было тогда еще и пятидесяти девяти лет.

Верная спутница жизни ученого, Зинаида Андреевна, спасла его рукописи от неминуемой утраты. В 1954 году она сумела передать весь хранившийся на дому научный архив покойного мужа в Отдел рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина[178] (где эти материалы образовали личный фонд 1003). Ничего лучшего, чтобы увековечить память Николая Воскресенского, предпринять было невозможно. Только благодаря усилиям Зинаиды Воскресенской основной массив его неопубликованных трудов благополучно сохранился до наших дней.

Последующие траектории судеб коллег Николая Воскресенского из числа историков и правоведов сложились по-разному. Принявший в 1943 году Николая Алексеевича на работу в Институт права и благосклонно допустивший его до защиты диссертации академик с незаконченным средним образованием И. П. Трайнин, попав в жернова кампании по борьбе с «космополитизмом», был в феврале 1948 года смещен с должности директора Института. Подвергшись весной 1949 года жестким нападкам со стороны парторганизации Института[179], научный сотрудник Илья Трайнин скоропостижно скончался 27 июня 1949 года на шестьдесят третьем году жизни[180].

Гонитель Николая Воскресенского А. И. Андреев также не избежал проработок в конце 1940‐х годов – правда, не в связи с «пятым пунктом», а в связи с недостаточным конформизмом, из-за излишней приверженности к традиционным исследовательским стандартам. Для начала Александра Игнатьевича подвергли суровой критике за сборник «Петр Великий» (обвинив, в частности, в «преклонении перед Западом»)[181]. На исходе 1948 года в адрес Андреева прозвучали еще более резкие высказывания. В официозной передовой статье в «Вопросах истории» было грозно констатировано, что «некритическое отношение к источнику и к зарубежной литературе привело Андреева к извращению важнейших событий из истории нашей Родины»[182].

В итоге Александр Игнатьевич оказался вынужден в 1949 году уволиться из Института истории и Историко-архивного института, покинуть Москву и вернуться в Ленинград. Несколько лет он проработал в Институте истории естествознания и техники, затем перешел в заново открытое Ленинградское отделение Института истории, три года заведовал там архивом. Ушел из жизни 12 июня 1959 года, в возрасте семидесяти двух лет, не дождавшись реабилитации по «академическому делу», которая состоялась 11 февраля 1960 года.

Не особенно благополучно сложилась и дальнейшая судьба С. А. Покровского. Для начала в марте 1953 года Серафима Александровича арестовали по явственно абсурдному обвинению в исповедании троцкистских взглядов (!) и в антисоветской агитации[183]. Поскольку сразу после смерти Сталина приоритеты карательной политики начали меняться, а органы государственной безопасности подверглись реорганизации и кадровым чисткам, Серафим Покровский отделался сравнительно легко. Пробыв в заключении до ноября 1953 года, он был освобожден по пункту «б» статьи 204 УПК РСФСР[184] (недостаточность улик для предания суду).

Однако наступившая вскоре «оттепель» принесла Серафиму Александровичу новые проблемы. Против него выступила мать Валентина Лившица, видный ученый-юрист С. Е. Копелянская. Взявшись (уже в 1954 году) добиваться реабилитации казненного сына, Софья Евсеевна начала попутно требовать привлечения С. А. Покровского к ответственности за провокаторскую деятельность. И, хотя в 1959 году Серафим Александрович успел еще занять должность заведующего сектором истории государства и права Института права и выпустить в свет (в соавторстве с директором Института П. С. Ромашкиным) 96-страничный труд «Государство в период развернутого строительства коммунизма», его положение становилось все более шатким.

Благодаря усилиям С. Е. Копелянской в 1960 году Серафим Покровский был повторно исключен из партии и смещен с должности заведующего сектором Института права. В 1961 году его понизили в должности до младшего научного сотрудника, а в 1963-м – уволили из Института. Безуспешными оказались и попытки Серафима Александровича добиться устранения фрагмента о своей провокаторской деятельности из определения Военной коллегии Верховного суда СССР 1959 года о реабилитации В. Я. Лившица. Дату смерти Серафима Покровского установить к настоящему времени не удалось.

Несравненно более спокойными послевоенные годы оказались для старейшего члена Ученого совета Института права состава 1944 года, С. М. Потапова. Бывший царский судебный следователь и статский советник, он был награжден орденом «Знак Почета», медалями «За оборону Москвы» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Как и прежде, руководил своим детищем – криминалистической лабораторией (переданной в 1951 году из Института права во ВНИИ криминалистики Прокуратуры СССР). В 1949 году, 2 апреля, ВАК СССР утвердила Сергея Потапова в ученой степени доктора юридических наук (без защиты диссертации)[185]. Вырастил троих сыновей, дочь, пятерых внуков. Скончался 10 ноября 1957 года, в возрасте восьмидесяти четырех лет. Редкостно благополучная судьба для исследователя-гуманитария «старой школы» в ту исполненную потрясениями эпоху.

Благоприятно сложились послевоенные десятилетия и для председателя счетной комиссии на защите Николая Воскресенского, С. Ф. Кечекьяна. Автор опубликованного еще в 1914 году фундаментального сочинения «Этическое миросозерцание Спинозы», Степан Кечекьян продолжил и дальше заниматься историей политико-правовой мысли. В отличие от большинства молодых коллег по Ученому совету Института права избегал писать популярно-агитационные тексты. В 1947 году вышла в свет его 222-страничная монография «Учение Аристотеля о государстве и праве».

В 1954–1967 годах Степан Федорович заведовал кафедрой истории государства и права МГУ. Создал научную школу. Под его руководством было защищено более пятидесяти докторских и кандидатских диссертаций. Скончался 26 июня 1967 года, на семьдесят восьмом году жизни. Еще одна сколь достойная, столь и сравнительно благополучная жизнь.

О чем хотелось бы сказать в заключение? Н. А. Воскресенский прошел неоспоримо неординарный, исполненный скрытого драматизма жизненный путь. Не принадлежа ни к какой научной школе, сам не воспитав ни одного ученика-исследователя, Николай Алексеевич был несправедливо отторгнут представителями академического сообщества российских историков второй четверти ХХ века, оказался вынужден трудиться в многолетней творческой изоляции.

Предпринявший (в очень неподходящей исторической обстановке) воистину титанические усилия по введению в научный оборот гигантского объема документов по истории законотворческого процесса России первой четверти XVIII века, Николай Воскресенский сумел подготовить не только крупнейшую за последние 180 лет публикацию нормативных актов того времени, но и фундаментальное, поныне непревзойденное исследование о законодательной деятельности царя и императора Петра I. Однако увидеть плоды своих четвертьвековых исследований отлившимися в строки печатных изданий Воскресенскому было почти не суждено. Николай Алексеевич остался в летописи исторической и историко-правовой наук по существу «ученым одной книги» – составителем получившего широчайшее признание первого тома «Законодательных актов Петра I», вышедшего в свет в 1945 году.

В этой связи нельзя не признать крайне прискорбным тот факт, что и сегодня, спустя более шестидесяти пяти лет со времени кончины Н. А. Воскресенского, основная часть его многоценного научного наследия остается по-прежнему неопубликованной. Конечно, весьма отрадно, что в последние десятилетия имя Николая Воскресенского стало исподволь возвращаться из историографического небытия, что один из виднейших современных российских историков посвятил его памяти монографию[186]. И все же, как представляется, наилучшим способом в полной мере воздать должное подвижническим изысканиям Николая Алексеевича в области истории русского права будет скорейшее издание его замечательных, до сего дня сохранивших исследовательскую ценность трудов – в первую очередь, книги «Петр Великий как законодатель». Есть старинное латинское изречение: «Litera scripta manet» («Написанное слово остается»). Пусть же строки, написанные когда-то Николаем Алексеевичем Воскресенским, дойдут наконец до просвещенного российского читателя.


✻ ✻ ✻

Монография Н. А. Воскресенского «Петр Великий как законодатель. Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века» публикуется по беловой авторизованной рукописи, хранящейся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (фонд 1003, книга 14). Ссылки на литературу проверены и приведены в соответствие с современным библиографическим стандартом. К печати рукопись подготовили сотрудники Отдела рукописей РНБ кандидат исторических наук А. А. Богданов и А. Н. Алексеева. Первоначальный вариант именного указателя подготовила Н. Ф. Немцева. Составление издания осуществил PhD И. И. Федюкин, общее и научное редактирование, а также подготовку первоначального списка сокращений – доктор исторических наук Д. О. Серов. В завершение хотелось бы выразить глубокую признательность заведующему Отделом рукописей Российской национальной библиотеки доктору исторических наук А. И. Алексееву за разнообразное содействие в деле подготовки издания.

Н. А. Воскресенский 

Петр Великий как законодатель

Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века

 Сделать закладку на этом месте книги

Предисловие

 Сделать закладку на этом месте книги

Настоящий наш труд – «Петр Великий как законодатель» – автор не только представляет на суд ученых историков и юристов, как обычно бывает с работами подобного рода, но и в не меньшей степени предлагает его вниманию самих творцов истории, государственных и общественных деятелей, а также писателей и широких кругов общества нашего Отечества. Это объясняется, прежде всего, предметом настоящей работы, посвященной одному из наиболее важных периодов в истории русского народа, в само м национальном его бытии и, особенно, в развитии его государственности и правосознания; далее – новизною и свежестью большого количества вновь открытых и привлеченных к исследованию архивных исторических материалов и, наконец, – задачами, которые ставил себе автор при выполнении своей работы.

Предметом настоящего исследования является реформа Петра Великого, точнее – законодательство его эпохи, изучение главного инструмента, которым приводилась в движение общественная мысль и перестраивалась живая, реальная жизнь во всем ее разнообразии, исследование самых приемов правотворчества.

Крупные изменения, произведенные во всех сторонах экономической, общественной и государственной жизни в эпоху Петра I, были предметом постоянного и глубокого интереса на протяжении более двухсот лет, протекших со времени, когда сошел с исторической сцены главный деятель эпохи, называемой его именем. За это время немало сделано в изучении реформы Петра I, открыто и опубликовано в печати немалое количество исторических источников, освещено много отдельных сторон его деятельности в ученых исследованиях, отражено в литературных произведениях и на театральной сцене. Мало того, были периоды в истории русской общественной и научной мысли, когда отношением к Петру I и его делам определялась даже принадлежность лица к тому или другому общественному течению в России, к определенной общественной группировке, и тем не менее в отношении Петра I и его реформы в русской историографии до самого последнего времени достигнуто и установлено мало прочных, общезначимых и бесспорных выводов. В вопросах понимания самой реформы Петра I, равно как и в отношении его личного участия в законодательной работе, в исторических исследованиях гораздо больше, чем в каких-либо других вопросах нашей историографии, мнений ошибочных, спорных, противоречивых. В этом любопытном, но малоотрадном для науки явлении можно усмотреть, образно выражаясь, историческую месть со стороны всего глубоко укоренившегося и застарелого в русской жизни, порочного по существу, лишенного Петром I права гражданства. Поверженные царем-реформатором, но чрезвычайно живучие невежество, мракобесие, лицемерие, ханжество, холуйство, самомнение, казнокрадство, неуважение к закону, тунеядство, имевшие в России до последних десятилетий своих многочисленных носителей и порой ярких и влиятельных представителей, мстили и мстят Петру под различными видами за утерянные позиции и пером, и языком, начиная темным расколоучителем и кончая иногда просвещенным представителем науки.

Вследствие этого явления даже такие принципиальные вопросы по изучению реформы Петра I, как самое содержание некоторых характерных ее сторон, например социальные мероприятия Петра I, его законодательство о крестьянах, закон о единонаследии недвижимых имуществ, вопрос о приемах законодательства в эпоху реформ, о личной роли самого Петра I в правотворчестве, о характере заимствований и степени влияния иностранных законодательных актов на его правотворчество, о чертах самобытности реформ, о характере петровского уголовного законодательства, и многие другие вопросы по существу не имеют до сих пор общепризнанного в науке разрешения.

Странное дело, крупнейшие историки России, давшие в своих работах образцы точности исторического исследования, обнаружившие большую глубину проникновенности, ученой интуиции, при изучении эпохи Петра I изменяют своим обычным исследовательским приемам и качествам и делают труднопоправимые ошибки. Это наше наблюдение прежде всего относится к виднейшим представителям передовой московской школы исторической науки дореволюционной России, к В. О. Ключевскому и П. Н. Милюкову. Если в объяснение ошибочных мнений и выводов знаменитого нашего историка Ключевского можно привести тот факт, что он не занимался специально эпохой Петра I по архивным источникам, то относительно его ученика, П. Н. Милюкова, утверждать что-либо подобное не имеем оснований. Автор обширного труда «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII в. и реформа Петра Великого» поднял груды архивных материалов, восстановил многие интересные и ценные страницы нашего прошлого – и тем не менее по некоторым принципиальным вопросам высказал суждения, противоречащие очевидным наблюдениям историка, изучающего реформу Петра I по первоисточникам. Фонды архивов: бывшего Сенатского, Центрального Военно-морского и Государственного – сохранили громадное количество собственноручных писаний Петра I, среди которых львиная доля – черновики его законопроектов, в том числе самых принципиальных, характерных и для самого Петра как законодателя, и для его реформы. Однако П. Н. Милюков, автор специального исследования, посвященного реформе центральных и местных органов управления и государственного хозяйства Петровской эпохи, утверждает, что Петр и его правительство «не только не решали вопросов, но даже вряд ли сами их ставили»[187]. «Уже при жизни Петра мы привыкли, следя за переменами в избранной нами области явлений, наблюдать реформу без реформатора»[188], «реформа исходила из почти рабского подражания оригиналу»[189] и т. д.

К объяснению приводимого факта, помимо указанных выше, нанесенных реформой Петра I различным общественным группировкам и не залеченных временем ударов, живучих традиций, ярких общественных симпатий и антипатий, до сих пор затрагиваемых реформой Петра I, служат следующие явления самой русской историографии:

1. Сложность подлежащего изучению вопроса.

2. Невыработанность методологических приемов исследования некоторых сторон реформы, отсутствие принципиальных научных установок, одинаково понимаемых и точно определенных понятий и терминов при изучении особенно трудных для исследования вопросов, например о характере заимствований и о влиянии иностранных законодательных актов на правотворчество Петра I или об установлении плана реформы, ее хода и движущих сил.

3. Чрезвычайное обилие разбросанных в различных древлехранилищах документальных источников и, напротив того, недостаточность опубликованных исторических материалов для всестороннего изучения эпохи.

4. Устарелая и недостаточная подача для научного пользования существующих изданий самих исторических памятников Петровской эпохи, не исключая важнейших законодательных актов того времени. Иными словами, неимение русской исторической наукой в своем ученом обороте надлежащих правил и приемов издания актов публичного права и исполненных на основании их воспроизведений исторических источников.

5. Отсутствие у историков России подлинно научных общепризнанных принципов и критериев для оценки правительственных действий и установленных ими норм, перенесение в эпоху начала XVIII века понятий, вкусов, политических и общественных взглядов и симпатий, современных исследователю, и, наконец, изучение некоторых явлений, весьма важных по существу, изолированно, вне связи с общим ходом событий, независимо от генеральной концепции реформы.

6. Трудности чтения в высшей степени своеобразного почерка главнейшего деятеля эпохи, самого Петра I.

Для достижения твердых, обоснованных и общепризнанных положений и выводов исследовательской работы историков вообще и историков русского права в частности необходимо преодолеть указанные трудности. Выполнение этой задачи мы и поставили целью своей работы.

Прежде всего предстояло установить фонды и место хранения важнейших источников, раскрывающих и характеризующих основные стороны реформы Петра I, определить значение каждого их вида для научного исследования и преимущества одних из них перед другими, выбрать из громадного их количества необходимо нужные материалы, привести их в систему и подготовить для научного пользования. Это было нашей первой задачей.

Далее предстояло определить отношение приведенных в известность исторических документов к существующим в Союзе ССР печатным воспроизведениям их, официальным и научным их изданиям, установить степень полноты воспроизведения в них исторических памятников, как в отношении количества их, так и в смысле отражения всех характерных черт и подробностей, которые столь необходимы в научном использовании источников публичного права, актов законодательства. При изучении этой стороны вопроса обнаружилось, что и в том и в другом отношении русская историческая наука в настоящее время не располагает удовлетворяющим ее запросы изданием законодательных актов Петра I[190]. Вследствие этого пришлось дать критическое рассмотрение существующих воспроизведений в печати исторических источников эпохи Петра I, прежде всего – единственно законченного, капитального издания: «Полного собрания законов Российской империи» (далее – ПСЗ), СПб., 1830 год, тома IV–VII, и специального издания «Писем и бумаг Петра Великого», СПб., 1887–1918 годы, в семи книгах[191]. Второе из названных изданий приостановилось в 1918 году на первой половине VII тома, на материалах, относящихся к 1708 году, следовательно, оно не может служить для изучения всего царствования Петра I, тем более последнего периода его государственной деятельности, по преимуществу законодательной. Притом редакторы «Писем и бумаг Петра Великого», в целях ограничения объема своего большого труда, сочли излишним включить в свою работу и напечатать акты, помещенные в ПСЗ, при издании их не подписанные Петром I, «объявленные разными лицами»[192]. Следовательно, издание законодательных памятников эпохи Петра I в ПСЗ является пока единственным воспроизведением в полном объеме подлинных документов Петровской эпохи. С этой точки зрения было бы особенно желательным, чтобы оно было безупречным с научной стороны. Однако в действительности этой безупречности мы не находим.

Изданное в свет более ста лет назад, ставившее своей задачей при подборе материалов и их обработке подготовку кодификации российских законов, выполненное при недостаточности методов и научных принципов издания актов публичного права, не выработанных до настоящего времени, ПСЗ, естественно, не может дать удовлетворения всем запросам и требованиям, которые предъявляет исследователь к современному археографическому изданию. Вследствие этого необходимость замены некоторых его разделов, наиболее важных для развития нашей науки, изданием, стоящим на уровне современных требований, не может не сознаваться исследователем при углубленном изучении им реформы Петра I.

Выполнить эту очередную и настоятельную задачу археографии и историографии и ставит своей целью наш многотомный труд, представленный в Институт права Академии наук Союза ССР под названием «Законодательные акты Петра Великого», тома I–IV. В предисловии к первому тому, в «Археографическом введении», нами даны критические замечания на ПСЗ, которые следует рассматривать, с одной стороны, как методологический прием, направленный к выработке правил издания памятников публичного права, а с другой – как формулировку тех интересов и запросов, которые предъявляет и разрешения которых ожидает исследователь от современного археографического издания. Помимо того, одна из глав, а именно IV, этого введения посвящена изложению тех приемов издания приготовленного нами к печати труда, сложившихся в процессе работы как над уже известными, так и [над] впервые нами открытыми богатейшими архивными материалами, которые и легли в основание работы по подготовке документов к нашему изданию «Законодательных актов Петра Великого».

Как было указано выше, значительным препятствием к документальным архивным разысканиям по эпохе Петра I являются непреодолимые до настоящего времени трудности чтения почерка Петра I. Автор самого обширного обзора истории Петра Великого, большой знаток рукописных текстов С. М. Соловьев, по его собственному признанию, засвидетельствованному издателем «Русского архива» Петром Бартеневым, имел «под руками целые вороха петровских бумаг, но пользоваться ими он не мог, так как они не


убрать рекламу




убрать рекламу



поддавались прочтению»[193]. Во время наших занятий в архивах нам приходилось не раз наблюдать, как архивные работники, а также исследователи, занимавшиеся специально документами эпохи преобразований, безнадежно откладывали в сторону тексты, написанные рукою Петра I, заменяя их писарскою транскрипцией, если она была приложена к подлиннику, или беспомощно проходили мимо них при отсутствии таковой.

Приобретя путем длительного опыта навык к чтению всякого текста, написанного своеобразным и трудным для прочтения почерком Петра I, и считая большим пробелом в наших знаниях об эпохе преобразований отсутствие у историков и палеографов умения читать подлинные рукописи главного исторического деятеля эпохи, мы составили в помощь исследователям ключ к чтению почерка Петра I, палеографическую таблицу[194], в которой отражены исчерпывающим образом способы начертания Петром букв русского алфавита, и присоединили к ней подробное их описание. Кроме того, чтобы сделать общедоступными тексты собственноручных писаний Петра и через них оказать содействие широкому кругу лиц, изучающих его время, не только в понимании самого законодательства, но и в непосредственном ощущении духа эпохи, мы представили реформу Петра I во всем ее развитии и движении, а также в различных ее проявлениях, в снимках с его собственноручных писаний – в виде двух томов фотокопий – в нашем отдельном труде: «Петр Великий в его собственноручных писаниях (автографах)»[195].

Многолетние наши архивные занятия над документальными историческими источниками укрепили в нас глубокую уверенность, что ничто так не способствует пониманию исторических событий, как непосредственное общение с вещественными, и особенно письменными, памятниками данной эпохи. Две книги автографов Петра, тщательно выбранных нами из громадной массы литературного наследия великого преобразователя России и воспроизведенных в нашем труде, в сопровождении транскрипций, с одной стороны, и ключа к чтению автографов Петра – с другой, мы уверены, будут содействовать углубленному изучению и пониманию эпохи и устранят в значительной степени разногласия и спорные выводы, которые до настоящего времени являются отличительной особенностью русской историографии в отношении реформы Петра Великого.

Названные две наши работы – «Законодательные акты Петра Великого» и «Петр Великий в его собственноручных писаниях (автографах)» – составлялись одновременно с настоящим трудом «Петр Великий как законодатель». Последняя работа, по существу дела, является обоснованием тех приемов археографии публичного акта, которые предложены нами теоретически в нашем «Археографическом введении» к I тому «Законодательных актов» и практически осуществлены в самом собрании их при обработке и подготовке к изданию их в печати. С этой точки зрения наш настоящий труд мы и обозначаем в подзаголовке как «Введение в изучение законодательных актов Петра Великого».

Только наличие обоснований, данных в этой специальной работе автором – издателем названного выше археографического труда, мы полагаем, если не устранит, то по крайней мере уменьшит могущие возникнуть возражения и указания на спорные установки в таком трудном деле, как издание текстов петровских законодательных актов в связи с историей их выработки. Кроме того, во время подготовки для издания отдельных законодательных актов из сути дела и из постановки проблемы становилось ясным, что правильная передача истории текста разнородных памятников эпохи преобразований может быть выполнена надлежащим образом только лишь с сохранением всех характерных черт и драгоценных историко-юридических особенностей, только после тщательного изучения приемов законодательной работы при Петре I. Без специального исследования этой стороны реформы Петра издатель его законодательных актов не может быть уверенным в правильной, полной и точной передаче текста законодательного акта, особенно со стороны его законодательной выработки. Эта цель прежде всего и преследовалась нами при выполнении настоящего нашего труда, и ее осуществление, таким образом, являлось задачей прикладной, практической, состоящей в уточнении и обосновании приемов и научных принципов издания законодательных актов Петра I.

Тем не менее эта практическая задача являлась не единственной.

Исследователь эпохи Петра I поставлен в гораздо лучшие условия сравнительно с учеными, изучающими законодательство предшествующей, московской эпохи. Во-первых, он располагает исключительным богатством источников, оставшихся от правотворческой работы законодательных органов Петра I. Во-вторых, ему выпадает более счастливая доля наблюдать, изучать по этим обильным и красноречивым источникам законодательство Петра I в целом и восстановить выработку и осуществление на практике более сложных, более современных, близких нашему времени приемов правотворчества, характеризующих уже правовое государство, приемов, далеких от сравнительно первобытных, патриархальных способов издания законов предшественниками Петра I. С этой стороны, изучение самого законодательства Петра I как исторического явления – действий правительства, осуществляющего одну из функций государственного властвования, – может и должно служить предметом исключительного интереса не только для историка вообще и историка права в частности, но и для широких кругов общества, интересующихся судьбами своего Отечества. При осуществлении этой задачи предстояло раскрыть и охарактеризовать понимание самим Петром I и его правительством права и закона, описать их усилия и меры к водворению законности и основанию на законе государственного устройства и правопорядка, к привитию каждому гражданину Российского государства знания и понимания законов, уважения к ним; наконец, предстояло установить во всех подробностях и стадиях приемы выработки как временных, так и, особенно, генеральных, «изданных в постановление вечное» законов.

Эти отдельные моменты, стадии процесса выработки законодательных текстов, и предопределили композицию, план и основные разделы издаваемой в свет, настоящей нашей работы. Первая ее глава посвящена вопросам возбуждения законодательной инициативы; глава II – собиранию и переводам иностранных законодательных источников. И тот и другой вопросы, весьма важные сами по себе, изученные предварительно в первых двух главах, послужили материалом для двух последних, весьма сложных разделов нашей работы, – главы X и XI [рассказывают] о характере заимствований и степени влияния западноевропейских законодательных актов и порядков на русское правотворчество, последний раздел – главы XII и XIII[196] – о происхождении, развитии и плане реформы Петра I. В средних главах изложены дальнейшие стадии законодательного процесса: составление первоначального проекта самим Петром I – глава III; его сотрудниками – глава IV; обсуждение проектов закона – глава V; утверждение и публикация закона – глава VI; кодификация законов и разъяснение вновь издаваемых законов в тексте самого закона, а также в специально изданных публицистических сочинениях самого Петра I и его сотрудников – глава VII. Наконец, на основании законодательных текстов и собственноручных других писаний Петра дана в главах VIII и IX специальная характеристика государственных, общественных и моральных воззрений Петра I как руководителя и главного деятеля по законодательной работе своего времени – характеристика, в значительной степени расходящаяся с общепринятыми в науке суждениями. Например, одним из основных наблюдений, сделанных нами при изучении достоверных и непосредственных документальных свидетельств законодательной лаборатории Петра I, изложенных в этих главах, является признание, что самому Петру принадлежали не только законодательная инициатива, одобрение и утверждение закона, но часто и труд чернорабочего в правотворчестве, наряду с ролью исключительного, выдающегося, замечательного руководителя и вдохновенного творца законодательных актов.

Заканчивая первую половину своих работ и подводя итоги длительных, более чем двадцатилетних архивных занятий и самостоятельных научных исканий правильных методологических установок обработки документальных источников, а равно и научных принципов самого построения исторического материала, мы считаем уместным изложить в нескольких словах условия, в которых протекала наша работа, и отношение, которое встречала она среди ученых, причастных к разработке исторической науки в Союзе ССР.

Как можно видеть из одного беглого просмотра только первой половины нашей работы, вполне законченных пяти больших томов, размером от 30 до 45 печатных листов каждый, она потребовала от автора многолетнего напряженного труда, тяжелых, часто безрезультатных архивных поисков. Труд этот выполнен. При исполнении его автору пришлось встретиться с многочисленными техническими и материальными препятствиями и трудностями, например вести занятия в некоторых архивах в их специальные, определенные служебные часы, предпринимать частые и продолжительные поездки из Ленинграда в Москву для работы в ее богатейших древлехранилищах и других архивных фондах, снимать дорогостоящие фотокопии с собственноручных писаний Петра и т. д. Достойное внешнее оформление столь обширной работы потребовало также немало усилий и средств.

Но это не все. Гораздо тяжелее было ученое авторское одиночество, безучастное и полное равнодушие к его [автора] труду в течение целого десятилетия, от 1929 до 1939 года, со стороны ответственных руководителей ученых учреждений, призванных к руководству, поддержке и содействию в развитии исторической науки в государстве[197]. «Это нас не интересует»; «Это не входит в наши планы»; «Нет бумаги для печатания»; «Ваши мнения не проверены и не признаны наукой»; даже: «Нет у нас штатных, оплачиваемых рецензентов»; «Это не актуально» – такой прием обычно встречал автор и его обширный труд в указанные годы.

Поэтому автор настоящего труда тем более считает своим долгом с чувством благоговейного уважения и глубокой признательности засвидетельствовать те содействие, поддержку и одобрение, которые были ему оказаны в начале и в конце его работы двумя старейшими учеными, специалистами русской истории и истории русского права.

В начале нашей исследовательской работы, в годы от 1922-го до 1929-го, теперь покойный академик С. Ф. Платонов, со свойственными этому ученому проницательностью и отзывчивостью ко всякому ученому стремлению, в течение семи лет неизменно проявлял теплое участие и большой интерес к нашей работе и оказывал ей постоянную поддержку, одобряя выводы, к которым приходил исследователь в своих изысканиях. Его в высокой степени авторитетное мнение о нашей работе, высказанное в отзыве Постоянной историко-археографической комиссии Академии наук Союза ССР еще в 1927 году, вдохновляло и поддерживало автора в последующее, тяжелое для него лично, но чрезвычайно плодотворное для его научной работы десятилетие напряженного труда в полном ученом одиночестве и непризнанности. Известные Историко-археографической комиссии в рукописи работы «позволяют говорить о Н. А. Воскресенском, – писал председатель Комиссии, академик С. Ф. Платонов, – как об очень серьезном исследователе, внимательно и вдумчиво изучающем архивные материалы петровской эпохи, до него, во многих случаях, еще никем не тронутые; вытекающие из его работ положения обещают дать вместе с тем русской исторической науке много ценных и новых выводов, нередко совершенно меняющих господствующие в этой области суждения. Подготовляемые им издания материалов под заглавием “Законодательные акты Петра Великого, относящиеся к преобразованию высших [и] центральных учреждений России”, по всему тому, что о них известно до сих пор, обещают быть крупным событием в русской историографии о XVIII веке»[198].

Не меньшее моральное значение для автора настоящего труда, хода его работ и, наконец, для издания их имели и имеют благожелательный прием, сочувственное отношение, авторитетные указания и многообразная поддержка, оказанная и оказываемая ему профессором истории русского права, членом Ученого совета Института права Академии наук СССР Б. И. Сыромятниковым.

Обширная рецензия, написанная им, старейшим профессором, авторитетнейшим в стране специалистом [по] истории русского права, и помещенная в академическом органе «Советское государство и право», 1940 год, ноябрь[199], дает автору основание считать, что его работа выполнена надлежащим образом и оправдала те ожидания и надежды, которые в свое время возлагал на нее общепризнанный руководитель исторической науки в нашей стране конца прошлого и первой четверти текущего столетия академик С. Ф. Платонов. «Заканчивая… наш отзыв о I томе обширного труда Н. А. Воскресенского, – пишет проф. Б. И. Сыромятников, – мы можем лишь еще раз подчеркнуть ту исключительную научную ценность и оригинальность этой публикации, которая представляет итог многолетней работы, можно сказать, итог всей жизни ее автора. Чем скорее будет опубликован весь этот выдающийся труд, тем более выиграет от этого наша историческая наука, которая до сих пор, к сожалению, так мало уделяла внимания эпохе Петра I, эпохе великого перелома в судьбах русского государства. Работа Н. А. Воскресенского, таким образом, не только новая грань в исследовании реформы и законодательства Петра Великого, но ставит на очередь и вопрос о реформе самого дела издания исторических памятников»[200].

Указанный отзыв о наших работах вернул автору то отношение к ним и то внимание, какие встречал он в начале своей научной деятельности.

Глава I

Возбуждение законодательной инициативы

 Сделать закладку на этом месте книги

Выработка законодательного текста в правотворчестве Петра I имела все стадии, которые характеризуют законодательство Новейшего времени: возбуждение законодательной инициативы, собирание материалов передовых законодательств Запада, составление первоначального наброска закона, обсуждение законопроекта, утверждение и опубликование закона и, наконец, введение его в систему ранее изданных законов.

Рассмотрим все эти стадии процесса правотворчества в эпоху реформ и проследим в них роль самого Петра.

Чтение черновых бумаг Петра, его набросков с изложением основного содержания будущего закона, его записных книжек, сохранившихся в делах его Кабинета, приведение в известность отдельных распоряжений царя на законодательных актах, резолюций его на доношениях правительственных органов и отдельных лиц убеждают в том, что Петр в своей законодательной деятельности не являлся последователем какой-либо теории, заимствованной у современных ему философов, не был и простым теоретиком, черпавшим идеи из ученых трактатов государственных деятелей или политиков Запада, не являлся также и слепым поклонником законодательства какой-либо страны в целом или отдельного крупного законодательного кодекса, например шведского регламента или французских ордонансов. Он был самобытным государственным деятелем-практиком. Побуждения к законодательной работе, импульсы к правотворчеству он получал отовсюду: из непосредственного наблюдения жизни, из учета ее потребностей, из понимания им задач, которые ставились с такой неизбежностью и необходимостью самой жизнью – хозяйственной, общественной и политической – тогдашнего Русского государства.

На основании архивных документов можно утверждать, что Петр, находясь постоянно в центре наиболее важных событий своего времени, входил во все подробности окружающего, был не только руководителем, наблюдателем и контролером, но и рядовым работником, будь то военное дело, промышленность, торговля, кораблестроение и[ли] прочее. При отвращении его к торжественной церемониальности, чопорности, столь свойственной правителям старой Руси и европейским его современникам, при живости характера и быстроте ориентирования, Петр сразу улавливал суть всякого дела, легко завязывал беседу с людьми разных общественных категорий, русскими и иноземцами, тут же оценивал обстановку и людей и делал соответствующие выводы.

Приведем примеры, характеризующие условия и обстоятельства, которые подавали Петру мысль о необходимости издания указа и служили непосредственным поводом к началу разработки законодательного акта.

А нужно признать – многое настоятельно призывало Петра к правотворчеству.

Условиями и поводами к изданию некоторых суровых указов Петра являлись, прежде всего, постоянные злоупотребления, воровство, взяточничество государственных служащих, неорганизованность управления, склонность высших классов к безделью, старые пороки: невежество, ханжество и прочее.

Неустройство, беспорядок, злоупотребления всюду преследовали Петра, отягчали исполнение широких его планов, выводили из равновесия, ожесточали и часто оставляли совершенно одиноким. И эти злоупотребления имели место не только на низших ступенях служебных рангов, где было так много нужды и тьмы, вследствие которых твердо укоренились старые «замерзелые» обычаи и нравы, но и среди представителей высших общественных категорий, людей обеспеченных, культурных по-тогдашнему, и даже в высших государственных учреждениях.

Законодательные акты в таких случаях ставили своей целью пресечение преступлений и непорядков и установление норм, гарантирующих изжитие подобных явлений. В старой, допетровской Руси в высших административных учреждениях, где функции управления соприкасались с законодательством, широко был распространен обычай «играть законами, как в карты», по выражению Петра, «прибирая масть к масти»[201], решать дела не по установленным законам, а на основании отдельных, сепаратных указов, или «предлагать к сочинению» новые законы при наличии существующих, почему-либо неудобных для приказных дельцов. Эти явления, столь успешно проникшие и в новые, пореформенные учреждения Петра, послужили ближайшим поводом к изданию знаменитого указа от 17 апреля 1722 года «О крепком хранении прав гражданских». Этот указ, как будет видно позднее, содержал конституционные законы эпохи Петра. В черновике, написанном самим царем, указаны и ближайшие поводы к опубликованию указа – предложение Сенатом в доклад царю дела, для разрешения которого нормы были уже раньше установлены и напечатаны, «как то в 13[‐й] д[ень] сего месяца в Сенате, хотя и не хитростию, при нас учинилось». В Сенате, отправлявшем свою деятельность под постоянным наблюдением царя, такое нарушение установленных законов произошло без умыслу, «не хитростию», а в органах подчиненного управления такой порядок стал излюбленной тактикой ябедников – «требовать на то указу и тем сочинять указ на указ, дабы в мутной воде удобнее рыбу ловить, как чинится ныне в Поместном приказе, толкуя наш указ о наследстве противным образом»[202].

Внешняя недисциплинированность, грубое нарушение установленных порядков ведéния дел в Сенате, этом высшем административном учреждении государства, послужили основанием, а одно из резких проявлений грубых служебных нравов – поводом для издания специального закона, с такой тщательностью разрабатываемого царем в течение не одного года. «И дабы впредь никто неведением о государственных уставах не отговаривался (как учинилось от некоторых из Сената в прошлом, 1722 году, в 31[‐й] д[ень] октября, в Сенате в деле Шафирова) ‹…› И для того отныне…»[203]

Стремление правящего класса тогдашнего общества, крупных помещиков, захватить в свои руки, пользуясь влиятельным служебным положением, снабжение организованной по европейскому образцу армии, приведшее к хищениям государственных денег и обворовыванию войска, вынудило законодателя издать новый грозный указ, в точном исполнении которого должны были расписываться все государственные служащие при вступлении в должность. «Понеже многие лихоимства умножились, – писал собственноручно царь в обстановке, когда для ближайших его сотрудников были расставлены по городу виселицы за воровство и казнокрадство, – между которыми и подряды вымышлены и протчие тому подобные дела, которые (плутовства) уже наружу вышли; многие, яко бы оправдая себя, говорят, что сие не заказано было, не рассуждая того, что все, что вред и убыток государству причинити может, есть преступления. И дабы впредь плутам ‹…› невозможно было никакой отговорки сыскать, посему запрещается всем чинам ‹…› дабы не дерзали никаких посул[ов], казенных и с народа сбираемых денег брать торгом, подрядом и протчими вымыслы, какова б звания оныя и маниры ни были»[204].

Моральное разложение верхних слоев тогдашнего общества, начиная с самой царицы, насаждавшей фаворитизм, растлевание ими суда и правосудия были причинами издания указа о пресечении обыкновения уличенных в злодеяниях прибегать к защите сильных придворных персон, а обнаруженные преступления казненного фаворита Монса послужили непосредственным поводом к тому. «Понеже многие, покинув прямые судебные места, определенные о том, – устанавливает Петр в собственноручном указе, – бьют челом придворным служителем о делах, а иные плуты, бегая обличения, сие делают и дают многие дачи, как и ныне то в деле Монсовом и Столетовом и протчих явилось, того ради объявляется сим указом, что есть ли кто впредь дворовым служителем о каком деле станет подавать [ка]кие письма (кроме повеленных доношений), ‹…› те будут наказаны политической смертью». То же было положено за нарушение указа и «придворным служителям»[205].

Подобными же мотивами, ссылкой на печальную действительность, были обоснованы многие важнейшие законы, касавшиеся различных сторон государственной жизни. Например, указ о рангах фискалов от 22 февраля 1723 года, знаменовавший отказ Петра I от политики расширения комплектования государственных служащих в сторону его демократизации, был мотивирован результатами неудачного в этом отношении опыта. Указ, написанный собственноручно царем, начинался изложением оснований изменения предшествовавшей практики: «Понеже фискалы в начале распорядка статских дел вскорости выбраны были из самых нижних людей без свидетельства, которые и рангов не имели, кроме обор-фискала, которые ныне явились в великих преступлениях и злодействах, а ныне определены фискалы из знатных офицеров, того ради им ранги определены следующие ниже сего…»[206]

Наряду с преступлениями должностных лиц основанием к изданию Петром законодательных актов являлись и недостатки организации государственной службы и ее отправления, рабское угодничание низших перед высшими, явка по утрам подчиненных с приветствием к своим начальникам, отправление государственных дел на дому, заполнение начальниками подчиненных им учреждений своими родственниками и «креатурами», отсутствие или небрежное ведение протоколов в учреждениях, войсках и прочее. Эти глубоко укоренившиеся явления, ставшие для того времени национальными, законодатель наблюдал повсюду, стремился искоренить их при помощи указов и установить новые разумные порядки. Вот, например, мотивы, приводимые Петром для обоснования нового порядка хранения и отправления секретных дел в Сенате. «Самим вам ведомо, что секретные дела вынесены от подьячих черкасам, и зело удивительно, что как ординарные, так и секретные дела в Сенате по повытьям; того ради, получа сие, учините по примеру Иностранной колегии»[207].

Входя в детали государственного управления, присутствуя на заседаниях Сената, на военных советах, среди боевых действий войск, на стройках и при спуске кораблей, в церквах на богослужениях, на семейных торжествах у знатных людей и у простых мастеров, на фабриках и заводах, на верфях, при пытках и казни преступников, Петр имел возможность наблюдать за всеми проявлениями жизни и у себя в записной книжке отмечал то, что нуждалось в законодательной регламентировке.

В Кабинете Петра Великого, I отделении, книге 52[208] сохраняется целый футляр с записными книжками Петра, в которых он делал для памяти пометки, выраставшие впоследствии в закон. В эти книжки, наряду с темами будущих законов, заносились и заметки, проливающие свет на отдельные стороны воззрений их автора, тоже нашедшие отражение в законе. Вот ряд таких лаконических nota bene: «О греческом падении от презрения войны, римское – от разоренья Карфагена»[209]. Впоследствии первая мысль нашла свое отражение в речи царя, произнесенной им в Троицком соборе в Петербурге во время торжеств после заключения Ништадтского мира 22 октября 1721 года. Она была положена в основание политики Петра в последний период его царствования. «Надлежит бога всею крепостию благодарить, – объявляет торжественно царь, – однакож, надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с нами не так сталось, как с монархией греческой»[210].

В другом месте Петр набросал: «Чтоб написать книгу о ханжах и изъявить блаженства» – и прибавил два характерных замечания: «Також не противились мученики в светских делах»[211] и «Против атеистов. Буде мнят, что законы смышленные, то для чего животное одно другое ест и мы. На что такое бедство им зделано?»[212]

Первая из этих заметок потом вызвала постановку в законодательном порядке вопроса «о монашестве» во всем его объеме. Из других заметок Петра видно, что его заботили в этом отношении два вопроса: первый – [необходимость] если не парализовать вовсе, то во всяком случае ослабить распространение в русском народе монашества; второй – существующее монашество поставить в нормальные условия в смысле труда и морали. «Вытолковать, – писал Петр, – всякому[, что] исполнение звания есть спасение, а не монашество». «О молодых подумать в Синоде, понеже зело много есть убийства младенцев, ибо зело дорого дают о вычищенье нужных мест[213], понеже там множество оных погребается»[214]. Последнее краткое распоряжение Петра, явившееся результатом знания подлинной жизни, вытекавшее из взглядов его на ханжество, доказывает, что Петр умел видеть вещи в их истинном свете и называть их своими именами. Вследствие этого оно [указанное распоряжение], несмотря на свою убийственно откровенную формулировку, нашло отражение в общем законе об устройстве церкви – Духовном регламенте. На подлиннике написанного Петром текста есть пометка: «Сие записано в Духовный регламент»[215].

Та же забота о поддержании на большой моральной высоте лиц духовного чина нашла свое выражение даже в статье Морского устава, написанной собственной рукой Петра: «Священник должен прежде всех себя содержать добрым христианским житием, во образ всем, и имеет блюстися, дабы не прельщать людей непостоянством или притворною святостью, и бегать корысти яко корня всех злых»[216].

Пометки в записных книжках Петра I, содержавшие законодательную инициативу, касались всех сторон жизни, будь то воспитание юношества или приказание добыть какой-либо технический секрет. Вот несколько примеров: «О краткой истории для внушения молодым после азбуки о теперешних и старых делах»[217]; «О жидах из Италии – к Азову торговать и места дать»[218]; «О гробах дубовых»; «О школах воинских и торговых и протчих»[219]; «О кожевных заводах»; «О махине водяной, что видели у Гааги»; «Купить секрет, как кишки делать», «Ребят маленких обучать не только на море, но и дома по моделям»[220].

Приведенные нами для примера заметки законодательного характера, проливающие свет на моменты зарождения закона, занесенные в личные записные книжки царя, не имели еще официального значения. Они приобретали другой уже характер, когда в виде меморий, реестров или кратких указов пересылались в Сенат. Темы будущих, еще только намеченных законов в таких случаях переписывались в форме реестров, на которых, по мере составления указов, делались пометки об исполнении: «указ дан», «сделано», «приказано г[енерал] – л[ейтенанту] Егузинскому[221]» и т. п.[222] Такие реестры имеются в большом количестве как в фонде «Подлинных именных высочайших указов и повелений» бывшего Архива Правительствующего Сената, так и среди дел Кабинета Петра Великого. Вот несколько примеров: «О приказе, как сводить пункты о Морском уставе», «О пунктах сарваиру», «О посылке в Сибирь для ве дения Камчатки», «Ответ на сорбоннское письмо, понеже я обещал», «О точении стекол мельницами, как в Англии, також, не возьмут ли наших заводов»[223]. Или еще: «О дороге», «О бородах и платье», «О пытках. Определить, каким делам быть в Преображенском приказе»[224].

Такие реестры имели обыкновенно много пунктов, от десяти до пятнадцати и более. Иногда в отдельных пунктах уже содержалось изложение законопроекта и, по мере издания указов, эти пункты вычеркивались. Примеры: «Монахов оставить, сколько пристойно для служения больным, а прочим питаться работою, у монастыря пашнею, как деловые люди», «Чтоб тщится на деньги свои товары продавать, нежели товар на товар менять», «Чтоб далние компании не голосно сперва заводить»[225].

Мемории, которые находятся в делах Кабинета Петра Великого, иногда не были обращены к какому-ли


убрать рекламу




убрать рекламу



бо органу, принимавшему участие в правотворчестве, а служили заметками для самого Петра, для памяти. Такой именно порядок начала разработки закона и характер заметок Петра выявляется при изучении его меморий. Например, в одном реестре, написанном рукою царя и относящемся к последним годам его царствования, значится: «Надлежит в тех делах, в которых велено обучаться или что производить, назначить время в году для репортования в Сенат, дабы мы сведомы были, с каким прилежанием у них дела в совершенство приходят. О сем надлежит указ сделать, изъясня дело, когда я буду в Сенате»[226]. Другая мемория подобного рода обращена к кабинет-секретарю Макарову: «Не забудь, чтоб по времени указ написать в Юстиц-колегию, что кто будет доносить на кого о похищении казны или народных денег, чтоб им не вершить, но, приведчи дело к концу, доложить в Сенате. А в Сенате, рассмотря и мнение свое учиня, объявлять мне. 7 марта 1721 г.»[227] В таких случаях реестры оставались в Кабинете Петра I, а указы и материалы, в связи с исполнением по отдельным их пунктам, бывали адресованы из Кабинета в Сенат или в какое-либо другое административное учреждение, а иногда и отдельному лицу.

Наряду с кабинетскими реестрами, много реестров, содержащих законодательную инициативу, написанных также собственноручно Петром, находится в Архиве Сената, и исполнение по ним обычно шло из Сената. Вот, например, несколько пунктов из реестра в семнадцать таких статей, без подписи царя и даты (см. фотокопию): «Коммерц-колегии не токмо смотреть, но и трудиться во умножении коммерции»; «Манифактур-к[оллегии] все вещи, из которых мочно делать дома то, что привозят, делать и размножать охотниками и с понуждением»; «Посылать для учения торгу, а от обученных – здесь обучать, понеже всем ездить нелзя»[228]. Из другого реестра: «Объявить шелмами тех, которые не явились (на смотр. – Н. В. ), и имена их прибить на виселице, и кто их убьет – без вины»[229].

Все эти проекты законов впоследствии находили свою окончательную формулировку в виде указов Сената или указов самого Петра из Сената.

Кроме такой формы возбуждения законодательной инициативы, т. е. присылки списка тем законопроектов с изложением иногда основной мысли будущего закона, сохранилось много указов Петра, специально предписывавших разработку отдельных законов. Вот примеры: «Сделать к стоячему указу на столе еще две доски, на которых написать, как чинно в судебных местах поступать, приводя из письма, что суд божий есть: проклят всяк, творяй дело божие с небрежением и протчее тому подобное, и что за преступление сего последовать будет»[230]; «Учинить анштальт с шведского, каким образом дороги содержать, также о канале большом, слюзах и бечевнике по Неве с галанского порядка и все предложить»[231]; «Учинить экономии генералного, которая должность первая над хлебом, чтобы везде запасной был, дабы не в урожайные годы народ голоду не терпел. Сию должность взять из иностранных уставов и к тому свое прибавить и предложить»[232]; «Сделать анштальт продажи съестны[м] вещам и внесть в должность полицымейстера»[233]; «Рассмотреть о пытках, понеже и в малых делах пытки чинят и таковым, на которых только мнение имеют, и чтоб оное унять»[234]. В 1723 году, 14 февраля, Петр «сказал» свой указ «синодалной персоне», Феодосию, [архи]епископу Новгородскому, для объявления Синоду: «Обретающееся в требниках о венчании брачных последование, рассмотря в Синоде, сократить и, сократив, напечатать вновь»[235]. [Еще пример: ] «Написать пункт особливой о преступленье, которое в делах своих с другими, и что преступление в должностях, кому поверенные, против примеру Воинского артикула о краже между свободным и караулными солдатами»[236].

Иногда законодательная инициатива к составлению нового закона подавалась во время работы над каким-либо [другим] крупным законом. Так, при обсуждении пятой – Д – редакции Генерального регламента главы XXV – «О ранге служителей в колегиях», Петр распорядился: «Ранги учинить общие во всем государстве»[237]. Подобное же явление имело место при обсуждении того же Генерального регламента первой – А – редакции, глав III и IV – «О докладчиках (референтах) в колегейных[238] делех», в которых затрагивались способы сношения государственных коллегий с верховной властью и Сенатом. После доклада царю этих глав было дано распоряжение Петра: составить специальный закон о правах и обязанностях Сената. Следствием этого распоряжения и явился проект «Должности Сената», который сначала был помещаем в нескольких последовательных редакциях Генерального регламента[239], пока не был выделен в отдельный закон.

В личном характере Петра I и, в связи с этим, в его управлении государством была черта, которая являлась большой новостью в жизни московских царей; она способствовала расширению его кругозора и вместе с тем расширению и углублению его законодательной инициативы. Мы имеем в виду подвижность Петра и его склонность к деловым поездкам. В отличие от своих предков, совершавших частые путешествия только по ближним монастырям, Петр много раз изъездил всю Россию вдоль и поперек, первым из русских царей появился в Западной Европе и посетил многие государства сначала как любознательный ученик и одаренный самоучка, а потом как трезвый политик, опытный инженер и наблюдательный законодатель.

Эти постоянные передвижения Петра по России и довольно частые его поездки за границу ставили перед ним много вопросов и задач, которые не всплыли бы, если бы царь отсиживался в Московском Кремле. Повсюду наблюдаемое отсутствие благоустроенных путей сообщения, неиспользуемые природные богатства, техническая и культурная отсталость России – все бросалось в глаза при первом взгляде наблюдательного и понимающего человека; кругом столько возможностей, но нет инициативы, нет организаторов, трудолюбивых и сколько-нибудь просвещенных. Повсюду еще бо льшая неорганизованность, отсталость, чем в столице, и к тому же вдобавок бедность, каторжный труд и эксплуатация.

Другие мысли приходили в голову Петру, и иное настроение овладевало им, когда он приезжал в передовые государства Западной Европы. Благоустроенные города, сравнительная культурность широких кругов населения, особенно городского, не могли не привлечь его внимания. Пушечные заводы, арсеналы, ружейные заводы Парижа и Фура, сады Версаля и Тюильри с их дворцами, фонтанами и прочими «игровыми водами», «аптекарские огороды» и аптеки, анатомические музеи, королевские резиденции, [такие как] Лувр с его знаменитой картинной галереей, другие галереи, «где модели фортециям лучших крепостей», где льют статуи, монетные дворы, где «всякие медали тиснят», где в присутствии царя было сделано и презентовано Петру «его царского величества подобие на золоте», академии с обширными библиотеками и учеными, с которыми можно было побеседовать о научных вопросах, – все это пленяло царя, возбуждало мысль и призывало к творчеству, к немедленной практической деятельности. Хорошие, кровные кобылы в Брабандии, породистые овцы в Померании и Польше и племенные коровы в Голландии, а также искусные рыболовы у Данцига (Гданьска) с их умением солить треску и косцы в окрестностях Риги – все это требовало немедленного перенесения к себе, в свое отечество, проведения в жизнь хотя бы в принудительном порядке, путем указа, закона.

Можно привести целый ряд примеров в доказательство того, как под влиянием виденного Петр тут же заносил в свою записную книжку заметки для исполнения в будущем, немедленно диктовал или собственноручно писал указ о заведении подобных порядков в России. Такие указы всегда отмечают место пребывания царя. Так бывало и по поводу мелких дел, и по поводу весьма важных явлений, равно в технической и социальной областях. Например, из Карлсбада в 1711 году Петр пишет Сенату об издании указа о собирании коровьей шерсти после выделки кож[240]. В 1712 году, 25 июля, Петр захватил в качестве пленных несколько искусных рыбаков в деревне Энфор около Гданьска. Это были «лучшие и славные круг гафу[241] рыбаки», и поэтому он распорядился препроводить их в Петербург для обучения русских людей рыбной ловле. С ними были посланы «две сети для ловли и образца». Потом оказалось, что царь впопыхах захватил рыбаков, которые принадлежали не Данцигу, а прусскому королю, не находившемуся в войне с Петром. Поэтому коменданту Эльбинга Федору Балку, «утешая их», пришлось договориться с рыбаками об оплате их труда по соглашению[242].

В 1715 году Петр издал указ, адресованный всем промышленникам, о выработке юфти по новому способу, «ибо», писал он, «делается с дегтем и, когда мокроты хватит, расползывается, и вода проходит, того ради оную надлежит делать с ворваньим салом и иным порядком»[243]. Для этого дела были посланы царем мастера из Ревеля. В Москве и других центрах, где было развито кожевенное дело, губернаторам, под личную их ответственность, «что взыщется на вас», было предписано организовать показательные заводы-школы, в которых должны были пройти учение мастера-кожевники, собранные из разных городов по два человека. Срок был дан Петром двухлетний[244].

С целью распространения в России западноевропейской культуры овцеводства были законтрактованы овчарные мастера в Померании и Польше и разосланы на овчарные станции по всем русским губерниям, где имело место овцеводство. Иностранные овчарные мастера получили специальные инструкции и должны были прививать навыки культурного овцеводства на специально заведенных овчарных станциях – готовить знающих и умелых мастеров этого дела из русских людей. Петр, имевший случай лично наблюдать способы культурного овцеводства за границей, писал «из Ждуни в Полше» в 1716 году и крепко наказывал сенаторам: «Еще подтверждаю, чтоб сие с крайним радением было сделано, ибо превеликое дело к пользе есть»[245].

В 1721 году, 28 апреля, Петр прислал указ из Риги, очень яркий и показательный для его приемов насаждения технических навыков в сельском хозяйстве: «Понеже в здешних краях, как в Курляндии, в Лифляндии, также и в Пруссах у мужиков обыкновение такое, что хлеб снимают, вместо серпов, малыми косами и граблями, что перед нашими серпами гораздо скорее и выгоднее…» Далее, в собственноручной приписке, царь убеждает Сенат в целесообразности перенесения этого способа уборки хлебов в Россию: «…так что средний работник за 10 человек сработает, из чего видеть возможно, какое великое подспорье будет в работе, для чего хлеб умножать будут»[246]. Наконец, следует распоряжение, чтобы по всей России губернаторы установили станции для обучения в кратчайший срок русских мужиков уборке хлеба косами. При этом царь сообщил о посылке им, Петром, инструкторов[247].

Также по указанию царя за границей были наняты мастера табачные, «виноградные» и прочие. В России им давалась полная свобода организации дела. Вот характерное в этом отношении распоряжение Петра, переданное через кабинет-секретаря Макарова казанскому губернатору в 1711 году: «Царское величество указал к вашему превосходительству отписать, чтоб вы изволили подтвердить в Астрахань, дабы мастерам, которые делают виноградные вина, дана была воля, дабы им никто в том не препятствовал»[248].

В делах Кабинета Петра Великого сохранились написанные самим царем реестры дел и задач, которые заботили царя за границей. Круг интересов царя был чрезвычайно разнообразен и обширен. Петр сделал заметки, например, «об экипажмейстере»; «В Англию о пумповых кожах, мастере, ежели не нанят, также который пилы разные делает»; «О буке из Мекленбургской земли в огород и для весел»; «О мастере, которой здесь улицы мостит диким камнем» и о многом другом[249].

По указам Петра, изданным им во время поездок за границу, можно, помимо поденных записей, установить не только его путь по западным государствам, но и интересы, которые заботили и занимали царя в то время. При этом некоторые из них, затрагивая тогда только вскользь какое-нибудь явление, впоследствии развились в целую реформу в той или другой области государственного управления. При определении значения путешествий царя за границу для последующего его законодательства достаточно остановиться на нескольких таких указах, обрисовывающих обстоятельства и поводы, при которых зарождались идеи некоторых важных реформ.

Наиболее яркими в этом отношении являются следующие указы Петра. Указ господам Сенату из Кале 16 апреля 1717 года, написанный собственноручно Петром[250] и повторенный в копии уже из Парижа в 29-й день апреля 1717 года[251]. Указ начинался сообщением царя сенаторам о том, что до него из России во Францию доносятся «стоны от несносных правежей»[252]. Указывая сенаторам, что «и без великого отягощения людем денег сыскать мочно», царь для примера приводил наблюдаемые им повсюду налоги на промыслы, а также подушную подать на городское население: «…(ежели нужда в деньгах), на всякие промыслы положить на время прибавку пошлины, также поголовшину по городам, как то во всем свете ведется». Последние слова со ссылкой на всеобщность рекомендуемого мероприятия прибавлены Петром на полях письма и были результатом наблюдения общественных и государственных порядков во время этой поездки по Европе. Как можно полагать, последующая финансовая реформа, а во многом и социальная были развитием этого положения о «поголовшине», вследствие тесной связи явлений общественной и государственной жизни, что Петр и выразил в том же письме: «А когда за сие приметесь, то много таких прорез сыщете».

Вторая тема, затронутая в указах из-за границы, – это преобразование центральных учреждений, канцелярий и приказов на основании европейских образцов, с точным разграничением ведомств, строгим установлением инстанций и утверждением коллегиального порядка ведения дел. Первое распоряжение, вполне конкретное, о необходимости немедленного принятия подготовительных мер для организации будущих коллегий, подыскания асессоров, было отдано после ознакомления с французским и голландским государственными порядками, датировано: «Из Шпа[253] июня в 28-й день 1717 года»[254] – и повторено в копии «июля в 4[‐й] день»[255].

И наконец, знаменитая привилегия Шафирову и Толстому о правах и преимуществах их компании при ведении ею фабрики шелковых материй и парчей была дана 8 июня 1717 года в Париже и подписана на особой грамоте в «Шпа»[256]. Эта привилегия, как будет видно ниже, легла потом в основание общих мер промышленной политики Петра и в некоторых главах была дословно повторена в Регламенте Мануфактур-коллегии.

Кроме тех впечатлений, которые вызывали непосредственно издание некоторых указов, большой материал давали царю его встречи и беседы с людьми разных общественных положений и профессий: учеными, государственными деятелями, специалистами-практиками, академиками, инженерами, мастерами. Завязавшиеся таким образом связи и после возвращения Петра в Россию не оставались без влияния на направление его законодательной работы. Вот чрезвычайно интересное в этом отношении письмо Петра к адмиралу де Тре, написанное им собственноручно. Приводим его дословно – как характерное для круга интересов обоих корреспондентов. «Понеже в бытность нашу в Париже желали мы двух мастеров, корабельного и галерного, о чем вы уже сведомы, на что и дук Режант обнадежил, что оные присланы будут, о чем я к е[го] в[еличеству] еще и отсель писал, о чем и вы свой труд приложите, чтоб то исполнено было». Со своей стороны, и Петр оказывает любезность: «По желанию вашему книги, как духовные, так и художественные, на словенском языке отданы в Гаге г[осподину] Дешатене для отправления к вам»[257]. Избрание Петра – первым из русских людей – в члены Французской академии, основание Российской академии наук, предпочтение французского морского законодательства всем прочим – все это результаты и отзвуки личного общения царя с передовыми людьми Франции.

Приведенные факты свидетельствуют, что пребывание Петра за границей не только не мешало ему вести законодательную работу, но, наоборот, возбуждало его творческую энергию, обогащало мысль, помогало обнаружить всякие «прорехи» в общественной и государственной жизни России. Посещение передовых западноевропейских государств указывало Петру на примерах живой действительности пути возможно быстрого выхода из положения изолированности и отсталости. При таких условиях для Петра как законодателя не были только звуком пустым доводы его указов: «Чего нигде в свете так нет, как у нас было, а отчасти еще есть» или «Чего во всем свете не водится» – и наоборот: «…как то во всем свете водится». Эти наблюдения и были сильнейшими стимулами к изданию новых законов; они по преимуществу возбуждали законодательную инициативу Петра. Поэтому нет ничего удивительного в том, что первый крупнейший и самостоятельный акт Петра I – Устав воинский – был закончен, сопровожден соответствующим введением и подписан за границей: «Совершена же во Гданску[258] 1716[‐го], марта в 31[‐й] д[ень]»[259]. За границей, во время похода, закончил Петр свое введение к Уставу и оттуда же 10 апреля в собственноручном указе Сенату дал распоряжение относительно способов напечатания, распространения и объема применения закона[260].

В исторической науке было высказано мнение, что Петру некогда было заниматься законодательством, так как он большую часть своей жизни провел в разъездах по России и за границей. «Поглощенный войной и внешней политикой, он не мог направлять хода внутренних дел» и предоставил управление государством Сенату, «отказываясь давать указы издали, заочно, обращаясь к нему с запросами, так ли надобно поступить в известном законодательном случае или как иначе»[261].

При изучении законодательства Петра в полном его объеме по подлинным архивным источникам, а не в воспроизведении их в ПСЗ, где не указывается место издания отдельных законов, исследователь может убедиться, что весь путь Петра по России, как и за границей, обычно, как вехами, обозначен указами, помеченными теми городами, через которые царь проезжал или где останавливался подолгу.

Для примера рассмотрим полугодовой военный поход Петра в Персию, к Каспийскому морю, в 1722 году, когда были завоеваны западные берега этого моря с городом Баку. Этот пример особенно уместен в данном случае, так как принято ссылаться для доказательства недостаточного участия Петра в законодательстве на указы, присланные царем именно из Персидского похода. Некоторые указы Петра во время этого похода явились следствием наблюдений его в пути, бесед с местными административными лицами; другие были вызваны отсутствием царя в столице и оторванностью его от привычных советников. Кроме того, по отдельным его распоряжениям видно, что Петр продолжал прерванную по случаю отъезда общую законодательную работу.

Назовем важнейшие из таких его актов.

Указ Сенату об увеличении личного его состава, из Коломны от 16 мая 1722 года, с определением, что и когда надлежало выполнить его членам[262]. Из Коломны же Петр, поручая адмиралу К. И. Крейсу[263] «господам флагманам и прочим офицерам наш поклон отдать», просил его и флагманов о своевременном и исправном исполнении врученного им дела: «Просим вас, дабы в нашем отдалении дела, вам врученные, исправлены были, понеже описаваться не близко»[264]. О том же он писал, также собственноручно, и Синоду уже из Астрахани 13 июля того же, 1722 года[265]. Этот последний указ настолько показателен для разрешения вопроса о характере управления и законодательной работы высших административных органов в отсутствие царя, что заслуживает особого внимания и рассмотрения. Прежде всего, в нем Петр указывает Синоду на необходимость инициативы, самостоятельности в разрешении наиболее важных дел, выдвигаемых жизнью. В связи с этим он делит все дела, которые может встретить в своей практике Синод, на две категории: дела, которые разрешить ему, царю, одному, без обсуждения с членами Синода и Сената, трудно; другие, которые не нуждаются в срочном решении и могут ждать возвращения царя. «Писма ваши 4 я получил, – сообщал Петр, – на которые дела ныне не ответствую того ради, понеже оные без рассуждения и рассмотрения с вами и Сенатом за очи решить невозможно; другие же не такие, чтоб времени терпеть не мочно; того ради, бог даст, при возвращении своем оные решим, к тому же будучи в такой дальности и труде настоящего дела». Далее Петр, в полном соответствии со своими ранее изданными указами, поручает Синоду решать важнейшие, не терпящие отлагательства вопросы «обще с Сенатом до нашей апробации». В этом распоряжении Петра нельзя видеть его отказа от управления и законодательства вследствие отсутствия его в столице. Наоборот, из приведенных указов, посланных Петром высшим административным учреждениям, призванным при нем к участию в законодательстве, видно, что царь твердо держал управление и законодательство в своих руках, руководил всем сам, так что при отсутствии его в столице потребовались специальные указания, чтобы изменить обычный и привычный порядок решения дел на докладе у царя, чтобы побудить адмиралов, сенаторов, членов Синода не уклоняться от самостоятельного решения дел, не терпящих отлагательства, не бездействовать, из-за боязни ответственности, в порученных им делах управления и вопросах законодательства. Из них также нельзя усмотреть стремления царя переложить административную и законодательную работу на Сенат, выпустить инициативу и общее руководство из своих рук.

В собственноручном письме Сенату из Астрахани от 18 июля 1722 года, адресованном генерал-прокурору Ягужинскому, Петр выразил все основания установившейся при нем практики с большой отчетливостью: «Дела, которые терпеть могут, – чтоб о таких из Сенату к нам не писали, но или обождать нашего возвращения, или до нашей апробации на время решение чинить, дабы в настоящих наших трудах лишней докуки не было; также и решение какую ползу иметь будет в такой далности – токмо потеряние времени»[266].

Все перечисленные нами указы царя были разрешением одного вопроса, выдвинутого жизнью – дальним отъездом царя, [и] сами по себе являются весьма ярким моментом его законодательной работы при отрыве от обычных советников и сотрудников; по существу они разрешали один из конституционных вопросов государственного устройства: о праве издания административными органами, в отсутствие царя, законов временного характера, имевших силу впредь до утверждения их законодательным органом страны, в данном случае – абсолютным монархом.

Призывая Сенат, Синод и высших представителей Адмиралтейства к решению не терпящих отлагательства вопросов, Петр в течение всего пути сам тем не менее продолжал вести большую работу по общему законодательству. Вот целый ряд характерных в этом отношении указов царя.

Установив для управления Украиной, вследствие жалоб украинского народа на налоги и непорядки гетманского управления (как мотивировал эту меру Петр в собственноручном своем указе гетману от 4 апреля 1722 года[267]), особую коллегию[268] из бригадира Вельяминова и шести штаб-офицеров и исправив для нее проект инструкции, Петр 11 мая того же года распорядился доработать ее и прислать ему в дорогу для просмотра и утверждения. По этому поводу в Сенате был записан и подписан указ в следующих словах: «Мая 11[‐го], 1722 года им[ператорское] в[еличество] в присутствии в Сенате указал: Инструкцию бригадиру Вельяминову для управления малороссийского народа переправить, в которой написать о суде и о протчем, что к смотрению его имеет быть, из пунктов гетмана Хмельницкого и, исправя, прислать оную е[го] в[еличеству] в путь»[269].

6 июня Петр после изучения им, также в пути, напечатанного экземпляра Регламента Адмиралтейской коллегии писал генерал-прокурору «Monsieur Ягужинскому» из Казани о перепечатании артикула 109 этого регламента – о подсудности Сенату должностных лиц коллегии: прокурора, казначея, контролера и цалмейстера – с точным указанием, как перепечатать эту редакцию закона и как ею заменить листы в уже изданном морском кодексе. Это последнее обстоятельство свидетельствует о том, что Петр был в курсе всех подробностей печатания изданного им незадолго перед тем Регламента Адмиралтейской коллегии, тиража, распределения печатных экземпляров по учреждениям и даже шрифта для набора[270].

Из собственноручного указа Петра, адресованного им Святейшему синоду из Астрахани, когда царь со своим войском «с помощью божией отходил морем (Каспийским. – Н. В. ) в путь свой», видно, что он продолжал работу по руководству – путем законодательных мер – просвещением и нравственным воспитанием русского народа. Изучив подробно присланную ему книгу Феофана Прокоповича «О блаженствах», Петр, в качестве рецензента и цензора, писал Синоду: «Книгу “О блаженствах” я всю чел, которая зело изрядна и прямой путь христианский»[271], причем указал целый ряд мер, необходимых для большего воздействия книги на читателя[272]. В том же духе был и другой указ Петра из Астрахани, адресованный также Святейшему синоду[273], – о переводах книг: Саввы Рагузинского «О словенском народе» с итальянского языка и Кантемира «О магометанском законе». Петр требовал: «…ежели напечатаны, то пришлите сюда не мешкав, – и прибавил своею рукой: – Буде же не готовы, велите немедленно напечатать и прислать»[274].

Завершив успешно военный поход, Петр в Царицыне был занят составлением истории своего времени, что по существу являлось истолкованием его реформы. В делах Кабинета сохранились наброски программы этой истории, писанные собственной рукой царя, чтоб вписать в историю о законодательной работе, о гражданской и военной реформе, о мануфактурах, строении всяком и прочем[275].

К царю же в Астрахань дошли отзвуки борьбы между предпринимателями и торговцами из-за права торговли фабрикантов своими изделиями с фабричных дворов и на рынках в розницу. От законодателя требовалось принципиальное разрешение вопроса. Оно и было дано в форме указа от 18 июля 1722 года[276].

Другим указом Петр разрешил еще один из спорных моментов, столь настоятельно выдвигаемых промышленным развитием России. В нем было затронуто право бесспорного владения помещиков крепостными крестьянами. Дело шло о возвращении помещикам их крепостных людей даже и в том случае, если они состояли на фабриках и заводах учениками и мастерами. Этот кардинальный вопрос указом Петра был разрешен не в пользу помещиков. Хотя закон имел, как значилось в тексте, временный характер, «до возвращения нашего», – тем не менее он твердо вошел в практику при разрешении споров подобного рода[277].

Помимо издания актов законодательного характера, Петр в течение всего похода, от Москвы до Каспийского моря, попутно, на месте разрешил многие вопросы, поставленные перед ним жизнью. Перечислим для примера некоторые из наиболее принципиальных в этом отношении его указов.

Направляясь со своей речной флотилией по Москве-реке в Оку и наблюдая недостаточность транспортных связей между Москвой и Волгой, Петр из Коломны в мае 1722 года дает указ о проведении изыскательских работ по улучшению судоходства на названных реках. Он поручает это дело военному инженеру Геннину[278], который в то время получил от него командировку на Урал для организации там металлургических заводов, и предписывает московскому губернатору оказывать ему в том полное содействие[279].

В том же мае, после бесед в Нижнем Новгороде с епископом Питиримом, ведшим тогда борьбу против распространения раскола, свившего прочное гнездо вокруг Керженца, царь укрепился в своих намерениях твердого проведения мер к локализации этого явления. Опасаясь отлива раскольников в Сибирь и в целях борьбы с ними в новых центрах их поселения, а также для распространения там христианства, Петр тогда же, 30 мая 1722 года, издал указ «честнейшим отцам» Синода по поводу кандидатуры кирилловского архимандрита Иринарха на замещение епископской кафедры в Иркутске: «Хотя он человек доброго жития, да не ученый, того для лучше б в Иркутск послать такого, который бы учен был, для обращения тамошних народов»[280]. При этом царь сообщил, что подыскал среди старцев нижегородского епископа лицо, которое приобрело опыт борьбы в центре раскола, для использования его в заводском районе, особенно близком Петру: «…в архимандриты


убрать рекламу




убрать рекламу



в монастырь, который ближе к Олонцу, для исправления раскольников, чтоб тамошнюю страну, тем же зараженную, исправить»[281]. Не нужно забывать, что Петр видел в раскольниках не только противников церкви, но и заклятых врагов своей реформы. Поэтому в дальнейшем он со знанием дела и полным убеждением предложил на обсуждение Сената свое мнение о беглых в Сибирь раскольниках: «А по моему мнению, мочно к ним явной указ послать, ежели так станут делать (уходить в Сибирь. – Н. В. ), то как беглецы будут казнены, понеже им всякая свобода есть»[282].

В том же Нижнем Новгороде Петр написал целый ряд указов, связанных с организацией «партикулярной верфи» в Нижнем, [а] также в Казани и Астрахани, с построением судов на Волге, способных плавать по Каспийскому морю и т. д.[283]

Посещение Петром в Казани шерстяных фабрик: казенной, не развивавшейся, хиревшей, с плохой постановкой дела, несмотря на содействие правительства и почти десятилетнее существование, и частновладельческого предприятия купца Ивана Микляева – [предприятия] процветавшего, со всеми признаками роста и развития, – еще более укрепило Петра в его мнении о преимуществах частновладельческих текстильных фабрик. Несомненно, под влиянием этого посещения позже царем был издан указ о передаче казанской казенной шерстяной фабрики названному фабриканту. «Мы, ведая ваше доброе состояние, – писал Петр “господину Микляеву” 15 июня 1724 года, – отдаем вам казанской шерстяной завод, с готовым домом и со всеми станами и протчими инструментами. Только вы приложите свое старание оной размножить для своего интересу»[284].

Наблюдение богатых запасов серы у Самары вызвало предписание царя Сенату из Астрахани от 18 июля 1722 года следующего содержания: «Серы на Волге зело много, а мастеров нет, того для стараться, чтоб выписать компанию мастеров»[285].

Не остались незамеченными и природные богатства побережий Каспийского моря, Кавказа, Баку. Результатом наблюдений Петра во время Персидского похода явилось распоряжение, написанное им собственноручно через год, в конце 1723 года: «Надлежит умножать свои коммерции… в нынешние уступленные нам от Персии места, где, кроме шелку, многие изрядные вещи обретаются, яко нефть, шафран, сухие и соленые фрукты, ореховые, кипарисные и пальмовые деревья и протчие»[286]. Изданный одновременно с названным указом другой большой закон, содержавший целый ряд предписаний к поднятию промышленности в России, так и был озаглавлен: «Дополнения указу Манифактур-колегии, который писан из Астрахани прошлого, 1722[‐го]»[287].

Нами приведен далеко не полный перечень вопросов, поставленных Петром I на очередь во время одного из дальних и довольно продолжительных его походов. Из обзора дел и интересов царя нельзя не видеть, что он во время своей отлучки из столицы не переставал руководить внутренним управлением страны и законодательством, приказывал вести изыскания новых путей сообщения, указывал на необходимость разработки и использования естественных богатств России, подбирал подходящих работников и сообщал им определенную направленность, разрешал законодательным путем споры и борьбу интересов различных общественных группировок, редактировал и издавал новые законы и, наконец, руководил составлением истории своего времени, сочинением и переводом книг морального и исторического содержания.

Из приведенных нами примеров можно усмотреть, что походы Петра, а также поездки по Европе хотя и отвлекали его в известной мере от управления государством и от спокойной законодательной работы, но, с другой стороны, не оставались без влияния на его законодательство. Они давали ему возможность ближе и реальнее подойти к окружавшей действительности, проверить в жизни свои законодательные распоряжения, наметить меры к использованию природных богатств и общественному переустройству страны, а также из примеров цивилизованных, «регулярных» государств Запада почерпнуть образцы, достойные подражания и перенесения в Россию. Все это призывало Петра к правотворчеству, возбуждало в нем законодательный почин.

Среди обстоятельств, дававших Петру основание и повод к опубликованию указа или к сообщению органам, принимавшим участие в правотворчестве, почина к разработке законодательного акта, одно из видных мест имело и проявление инициативы со стороны самого общества. Война, огромное напряжение общественных сил, сдвиги в жизни населения и в его различных интересах, крупнейшие по значению реформы царя, затрагивавшие все общественные состояния, начиная от холопа и до князя, крупного землевладельца, не могли не возбуждать мысль представителей различных слоев тогдашнего общества и находили отражение в форме проектов, доношений и отчетов. Архивные источники, необычайно многосторонние, ярко обрисовывают пробуждение инициативы и стремление наиболее живых и способных людей высказать свою мысль, внести свое предложение при разрешении выдвигаемых жизнью и реформой вопросов. По законодательным актам Петра I лица, призванные к выполнению общественных и государственных функций, не только могли, но и обязаны были доводить до сведения царя свои мнения, проекты и предложения. По архивным документам видно, что он всегда был внимателен к проявлению общественной инициативы, особенно если предложения были конкретны и деловиты.

Памятником общественной мысли, пробужденной реформой Петра и вниманием его к ее проявлениям, может служить огромный архивный фонд Кабинета Петра Великого в Государственном архиве, разряд IX[288], отделение II, в 95 томов, часто в тысячу листов каждый, содержащих отчеты, доношения, проекты, поступавшие в Кабинет отовсюду. Среди многочисленных и различных по содержанию его бумаг исследователь видит доношения и отчеты полководцев, адмиралов, князей, то состоявших дипломатами за границей, то заведывавших земляными работами или кирпичными заводами, высших представителей церкви, светской администрации различных рангов, начиная от президентов государственных коллегий, директоров казенных заводов и кончая подмастерьем мачтового дела, оберегателем приволжских строевых лесов и англичанином, специалистом по выделке пумповых кож, с предложениями по рациональной постановке врученного им дела или с просьбой о проведении какой-либо необходимой и полезной меры законодательным путем. Сюда направляли русские и иноземные фабриканты ходатайства, в которых сообщали о своих нуждах и помехах. Такие донесения и челобитья обычно бывали рассмотрены, и в качестве ответа на них иногда следовало издание общего распоряжения законодательного характера.

Приведем из большого их количества несколько характерных доношений в Кабинет Петра I [от] русских людей и иноземцев, находившихся на службе в России, лиц различных общественных положений и профессий.

В 1721 году посол России в Дании Алексей Бестужев после ознакомления с Ништадтским мирным трактатом между Россией и Швецией счел своей обязанностью уведомить царя о правах и преимуществах, которыми пользовалась Швеция, владея прибалтийскими провинциями: Лифляндией, Эстляндией, Ингерманландией, Карелией, с городами и портами, которые должны были перейти к России. Одним из таких преимуществ было право беспошлинного прохода кораблей из прибалтийских портов через Зунд. «И тако в[аше] ц[арское] в[еличество], – сообщал свое мнение Бестужев, – перед всем светом неоспоримо претензию имеете, дабы торговым кораблям из всех завоеванных портов беспошлинно Зунд проходить». Донося царю об этом «зело авантажном» деле, Бестужев просил в случае одобрения его предложения сообщить ему формальные полномочия для ведения переговоров по данному вопросу[289]. Петр не мог не разделять точки зрения своего посла и дал все нужные указания через советника Иностранной коллегии Остермана, прибавив собственноручно: «Еще что к сему надлежит, писал к вам Остерман, почему с искусною твердостью поступай»[290].

В 1722 году, 30 августа, на берегах Каспийского моря у реки Аграхани Петр получил от бывшего президента Коммерц-коллегии, П. А. Толстого, сообщение о том, что, по доношению из Швеции русского посла, Михаила Бестужева, прибыли «в Стокгольм из Ревеля и из Абова российские люди с бородами и непотребными товарами, с ложками деревянными и орехами калеными» и что он, Бестужев, «оные орехи и ложки продавать им заказал, понеже де тамо зело оные товары презирают». На этот раз Петр не вполне согласился со своим послом, не дал безусловного запрещения вывоза названных товаров. Он воспретил «безделным купцам… с одними такими непотребными товары» ездить в Швецию, но в то же время предписал: «А ежели туда поедут купцы нарочитые и при других товарах, хотя и такие товары, какие возили вышеозначенные купцы, туда повезут, тем в отпуску в Швецию запрещения не чинить»[291].

В начале 1718 года в докладных своих пунктах мачтовых дел подмастерье Чанчиков, посланный в Муромский уезд для осмотра и охраны лесов, годных для судостроения, ставил перед царем вопрос о некоторых общих мерах охраны лесов от хищнического их уничтожения [при использовании] на мелкие нужды крестьянами Поволжья: «Как русские люди, так и татары, и черемиса, и мордва в тех лесах лучшие сосновые деревья портят на борти длинные и толстые, и на всякие волжские суды рубят всяких чинов люди». «А в Инструкции ему, – докладывал Сенат царю, – о бортях и о волжских судах никакого повеления нет. И о том требует он указу». Петр сделал распоряжение: «На борти и на суды, где есть годные леса на машты, рубить заказать, – и прибавил: – Учинить по сему в Сенате указами крепкими. Апрель 23[‐го] дня 1718 г.»[292]

В 1717 году, в ноябре, Петру I подал весьма любопытное доношение «стоявший у городового строения» в Петербурге князь Алексей Черкасский – о преимуществах производства крупных казенных строительных работ подрядом и наймом перед «посохой», т. е. принудительным набором работных людей из губерний[293]. Посоха, старинный способ выполнения государственных работ, раньше собиралась с земли, с сохи, откуда и самое название, при Петре – с определенного количества дворов. Черкасский привел точный расчет затрат людской силы и денежных средств. По этому расчету, людей призывалось с 1714 года с четырнадцати дворов – один работник, всего – 32 тысячи человек; на дачу им жалованья собиралось по 3 рубля в год на каждого, всего – 96 тысяч рублей. Указной денежной суммы обычно не хватало, требовались дополнительные сборы, например в 1716 году – от 5 до 8 рублей; при самой низкой сумме, в 5 рублей, дополнительный сбор составлял 160 тысяч рублей, а всего, таким образом, 256 тысяч рублей. Если отбросить из наличного числа работников 10 % кашеваров, от 3 до 4 % больных и столько же процентов беглых и умерших, то окажется, что не работают около 5200 человек и «данные им деньги без плода пропадают». Приведя свой расчет, Черкасский указал Петру на складывавшуюся в то время практику отдачи казенных работ с подряда, которую считал более выгодной: «А ныне на многие дела являются подрядчики и наемщики, которыми некоторые работы исправляются удобнее и скорее, нежели государственными работниками». При условии одобрения царем его проекта он предлагал приемы, план постепенной замены посохи наймом. Петр согласился с Черкасским, положив на его доношение резолюцию: «Быть по сему». Любопытно, что 6-м пунктом доношения предусматривались возможности [т. е. вероятность] злоупотреблений со стороны администрации и подрядчиков, поэтому проект предписывал «провинциал-фискалам» крепко смотреть за выполнением работ, приемом и выплатой денег.

По мере роста экономики страны снабжение армии продовольствием и снаряжением, выполнение казенных работ требовало перестройки – замены натуральных поставок покупками на деньги и наймом, а посему эти вопросы и раньше занимали Петра. Им были установлены особые лица «для подрядов» с подчинением их Сенату[294], а впоследствии выработаны по примеру французского ордонанса Людовика XIV особые формы и обряды для сдачи казенных поставок и подрядов и введены в Адмиралтейский регламент[295]. Формальная же отмена посохи, как видно, явилась следствием приведенного доношения близко стоявшего к этому делу должностного лица, князя Черкасского.

Подавали доношения Петру не только русские люди, служившие по различным отраслям управления и хозяйства, но и иноземцы, некоторые из них с глубоким пониманием дела и смелостью. Такими были, например, ближайшие сотрудники царя: в морском деле вице-адмирал К. И. Крейс или в военно-инженерном Вилим Геннинг.

Рассмотрим одно из принципиальных доношений последнего, не оставшееся без влияния на законодательное разрешение некоторых вопросов, связанных с насаждением крупной промышленности в России.

В 1714 году, 16 сентября, Геннинг представил Петру I обширный рапорт «к самому нужному делу для содержания Олонецких заводов и для лучшей пользы и отправления корабельных припасов на (для. – Н. В. ) морского флота». В личности Геннинга, специалиста с большим знанием дела, наблюдательного европейца, понимающего общественные отношения в России, соединялись[, кроме того,] психология государственного служащего, получающего за свой труд только жалованье и не связанного по землевладению с феодальными интересами русского дворянства, и точка зрения протестанта, враждебного владельческим, вотчинным правам духовенства. Предложения такого лица могли быть особенно разрушительны для сложившихся феодальных отношений при условии одобрения и поддержания их царем. Нужно отметить, что доношения Геннинга были близки и понятны Петру, поэтому они и не остались без влияния на некоторые законодательные распоряжения царя. Изложим более подробно названный выше рапорт.

Олонецкие военные заводы, во главе которых стоял инженер Геннинг, находились в вотчинах епископа Новгородского и различных монастырей. Архиерейские крестьяне, приписанные к заводам, находились под властью архиерейских и монастырских приказчиков и должны были платить положенные поборы этим вотчинным властям. Геннинг находил эти поборы слишком обременительными для крестьян и, по существу, лишенными смысла. Он в следующих чертах обрисовывает порядки управления, от которых приходилось терпеть не только крестьянам, но и делу, ему [Геннингу] порученному:

Которые вотчины архиерея новгородского и монастырские в Олонецком уезде, ежели изволишь завод содержать без остановки, надлежит им, архиерейским и монастырским, определенных к заводскому делу погостов отнюдь не ведать для того: приказчики, которые от них во всем здешнем Олонецком уезде по всем погостам вымучат из архиерейских и монастырских великие подати и работных людей. Такожде и приказчики себе великие жалованьи берут и сверх того безделничествуют и взятками лишними.

Мало того, эти вотчинные власти, приказчики, срывают всяческими способами организацию заводских работ на оборону государства. Они «противность чинят» государевым указам, не высылают «порядочно» работных людей на заводы и старостам в исполнении их службы воли не дают, воров, разбойников и душегубцев, а также беглых от заводской работы ландмилицких солдат не выдают, нетчиков, дезертиров от казенных работ для угольного жжения и подъема руды не ставят. Одиноко живущих крестьян, добросовестно выполнивших наложенные на них государственные повинности, окладные работы по копанию руды и приготовлению извести, приказчики и заказчики «обижают, и бьют, и страшат угрозами, и церковными причетники своими наветуют на них». «А сверх того, – пишет Геннинг, – грозят поимками и хотят отослать к архиерею в Новгород, а болше для своей безделной корысти». В результате казенные работы останавливаются, «ворам потачка», а приказчикам – «безделные сборы»[296].

Доносил царю Геннинг и о необоснованной привилегии местного духовенства быть свободным от налогов с находящихся в их [духовных лиц] пользовании земельных деревенских участков:

Попы здешние владеют многими деревенскими государевыми участки, кроме церковной земли, и из них не хотят против указу твоего, государева, с тех тяглых земель с другими тянуть в равенство в заводском деле и не платят. И для оных допросов посылаю, а они от того с рогатинами отбиваются, и в допрос не идут, и не хотят слушать и платить от тяглых земель[297].

Не мог Геннинг примириться и с привилегией их многочисленных детей бездельничать, в то время как окружающие крестьяне изнывали от непосильных работ и поборов и бежали за шведский рубеж. Заводам нужны грамотные люди для обучения в ружейном деле, в «фурмованье», в точенье и сверленье пушек, для рисования шпажных клинков и для делания «гефезов», – а их нет. Между тем у попов, дьяконов, пономарей и дьячков много сыновей, «которые, кроме гулянья и драки, никакой работы не имеют и на завод итти не хотят». «Без таких людей быть невозможно» или «И с такими ослушниками как повелишь?» – прибавлял в конце своих донесений инженер-директор[298].

Геннинг знал, что его доношения не придутся по вкусу тем, чьи интересы им затрагивались, и тем не менее он считал себя обязанным довести свое мнение до сведения царя: «Лучше в[ашему] ц[арскому] в[еличеству] правда принести, нежели молчать». И он был, конечно, прав.

Вскоре Иов, митрополит Новгородский, обеспокоенный распоряжениями инженера-протестанта, директора Олонецких заводов, и его предложениями царю, обращается к непосредственному начальнику Геннинга, адмиралу Апраксину, с просьбой о защите интересов церкви и вверенного ему [Иову] духовенства. «Смиренный Иов, митрополит, от души усердствует» – так писал он в своем обращении к «благочестивейшему и велелепнейшему господину, господину светлейшему адмиралу, христовы же церкви истинному защитнику и нам в дусе святем любезному сыну и искреннему благодетелю, сиятельнейшему графу Федору Матвеевичу» в следующем, 1715 году, 25 октября[299]. Защитник феодальных прав церкви, смиренный митрополит вынужден был, по его словам, обратиться к графу Апраксину, будучи «стужаем» мольбами и страданиями своей паствы, «безмерными слезами обидимых от олонецкого коменданта Геннина того уезда бедных церковных причетников». Служители врученной его попечению епархии имели к тому большие основания, ибо «не точию дьячки и пономари и их дети в плотники и во всякие земские изделия, но и священники с ними ж в ряд непременно от оного Геннина вземлемы, и за караулами держимы, и в заводских несносных работах многовременно томимы, и жестоко оскорбляемы суть». Мы видели из доношений Геннинга, для каких должностей предназначал он на заводах грамотных детей духовенства. Только для привыкших к тунеядству, гулянью, дракам [– только для таких] молодых людей заводские «многовременные» работы были «несносны». Иов не мог равнодушно «слышати и видети» «оных бедных церковников горьких слез и стужений непрестанных». Геннинг же, наоборот, был суров и неумолим к слезам тунеядцев и глух к мольбам их защитника. Директор-инженер и митрополит не понимали друг друга, несмотря на неоднократные просьбы Иова «чрез писания у него, коменданта». Митрополит так объяснил непонимание его иноземцем: «Ибо яко же церкви святей совокупления, тако и нам, служителем тоя, благотворения никакого же в нем обретается». Справедливость требует напомнить, что тот же иноземец-директор не одно доношение послал самому Петру с просьбами облегчить всякими мерами [положение] подчиненных ему заводских крестьян, и в частности освободить их от ничем не оправдываемых поборов в пользу епископской казны и защитить их от митрополичьих хищных вотчинных властей. По-видимому, Геннинг был больше склонен оказывать «благотворения» не церковникам, а находившимся под его управлением заводским крестьянам. Поэтому митрополит, тонкий и искусный защитник церковных интересов, «из глубины сердца» просил и молил «христоподражательное милосердие» адмирала о защите: «Помилуйте от сицевого инославного[300] предреченного иноземца Геннина, охраните православную христову церковь и служителей тоя, дабы оные от его несносных им тягостей конечно врознь не разбрелись и царская и вашего благородства богомолия не оскудевали». За такую защиту и помощь против иноземца митрополит обещал графу-адмиралу «возмездие стогубное и тмочисленное, в небесных восприятие и всякое благополучие»[301].

Адмиралу Апраксину трудно было стать открыто на сторону митрополита, так как инженер Геннинг с деловыми рапортами о нуждах своего завода обращался непосредственно к царю. А Петр весьма высоко ценил мнения Геннинга, внимательно прочитывал его донесения и всегда принимал к сведению его доводы. Вот, например, ответ Петра на одно из подобных его доношений: «Г[осподин] ген[ерал-]маиор. Писма ваши до нас исправно дошли, и, о чем вы писали, на те дела резолюция учинена». Мало того, царь часто вызывал Геннинга для личных бесед и совещаний, несмотря на отдаленность пребывания инженера. В том же указе Геннингу на Урал Петр писал из своего Кабинета: «Однако ж рассудили мы, чтоб для других нужнейших дел приезжали вы к нам… Приезжай к нам как наискорее на почте»[302].

Несомненно, ответом на приведенное выше настоятельное доношение инженера Геннинга явилось распоряжение Петра относительно отмены вотчинных прав епископа Новгородского в указе царя от 20 февраля 1717 года, а также указы о привлечении детей духовенства к гражданской службе и другие. И это несмотря на симпатию царя к личности епископа Новгородского Иова и одобрение его мер, направленных к насаждению просветительных учреждений, домов призрения и прочих. В указанный день было издано распоряжение царя: «По указу ‹…› Петра Алексеевича ‹…› никаких в Новгород, в Софейской дом, и новгородских монастырей вотчин крестьяном в подмогу сбирать и посланных с Софейского дому детей боярских, и подьячих, и неделщиков слушать не приказали»[303].

Однако не всегда и не все предложения своих и иноземных советников Петр принимал и осуществлял на практике. Вот, например, весьма характерные резолюции Петра на докладе одной из важных персон, директора Петербургской морской академии, барона Сент-Илера, от 18 сентября 1715 года[304]. На пункт 3, в котором директор предлагал содержать моряков академии не на довольствии от казны, а за особую плату от себя, как в заграничном пансионе[305], Петр собственноручно наложил резолюцию о неприемлемости предложения, с указанием мотивов, не вполне приятных для барона-директора: «До сего также не надлежит, ибо более клонится к лакомству и карману, нежели к службе»[306]. На один из следующих пунктов, именно 10-й, Петр написал еще более резкую резолюцию: «Чтоб подлинно объявил, хочет ли он свое дело делать без прихотных вышеписанных запросов. И, буде хочет, чтоб делал; буде нет, то чтоб отдал взятое жалованье и выехал из сей земли»[307].

Такое критическое отношение к иноземным специалистам имело место не только в последний период царствования Петра, когда он вырос во всех отношениях, и не только к людям, которых за их качества он невысоко ценил. Приводимый ниже пример замечаний царя на рапорт вице-адмирала Крюйса датируется 1706 годом, когда Петр был еще малоопытен в организации военного флота, и относятся [эти] его замечания к доношениям высоко им ценившегося за усердный труд и большие познания европейца-специалиста. В 1706 году вице-адмирал К. И. Крейс [Крюйс] подал Петру «доносителные письма», на которые «требовал указа». В них он сетовал на невысокий уровень искусства морских офицеров и падение дисциплины среди них, [на то,] «что неискусные в морском хождении офицеры непослушны суть». Констатировав столь безотрадное явление в молодом русском флоте как главный консультант и деятельный помощник царя и «великого адмирала» по организации флота и высказав, наоборот, комплимент по поводу искусства «самого его величества», Крюйс оценивает с военной точки зрения это явление: «…то есть дело зело злого произведения, которое одно довольно есть флот в бесстройство и разорение привесть». Петр, признавая заслуги своего вице-адмирала в области построения флота и в подготовке личного его состава и отнесясь равнодушно к высказанному ему лично комплименту, положил такую резолюцию: «О неискусных офицерах – виною г[осподин] вице-адмирал, ибо едва не всех он сам нанимал. И в том пенять не на кого». Далее он указал на первого адмирала России, графа Апраксина, со стороны которого вице-адмирал встретит полное содействие: «Ради же распорядку флота остается г[осподин] адмирал, с которым г[осподин] вице-адмирал все распорядить может». В заключение Петр делает вполне определенное указание: «Прошу г[осподина] вице-адмирала или из искусных (офицеров. – Н. В. ) по своему рассуждению выписать или, ежели достоит, то впредь от сей издевки престать»[308].

Из архивных материалов видно, что не только государственные служащие писали Петру о необходимых и полезных, по их мнению, мерах по государственному управлению и по разным хозяйственным вопросам, но и частные лица, русские и иноземцы, движимые личными интересами и побуждениями, обращались к царю с различными ходатайствами. Эти челобитья иногда также вызывали распоряжения общего характера. Приведем для примера по одному из таких челобитий: первое – поданное русскими челобитчиками, второе – иноземцем-«интересентом».

В 1722 году, апреля 10-го дня, подали доношение Петру Ростовского посада ратушские бургомистры Самойло Второв [со товарищи] и «вместо всех посадских купецких людей и разных монастырей, и поместий, и вотчин разных сел и деревень старосты и выборные крестьяне»[309]. Они сообщали царю о том, «что исстари от Ростова, из Ростовского озера реками Вексою и Которостию в реку Волгу струговой и лодошной ход был, а Волгою рекою до Астрахани со всякими товары ‹…› А ныне от Ярославля и до С[анкт] – Петербурга водяной ход есть». Это право беспрепятственного прохода по рекам до Волги было старинным, обычным правом, «и от того стругового и лодошного [хода] купецкие всяких чинов люди всякими промыслами промышляли и от того промыслу кормились». В последние годы «разные помещики и вотчинники, которые подле тех рек Которости владеют землями», построили пять мельниц с высокими плотинами, «и старого ходу за теми мельницами не стало». Приходится возить соль, хлеб и другие товары на подводах сухим путем. Указав на один из весьма близких мотивов для Петра – преграждение водяного пути в Петербург, челобитчики дипломатично привели и другие убедительные основания [для жалобы]: «И от того излишнего (сухим путем, лошадьми. – Н. В. ) провозу купецким людям излишняя трата, и остановка немалая, и великое утеснение, а таможенным пошлинам – трата». В данном случае Петру предстояло разграничить интересы двух общественных групп: помещиков с одной стороны, купцов и промышленников – с другой, а также не упустить интересы государственные. Имея все это в виду, Петр собственноручно положил следующую резолюцию на челобитье Второва со товарищи: «Определение мельницам сделать такое. Кто хочет оные на сих реках, по которым ход судовой есть, держать, чтоб сделал слюзы или спуски такие удобные, чтоб без всякого труда могли суды в верх и низ ходить. Буде же кто того не учинит, те мельницы разорить и оброк положить на тех, кто промышляют тем судовым ходом или инако как». Поручая сделать постановление об оброке в Камер-коллегии, Петр тем не менее поставил непременным условием: «Чтоб ход весьма свободный учинить, как выше писано»[310].

Изученное нами весьма интересное постановление Петра содержало ограничение, вследствие ходатайства купцов и промышленников, безусловного права собственности феодалов на землю.

Из приводимого ниже архивного документа видно, когда и по какому поводу было проведено ограничение другого бесспорного права феодально-крепостнического общества – права собственности помещика на личность крепостного человека. Оно [это ограничение] было установлено Петром по ходатайству купца и промышленника, но уже не русского человека, а иноземца, голландца Ивана Тамеса. Мы имеем в виду его доношение в середине 1722 года, во время пребывания царя в Астрахани в Персидском походе[311].

Доношение Тамеса начинается изложением дела. При начале организации полотняной фабрики челобитчика ему, Тамесу, дана была, по его словам, привилегия, как и шелковой фабрике Толстого и Шафирова, «принимать в ученики всяких людей, кроме сухопутных и морских служителей». По этой привилегии он принял в ученики на фабрику между другими людьми человек десять или пятнадцать «боярских людей». Эти молодые люди не пробыли еще своих урочных семи лет в учениках и трех лет в подмастерьях. И тем не менее – по ходатайству владельцев этих «господских людей» и при помощи подкупов администрации – этих учеников, как сообщает Тамес, «от нас переловили и от судей канцелярских им отданы». Далее следовали обычные в таких случаях жалобы, с приведением мотивов и общегосударственного значения, которые могли бы воздействовать на царя: в производстве фабрики замешательство, станы стоят «порозжими», хлопоты в приказных местах отнимают много драгоценного времени, государству наносится вред – не обученные до конца ученики, раньше времени оторванные от своих руководителей – мастеров, не могут надлеж


убрать рекламу




убрать рекламу



ащим образом справляться с работой на другой фабрике, а тем более ставить дело наново на каком-либо другом новом предприятии. При наличии же крепостного человека, прошедшего в положенные сроки полный курс обучения на фабрике челобитчика, убеждал царя Тамес, помещик, господин крепостного, вполне обученного подмастерья, мог бы при желании завести свою собственную фабрику, станов в пятьдесят и больше, и производить ткани для вывоза за границу и для расхода в России, «от чего может впредь великой плод быть в государстве». В заключение Тамес просил Петра об оставлении ему учеников его фабрики из крепостных людей до положенных по закону лет.

По поводу этого ходатайства Тамеса, Петр послал Сенату указ, в котором предписал ему разрешить вопрос в том же духе, как и в приведенном выше ростовском челобитье, не подрывая устоев крепостного государства, [но] в то же время строго воспрещая отдачу с фабрик учеников из крепостных людей. Сославшись в начале указа на ходатайство Тамеса – «директор полотняной фабрики Ив[ан] Тамес доносил нам», – Петр писал «господам Сенату»: «Того для объявите указ, чтоб ни с которой фабрики никому учеников и работников не отдавали, но чтоб интересенты фабрик платили за каждого человека в казну осьмигривенные подушные деньги их». Этим распоряжением Петра обеспечивались интересы государства, причем следующая норма содержала защиту интересов и помещиков: «А помещиком их – по примеру того, как учинено о посадских. И понежи они (ученики, мастера. – Н. В. ) не так богатые, как те, кои в посад выходят, того ради чтоб интересенты за оных платили вышеписанные деньги, подати, против того, сколько их люди платили им, будучи у них, помещиков, как определено о крестьянах, которые выйдут в посад, по указу, данному апреля в 13[‐й] д[ень] 1722[‐го]»[312].

Изучение приведенных доношений государственных служащих, а также челобитий частных лиц приводит к заключению, что они были продиктованы знанием окружающей действительности, учетом ее нужд и интересов и написаны лицами, близко стоявшими к делу. Потребности обороны государства, экономическое развитие России требовали отмены некоторых феодальных прав и ограничения привилегий господствующих классов: помещиков и духовенства. Полезность замены посохи при крупных государственных работах вольным наймом рабочих, необходимость устранения вотчинных властей в архиерейских владениях, своевременность лишения духовенства земельно-податных и некоторых личных привилегий, неизбежность установления ограничений права собственности феодалов на землю, а также их права на личность крепостного человека – все это прежде других понимали наиболее наблюдательные представители администрации и заинтересованные в данных вопросах промышленники; это они и доводили до сведения царя. Со своей стороны, Петр был внимателен к таким доношениям. Находясь среди войск, во время походов, руководя составлением планов по вооружению войск, часто лично принимая участие в работах Адмиралтейства и многочисленных предприятий морского ведомства, при построении крепостей и заготовлении для войск необходимого обмундирования и снабжения, он легко понимал полезность и законность выдвигаемых в доношениях предложений и требований. Обыкновенно такие ходатайства он и удовлетворял.

Однако, относясь с чуткостью к проявлениям общественной инициативы, поощряя и даже требуя от учреждений и государственных служащих представления их мнений, предложений и проектов, Петр ни за кем не признавал права законодательного почина. Подача мнений была для государственных служащих не правом, а обязанностью, для частных же лиц – только правом просить, бить челом. Петр, как последовательный творец русского абсолютизма, ни в своих законодательных актах, ни на практике, в государственном управлении, не предоставлял никому, в своем присутствии в столице, права законодательной инициативы – даже Сенату. Проявление инициативы к установлению нового закона было фактом, а не правом, так как предложение, проект только в том случае были исходным моментом для выработки закона, если встречали одобрение царя.

Устанавливая факт влияния деловых доношений должностных и частных лиц на выработку некоторых указов Петра I, даже весьма значительных, затрагивавших иногда основы феодального правопорядка, тем не менее не следует преувеличивать значение различных «прожектов» для направления и хода реформы, как это было сделано в известной работе П. Н. Милюкова «Государственное хозяйство России [в первой четверти XVIII столетия] и реформа Петра Великого» (второе издание, 1905 года). В главе VIII своего исследования Милюков, переходя к изучению последнего периода реформ Петра I, высказывает мнение об ограниченной инициативе самого царя в проводимых им реформах: «Изучение первых двух периодов в истории петровской реформы привело нас к выводу, что в этой реформе личная инициатива Петра сводилась к гораздо более узким рамкам, чем это обыкновенно полагают»[313]. Приведя в известность значительное количество проектов, сначала финансовых, а потом и общеадминистративных, за последний период царствования Петра I и сделав их анализ, Милюков наблюдает, по его выражению, «реформу без реформатора»[314].

Приведение в известность проектов и предложений современников петровской реформы, несомненно, является заслугой названного исследователя, но его точка зрения при их анализе и общие выводы из их изучения требуют пересмотра. Из финансовых проектов П. Н. Милюковым изучены: «Статьи ко умножению государственной казны для нужды настоящей войны», принадлежащие, по его мнению, Савве Рагузинскому[315]; неизвестного автора «Мемориал, каким образом облегчить подданных крестьянских»[316], а также проекты, связанные с введением подушной подати в России[317]. Исследователь придает им большее значение, чем они имели в действительности; во всяком случае, названные проекты не были фактами, сообщавшими законодательный почин, а сами являлись ответом на запросы, искания и заботы правительства и, в частности, самого царя, в то время упорно искавшего средств для ведения войны, ибо деньги являлись, по выражению Петра, «артериею войны». В самом деле, к первой, продолжительной шведской войне прибавилась другая, не менее тяжелая, – турецкая. При таких обстоятельствах понятно внимание правительства ко всякому конкретному и дельному проекту, облегчающему затруднения государства. Составленные близкими к правительственным кругам лицами, находившимися в курсе экономической политики того времени, проекты отражали и конкретно разрабатывали практическую сторону вопроса, однако они не ставили вопроса впервые, не сообщали инициативы.

Вследствие указанного их значения приведенные проекты следует рассматривать не как материал, характерный для первой стадии выработки закона, его зарождения, а как материал, собранный и обработанный в соответствии с видами и задачами правительства. В таком случае авторы проектов являются уже не инициаторами в правотворчестве, а консультантами, знающими свое дело специалистами. В частности, что касается зарождения идеи «поголовщины», подушной подати, то, несомненно, к ней Петр был приведен всем ходом предшествовавшей финансовой политики и народных переписей, а также французской практикой, как было показано нами выше (см. указ Петра от 1717 года об этом[318], воспроизведенный в фотокопии).

Автором проектов, которому П. Н. Милюков уделяет много места и внимания, является иноземец, барон Христиан Анастасий Люберас[319]. От названного прожектера действительно осталось большое литературное наследие. В своих писаниях Люберас останавливался на вопросах о желательных нововведениях в России, излагал организацию государственного управления Швеции, и в частности народного и государственного ее хозяйства, и дал проекты регламентов всех государственных коллегий. В авторе виден государственный ум, знание и понимание современных ему задач экономической и государственной жизни. Этим отчасти можно объяснить высокую оплату его труда в России – в 5 тысяч рублей по тому времени (около 40 тысяч рублей золотом конца прошлого века), – положенную ему Петром. Тем не менее детальное изучение его сочинений, произведенное нами в связи с исследованием истории законодательства Петра I за период, предшествовавший появлению Любераса в России, и за годы пребывания его в нашем отечестве, приводит к выводу, что его обширные писания остались без всякого влияния на законодательные акты Петра I. Например, все мероприятия царя, нашедшие свое отражение в Регламенте Мануфактур-коллегии, в которой Люберас состоял на службе в должности вице-президента, были намечены и проведены на практике еще до него или осуществлялись помимо него – под влиянием неумолимых потребностей жизни, государственной и общественной, при помощи указов, формулированных самим царем. Полагаем, что Петр в свое время, так же как и П. Н. Милюков впоследствии, был приведен к повышенной оценке значения трудов Любераса умелыми, действительно с широким размахом составленными декларациями умного и образованного иноземца. Тем не менее по сравнению с ним скромный военный инженер Вилим Геннинг, и такой же всегдашний труженик вице-адмирал Корнелий Иванович Крейс, и даже только знаток бюрократических западноевропейских порядков Генрих Фик оставили гораздо больше, чем Люберас, следов в деле европеизации России, и в частности в истории русского законодательства.

Нет оснований и в «Пропозициях» Салтыкова[320] видеть проекты, побудившие Петра к проведению больших реформ, например по ограничению дробления и мобилизации недвижимых имуществ указом 1714 года, 24 марта. В следующей главе, в связи с изучением собирания иностранных законодательных источников в эпоху Петра I, нами будут высказаны соображения, не позволяющие признать за «Пропозициями» Салтыкова инициативы к изданию одного из характерных лично для Петра I законодательных актов.

Выводом из наших критических замечаний на основании приведенного выше большого числа фактов, обрисовывающих условия зарождения закона при Петре I, должно быть, по нашему мнению, утверждение, что подобного рода литературные «прожекты» иноземных и русских авторов, свидетельствующие о подъеме общественной мысли в эпоху реформ, отнюдь не являлись непосредственным поводом к законодательной постановке какого-либо крупного вопроса, не сообщали законодательного почина, а были лишь отзвуками на запросы и задания правительства, иногда удовлетворяли конкретной разработкой некоторых вопросов интерес царя и давали ему нужный и полезный материал, но уже в стадии выработки законодательного текста.

Многочисленность и большое разнообразие по содержанию законодательных актов Петра I, быстрота, а иногда и неожиданность внесения царем законопроекта на обсуждение Сената [– эти особенности] на современников реформы, стоявших вне законодательной работы, а в последующее время на исследователей, не полностью приобщенных к архивным источникам, черновым бумагам правотворческой лаборатории Петра I, производили и до настоящего времени производят впечатление случайной постановки того или иного вопроса на законодательное обсуждение. И с этой точки зрения издание важнейших законодательных актов, как и вся реформа Петра I, представляется явлением стихийным, проведенным без всякого плана, наскоро, без предварительного обсуждения, без постоянного компетентного руководства [со стороны] государственного деятеля, вооруженного комплексом государственных идей.

Разрешение этого принципиального вопроса затрагивает уже другую тему – о происхождении, развитии и плане реформы Петра I. Изучению этого вопроса будет посвящена последняя, заключительная глава настоящего очерка.

Подведем итоги.

1. Архивные источники, относящиеся к правотворчеству эпохи Петра I, дают обильный материал для восстановления истории его законодательства, в том числе и для изучения первоначального момента – подачи законодательного почина.

2. Побуждения к законодательной работе, импульсы к правотворчеству Петр I не столько черпал из бесед с государственными деятелями и учеными Западной Европы и из их трудов и не столько – из законодательств передовых тогда государств, сколько находил в непосредственном наблюдении самой жизни, в учете ее потребностей, в понимании интересов и задач, которые с такой необходимостью и неизбежностью ставились экономической, общественной и государственной жизнью России того времени.

3. Условиями и поводами к законодательной постановке того или другого вопроса, к подаче законодательного почина часто служили неустройство и отсталость тогдашней России: неорганизованность хозяйства, злоупотребления и отсутствие законности в государственных учреждениях, грубость и первобытность служебных нравов администрации, фаворитизм, невежество, ханжество и т. п. Это были побуждения и импульсы к правотворчеству, вытекавшие из отрицательных сторон русской жизни.

4. Поездки Петра за границу, его наблюдения более организованной и культурной жизни в Западной Европе, его впечатления от высокого уровня просвещения и техники, достижений в различных областях хозяйства явились побуждениями и поводами положительного характера. Они призывали законодателя к подражанию, к соревнованию.

5. Потребности и нужды армии и флота и всего народного хозяйства, интересы и борьба общественных классов, а также самые реформы Петра содействовали пробуждению мысли у представителей различных общественных классов, что находило свое выражение в многочисленных доношениях, челобитьях и деловых предложениях. В них авторы ставили перед Петром те или иные вопросы и указывали на необходимость их разрешения в законодательном порядке. Такие доношения передовых людей того времени не только иногда служили поводом, но и часто давали направление в решении затронутой в них темы.

6. Обязывая государственных служащих к проявлению инициативы, к подаче своих мнений и предоставляя частным лицам право доношений, просьб, челобитий, Петр, однако, ни одному общественному классу, ни одной организации или учреждению, государственному или общественному, не сообщил права законодательной инициативы. Это право по законодательным актам Петра принадлежало исключительно верховной власти.

7. Архивные источники не дают основания для признания ограниченной роли самого Петра I в подаче законодательного почина, в постановке проектов закона – наоборот, они указывают, что его инициатива в начальный момент правотворческого процесса была преимущественной, деятельной, многосторонней и творческой.

8. Установившиеся еще с конца прошлого, XIX века в русской историографии мнения об ограниченном участии самого Петра в законодательстве своей эпохи, в частности о стихийном всплывании законодательных вопросов и о постановке самой жизнью, без воли и сознания Петра, на законодательное обсуждение крупных вопросов реформы, о решающей роли прожектеров, иноземцев и русских, а также Правительствующего Сената в правотворчестве той эпохи, [– эти мнения] должны быть пересмотрены и отвергнуты.

9. При свете архивных источников необходимо также пересмотреть вопрос о происхождении, развитии и плане реформ Петра I, но полное освещение его может иметь место не при исследовании первого момента законотворчества, а по окончании изучения всех этапов законодательного процесса.

Тогда и будет предложен опыт такого изучения.

Глава II

Собирание иностранных законодательных актов и переводы их

 Сделать закладку на этом месте книги

Нами приведены некоторые характерные факты из подавляющего их количества, обрисовывающие Петра как инициатора издаваемых им указов. Но этим участие Петра в правотворчестве не ограничивалось. Он и в дальнейших стадиях законодательной работы был неизменным руководителем, а в некоторых, и весьма многих, случаях – единственным автором законодательных текстов.

Сам Петр сознавал свою роль в правотворчестве и высоко оценивал значение именно этой стороны своей работы, поэтому законно хотел, чтоб его участие в законодательстве было отмечено в современных ему исторических трудах. Например, в 1722 году, 29 ноября, в Царицыне, руководя собиранием материала и обработкой фактов для истории своего времени, он, со свойственной ему точностью, определил свою роль в работе над обширнейшими и важнейшими кодексами морских законов. «В [1]720 начат, – пишет собственноручно Петр, – а совершен [1]722 году Морской регламент и Адмиралитейской, еже учинено все через прилежный труд ц[арского] в[еличества], в котором не повелением токмо, но самым трудом его учинен, где не токмо утрами, но вечерами, по дважды на день, оное делано в разные времена»[321]. В своем собственноручном введении к Уставу воинскому в 1716 году, 31 марта, Петр также указал на свое авторство при его выработке: «Того ради, будучи в сем деле самовидцы обоим (поражениям и успехам русской армии. – Н. В. ), за благо изобрели сию книгу, Воинский устав, учинить ‹…› еже чрез собственной наш труд собрано и умножено»[322].

Изучение архивных материалов по законодательству Петра позволяет признать такое заявление царя о своем авторстве правильным не только в области военного законодательства – его следует распространить и на весьма многие отрасли гражданского управления, на законодательство и о «земских делах». Исследователь законодательных актов Петра I после изучения их может формулировать свое впечатление приведенными выше словами самого Петра, потому что большая часть его законодательных актов действительно «не повелением токмо, но самым трудом его учинена».

Руководство Петра в дальнейших стадиях правотворческой работы прежде всего выражалось в соответствующем подборе и переводе иностранных законодательных источников, в указании способа обработки западноевропейского законодательного акта и в определении характера и степени его использования.

Еще задолго до постановки на очередь разработки какого-либо закона, требующего изучения соответствующих законодательных актов и практики западноевропейских государств, Петр давал задания своим дипломатическим агентам достать относящиеся к данному предмету законодательные источники – явно, открыто или тайным путем разведать и «купить секрет». Например, собирая материалы для морского законодательства, Петр дает собственноручный указ в 1717 году о приобретении для законодательной работы и переводе на русский язык законодательных актов сильнейших морских держав того времени: «Чтоб шаутбейнахту[323] Паддону придать из русских офицеров, которые по-аглински умеют, чтоб перевесть весь полный аншталт как флота, так и магазейнов аглинских, а вице-адмиралу Крейсу – галанские, а французские к новому году поспеют». Одновременно с этим Петр предписывает сыскать имевшийся у князя Голицына датский анштальт[324]. Этот последний анштальт, по-видимому, не был отыскан, так как в следующем году секретарем Морского приказа Тормасовым было занесено в протокол сведение о получении из Дании нового экземпляра датского морского закона: «В то же время его сиятельство адмирал изволил отдать пункты датские, присланные из Копенгагена от посла Долгорукова»[325].

При этом нужно иметь в виду, что в конце 1717 года переводился уже не первый французский кодекс по морскому праву. В 1713 году Кононом Зотовым был переведен Морской ордонанс Людовика XIV: «Ordonnance de Louis XIV, Roy de France et de Navarre. Donné à Fontainebleau au mois d’Aoust 1681. Touchant la Marine»[326]. Вторым крупным законом специально военно-морского права был переведенный по указу царя тем же К. Зотовым в 1714 году и напечатанный в следующем году обширнейший кодекс: «Ordonnance de Louis XIV pour les Armées Navales et Arsenaux de Marine» (Paris, 1689). Автор перевода и время начала его работы – 1714 год, 13 сентября – устанавливаются записью самого переводчика, Конона Зотова, в его «Юрнале»: «Приехал в С[анкт-]Питербурх 11 сентября 1714[‐го] из Кроншлота по письму от господина адмиралтейца Кикина. Ц[арское] в[еличество] приказал мне книгу перевесть 13[‐го] числа того ж месяца, названную “Ordonnance de Louis XIV-me. Pour les armées navales…”»[327] Принадлежность же перевода ордонанса Людовика XIV 1681 года «Touchant la Marine» устанавливается примечанием, сделанным переводчиком в рукописном и русском печатном ордонансе при ссылке текста ордонанса 1689 года на ордонанс 1681 года: «Мною переведен в прошлом году». Впервые на это примечание обратил внимание академик Пекарский[328], поставивший после «мною» знак вопроса. Приведенным свидетельством «Юрнала» К. Зотова устанавливается документально принадлежность переводов обоих ордонансов автору «Юрнала» – Конону Зотову.

Собирание иностранных источников имело место не в самый последний момент перед началом работ над каким-либо законом. Еще задолго, например, до издания указа Паддону 1717 года Петр писал князю Куракину за границу: «Правы морские воинские[329] и аншталт адмиралтейской мы ныне собираем всех государств, кои флоты имеют, и уже датской и французский переведены и галанской. Требуем аглинского, что потрудитесь приискать немедленно» (май 1715 года)[330]. Далее мы увидим, как иногда за пять и более лет до издания какого-либо акта законодатель начинает собирать соответствующие иностранные законы. Это собирание иностранных источников начиналось тотчас, как только у Петра являлась мысль произвести нужное преобразование в какой-либо области государственной жизни.

Разыскивание и приобретение иностранных источников по приказу Петра производили как его официальные представители, послы в западных государствах, так равно и специально посланные для этой цели его агенты. Им давались задания добывать, кроме официальных напечатанных законов, всякие сведения об обычаях, практике и административных порядках тех государств, в которые они бывали посланы. Приведем несколько собственноручных писем Петра, содержащих подобные его поручения. В 1715 году, когда казалось, что война должна скоро окончиться, Петр задумывался уже над общей реформой государственного управления и поэтому обратился к князю Трубецкому[331]: «Чтоб достать книги прав и всех чинов определение, ранги и звания всех колегий, также и земские поборы и распорядки и, единым словом, весь анштальт государства Свейского… от мужика и от солдата даже до Сената». К этому он прибавил предписание: «Также которые у них определения не по книгам, но уже от обычая, то и те написать и прислать, ежели возможно, на латинском, а буде нет, то на каком есть»[332].

Намечая в качестве одного из источников для преобразования центральных учреждений шведские законы, Петр имел сведения, что эти последние не являлись первоисточниками для законодательной работы при государственной реформе. Его соображения по этому поводу весьма любопытно высказаны в собственноручном его указе, посланном в 1715 году, 12 сентября, генерал-адъютанту Ягужинскому[333]. Перед этим Петр дал поручение своему послу в Дании, князю Долгорукому[334], отыскать и выслать в Петербург «весь аншталт экономии государства Датского». В числе законов, интересовавших царя, были датские уложения, гражданское и воинское, а также положения о государственных коллегиях: «…что каждой должность, сколько каких персон в колегии каждой, како[е] жалованье кому, какие ранги междо себя и протчее все, от болшого до малого»[335]. Посол, князь Долгорукий, по-видимому, медлил, а царь нетерпеливо ожидал. Наконец он [Петр] обратился к своему агенту, посланному тогда по специальному поручению царя в Померанию, Ягужинскому, с тем же приказанием достать интересовавшие его, Петра, законы и напомнить о том же Долгорукому. Как видно из письма, внимание царя привлекали не только печатные законы, но и рукописные, а также вошедшие в практику обычаи: «А чего в печати нет – писменные; также чего и в писме нет, для того что обыкло». В этом указе Петра следует обратить внимание на тот факт, что царя уже в 1715 году интересовало и устроительство органов местного управления. Он просил Ягужинского выслать «также земских и протчих управителей должность и чин и все, что к тому надлежит»[336]. Следовательно, идея преобразования земского управления имелась в виду у Петра с самого начала осуществления им его намерения произвести государственную реформу и, во всяком случае, раньше известного «Мемориала» Генриха Фика, вопреки высказанному об этом в исторической литературе мнению[337].

В конце указа Ягужинскому Петр высказывает основания своего интереса к законам именно датским: «Ибо мы слышим, что и шведы от них взяли»[338]. Царь искал для использования законы, имевшие характер первоисточников. 24 ноября того же года Петр сообщал в новом своем указе тому же Ягужинскому, что «уже и ответ от вас получили». Затем он дал обоим своим агентам, Ягужинскому и Долгорукому, другое поручение, характерное для царя-реформатора. «Ныне при свободном часе постарайтесь, чтоб во всякую колегию приискать по человеку, и лутче б не старых, дабы могли языку обучиться». Далее, вполне в духе своих законодательных и административных приемов, он указывает на основания своих распоряжений, убеждает в их необходимости и целесообразности: «А без того, по одним книгам, нельзя будет делать, ибо всех циркумстанций никогда не пишут»[339].

Разыскать что-либо, чем Петр интересовался в данную минуту, было его обычным поручением своим послам. Например, в 1715 году он писал послу в Германии: «Универсалный Лексикон, который вы читали, – кто автор, дабы я мог отписать к Веселовскому[340], чтоб оной в Праге перевесть; также экстрат (буде всего много) из юриспруденции перевесть там же»[341]. Это обычный способ подобного заказа [от] царя. В 1716 году, в письме к Веселовскому в Вену, кабинет-секретарь Макаров сообщает послу приказание царя, передавая в названии книги латинские буквы русскими: «Також старайся достать книгу “Лексикон техником (артум ет сциенциарум)”, которая выдана в Англии»[342].

Одновременно с таким официальным собиранием сведений через послов, агенты Петра по его указанию разыскивали нужные материалы тайным путем. Эти агенты посылались во все государства, с которыми в то время поддерживались сношения, а иногда и в те, с которыми они были прерваны.

Приведем несколько таких фактов.

В том же 1715 году для собирания шведских законодательных актов, а также для изучения государственных порядков был послан в страну, с которой не было налажено – по случаю войны – нормальных дипломатических отношений, специальный агент, иностранец Генрих Фик. Последний был приглашен на русскую службу в 1714 году, в декабре ([см.] письмо Якова Брюса к кабинет-секретарю Макарову о пропуске Фика в Петербург через Ригу, от 3 декабря 1714 года[343]) и в следующем году был послан в качестве тайного агента сначала в Данию, а оттуда в Швецию. Вот рекомендательное письмо, данное Фику, без упоминания его фамилии: «Господин посол, – писал Петр собственноручно князю Долгорукому, – понеже сей доноситель письма послан от нас в Швецию для анштальта экономии оного государства, и о чем будет вспоможения от вас требовать, а именно пасы[344] от датского двора и протчее для проезду и возвращения своего, и то ему учините». При этом Петр предупредил посла: «И держите сие тайно». Царь также приказал послу выдавать «пасы и тем людям, о которых податель письма будет просить»[345].

Вот другие поручения Петра в том же духе.

«Ехать ему (Конону Зотову, морскому офицеру, переводчику французских морских законов. – Н. В. ), – пишет собственноручно Петр в 1715 году, – во Францию, в порты морские, а наипаче – где главный флот их. И там, буде возможно и волно, жить и присматривать волонтиром, буде же невозможно, то принять какую службу».

Задачей тайных агентов Петра I являлось собирание сведений о флоте, о порядках в нем, [и] не только установленных печатными законами: «…также, чего нет в книгах, но от обычая чинят, то пополнить и все перевесть на словенской язык»[346]. В письме князю Куракину из Риги 23 марта 1721 года Петр пишет: «Необходимая нужда требует, дабы вы человека какого послали в Англию, а лучше, чтоб из англичан же, противных двору, приняв оного на службу, дабы оной там был и на флот смотрел и, ежели будут экипировать, писал»[347].

В другом собственноручном указе Петра – наказе Беклемишеву, посланному в Италию, Испанию и «в иные знатные в купечестве места», даются специальные поручения изучать портовые порядки, «к чему надлежит спознаться с тамошними гишпанскими купцами, дабы с ними корешпондовать по своем отъезде»[348]. В одном из пунктов, а именно в шестом, Петр дает Беклемишеву указание относительно условий выполнения его поручения. Царь пишет:

И все сие держать в великом секрете, чтоб отнюдь никто тог


убрать рекламу




убрать рекламу



о не ведал, не только из иноземцев, но ниже из руских, и ни к кому о сей материи не писать, кроме нас одних. Також, куда поедешь, то вид давай, будто для смотрения или какого учения, а не для торгового дела, которое весьма утаивай под всяким удоб вымышленным образом, под наказанием – живота лишением.

Нужные Петру сведения иногда удавалось получать и от иностранных послов в России. Вот пример такого сотрудничества русского вице-адмирала с иностранным морским специалистом Юстом Юлем для выработки порядка при встречах и салютах русского флота с датским. «Понеже дацкой посланник Юль предлагает некоторые (по обхождению или к комплементом промежду флотов нашего и дацкого) предложения, того для надлежит вам, – пишет Петр вице-адмиралу Крейсу, – на некоторое время быть сюда для советов»[349]. Во время законодательной работы над Табелью о рангах, когда потребовалась справка по поводу ранга «статских секретарей», Петр положил резолюцию: «Писать Павлу Егужинскому, чтоб о сем спросил он Кампредона»[350].

Указ Трубецкому о собирании шведских законодательных источников был издан в 1715 году. В следующем году Петр дает предписание перевести из шведских законодательных актов на немецкий язык «уставы и пошлины морские со обстоятельствы их: подати земские, и рекруты, и поместные дела» (собственноручный указ Петра 16 января 1716 года)[351]. В 1719 году, 9 декабря, Петр, также в собственноручном указе Сенату, предписал Комиссии для составления нового Уложения руководствоваться этими переведенными законами: «Для поместных дел взять права эстляндские и лифляндские, ибо оные сходнее и, почитай, одним маниром владение имеют, как у нас»[352]. Ввиду же малой осведомленности в немецком языке членов Комиссии из [числа] русских людей, Сенатом «по указу великого государя» было приказано «правы эстляндские и лифляндские поместные для переводу на русский язык, разобрав по частям, отослать из Сената по колегиям»[353]. Намереваясь дать узаконение о сиротах, Петр предписал Сенату пользоваться тем же источником – шведскими законами: «Также выписать из лифляндских и эстляндских прав о сиротах и предложить оба»[354]; другой [указ] – о должности вальдмейстера (январь 1722 года)[355].

Если же Петр не имел под руками и не знал о существовании определенного иностранного закона, нужного ему для какой-либо специальной цели, то предписывал разыскать такой закон: «Сыскать проект китового промыслу»[356].

Такое собирание иностранных источников по указанию Петра не ограничивалось только сферой гражданского управления, но простиралось на все стороны общественной жизни, не исключая церковного устройства и вероучения. В 1723 году, 16 января, Феофан Прокопович сообщил Синоду словесный указ Петра: «Собрать римской, люторской и калвинской катехизмы и протчие церковных действ книги и, переведчи на славенский диалект для знания и ведения, напечатать»[357]. В тот же день было записано в Сенате о том, что часть сделанных раньше немецких переводов уже была представлена в Сенат: «Объявил Штатс-конторы переводчик Аврам Иохельман переведенного с немецкого языка; на русском языке взял советник архимандрит Гавриил к себе на двор»[358].

Собирание иностранных законодательных источников по инициативе самого Петра I продолжалось десятилетиями, то замирая, то оживляясь с новой силой. Законами европейских государств, наиболее продолжительное время привлекавшими внимание царя, были: о праве наследования недвижимых дворянских имуществ; уставы воинские, сухопутные и морские; табели о рангах.

По первой из перечисленных тем собирание законодательных материалов началось еще в конце XVII века, когда Петру оказывали помощь в этом деле два деятельных и весьма способных его сподвижника: генерал Я. В. Брюс и генерал Адам Вейде. «По твоему, государеву, писанию к Адаму Вейду, послал я к тебе, государю, – доносил еще в холопском тоне “подданнейший раб твой Якушко Брюс”, – краткое описание законов (или правил) шкоцких, агленских и францужских о наследниках (или первых сынах)»[359]. Интересно сообщение Брюса также и о том, что он исполнил приказание Петра о разыскании другого закона, нужного царю для предстоящих военных преобразований. «Також, напамятая твой, государев, приказ в Агленской земле, послал к тебе, государю, описание чинам, которые были у агленского короля у артиллерии на войне и во время миру»[360]. Этот последний закон тогда же был частично использован при военной реформе Петра. Позднее, в 1711 году, интерес к первому закону сказался вновь. В этом году Петр в собственноручном указе дал поручение Посольской канцелярии «к будущему, 1712 году о первенстве детей и их наследстве перевесть из правил французских и аглинских (а буде возможно сыскать – и из венецы[й]ских)»[361]. Во исполнение повеления Петра канцлер Головкин тут же начал приводить в известность законодательные источники по этому вопросу. В том же, 1711 году он пишет секретарям Посольского приказа: «Желает е[го] ц[арское] в[еличество] ведать подлинно из правил французских, англиских и венецыйских, какое у них определение как в недвижимых маетностях и домах, так и [в] пожитках детям, по отцам оставшимся, мужеска и женска пола в наследствии и разделе оных, как знатнейших княжих, графских, шляхецких, так и купецких фамилий». Далее Головкин предписывает своим секретарям разыскивать [эти сведения] в книгах, привезенных П. Посниковым в Москву, «и ежели того нет, то спрашивайте и ищите оных правил в Москве у иноземцев»[362]. Разысканные законы по указу царя должны были быть немедленно переведены на русский язык[363].

Такие периодические приливы интереса царя к вопросу о наследовании недвижимых имуществ и к иностранным источникам относительно права наследования наконец нашли в 1714 году свое завершение в написанном Петром проекте закона. Этот интерес Петра, ранний и продолжительный, и наконец опубликование закона свидетельствуют, конечно, не о том, что чьи-либо проекты, например «Пропозиции» Салтыкова, были случайным основанием и поводом к изданию столь непонятного для современников и не понимаемого до настоящего времени историками закона, – наоборот, приведенные факты говорят за то, что разыскивание иностранных источников, как и самое представление Салтыковым его «Пропозиций», являлись удовлетворением этого интереса законодателя; самый указ был исполнением давнишних намерений и воли Петра, пытавшегося ограничением дробления и мобилизации дворянских земель заставить склонное к тунеядству дворянство служить, торговать, строить фабрики или заниматься «знатным мастерством»[364].

Такое же долгое и упорное собирание законодательных источников имело место и в подготовке материалов к военно-сухопутному и военно-морскому законодательству. Законодатель не останавливался перед переводом крупнейших кодексов законов, каких бы размеров они ни были и на каком бы языке ни был написан подлинник. Сохранившиеся до нашего времени, эти переводы свидетельствуют, что законодатель привел в известность и подготовил для законодательной работы все, что было выдающегося в Западной Европе; при этом можно твердо установить, что инициатива в том и другом деле принадлежала самому Петру. Выше были названы два замечательных ордонанса Людовика XIV по морскому военному и торговому праву.

Перечислим и некоторые другие обширные законы, переведенные при Петре: «Воинские артикулы от вельможнейшего короля и государя Карла XI свейского, готского и венденского короля. Лета 1683[‐го], обновленные и постановленные и к тому принадлежащие деяния»[365], послужившие одним из источников для русского Устава воинского 1716 года; «Шведского государства Земское уложение» и «Шведское Городское уложение»[366], служившие для справок при работе над законодательством о городах, дворянстве, крестьянах, землевладении и прочем; «Инструкция о морских артикулах и кригсрехтах, или воинских правах, королевского величества Датского», изданная в Копенгагене 15 марта 1700 года[367]; «Артикулная грамота, или Наказ корабельного всякого чина людем», изданная в Гааге в 1672 году, 31 сентября[368]; Устав морской шведский[369] и многие другие.

Особенно же многочисленны были иностранные источники при законодательной работе над русской Табелью о рангах. В руках законодателя и в тех учреждениях, где работали над этим законом, находились табели: датская «О рангах датского двора» короля Фридриха [I] от 11 февраля 1717 года[370]; «Ранги шведского двора» короля Карла [XI] от 21 февраля 1696 года[371]; «Королевское прусское учреждение о рангах» от 15 апреля 1705 года короля Фридриха[372]. Те же, а также и другие: английская, саксонская, французская, венецианская и польская, которые были менее значительным источником для русской Табели, находятся в Архиве Министерства иностранных дел – «Дела, касающиеся до образования различных государственных учреждений», папка № 1, отдельные тетради. Последние списки являются первоисточниками, списки же Морского архива – их копиями.

Значение для русского законодательства полных переводов отдельных законодательных актов разных европейских государств было неодинаковым. Степень влияния на русские акты одних законодательных источников была большей, других – меньшей. Но все они были полезны и нужны для Петра и его сотрудников по правотворчеству вследствие того, что главным, основным источником для законодательства Петра I являлся писаный закон, а не консультант-иноземец. Благодаря этим переводам законодатель имел возможность пользоваться подлинным законом в полном его объеме, а не в выдержках, не в рецепции или интерпретации иностранного консультанта, сотрудника царя. Законодатель, лично изучая иностранный закон, мог самостоятельно и независимо выбрать то, что ему было нужно, и использовать в той мере, в какой он находил полезным. Поэтому, например, морские ордонансы Людовика XIV, как будет видно дальше, оказали свое влияние даже на те законы, которых, казалось бы, совершенно не должны были и касаться, например на организацию способов и органов государственного контроля, управление лесами, организацию госпиталей, программу духовных учебных заведений и прочее.

Кроме того, для самого Петра I, этого выдающегося самоучки, чтение и сравнительное изучение иностранных кодексов, являвшихся результатом большого развития теоретической мысли, многостороннего опыта и вообще западной культуры, было школой, университетом, расширявшим его умственный кругозор, содействовавшим выработке юридического мышления и дававшим образцы многообразного воздействия правителя на общественную и экономическую жизнь страны. Петр с изучением иностранных законов рос, становился более независимым, глубоко понимающим и искусным в правотворчестве.

Вследствие такого значения иностранных законодательных актов остановимся подробнее на организации их переводов при Петре I.

Инициатива в переводной работе – намечание нужных законов, указание переводчиков, приемов и сроков работы – принадлежала также Петру и осуществлялась через ближайшего исполнителя всех распоряжений царя – его кабинет-секретаря, А. В. Макарова. Через него [Макарова] обычно и шла переписка по поводу переводов. Приведем несколько архивных сведений, обрисовывающих ход переводной работы.

Из переводчиков и одновременно крупных деятелей Петровской эпохи нужно назвать прежде всего Адама Вейде и Якова Брюса. У того и другого была постоянная связь с Кабинетом Петра, начатая, как уже было отмечено, еще в XVII столетии. Вот письмо Вейде Макарову от 6 июля 1699 года[373], в котором он сообщает о ходе переводов военных законов и о затруднениях в переводной работе Я. В. Брюса: «Воинские правилы, – пишет Вейде, – конечно в будущей почте до милости вашей пришлю. Яков Брюс статьи, которые обещал, не успел заготовить, сказывает, что не чаял о выправлении русского языку столько делу быть; только станет спешить, сколько возможно».

Мы уже видели, что Брюс работал над переводом английских рангов в артиллерии и вообще в войсках английских в самом конце XVII века. И далее, когда он стал во главе Приказа артиллерии, его канцелярия сделалась одним из центров переводной работы. Брюс покупает экземпляры иностранных законов и руководит переводом их у себя в учреждении. Приведем несколько фактов, относящихся к разным годам и характерных в этом отношении. «В 1715 году, декабря в 18[‐й] д[ень], по указу в[еликого] г[осударя] ген[ерал-]фельдц[ейхмейстер] и ген[ерал] кав[алер] Я. В. Брюс приказал у приезжего из Финляндии артилерного служителя К. Дружинина купить в Артиллерийскую канцелярию объявленное от него на немецком языке шведское Земское уложение в переплете и заплатить ему за оное два рубля десять копеек»[374].

В 1718 году, 15 ноября, Я. В. Брюс доносил из Лефе Петру о том, что получил тайно от своего друга давно разыскиваемую им [Брюсом] шведскую «Инструкцию ландcгевдингам[375]». «И понеже оная до всех колегиев касается, и того для зело и оным надобна, чего ради я всякими мерами уже давно домогался оную здесь промыслить», – сообщал Брюс. И далее перечислял отрасли местного управления, которые были регламентированы в Инструкции:

Я надеюсь, что сие известие зело к колегиям надобно, ибо во оном упоминается не токмо о содержании артиллерии, но и как морские и сухопутные служители в уездах содержатся, также о всяких земских и гражданских делех подробно, о академиях, о госпиталах, о школах, о сиротстве, о нищих и гулящих людех, о содержании мостов и дорог, о почтах, о рудокопных и протчих делех, – вкратце сказать, о всем, что принадлежит ко владению и употреблению губернии.

Вместе с тем Брюс сообщал, что он надеется в будущем получить от того же лица ведомость о Берг-коллегии и других [шведских] государственных коллегиях. При этом усердный сподвижник Петра привел некоторые подробности, обрисовывающие своеобразные условия приобретения нужных для России книг. Он получил «Инструкцию ландсгевдингам» «токмо за таким паролем, чтоб никто из их, так и из нашей свиты о том не ведал и, списав бы, паки назад отдал бы». Брюс находил уместным и желательным за такую услугу почтить лицо, оказывающее ему тайную помощь в приобретении шведских законов, некоторыми знаками внимания: «Ежели бы в[аше] в[еличество] соизволили милостиво приказать прислать недорогой мех соболей или хорошей лисей, чем его мог почтити»[376].

В 1723 году в Синоде объявил словесный указ Петра I Феодосий, епископ Новгородский, – о том, что царь, «будучи в доме у ген[ерал-]фельд[цейхмейстера] и к[авалера] графа Брюса, указал новопечатную на немецком диалекте книгу, именуемую “Лексикон универсалный исторический”, каков у некоторых в Россию прибывших иноземцев, купецских людей, обретается, купить в Синод для исправления прежнего, с такого же “Лексикона” на славенский диалект учиненного перевода и ради совершенного, что не переведено, докончания»[377].

Книги для перевода поступали в канцелярию Брюса постоянно и в большом количестве, так что в ней не успевали справляться с перепиской. Об этом мы узнаем из письма секретаря Брюса, извещавшего своего начальника: «Книг немецких и швецких, которые взяты от г[осподина] ген[ерала] Вейде, и e[го] ц[арское] в[еличество] изволил еще несколько прислать к тебе, генералу кавалеру, из Ревеля и указ переводить на словенский язык; и оные уже переводить зачали. А кому тот перевод переписывать набело, чтоб e[го] ц[арскому] в[еличеству] читать было, таковых писцов в артиллерии нет, а надобно человека два»[378].

Из одного из писем кабинет-секретаря Макарова видно, что книги для переводов поступали в канцелярию Брюса целыми сериями. В 1716 году, мая 23-го дня, он [Макаров] сам переслал Брюсу для перевода серию книг, полученных из-за границы, от посла России в Дании: «Перед нескольким временем г[осподин] посол, кн[язь] Долгоруков, прислал из Копенгагена несколько книг, между которыми есть Датцкого королевства уложения, правы и артикулы воинские, светские и духовные, которые e[го] ц[арское] в[еличество] указал послать к вашему превосходителству. Того для оные при сем посылаю. А сколко их и какие порознь, тому прилагаю при сем реестр»[379].

Кроме Вейде и Брюса, над переводами законов иностранных государств работал и предшественник Брюса по управлению артиллерией Андрей Андреевич Виниус. В 1712 году Петр, посылая из Риги переводчика из русских людей, писал Сенату: «Когда вам доноситель сего письма, Яков Веселовский, явится, тогда велите ему быть с Андреем Виниюсом для вспоможения в переводе прав других государств»[380].

Не только иностранцы, находившиеся на государственной службе в России, занимались переводом иностранных законодательных актов – эту работу по просьбе Петра делали и иноземцы-купцы. Вот, например, очень характерное письмо голландца Ивана Тамеса от 4 августа 1720 года. Последний, отправляя царю с Татищевым перевод книги об английском Адмиралтействе, «которую я по указу в[ашего] в[еличества] с аглинского на российский язык перевел», оправдывался в учиненном замедлении, указывая на большие трудности работы: «…и то ни для чего иного, токмо от тяжелости в переводу разные наречии»[381].

В период учреждения государственных коллегий, с 1717 по 1719 год, работу по подбору личного состава для них и по переводу иностранных законодательных источников, вывезенных Фиком из Швеции, вел – по указу Петра из-за границы, из «Шпа», – также Яков Брюс[382]. Предвидя это поручение, Брюс еще в 1717 году подыскивал подходящих людей, и нельзя сказать, чтобы это было делом легким. Знающих, подготовленных людей не было; из-за этого работа задерживалась, а присланные к переводу книги иногда возвращались обратно. Вот заявление одного из сотрудников Брюса – Рейнгольда, возвращавшего рукопись для перевода с объяснением: «Переводить не взялись, ибо писано де в оных зело высокие речи, и те тетради до вашего превосходительства послать или до времени здесь быть, о том прикажи уведомить»[383]. Между тем Петр требовал, напоминал. Приходилось усиленно разыскивать знающих языки людей, посылать учиться молодых за границу и спешно изучать языки пожилым людям. «Обещали ваше сиятелство, – пишет Головкину Нирод[384], вице-президент Камер-коллегии, – поручика Гамильтона выслать сюда ради исправления грамматики голландской, о которой е[го] ц[арское] в[еличество] изволил ко мне уже дважды писать, чтоб совершить, а его по се время здесь еще нет, того ради униженно прошу в[аше] с[иятельство], дабы пожаловали его к тому делу выслать»[385].

Брюс сам не имел достаточного числа переводчиков, особенно знающих шведский язык. Из письма барона Нирода к Брюсу, писанного для практики на русском языке, можно видеть, насколько были подготовлены и обеспечены знающими людьми даже ближайшие помощники Петра. «И понеже я на вашего превосходительства милость надеюся, дерзал я с в[ашим] пр[евосходительством] русским ясиком для лучею ползою своею науки кореспондати», – пишет Нирод и выражает Брюсу соболезнование по поводу отсутствия у него подходящих кадров переводчиков. Со своей стороны, он предлагает меры к восполнению столь чувствительного пробела: «Болезную, чтоб ваше превосходительство сведского переводчика не имеет, понеже я чаю, что вся вещи, которые г[осподин] Фик с собою принесет, больший часть во сведском ясике писано суть». Он предлагает окольный путь: переводить со шведского на немецкий язык, который в то время был более известен русским людям и обруселым иноземцам. «А буде ваше превосходителство позволит, вся оные сведские вещи, которые еще не переведены, через доброго слуга ко мне присылати, тогда я повелю оные, которые самые нуждные, в немецком ясике перевести и призылати паки до вашего превосходительства, от чего, я чаю, предстоящая работа многыя времени добудет. Ревель, 21 января 1717»[386]. Сам Нирод, сознавая необходимость выучиться русскому языку, в том же письме сообщает, что он уже три месяца «ижидень»[387] с г[осподином] капитаном фон-Зальца прилежно учится.

Восполняя недостаток в знающих переводчиках, Петр посылал за границу большие группы молодых людей специально изучать иностранные языки. «Послать, – писал Петр, – в Королевец 30 или 40, выбрав из молодых подьячих, для научения немецкого языка, дабы удобнее в колегиум были». Стремясь обеспечить хорошие и скорые результаты их работы за границей, Петр приказал Макарову прибавить в указе: «И послать за ними надзирателя, чтоб они не гуляли»[388].

С 1718 года Брюс часто был отвлекаем другими поручавшимися ему заданиями, также главным образом потому, что знал иностранные языки, например дипломатическими поручениями при ведéнии переговоров о мире со шведами. Поэтому в помощь ему и Вейде Петр назначил – для наблюдения за переводами иностранных источников – Генриха Фика. В самом конце 1717 года Петр пишет собственноручный указ: «Для сообщения с немецкого языка на русский и толкования колегиям вручено генера[ла]м Брюсу и Вейду. И понеже один в отлучке, а другой мало эдукоф[389], то еще к ним прибавляется 1, которому надлежит с ними обще трудиться в том ‹…› Третей определенной – Фик»[390].

Фик, осведомленный в законодательных источниках западноевропейских государств, но мало знакомый с русским языком, только доставлял тексты для переводов и давал консультации по ним, руководить же самой переводной работой он, конечно, был не в состоянии. Поэтому переводы стали производиться по указаниям Сената в государственных коллегиях.

После того как во вновь учрежденных коллегиях по штатам были положены должности переводчиков и для них были подысканы подготовленные лица, дело переводов уже не испытывало больших затруднений. При необходимости перевести какой-либо обширный закон он разделялся на несколько тетрадей и рассылался по коллегиям, а каждый переводчик к определенному сроку выполнял свое задание. Например, 5 марта 1722 года Юстиц-коллегия представила Сенату переведенные главы при таком рапорте члена коллегии Вольфа[391]: «По указу е[го] им[ператорского] в[еличества] из Правит[ельствующего] Сената, велено в Юстиц-колегии сочиненные Уложения разные пункты, которые присланы при том указе, перевести с немецкого на российский язык, пять тетрадей на тридцати листах, и взнесть в Сенат. И по тому е[го] в[еличества] указу означенные пункты на руский язык переведены»[392].

Над представленным переводом эстляндского земского права работали следующие переводчики, имена которых, в силу предписания Генерального регламента об обязательной подписи переводчика под своей работой, находятся под переведенным ими текстом: «О супружестве» переводил Берг-коллегии переводчик Бланкенгаген; следующие главы – Государственной штатс-конторы переводчик Абрам Иохельсен; «О порутчиках и о истцах и ответчиках» – Главного магистрата переводчик Федор фон Бринкен; «Об ответе и доказательствах» – он же. На других переводах также имеются подписи, например «переводил Военной колегии переводчик Евстафей Алексеев сын Грове». Или: «Вышеписанные осмнадцать листов переводил переводчик Абрам Иохельсен»[393]. «Устав Морской шведской переводил В. Стевен»[394]. Записку Генриха Фика о шведском государственном управлении «переводил Камор-колегии переводчик Мартын Шванвиц»[395].

Особенно важные тексты законопроектов, написанные на немецком языке, исправлялись переводчиками по нескольку раз, например, первоначальный проект Регламента Главного магистрата – два раза. На подлинном тексте перевода[396] находятся пометки: «Переправливал Посольской канцелярии переводчик Петр Волков… маия»; «Напоследи переправливал Исаак Веселовский маия 13[‐го] дня». Исаак Веселовский был секретарем «экспедиции на иностранных языках» Коллегии иностранных дел, а Петр Волков был у него в экспедиции переводчиком. Над переводом датской «табели о рангах» короля Фридриха от 11 февраля 1717 года – этого наиболее важного источника для русской Табели – работали также два переводчика. Первый перевод был признан недостаточно правильным и точным. Поэтому текст первого перевода, переписанный писцом, исправил другой переводчик – Иван Келдерман [Килдерман]. Он также состоял переводчиком Коллегии иностранных дел, и ему часто поручались важные иностранные переводы[397]. Перевод текста Генерального регламента тоже исправлялся два раза[398]. В приготовленном нами издании «Законодательных актов Петра Великого» мы воспроизводим обе редакции перевода Генерального регламента и [каждого из] двух вышеназванных законов – для определения степени их точности.

Отвечал за переводную работу в таких случаях редактор, назначаемый из вице-президентов или асессоров коллегий по особому указу из Сената, например: «Г[осподину] асессору Кромпейну[399] выбрать из шведских об акциденциях, или доходах, против 25[‐й] (главы. – Н. В. ) Датского уложения I кн[иги] и что сверх той главы в Швеции об акциденциях обыкновение есть». Вследствие такого поручения в конце переводов находим обычно подпись редактора, как в данном случае на листе 471: «Assesor Krompein». Со времени учреждения коллегий главными редакторами переводов иностранных законов были следующие лица из немцев: барон Нирод, вице-президент Камер-коллегии; Юстиц-коллегии – Бреверн[400]; советник Вульф и Кромпейн, назначенный в 1720 году асессором в Юстиц-коллегию вместо умершего Тиля ([см.] указ за подписью обер-секретаря Сената Щукина от 1720 года, 5 августа[401]). Первые трое были назначены в Комиссию для составления нового Уложения в 1720 году[402].

Наряду с государственными коллегиями переводную работу по указаниям Петра I, вскоре же после своего учреждения, начал вести и Святейший синод. Мы уже видели, что из Персидского похода царь писал Синоду о двух исторических книгах, переведенных Саввой Рагузинским и князем Кантемиром, окончательное оформление и печатание которых происходило под руководством Синода[403]. [Как уже говорилось,] в 1723 году, 16 января, Петр приказал архиепископам Феодосию и Феофану, будучи у первого на его новгородском подворье, «собрать римской, люторской и калвинской катехизмы и протчие церковных действ книги и, переведчи на славенский диалект для знания и ведения, напечатать»[404]. В том же, 1723 году в Троицком соборе, будучи на церковной службе, Петр передал тому же архиепископу Феодосию три «экономические» книжки: «Georgica curiosa, oder das adelige Land und Feldleben», изданные в Нюрнберге в 1716 году в трех томах, – для перевода[405]. Над этим обширным сочинением работали архимандрит Чудова монастыря Феофил Кролик и переводчики К. Розенблюд и В. Козловский[406]. В октябре того же, 1723 года по повелению царя было приказано: «Лексикон универсальный исторический», который имеется у некоторых прибывших в Россию иноземных купцов, «купить в Синод для исправления прежнего, с такого же “Лексикона” на славенский диалект учиненного перевода и ради совершенного, что не переведено, докончания»[407].

В Синоде же исправлялся текст переводов Библии, и после дополнительных поправок Петра здесь же она печаталась[408]. В наставление синодальным переводчикам Петром I был собственноручно написан указ о приемах перевода научных книг на русский язык, от 16 сентября 1724 года[409]. Таким образом, Святейший синод при Петре I был одним из центров переводной работы, в котором по указанию царя переводились не только книги, имевшие отношение к вопросам истории церкви и к вероучению. В нем велась также большая переводная работа, направленная к общему просвещению русского народа и к насаждению среди него сведений практических, как, например, по земледельческой культуре.

С большим трудом обеспечив себя до некоторой степени переводчиками юридических и общеобразовательных сочинений, Петр в последние годы своей жизни был озабочен подготовкой кадров для перевода научных сочинений вообще и технических книг в частности. Такие переводы требуют от переводчиков не только знания языка, но и специальных сведений [т. е. владения специальными сведениями] в тех отраслях знания, из области которых делается перевод. Такое совпадение – знание языка и специальных отраслей науки – было тогда довольно редким явлением. Поэтому в набросках Петра, переданных для


убрать рекламу




убрать рекламу



руководства Сенату, мы находим его план подготовки специальных кадров переводчиков научных сочинений из русских людей или из вполне обруселых иноземцев. «Для переводу книг зело нужны переводчики, а особливо для художественных, – пишет Петр, –

понеже никакой переводчик, не умея того художества, о котором переводит, перевесть не может, того ради заранее сие делать надобно таким образом: которые умеют языки, а художеств не умеют, тех отдать учиться художествам, а которые умеют художества, а языку не умеют, тех послать учиться языкам; и чтоб все – из русских или иноземцы, кои или здесь родились, или зело малы приехали и наш язык, как природной, знают, понеже на свой язык всегда легче переводить, нежели с своего на чужой».

Далее Петр указывает на те отрасли знания, которые нуждались в переводчиках: «Художества же следующие: математическое, хотя до сферических триангелов; механическое; анатомическое; хирургическое; ботаническое; архитектур милитарис, цивилис; гидроика и протчие тому подобные». При этом Петр критически высказывается об иностранной литературе в хорошо знакомой ему и освоенной при нем в России морской области: «Архитектуры навалис нигде книг хороших нет, мочно дома сочинить Ивану Михайловичю (Головину. – Н. В. )»[410].

Из приведенных немногих, но характерных для руководящей деятельности Петра фактов при подборе материалов и руководстве переводной работой видно, что круг интересов его был чрезвычайно широк и разнообразен. Царь интересовался сочинениями по древней истории, например Цезаря «Commentarii de Bello Gallico», сочинениями о язычестве, о магометанстве, сочинениями по техническим вопросам, по государственному праву, морскому праву, историческими словарями, грамматиками и т. п. Во всех почти случаях выбора им сочинения и поручения перевода определенному лицу можно встретить в источниках такие выражения: «Ц[арское] в[еличество] приказал мне книгу перевесть», «е[го] ц[арское] в[еличество] изволил приказать перевести»; «о которой (переводной книге. – Н. В. ) е[го] ц[арское] в[еличество] изволил ко мне уже дважды писать»; «послал я к в[ашему] в[еличеству] книгу ‹…› которую я по указу в[ашего] в[еличества] с аглинского на русский язык перевел» и т. д.

Выбрав книгу и поручив ее перевод определенному лицу, Петр и в дальнейшем наблюдал за ходом переводной работы, являясь как бы главным ее редактором. Он следил за языком переводчика, запрещая ему рабски придерживаться текста подлинника. Переводчику французских ордонансов К. Зотову Петр в 1715 году указал основные требования, которые предъявлял к языку перевода. Поручая Зотову собрать во Франции сочинения по морскому делу, он приказал: «…и все перевесть на словенский язык нашим штилем, только хранить, чтоб дела не проронить, а за штилем их не гнаться»[411]. Еще раньше, в 1709 году, из Воронежа Петр предписал придерживаться того же правила брату Конона, Ивану Зотову, при переводе им «Книги о фортификации манеры Блондейловой»: «И того ради надлежит вам и в той книжке, которую ныне переводите, остеречься в том, дабы внятнее перевесть, а особливо те места, которые учат, как делать; и не надлежит речь от речи хранить в переводе, но, точию сенс (у Голикова и Пекарского «сии». – Н. В. ) выразумев, на своем языке уже так писать, как внятнее может быть»[412]. При этом Петр переработал, сделал «более внятными» некоторые места книги, приказал напечатать, вклеить в текст и послать переводчику тот и другой тексты с назиданием: «А старый, вырезав, при том же посылаем, где сами увидите погрешение или невнятность»[413].

Считая себя и своих переводчиков свободными в передаче языка подлинника, Петр не считал себя связанным и ограниченным какими-либо правилами в выборе материала из отдельных иностранных книг. Он находил полезными и вполне допускал выборку отдельных глав для перевода, пропуски, сокращения, дополнения и даже переделку переводимого текста. Обычно до начала перевода какой-либо книги Петр требовал представления ему подробного оглавления намеченной к переводу работы. Вот типичное в таком случае распоряжение Петра, переданное в 1723 году Синоду епископом Феодосием Яновским: «Прошедшего августа в 30[‐й] д[ень] е[го] в[еличество] ‹…› будучи в Троицком соборе, указал отданные от е[го] в[еличества] три экономические на немецком языке книги перевести на словенский и, переведши исперва оглавления, предложить к рассмотрению е[го] в[еличества] немедленно»[414]. После одобрения этих книг к переводу Петр ровно через год потребовал к себе в Кабинет черновые переводы. 4 сентября 1724 года приходил в Синодальную канцелярию «из дому е[го] им[ператорского] в[еличества] гренадер и спрашивал о приезде в С[анкт] – Петербург синодального советника Чудова монастыря архимандрита Феофила», главного переводчика немецкого труда «Georgica curiosa». Феофила в Петербурге не оказалось. За ним было послано в Москву. Через два с половиной месяца, 19 ноября, был вновь прислан из Кабинета Петра на этот раз денщик царя Василий Иванович Суворов, который объявил в Синоде, что царь приказал ему взять у синодальных переводчиков тетради с переводами экономических книг для апробации. Суворов вместе с переводами захватил и переводчиков. Петр, рассмотрев доставленные переводы, нашел, что за год сделано мало и не так, как следовало бы. Для примера он сам обработал одну главу. В упомянутой выше [в тексте примечаний] статье А. Н. Львова приведена эта третья глава в дословном переводе и в переработке Петра. Прочитав тот и другой тексты, нельзя не согласиться с исправлениями Петра. В главе несколько страниц посвящено доказательству основной мысли автора, что к земледельцам (крестьянам) во время походов следует относиться бережно, не разорять их. По этому поводу приведены подробные сведения [о том], как относился к поселянам во время похода Кир Великий, «Белизарий, цесаря Иустиниана наполный полковник», Тотилас, готский король, а также что писал Адериан в своей «книге индейских дел». Зачеркнув всю главу, Петр написал свое знаменитое: «Понеже поселяне суть артерии государства, ‹…› чего ради надлежит оных беречь». Подробному разбору этой главы нами будет отведено должное место ниже, в другом контексте. Препровождая исправленную для примера главу обратно в Синод, Петр дал общие указания для перевода экономических книг в собственноручно написанном наставлении: «Указ труждающимся в переводе экономических книг»[415].

В нем был преподан целый ряд правил для переводчиков. Основные установки Петра: не гнаться за буквальной передачей текста, за красотой стиля, а иметь в виду главную задачу – практическую пользу перевода – чтоб «не праздной ради красоты, но для выразумления и наставления в том чтущему был». А главное, чтобы было кратко и дельно: «Понеже немцы обыкли многими рассказами негодными книги свои наполнять только для того, чтоб велики казались, чего, кроме самого дела и краткого перед всякою вещью разговора, переводить не надлежит». И, так же как в 1709 году Конону Зотову, царь и на этот раз посылает Синоду обработанный им текст: «И для примеру посылаю, дабы по сему книги перевожены были без лишних рассказов».

Не допуская многословия, Петр считал также ненужным и неполезным введение книжного, ученого аппарата в популярные книги. «Что же пишете, чтоб в книге о мохаметанской[416] вере печатать некоторые слова турецким языком, – писал он в 1722 году, 18 октября, Синоду, – и того, кажется, не надобно, ибо не для турок, но для руских ведения оная печатается»[417].

Помимо чисто внешних изменений и исправлений в тексте переводимых книг, Петр вносил исправления и переработку текста и со стороны внутреннего содержания. Интересными в этом отношении являются его редакторские приемы при переводе и исправлении к печати анонимного сочинения английского автора о политике английского правительства в вопросе охраны и закрепления прав Англии на владение Гибралтаром. По поводу политики английского министерства во второе десятилетие XVIII века в Лондоне вышла специальная книга, которая была переведена на французский язык. По распоряжению Петра она была переведена с французского языка на русский под следующим названием: «Рассуждение о оказательствах к миру и о важности, чтоб оставить Гибралтар соединен со владениями Великобритании. Напечатано в С[анкт] – Петербурге 1720 г.».

Петр был в курсе всех наиболее важных вопросов международной политики европейских держав и вмешивался в ее ход не из прихоти, как полагал В. О. Ключевский[418], а с целью использования противоречий и интриг между западноевропейскими державами в интересах России.

В данном случае Петр в собственноручно написанном предисловии вскрывает тайные пружины английской политики. Он пишет: «Некоторой автор в Англии выдал книжку “Рассуждения о нынешних странных и предосудительных делах аглинского министерства”, которые всего делают противно пользы своего отечества, угождая Дому Ганноверскому для своих партикулярных прибытков». Далее Петр как редактор указывает приемы, при помощи которых следует обнажить скрытые места и углубить некоторые разоблачения, по условиям цензуры завуалированные в подлиннике: «Но понеже оной автор написал болшую половину сей книжки скрытно, под прилогами и зело коротко, что не всяк выразумеет, того для сие предисловие прилагается для вящего уразумения». Этим предисловием Петр не ограничился. Он указал сведущему в международных отношениях «тайному канцелярии советнику» Коллегии иностранных дел А. И. Остерману произвести необходимые исправления и дополнения в самом тексте. Этот свой редакторский прием Петр передал следующими словами: «Также и в самой книжке мелкими словами толковано короткие и закрытые слова». После такой обработки Петром совместно с Коллегией иностранных дел книжка была отдана в типографию в сентябре 1720 года[419].

Поручая определенным лицам переводы нужных ему иностранных сочинений, царь внимательно наблюдал не только за характером и качеством переводной работы, но и за темпами исполнения. Сроки при этом, как и во всей его законодательной и административной работе, были всегда неотъемлемым условием всех его распоряжений. Поэтому лица, которым поручалось ближайшее наблюдение за переводами, обнаруживали большое беспокойство при приближении сроков их окончания. В 1720 году, 30 марта, кабинет-секретарь Макаров, напомнив в личной беседе К. Зотову о необходимости поспешить с переводом французских сигналов, счел нужным обезопасить себя маленьким письмецом: «Как я вчера вам объявлял, что е[го] ц[арское] в[еличество] изволил приказать перевести французские сигналы для сочинения боевых, так и ныне паки подтверждаю, чтоб вы в том трудились, для того что е[го] в[еличество] кой час изволит прибыть, то спросит оного переводу»[420]. Выше было приведено письмо Нирода Головкину, в котором он [Нирод] «униженно» просил о присылке переводчика для исправления голландской грамматики, «о которой е[го] ц[арское] в[еличество] изволил ко мне уже дважды писать». Из Астрахани в 1722 году, 18 июля, Петр, напоминая Синоду о двух переводах, порученных С. Рагузинскому и князю Кантемиру, в своем указе сделал собственноручную приписку о немедленном исполнении работы: «Буде же не готовы, велите немедленно напечатать и прислать»[421].

При самом печатании переводов Петр следил за теми редакционными поправками, которые вносились в тексты по его указанию, предписывая в некоторых случаях подавать ему для одобрения даже самый шрифт набора. В 1724 году в Синоде был записан указ по поводу издания перевода Библии: «…дабы в той новоисправной Библии прежние речи, которые переправливаны против тех новоисправных на брезех, означены же были без упущения. И каковыми литерами оную Библию печатать намерено будет, чтоб те литеры объявить е[го] в[еличеству]»[422].

Подведем итоги.

1. Архивные документы со всей определенностью устанавливают деятельное руководство, компетентность и исключительную энергию самого Петра и в стадии подготовки законодательных источников – в собирании иностранных законодательных актов и в переводе их на русский язык.

2. Собирание нужных источников обычно производилось по указанию Петра послами России в европейских государствах, а также специально командируемыми царем агентами. Последние часто действовали тайно по программе, специально для них начертанной самим Петром I. Из числа таких агентов особенно много было сделано для собирания иностранных источников морским офицером Кононом Зотовым в области военно-морского, а иноземцем Генрихом Фиком – [в области] гражданского законодательства.

3. Из иностранных источников особенно полно были представлены акты по военно-морскому и военно-сухопутному законодательству. При правотворческой работе над этими отраслями права русские законодательные органы имели в своем рапоряжении иностранные законодательные акты всех передовых тогда государств. Из других источников особенно многочисленны были табели о рангах. Были приобретены и переведены на русский язык гражданские уложения, регламенты государственных коллегий иностранных государств, а также положения об устройстве церкви и о вероучении инославных исповеданий.

4. Такое собирание иностранных законодательных источников имело обычно место задолго до начала правотворческой работы над какой-либо отраслью законодательства и иногда продолжалось целыми пятилетиями.

5. Наличие в распоряжении Петра и органов, принимавших участие в правотворчестве, законодательных актов передовых тогда стран было явлением весьма плодотворным. Оно давало возможность Петру и его сотрудникам глубоко и широко познакомиться с устройством, порядками и правовыми нормами различных государств. Их изучение способствовало расширению кругозора и выработке юридического мышления у русских людей, содействовало приобретению искусства выражать в нормах права веления и запреты и регламентировать путем закона явления, требующие воздействия власти, а также сообщало русскому законодателю самостоятельность и независимость от иностранцев-консультантов.

6. Руководство переводной работой шло обычно из Кабинета Петра и [в период] до учреждения государственных коллегий сосредоточивалось в Артиллерийской канцелярии – вследствие знания иностранных языков и высокого общего и специального образования ее начальников, сначала А. А. Виниуса, а потом Я. В. Брюса. После учреждения государственных коллегий переводная работа, преимущественно над юридическими актами, велась в них – переводчиками этих коллегий, под руководством вице-президентов – иноземцев. Вел переводную работу по указанию царя также и Святейший синод.

7. Петр I выбирал и предназначал для перевода в качестве источников для своей правотворческой работы не только иностранные законы в собственном смысле, но и книги экономические, исторические и общественно-церковные. Те и другие одинаково могли обосновывать направление законодательной работы Петра и давать материал для соответствующей формулировки норм, а порой и для их содержания.

8. Участие самого Петра, помимо выбора книг и законодательных актов для перевода, было весьма деятельным. Он намечал руководителей переводов, а иногда и переводчиков, указывал сроки исполнения и наблюдал за ходом переводной работы.

9. При выполнении переводов Петр часто являлся их редактором, писал предисловия, давал указания по переработке текста, переводил для примера отдельные главы сочинения, исправлял стиль и давал общие указания о стиле, интересовался внешним оформлением издаваемого перевода.

10. Петр положил много усилий и государственных средств на подготовку кадров переводчиков для переводов книг как по общим вопросам, так и по различным отраслям наук.

Глава III

Составление первоначального проекта закона

 Сделать закладку на этом месте книги

А. Законопроекты, написанные Петром I

После того как собирание законодательных источников было закончено и сделаны были переводы их на русский язык, начиналась в собственном смысле правотворческая работа. Этот процесс правотворчества был длительным, имел свои стадии, которые могут быть восстановлены во всех подробностях благодаря сохранению в архивах черновых законодательных материалов. По ним весьма отчетливо вырисовывается также разностороннее и весьма серьезное руководство [со стороны] Петра и в этой стадии законодательной работы.

При начале правотворческой работы над законопроектом предстояло прежде всего наметить источники, которые следовало при составлении первоначального проекта положить в основание работы, определить характер и степень заимствования из иностранных законодательных актов и пути дальнейшей обработки его [законопроекта], а также указать персонально людей, являвшихся ближайшими исполнителями и руководителями в этой стадии законодательного процесса. Обычно вслед за возбуждением законодательной инициативы, а иногда и одновременно с этим Петр сообщал, кому надлежало, идею предполагаемого закона, указывал источники для составления законопроекта и способы их обработки. Вслед за пометкой в записной книжке или в специальном реестре темы будущего закона, например «О приказе, как сводить пункты о Морском уставе»[423], делались конкретные указания приемов исполнения задания. Так, в данном случае последовал собственноручный указ Петра I от 4 апреля 1718 года: «Сделать две книги: первую – когда флот приготовить и что на оной людей, артиллерии, амуниции и протчего принадлежит, по рангам каждого рангу на один корабль, также инструкцию, как должность свою офицерам и рядовым знать, также и Артикул воинский; вторую – как содержать флот в гавани и верфи с их вышними и нижними служители и какая их должность, также магазейны и протчие»[424].

Таким образом, в приведенном указе царем была начертана система морских законов. Она являлась по существу совершенно самостоятельной – не заимствованной из какого-либо иностранного морского закона, а сложившейся у Петра под влиянием практического руководства морским делом, как фиксирование уже определившихся основных функций личного состава флота и Адмиралтейства. Необходимо отметить, что и в данном случае Петр не впервые высказал эти свои мысли о желательной системе русских морских законов. Еще раньше, в самом начале 1715 года, Петр в указе морскому офицеру Конону Зотову, посланному во Францию для собирания законодательных источников и сведений по морскому делу, наметил программу работы, исходя из складывавшейся у него [Петра] системы построения будущих морских законов. Черновик был написан самим Петром I. В нем, в пункте 3, царь указывал своему сотруднику: «То описание лутче учинить на двое: одно – о Адмиралтействе, другое – о флоте. О Адмиралтействе, о служителях во арсенале, о их должности, о материалах всяких, о артиллерии и препорции… всего; и весь аншталт о флоте, когда выдет, о чинах, командах, рангах, должности, экзерции, правах в суде и штрафах, – и все, что к обоим сим надлежит, какова звания дела ни есть, все описать»[425].

Наметив систему будущего закона, Петр дает указания относительно способов использования собранных иностранных источников, хотя в дальнейшей работе от некоторых своих положений он отступит. Именно: в указе 4 апреля 1718 года он приказывает положить в основание проекта английский закон и к нему приурочить соответствующие статьи других законодательств – «сие выписать из аглинских, французских, датских, шведских и голландских уставов и привесть попунктно о каждой материи, зачав аглинским, а к оному из протчих приводить в обеих книгах»[426]. В самом же процессе работы – быть может, по докладу одного из видных участников этой редакционной сводки, Конона Зотова, хорошо знавшего французские морские кодексы, – в основу обеих книг [будет] положен текст французских законов. Результатом выполнения названного указа Петра и явились обширные сводные тексты западноевропейских источников по морскому праву, составившие три больших тома[427].

После окончания законодательной работы над Морским уставом, в декабре 1720 года, Петр набрасывает еще более подробные пункты, намечающие более детально систему второй книги морских законов – Регламента Адмиралтейства и верфи. При этом вторая книга, запроектированная указом 4 апреля 1718 года, вошла в новый закон, Регламент Адмиралтейства, как его вторая часть. В 1720 году, декабря 13-го, Петр издает указ: «Подвесть из всех регламентов (западноевропейских. – Н. В. ) пункты, к каждому чину должные, как следует»[428]. Далее он перечисляет все основные вопросы, требовавшие своего законодательного определения в будущем законе, например о компетенции Адмиралтейской коллегии: «Вышняя дирекция, указы, суды, определения, ни к какой одной персоне надлежащие, токмо колегии Адмиралтейской»[429]. После основных предметов вéдения Адмиралтейской коллегии законодатель указывает все должности, которые существовали или были намечены им к установлению и требовали определения их компетенции и круга дел на основании морских законов иностранных государств. При этом Петр обрисовывал в основном их функции, как они уже установились и на практике в России или какими должны были явиться по его мысли, например: «Обер-сарваер должен все леса принимать у подрядчика и располагать по местам; и, когда указ получит от Адмиралтейства о строении каких кораблей, он должен то исполнять»; «Капитан над экипажем должен принимать, управлять всякие вещи в магазейне ‹…› он же повинен ведать всю работу такелажи»; «Директор над лесами…» и т. д.[430]

Сходные приемы при начале законодательной работы можно наблюдать в правотворчестве Петра и по другим отраслям управления, как гражданского, так и церковного.

В последний период своей законодательной работы Петр был озабочен устройством церкви, церковного управления, пересмотром основных положений вероучения, приведением их в систему и объяснением их для сведения народного.

Среди законодательных актов Петра, направленных к осуществлению этой задачи, одним из весьма ярких нужно признать его указ Святейшему синоду от 19 апреля 1724 года. В нем царь предложил высшему органу управления церкви, Святейшему синоду, целую программу написания сочинений, направленных к распространению духовно-нравственных сведений в русском народе, с указанием приемов исполнения его повеления[431].

В начале указа Петр ставит на вид Синоду тот факт, что несколько раз на словах предлагал составить специальную книгу с изложением вероучения православной церкви, но Синод до сего времени не выполнил повеления, поэтому царь обращается к нему с письменным указом: «Понеже разговорами давно побуждал, а ныне писменно, чтоб краткие поучения людем сделать (понеже ученых проповедников зело мало имеем)»[432]. Петр ставил Синоду и другую задачу, более трудную и ответственную. Он предлагал ему изложить основы вероучения православной церкви с определением основных, принципиальных его положений и второстепенных, временных, переменяющихся. «Также б сделать книгу, где изъяснить, что – непременный закон божий, и что – советы, и что – предания отеческие, и что – вещи средние, и что только для чину и обряду зделано, и что – непременное, и что – по времени и случаю пременялось, дабы знать могли, что в каковой силе иметь»[433], – писал царь Синоду.

При этом Петр указал и приемы для исполнения повеления. Первая книга, проповеди церковные, должна быть написана просто, ясно, чтоб поселянин[434] мог получить наставление, «что есть прямой путь спасения», а для более развитого городского населения следует писать более серьезно, а со стороны стиля «покрасивее, для сладости слышащих». Таковы внешние приемы. В определении же содержания глава православной церкви, ее pontifex maximus, вновь обращается к своим основным, изложенным им в «Клятве епископов» религиозно-моральным воззрениям: что спасается человек не только верой, но и делами своими, направленными на служение обществу, тогда как без этого пост, поклоны, церковное пение, строение церквей – все это напрасный труд и издержки ханжей. Вероучение же Петр указал изложить, по примеру протестантов, в виде катехизиса, с разъяснениями, «толком, також приложить, когда от кого и чего ради в церковь что внесено»[435].

Приступая к организации государственных коллегий, Петр издает указ, написанный [им] собственноручно и переданный из Кабинета Сенату 30 апреля 1718 года кабинет-секретарем Макаровым. «Всем колегиям надлежит ныне на основании шведского устава сочинять во всех делех и порядках по пунктам, а которые пункты в шведском регламенте неудобны или с ситуацией сего государства несходны, и оные ставить по своему рассуждению»[436].

Издавая подобные указы, Петр только намечал отправные моменты законодательной работы, в дальнейшем же не обязательно следовал точно за текстом указанного первоисточника, в данном случае – шведского закона. Будучи совершенно независимым и самостоятельным, он в процессе законодательной работы отступал от намеченных указаний. Поэтому обычный прием, широко распространенный в русской историографии, – делать выводы об источниках реформы только на основании этих общих распоряжений Петра – следует признать недостаточным и по существу неправильным. Необходимо относительно каждого законодательного акта изучить характер и степень заимствования из иностранного источника. Между тем до сих пор такого исследования в исторической науке произведено не было, вследствие чего влияние шведских порядков и законодательных источников на русское государственное устройство сильно преувеличивалось.

Из разработки законопроекта «Указ е[го] ц[арского] в[еличества] в народ, каким образом челобитчикам поступать» от 19 декабря 1718 года можно видеть, как далек был указ в окончательной редакции от тех источников, на основе которых предположено было его составить. В собственноручном указе от 9 мая 1718 года Петр назвал одним из главных источников судебного устройства России шведский закон: «Из Уложения и Уставов шведских, что касается до Юстиц-колегии, те дела исправлять в колегии, а которые государственные распорядки, а именно сколько ланцэвдингов и над сколькими уезды один, и над ними сколько каких чинов, и как оные связаны послушанием и должностью, то выписывать и приносить в Сенат»[437]. Но этот шведский источник был по существу только исходным пунктом, окончательные же нормы русского закона явились отражением порядков, выработанных в России в связи со вновь вводимым разграничением ведомств и установлением инстанций. И это отступление также вытекало из распоряжения законодателя.

В указах Петра, содержащих законодательный почин, наряду с иностранными источниками всегда имелось предписание представить свое мнение об использованных законодательных европейских источниках и об основных положениях составленного законопроекта. Примеры. В 1722 году, 13 апреля, Петр пишет: «Рекрут с посадских не брать, а вместо того брать денги по 50 рублев с человека по равной, а положить сумму денег одну за все поборы, кроме пошлин с товаров и промыслов. И для того взять пример голандской и шведской и к тому свое мнение»[438]. В 1719 году, 9 декабря, в своем указе о начале слушания Уложения Петр дал следующие наставления по обработке источников для нового кодекса[439]: «Слушаючи оное (Шведское уложение[440]. – Н. В. ), которые пункты покажутся несходны к нашему народу, то против оных ис старого Уложения[441] или новые пункты делать»[442]. При расхождении норм русского Уложения со шведскими законодатель предписывал оценивать те и другие с точки зрения интересов и характера русского народа и, при преимуществе русского Уложения, следовать ему. «Також, ежели покажутся которые в старом Уложении важнее, нежели в шведском, те також противу написать и все то нам к слушанию изготовить к вышеписанному числу конечно»[443]. В 1718 году, 11 июня, в своем собственноручном указе царь, обращаясь к государственным коллегиям при составлении ими, на основании шведских законов, проектов своих регламентов, предписывал: «И перво всякому в своей колегии определять, и что переменить, и каким образом оному быть; оное поставя, приносить в Сенат – одну колегию по другой»[444].

Большой интерес при определении влияния иностранных законодательных актов на русское законодательство представляет указ Петра I от 11 мая 1722 года о составлении регламентов во всех государственных коллегиях на основании русского Адмиралтейского регламента. «Во всех колегиях, – пишет Петр, – сделать регламенты против Адмиралтейской колегии, только, где потребно, имена переменить, а анштальт чтоб был весьма сходен во всех порядках, только отставлять в тех колегиях те дела, где таких нет»[445]. Этот указ до сих пор не понят по-настоящему и в свое время


убрать рекламу




убрать рекламу



дал профессору Милюкову в его исследовании «Государственное хозяйство России […] и реформа Петра Великого» повод к ироническим замечаниям[446]. Между тем этот указ является одним из этапов в правотворчестве Петра I и знаменует собою все больший отход Петра от шведских законодательных источников. Регламент Адмиралтейства, как видно из архивных материалов, приведенных нами в известность, был составлен преимущественно под влиянием французских морских кодексов. После же его издания пересматриваются все регламенты русских коллегий под влиянием и по образцу этого Адмиралтейского регламента.

В том же указе 11 мая 1722 года содержится специальное указание о составлении регламента Ревизион-конторы на основании того же Адмиралтейского регламента: «А в Ревизион-Конторе, как привязана чем Адмиралтейская колегия, так все должны, и как смотреть и чего должны из оной требовать, так изо всех, где что есть». Глава о Ревизион-конторе составлена в Адмиралтейском регламенте на основании французского ордонанса Людовика XIV – следовательно, и в этом случае указ Петра является проводником французского влияния на русские законодательные акты. Подробнее об этом будет сказано ниже.

После определения законодательных источников, а также сообщения указаний, как пользоваться ими, Петр назначал лицо или круг лиц, которым поручалась предварительная законодательная работа (последнее в том случае, если она не выполнялась полностью одним лицом). Иногда и в записных книжках, и в реестрах, наряду с темами законов, встречаются пометки о назначении определенных лиц для редакционной работы. В записной книжке № 3, лист 10, помечено: «О приказе, кому делать, сводя пункты всех уставов морских»[447]. Вскоре последовало и назначение лица для выполнения работы. Секретарь Адмиралтейской коллегии Тормасов на указе Петра от 4 апреля 1718 года сделал пометку: «После отданы (иностранные законы из Кабинета Петра. – Н. В. ) ген[ерал-]майору Чернышеву, которые он отдал Зотову для вышеозначенного сочинения»[448]. [Напоминание] о том же содержится и в секретарской записи, с указанием имени: «Отданы Конону Зотову для собрания»[449].

Мы уже приводили указы Петра о назначении Брюса, Вейде и Фика, а также президентов отдельных коллегий для работы над сводкой иностранных источников в один первоначальный проект. Иногда Сенат по указу Петра назначал целую комиссию для редакционной работы, например: «У сочинения Уложения Российского с Шведским быть из иноземцев вице-президенту Камер-колегии Нироту, Юстиц-колегии Бреверу, советнику Волфу[450], да из русских судьям…»[451] В 1722 году, 19 января, записано в протоколе Сената: «И при том е[го] в[еличество] слушал Табель о рангах» – и совместно с сенаторами указал «по разговоре о гербах, где и для чего кому даваны, во пример сыскать и выписать из латинских и из полских книг и объявить в Сенате. ‹…› Оное объявлено графом Мусину-Пушкину и Брюсу»[452]. В 1724 году, 23 августа, Петр издал указ в Военной коллегии, каковым «указал Военной артикул, которой сочинял ген[ерал-]лейт[енант] Бон[453] с присутствующими, слушать Военной колегии весь»[454].

Следующей стадией законодательной работы являлось составление первоначального проекта закона. Изучение черновиков законодательной работы дает основание установить со всей убедительностью тот факт, что все крупные законы и значительная часть указов, небольших по объему, но важных по содержанию, в первоначальном наброске не публиковались; их изданию предшествовала долгая правотворческая работа, иногда с участием нескольких высших органов управления.

Изучая историю выработки текстов отдельных законов, можно видеть, что исходным моментом для обсуждения закона служил первоначальный проект. Составление его не всегда принадлежало одному лицу: одни из проектов были написаны лично Петром, другие – в Сенате или в отдельных государственных коллегиях, третьи – комиссией из нескольких персон и, наконец, четвертые были составлены по поручению царя каким-либо одним лицом, русским или иноземцем.

Наибольшее количество первоначальных законопроектов принадлежало лично Петру. В этом отношении он был законодателем по преимуществу. Со стороны приемов правотворчества все петровские законопроекты, крупные и мелкие, могут быть разделены на две категории: а) законы, написанные в один прием и без дальнейших исправлений опубликованные, и б) законопроекты, также написанные Петром, но в дальнейшем подвергшиеся доработке и значительным дополнениям. К первой группе относятся указы «сепаратные», издававшиеся Петром в порядке управления, краткие по форме, но в большинстве случаев имевшие принципиальное значение. Как таковые они в большинстве своем впоследствии входили в крупный законодательный акт, в регламент или устав, имевший характер кодекса для какой-либо области государственного управления.

Для примера приведем законы Петра, изданные им при учреждении и организации государственных коллегий в России[455]. Все они без исключения писаны рукою Петра. Вот их перечень:

Заметка Петра I о государственных коллегиях, от 23 марта 1715 года[456];

«Реестр людем в колегиях, в каждой по сему», от 11 декабря 1717 года[457];

Указ «всем, в делах обретающимся» о неотправлении служебных дел вне приказов, о «непринимании» и неподаче челобитий на дому и на улицах под штрафом [т. е. под угрозой штрафа] и о запрещении приказным людям являться по утрам для поклона и дел в дома своих начальников, от 11 декабря 1717 года[458];

Роспись коллегий и должностей в них и о выборах на эти должности, без даты[459];

О выборах кандидатов на коллежские должности, без даты[460];

О назначении президентов и вице-президентов в государственные коллегии, от 15 декабря 1717 года[461];

О получении консультаций у Брюса, Вейде и Фика при организации коллегий, от 21 января 1718 года[462];

О сообщении Сенатом и органами центрального и местного управления президентам государственных коллегий сведений, нужных при организации их коллегий, от 28 апреля 1718 года[463];

О способах определения жалованья в государственных коллегиях, от 19 мая 1718 года[464];

О побуждении президентов коллегий к усиленной работе над организацией врученных им учреждений, от 2 июня 1718 года[465];

Указ Петра I президентам государственных коллегий о днях их заседаний и о соблюдении дисциплины при коллегиальном обсуждении дел, от 2 октября 1718 года[466];

О сроках ответов административных учреждений на указы, посылаемые из Сената и государственных коллегий, от 19 марта 1719 года[467];

О коллегиальном разрешении дел в коллегии и учреждении магистрата, от 9 мая 1719 года[468];

О вербовании эмигрантов-реформатов из Германии для русской службы, от 2 января 1719 года[469];

О неучастии судей при разборе в коллегиях дел их родственников, от 5 января 1720 года[470];

Указ от 12 января 1722 года о реорганизации Сената и государственных коллегий[471];

О новых назначениях в коллегиях, от 18 января 1722 года, – в связи с указом от 12 января 1722 года[472];

Об установлении точного штата подьячих в коллегиях и [определении] окладов жалованья им, от 6 апреля 1722 года[473];

Указ о коллегии-юнкерах, от 13 апреля 1722 года[474];

О «присутствовании» в Сенате президентов коллегий, уволенных из него для управления своими коллегиями, от 16 мая 1722 года[475];

О невыбирании советников, асессоров и коллегии-юнкеров в коллегиях из родственников президента и членов коллегий, от 5 ноября 1723 года[476];

О воспрещении писать в частных письмах о государственных делах, требующих тайны, от 13 января 1724 года[477];

О степени послушания подчиненных в государственном учреждении своим начальникам, от 20 января 1724 года[478];

О непроизводстве в секретари государственных коллегий лиц не из шляхетства, от 31 января 1724 года[479];

О порядке разрешения дел в коллегиях и Сенате, если дело чисто, «но та персона по иным окрестностям подозрительна»[480], от 22 января 1724 года;

О запрещении подавать челобитья через придворных служителей, «покинув прямые судебные места»[481], от 13 ноября 1724 года;

О доведении до Сената сентенций на судей Юстиц-коллегии[482], без даты, и О доведении до сведения верховной власти дел в случаях мобилизации недвижимых имуществ, «на которые точных указов нет», без даты[483].

Нами приведен в хронологическом порядке длинный список собственноручных [царских] указов, при помощи которых Петр руководил организацией вновь устанавливаемых центральных учреждений по европейскому образцу. Из одного перечня заголовков видно, что Петру предстояло не только указать ведомства с определенным кругом дел, разграничить их компетенции, установить инстанции, но вместе с тем и уничтожить в корне старые азиатские служебные порядки, искоренить застарелые подьячьи нравы, в служебной тине которых потонуло бы всякое новое учреждение, снабженное самым лучшим в мире регламентом. Законодатель был поставлен в условия, при которых, как он писал в другом месте, «всё вновь, людей во оной обучать, правы и уставы ‹…› делать принужден был»[484], он вынужден был создавать «протчие обязательства», «что отымают старые поползновения делать»[485]. Поэтому среди перечисленных указов большинство было направлено к воспитанию служебной честности, к борьбе с непотизмом, подхалимством, недисциплинированностью, протекцией, покровительством придворных «персон». Законодатель прекрасно понимал, что старые порядки и нравы «все беспорядочной варварский обычай смеху есть достойный, и никакого добра из оного ожидать невозможно»[486].

Петр видел, что единственным выходом из столь тягостного положения должно явиться воспитание нации, насаждение законности в судах и административных учреждениях, привитие внешней дисциплины и порядка, а также умения вести общественные и государственные дела коллегиально. Это было возможно осуществить только путем подыскания и приглашения в русские учреждения знающих иноземцев, посылки молодых и способных русских людей за границу, подготовки кадров из специально обучаемых при государственных коллегиях молодых людей – коллегии юнкеров [коллежских юнкеров], точной регламентации обязанностей и функций государственных служащих всех рангов, установления поощрений за усердие и честность и строжайших наказаний за злоупотребления и преступления по службе. Поэтому весь перечень приведенных указов имел две темы, посвященные разрешению двух задач: первой – организационной, второй – воспитательной.

В отношении организационном все важнейшие вопросы структуры коллегий, об установлении их взаимоотношений с Сенатом и областными учреждениями, об участии президентов их в заседаниях Сената и т. п., найдя свою первоначальную законодательную формулировку в перечисленных указах, в дальнейшем вошли в крупные законы: «Должность Сената» и регламенты отдельных государственных коллегий.

Указы же, направленные к насаждению новых порядков ведéния дел, к воспитанию служебных нравов, пресечению служебных злоупотреблений, были настолько актуальны, важны и принципиальны, что в основном определили большинство норм «Генерального регламента государственных коллегий», изданного в 1720 году.

Такой прием руководства Петром какой-либо отраслью управления, государственного или народного хозяйства при помощи сепаратного указа был обычным во все его царствование. При изучении истории правотворческой работы Петра над отдельными памятниками его законодательства мы имеем возможность наблюдать последовательность и постоянство, с которыми он, иногда на протяжении нескольких лет, в форме сепаратного указа подготовлял законодательный материал, формулировал различные функции какого-либо учреждения или должности и наконец кодифицировал их в сложном законе – «должности» или регламенте. Этот прием особенно ярко вскрывается при изучении законодательной выработки «Должности генерала-прокурора», основных норм Духовного регламента, Регламента Мануфактур-коллегии, Генерального регламента и в коротких указах при длительной и весьма интенсивной работе по проведению финансовой реформы – при введении подушной подати со связанными с ней изменениями в сословном строе Русского государства. Все подобного рода законопроекты создавались, судя по черновым записям, за один прием, хотя обстоятельно обдумывались задолго до издания, намечались вскользь и затрагивались в различных близких по содержанию указах. Подобный прием составления Петром сложного закона, сообщающего нормы для какой-либо отрасли управления, нашел точную свою формулировку в секретарской протокольной записи Сената в 1722 году, 17 января. В этот день Петр был в Сенате и сделал распоряжение: «Учинить лесных надзирателей (и послать в городы), где корабелные леса, и о поступке им и о хранении лесов учинить инструкции из прежних указов, и что вновь принадлежит»[487].

Рядом с законопроектами, написанными за один прием, сложные и особенно обширные законы писались далеко не экспромтом. Над ними законодатель работал подолгу, иногда по нескольку лет и с большим усердием. Для большей части таких законов, особенно важных, первоначальные проекты написаны рукою самого Петра. Перечислим важнейшие из них:

«О вершении дел по Уложению»[488] от 20 мая 1714 года;

«О крепком хранении прав гражданских», о вершении дел по уставам и регламентам[489], от 17 апреля 1722 года;

Указ об обязательности ведения протоколов в Сенате, в войсках и в губерниях, о коллегиальном решении дел и о подписывании протоколов и указов[490], от 4 апреля 1714 года;

Указ о наследовании недвижимых имений[491] от 18 марта 1714 года;

«Указ о фискалах»[492] от 17 марта 1714 года;

«Пункты в прибавку исповедания архиереом перед поставлением»[493] от 12 декабря 1716 года;

Табель о рангах[494] от 19 января 1721 года;

О порядке производства в чины воинские и гражданские[495], от 7 марта 1721 года;

Указ «О форме суда»[496] от 14 февраля, без обозначения года;

«Должность Сената» [от] 1718 года[497];

«Должность прокурора Адмиралтейской коллегии», положенная в основание первой редакции «Должности генерала-прокурора при Сенате»[498];

«Определение Коллегии иностранных дел»[499];

Должность герольдмейстера[500];

Первоначальный проект Устава воинского[501];

Первоначальные проекты Морского устава и Регламента Адмиралтейства[502];

«Объявление о монастырях и монахах»[503] от 31 января 1724 года;

Набросок «Инструкции полковнику над дистриктом»[504] от 25 октября 1723 года;

Указ генерал-майору Волкову о примерном расположении двух полков на крестьянские души в Новгородском уезде[505], от 1721 года, положенный в основание «Инструкции генералу Чернышеву».

Из приведенного перечня первоначальных проектов законов, написанных самим Петром I, видно, что ему принадлежали не только законодательная инициатива и общее руководство законодательной работой, но и роль чернорабочего в правотворчестве. Им были написаны первоначальные проекты законов, которые вводили новые, европейские порядки в государственные учреждения России и насаждали правосознание в русском обществе. В его проектах были подробно разработаны нормы о законе, обязательном для всех, как основании правового государства, законоположения о высших административных учреждениях и о порядке веде ния в них дел, об органах надзора и контроля, о форме суда и об организации сухопутной армии и впервые [в России] созданного им [Петром] военного флота. Таким образом, темы, разработанные Петром I единолично в первоначальной стадии правотворческого процесса, были весьма разнообразны, обширны и требовали от него огромного практического опыта и больших государственных и юридических знаний.

Бо льшая часть проектов, составленных Петром, была написана им у себя в Кабинете, здесь же была переписана писцом и затем отправлена в Сенат, часто без подписи, – для дальнейшей обработки и обсуждения. Рассмотрим несколько таких проектов, чтобы дать характеристику Петра как автора первоначальных проектов закона.

Кратким и в то же время самым ярким с точки зрения юридической можно считать указ от 17 апреля 1722 года [ «О хранении прав гражданских»], являвшийся своеобразным конституционным актом Петра при установлении империи в России. Вследствие этого по распоряжению Петра он должен был находиться на столе во всех государственных учреждениях как зерцало[506], и такое положение в России он занимал до 1917 года. Изучим его происхождение, приемы написания и содержание важнейших норм.

Постоянно принимая активное участие в управлении государством, Петр видел, что старая, закоренелая привычка к произволу, неуважение к закону, злоупотребления при понимании и толковании его со стороны чиновничества, не исключая и членов государственных коллегий, сопровождали как тень всякий его закон. Отмечал он это и в указе 24 марта 1714 года о недвижимых имуществах и – особенно – в сопроводительном собственноручном указе «господам губернаторам». В нем Петр предупреждал их о необходимости постоянного и тщательного надзора за мобилизацией недвижимых имуществ, «ибо, – мотивировал он, – обычай есть проклятым ябедником все указы своими вымыслы портить»[507]. Игру законами он наблюдал повсюду, не только на местах, в провинции, но и в центральных учреждениях. Поэтому требовал, чтобы именные указы – «за нашей подписью» – делились на две категории: «временные и в постановление вечное» – и чтоб эти последние припечатывались к «Должности Сената», регламентам коллегий, уставам и артикулам[508]. Он приказывал всегда иметь названные законы на столе в отдельных книгах для справок: «Иметь в Сенате всегда на столе три книги с реестрами для прииску: 1. Инструкция Сенату. 2. Указы и регламенты по этим. 3. Указы на дела, конец имеющие. 11 апреля 1722 г.»[509] Такое распоряжение было неоднократным: «Чтоб указы в книгах всегда лежали и оным реестр короткой, о чем которой, для прииску нам. Уже давно приказано»[510]. Все эти предписания мало содействовали установлению законности.

Злоупотребления [служебным положением] путем игнорирования уже существующего закона или [путем] кривого толкования указа, который служил основанием для администрации и судебных органов при решении дел, имели место даже в присутствии самого царя. Такие злоупотребления, наблюдавшиеся постоянно, а особенно последнее, имевшее место в Сенате в присутствии Петра 13 апреля 1722 года, как указывает законодатель, и послужили поводом к написанию указа [ «О хранении прав гражданских»]. На другой день, 14 апреля, под свежим впечатлением, Петр набросал конспект будущего закона. «Бубликовать»[511], – начал он первый набросок и дальше в форме конспекта наметил три основных положения. Первое: «…чтоб никто не дерзал о той материи выписывать, докладывать, что уже в регламентах есть[512], под смертию». К этому пункту в скобках сделано замечание: «О сем гораздо распространить, о вымыслах». Второй пункт: «В Сенате и в колегиях на стене б всегда или лучше на столе было, прокурорам – в Должность». И, наконец, третий пункт: «Когда темное или новое, тогда не токмо колегия, но ни Сенат один, но со всеми члены колегий всех и с докладу». Этот набросок помечен датой: «В 14[‐й] де[нь] апреля 1722 г.»[513] В тот же день Петр «распространил о вымыслах»: «Ибо когда о какой материи в регламенте уже определено и вышеписанного поправления не требует, то для чего в другой раз оное предлагать? – спрашивает царь и дальше указывает причины: – Разве от неосмотрителной лени или хотя новый указ сделать, дабы правду испортить, понеже всех регламентов в памяти иметь невозможно, того ради легко сие учинить мочно и теми указы регламенты испортить»[514].

После 14 апреля, в течение трех дней до 17 апреля, Петр еще три раза работал над текстом, развивая и обосновывая приведенные положения. В третьей редакции Петр еще более «гораздо распространил о вымыслах». Во введении к закону он дал весьма яркое определение одного из своих правовых положений: «…ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских», т. е. точное и честное исполнение государственных законов, между тем как представители власти и законности в России «зело тщатся всякие мины чинить под фортецию правды». Петр в своих указах всегда старался убедить доводами разума, прежде чем обратиться к мерам карательным: «…понеже всуе законы писать, когда их не хранить или ими играть, как в карты, прибирая масть к масти, чего нигде в свете так нет, как у нас было, а отчасти еще есть». Поэтому он торжественно заявляет, что источником права должен являться исключительно писаный закон, изданный по определенной форме: «Того ради сим указом, яко печатью, все уставы и регламенты запечатываются, дабы никто не дерзал иным образом всякие дела вершить и располагать не против регламентов, и не точию решить, ниже в доклад выписывать то, что уже напечатано».

В той же, третьей редакции Петр совершенно самостоятельно, с большой глубиной юридической мысли разрабатывает взаимоотношения в сфере законодательства между административными органами, [т. е.] Сенатом и государственными коллегиями, и верховной властью. Определяя условия издания закона, Петр чрезвычайно тонко очертил степень участия административных органов в законодательстве, и в частности их право издания законов с временным характером при перерывах в отправлении верховной властью своих законодательных функций. Последний вопрос – один из важнейших во всех современных конституциях и парламентских порядках западноевропейских государств – был поставлен еще в начале XVIII века под влиянием требований жизни и самостоятельно разрешен Петром I в изучаемом указе.

Все административные органы при Петре могли и должны были проявлять законодательную инициативу в двух случаях: во‐первых, если норма, потребная при разрешении конкретного случая, неясно выражена в регламенте или уставе и, во‐вторых, если конкретное дело, встретившееся в практике административного органа, не может быть точно разрешено на основании закона, если оно не может быть подведено под существующие статьи закона. В таких случаях все административные учреждения, кроме Сената, не имели права не только разрешать окончательно дело, но даже и выносить постановления, подлежащие утверждению вышестоящими инстанциями. Они [административные учреждения] обязаны были «приносить» такое дело в Сенат для обсуждения его со всеми государственными коллегиями сообща. «Буде же в тех регламентах что покажется темно, – пишет Петр, – или такое дело, что на оное ясного решения не положено, такие дела не вершить, ниже определять, но приносить в Сенат выписки о том, где повинны Сенат собрать все колегии и о оном мыслить и толковать под присягой»[515]. При этом Петр подтвердил еще раз положение, которое проходило как основная норма через все его законодательство и неизменно осуществлялось им на практике – в управлении государством и особенно в законодательстве: «Однако ж не определять, но, положа на пример свое мнение, объявлять нам». И только после апробации царем, «когда определим и подпишем», норма печаталась, присоединялась к регламенту или указу и становилась источником действующего права.

При отлучении же из столицы единственного носителя законодательной власти – императора – Сенат и государственные коллегии, так же как и в первом случае, «положа на пример свое мнение», подписывают его и временно, до апробации верховной властью, разрешают на основании его текущие дела. [Возникший таким образом] закон являлся источником действующего права только до возвращения императора, а следовательно, имел временный, чрезвычайный характер. При возвращении императора к фактическому осуществлению своих законодательных прав эта временная норма или утверждалась им и тогда вносилась в регламент либо устав, или отменялась – и тогда теряла свое значение.

Изучаемый пункт указа 1722 года своеобразно формулировал право издания высшими административными органами чрезвычайных законов при перерывах в сессии законодательных учреждений [из] современных демократических западноевропейских конституций.

Такой порядок управления и законодательства Петр считал основанием устойчивости государства и поэтому установил за нарушение его высшую санкцию, «не смотря» на лицо и заслуги перед государством – «не помня никаких его [нарушителя] добродетелей прежних». И такая санкция была не пустой угрозой, а реальностью, так как в тексте указа законодатель ссылался на пример губернатора, князя Гагарина[516], оказавшегося «плутом» и повешенного публично за нарушение именно прав государственных. Из ссылки на памятную тогда всем казнь знатной персоны видно было каждому, какой опасности подвергал себя всякий, «без различия лица», следовавший «правилам гагариновым». В последних двух редакциях Петр предписал, чтоб этот указ всегда и везде, начиная от Сената и до последних судных мест, находился на столе на видном месте, «яко зерцало пред очми судящих». За нарушение этой нормы законодатель установил взыскание: «А где такого указа на столе не будет, то за всякую ту преступку сто рублев штрофу в гошпиталь»[517].

Подобно тому, как создавался указ от 17 апреля 1722 года, вырабатывались тексты и других коротких, но важных указов, например: указ от 4 апреля 1714 года об обязательности ведéния протоколов, о коллегиальном решении дел и о подписывании протоколов[518]; указ о порядке производства в чины воинские и гражданские[519], от 7 марта 1721 года; указ о сохранении внешнего порядка и чинности служащими государственных учреждений[520], от 22 января 1724 года, и другие.

Изучение законодательной выработки указа [от] 17 апреля 1722 года устанавливает время работы над ним – с 14 по 17 апреля – и наличие пяти редакций. Хотя этот указ и типичен для правотворческих приемов Петра I, но тем не менее он не столь сложен и обширен, как другие категории законодательных его актов, как, например: «должности», регламенты, уставы, инструкции, наказы и т. п. Для полного изучения приемов правотворчества при Петре I необходимо остановиться на составлении первоначального проекта и для этих последних законов.

Исследование истории текста отдельных крупных законов Петра обнаруживает, что приемы правотворчества при выработке последних ничем не отличались от законодательной работы над небольшими по объему, но важными по содержанию указами Петра I. В основном своем содержании, в принципиальных нормах, они выливались из-под пера законодателя сразу. Это объясняется тем, что Петр заранее обдумывал все, что нуждалось в законодательном определении. Занеся в свою записную книжку предмет или идею будущего закона, он продолжительное время вынашивал его в своем сознании и наконец набрасывал в основных нормах. Только после этого в дальнейшей работе над законом он уточнял его, обосновывал, развивал некоторые его положения, устанавливал санкции, писал свое введение – «объявление» к закону – и т. д., но никогда не колебался и не изменял положений первоначального проекта. Законодатель всегда был крепко убежден в полезности, своевременности и необходимости издания именно такого закона.

Проверим эти положения на конкретных примерах. Основные, принципиальные нормы, как ясно видно из сравнения первой и последних редакций, обычно содержались уже в первоначальном проекте. Определение круга дел и характера должности генерал-прокурора, обер-фискала, герольдмейстера было намечено Петром в основном сразу же в первом его наброске.


убрать рекламу




убрать рекламу



Так, в первоначальном наброске «Должности прокурора Адмиралтейской коллегии», написанном лично Петром для проекта регламента этой коллегии[521], в I главе, были очерчены все функции этой новой должности, и в дальнейшем, с изменением номенклатуры, [они] были положены в основание «Должности генерала-прокурора при Сенате»[522] и «Инструкции обер-прокурору Синода»[523]. Основные функции прокурора Адмиралтейской коллегии состояли в том, чтобы: а) сидеть в совете Адмиралтейском; б) смотреть за исполнением Адмиралтейской коллегией своей должности, чтоб она «хранила, отправляла дела по регламентам и указам»; в) записывать все в свой журнал (пункт 1); г) смотреть накрепко, чтобы не только на столе дела вершились, но исполнены были на деле в положенные сроки; д) расследовать причины неисполнения постановлений коллегии; е) доносить об этом коллегии и, наконец, ж) вести книги для записи постановлений коллегии, ее указов и для отметок об исполнении по ним[524]. Те же функции были установлены и второй редакцией «Должности прокурора Адмиралтейской коллегии». Мало того, они повторены и в «Должности генерала-прокурора», редакции А[525], а также в шестой – Е – редакции (законе)[526].

В первоначальном наброске «Инструкции герольдмейстеру» при Сенате, сделанном в 1721 году[527], были указаны все отличительные черты этой должности, как они окончательно установлены текстом закона от 5 февраля 1722 года[528]. По первоначальному проекту герольдмейстер должен был: 1) составлять списки дворян для службы; 2) организовать школу для дворянских недорослей; 3) надзирать за установленной пропорцией дворян в службах военной и гражданской, «дабы служилых на земле и на море не оскудить»; 4) следить за укрывающимися от службы дворянами и посылать их на гражданскую службу по требованию Сената. Те же функции своеобразной дворянской биржи труда остались за этой должностью и в окончательной редакции закона.

Должность фискала, обрисованная Петром вначале в сепаратных указах 1711 года, 2 и 5 марта (см. фотокопии), осталась по сути с теми же функциями и по черновому наброску, и по окончательному тексту «Указа о фискалах» [от] 1714 года, 17 марта[529]. В дальнейшем, в связи с изданием военных уставов и «Должности генерала-прокурора», были произведены некоторые изменения в организации, подчиненности и отправлении службы фискалов, основная же сущность фискальской должности как органа для тайного надзора за делами, «гласа о себе не имеющими»[530], была сохранена в том виде, как была определена первыми указами о фискалах.

Также в первой редакции были намечены Петром все основные положения закона «О форме суда»[531] от 5 декабря 1723 года.

В первом же наброске «Определения Коллегии иностранных дел» Петр с предельным лаконизмом, на двух страницах[532], обрисовал состав, организацию, особенности отправления дел Государственной коллегией иностранных дел, ее компетенцию и личный состав. В нескольких словах он определил состав Тайного совета коллегии и пределы его власти: «Когда важные дела, то призывает всех или несколько, по качеству дела, тайных советников действителных. И от всех быть совет на письме и потом докладывать». Так же кратко формулировал он особенности ведéния дел этой коллегии, связанные с соблюдением тайны: «И для сего дела иметь им особливый апартамент и все дела тут отправлять и сочинять, а по дворам не волочить». При подборе личного состава он требовал особой осмотрительности: «К делам иностранным служителей колегии иметь верных и добрых, чтоб не было диряво, и в том крепко смотреть». При совершении преступления кем-либо из служителей начальники, а также и те, кто знает «за кем в сем деле вину, а не объявят», согласно строго проводимому Петром принципу уголовной его политики «будут наказаны яко изменники»[533].

Уловив все особенности организации Коллегии иностранных дел, где соблюдение тайны являлось одним из неотъемлемых условий успешного ведения иностранной политики, Петр специальным собственноручным указом «господам Сенату» от 16 января 1724 года распространил нормы этого «Определения» и на Сенат: «Получа сие, учините по примеру Иностранной колегии, чтоб секретные дела были особливо у надежных людей, чтоб впредь такого скаредства не учинилось»[534].

Из сделанного нами краткого анализа сравнительно небольшого количества первоначальных проектов Петра тем не менее видно, что законодатель всегда имел какую-либо основную идею, когда принимался за работу над законом, поэтому принципиальные нормы излагались прежде других, часто лаконически, но пронизывали весь закон в целом, делая его целеустремленным, проникнутым внутренним единством.

Такой принципиальностью содержания и неизменностью основных норм первоначального наброска отличаются все законопроекты Петра, и этим они разнятся с проектами его сотрудников, в том числе и иноземцев. В проектах сотрудников Петра, если их законопроекты не были точным выражением взглядов и воли царя, не видно основных, принципиальных норм; они не могли сделать проект смелым, творческим, прогрессивным. Поэтому в их законопроектах больше положений, фиксирующих существующие общественные отношения, подробностей, мелочей, чем прогрессивных норм, направленных к переустройству государства и общественных отношений. Если же автором являлся иноземец-прожектер, то его проект состоял или из перечисления норм, регламентирующих внешний бюрократический порядок, или из выписок из иностранных законодательных актов, без всякого учета особенностей Русского государства и русского народа. Для последней категории, прожектеров, было вполне естественным отсутствие в их законопроекте норм актуальных, содействующих перестройке общественных отношений, так как они не знали России, кроме ее правительственных кругов, в отношении же русских государственных деятелей это явление может показаться неожиданным. Однако при более близком ознакомлении с кругом сподвижников Петра и с условиями, в которых им приходилось действовать, особенно при исключительном характере самого царя, и этот факт также становится вполне естественным и понятным.

Сотрудниками царя являлись главным образом дворяне, притом крупные землевладельцы. Из них по преимуществу состоял и Сенат, этот высший административный и законосовещательный орган в государстве. Сенаторы в большинстве своем не были в состоянии, даже при понимании ими крупных задач и потребностей государства того времени, пойти сознательно на ограничение своих дворянских привилегий и принять деятельное участие в законодательных определениях, направленных к согласованию их интересов с интересами других классов, выдвигаемых на историческую арену ходом экономического развития России и потребностями государства. Война, длительная, тяжелая, с постоянной нуждой в деньгах, военном снаряжении, обмундировании и снабжении армии, выдвигала самым неумолимым образом свои требования, ставила свои задачи, а на немедленном выполнении их настаивал Петр под угрозой: «…ежели неосмотрительно будете делать, то пред богом, а потом и здешнего суда не избежите»[535]; или: «…ежели преступником (которые для своих польз интерес государственной портят) не учините смертную казнь, не щадя никого в том, и ежели инако в том поступите, то вам сие будет»[536]; или 29 ноября 1712 года «Господам Сенату»: «Ибо инако, ежели они (войска. – Н. В. ) не будут доволны, а нужда их требовать будет, тогда не минете не только жестокой ответ дать, но и истязаны будете»[537].

И сенаторы делали свое дело, но не могли, естественно, найти оснований к творческому подъему при законодательной работе, направленной, например, к установлению обязательной для дворян военной службы, начиная с низших служебных рангов, капралов, к принятию карательных мер за уклонение от этой тяжелой обязанности вплоть до лишения дворян-дезертиров их земель и воспрещения вступать в законный брак дворянским недорослям-тунеядцам. Не могли они сочувствовать мероприятиям Петра, направленным к ограничению дробления и мобилизации земельных владений помещиков, к пресечению продажи крепостных крестьян поодиночке. Далеки были от их интересов и меры царя, имевшие своей задачей насадить в России и укрепить самоуправление городов, наделить заводчиков и фабрикантов землей с находящимися на ней крестьянами, снабдить их заводы двигательной силой – мельницами из дворянских угодий и т. п. Насаждение строгой законности в судах, управлении, в войсках, установление суровых мер, одинаковых для представителей всех общественных классов, за их служебные преступления и произвол и пр[очие нововведения] также не могли встречать их полного сочувствия. Сенаторы выполняли указания царя, но без инициативы, увлечения, творчества. Таким же характером была проникнута высшая административная и правотворческая работа и главы духовной иерархии, местоблюстителя патриаршего престола, митрополита Стефана Яворского. Это – первое основание к отсутствию творческих, прогрессивных идей у сотрудников Петра.

Вторым был сам Петр, сильная, полная инициативы, кипучей деятельности, непреклонной воли личность самого царя. И законодательство, и высшие инстанции управления и суда – все находилось в его руках, от него получало директивы и им контролировалось, а это далеко не способствовало выдвижению и росту отдельных сильных людей среди его сподвижников.

После этих общих замечаний, в следующей главе мы перейдем к рассмотрению проектов, ими [царскими сподвижниками] представленных, но предварительно подведем итоги.

1. При начале правотворческой работы над законопроектом Петр в своих собственноручных указах намечал источники, иностранные и отечественные, которые, по его мнению, надлежало положить в основание работы, давал определение характера и степени заимствования из законодательных актов западноевропейских государств, а также делал распоряжения о приемах выполнения его повелений.

2. В некоторых случаях, например при выработке первоначального проекта морских законов, «Указа о челобитчиках» и других [законов и указов], Петр наперед намечал и систему будущего законодательного акта. Он не делал в этом отношении исключений и для законодательства по церковному управлению и о вероучении православной церкви.

3. Вместе с указанием источников и приемов составления первоначального проекта Петр назначал лиц, которым поручалась подготовительная работа. Одним из видов такой работы была параллельная сводка – по указанному плану – норм, относящихся к определенному предмету, из наиболее передовых европейских законодательных источников.

4. Первым моментом выработки самого текста законодательного акта было составление первоначального проекта закона. Эта работа не всегда принадлежала одному лицу или какому-либо учреждению. Часть проектов была написана отдельными лицами из русских или иноземцев, другая часть – в Сенате или государственных коллегиях, третья – в комиссиях из лиц, специально назначенных для этой цели царем.

5. Изучение архивных источников устанавливает принадлежность самому Петру I весьма большого числа первоначальных проектов законодательных актов, притом наиболее важных и принципиальных. С этой стороны Петра I следует признать не только инициатором и руководителем, но и чернорабочим в правотворчестве.

6. Многочисленность и разнообразие предметов, подлежавших законодательной нормировке в его первоначальных проектах, большая тонкость и точность в формулировке юридических норм, практичность и жизненность проводимых мер, соответствие устанавливаемых норм уровню народного развития и понимания – все это обнаруживает в их авторе наблюдательность, большую вдумчивость, способность к правотворчеству и умение передавать свою волю в виде норм, а также наличие разносторонних государственных и юридических знаний.

7. Со стороны приемов написания первоначальные проекты Петра распадаются на две категории: проекты законов, небольших по размерам, но принципиальных по содержанию, написанные обыкновенно в один прием, и проекты, набросанные в основных нормах также в один прием, но в дальнейшем подвергшиеся долгой и внимательной доработке самим автором. Последний метод имел место не только при выработке проектов крупных законодательных актов, но и при составлении небольших по размерам и в то же время весьма важных по содержанию указов.

8. Законопроекты Петра I второй категории, написанные им в один прием, при дальнейшей доработке, во второй, третьей и последующих редакциях, тем не менее не подвергались принципиальным изменениям, а только уточнялись и дополнялись. В таких случаях Петр лишь развивал некоторые положения первоначального наброска, обосновывал намеченные в нем нормы, устанавливал санкции, писал свои введения, «объявления» и т. п., но никогда не изменял своих первоначальных установок.

9. Некоторые первоначальные проекты крупных законодательных актов Петра I являлись систематической сводкой, как бы кодификацией отдельных, «сепаратных» указов, изданных им в предшествовавшие годы[538]. Такой прием руководства различными отраслями государственной жизни при помощи сепаратных указов с последующим приведением их в систему, кодифицированием в сложные законы, являлся характерным для Петра I и имел место не только в стадии выработки первоначального проекта.

10. По своему содержанию первоначальные проекты Петра I всегда были принципиальны, богаты нормами и озарены какой-либо идеей, пронизывавшей законопроект в целом, сообщавшей ему целеустремленность и внутреннее единство.

Глава IV

[Составление первоначального проекта закона]

 Сделать закладку на этом месте книги

Б. Законопроекты сотрудников Петра I

Вторая, меньшая часть первоначальных проектов крупных законов была написана, как указано выше, Сенатом, государственными коллегиями, комиссиями из нескольких лиц и отдельными лицами. Эти проекты не принадлежали в столь большом количестве какому-либо одному учреждению или лицу, как вся первая категория – Петру; и по содержанию они были не так принципиальны и характерны для эпохи реформ.

Сенату, принимавшему постоянное участие в правотворчестве, тем не менее принадлежит немного законопроектов, именно: вторая половина «Должности Сената»[539] и «Инструкция рекетмейстеру»[540].

Государственными коллегиями были представлены следующие проекты. Из Юстиц-коллегии 3 декабря 1718 года был прислан в виде доклада в Кабинет Петра первоначальный проект «Указ e[го] в[еличества] в народ, каким образом челобитчикам поступать»[541], содержавший в себе план устройства судебных учреждений в России; в 1718 году, 2 декабря, был подан из Камер-коллегии проект регламента этой коллегии[542], написанный Генрихом Фиком; в начале 1719 года Штатс-контор-коллегия представила регламент своей коллегии, нами в черновом виде не отысканный[543]; он также был написан Генрихом Фиком. Им же был написан проект Регламента Главного магистрата, представленный в Сенат 20 апреля 1720 года[544]. Около этого же времени был предварительно рассмотрен в коллегии и представлен в Кабинет Петра проект Регламента Адмиралтейской коллегии, составленный вице-адмиралом Крейсом и исправленный генерал-адмиралом Апраксиным, под названием: «По рассуждению г[осподина] вице-адмирала по обстоятельствам российского Адмиралтейства, на пример против галанского»[545]; проект Крейса не был положен в основу работы над Регламентом Адмиралтейства 1722 года. Из Коммерц-коллегии проекты регламента представлялись в Сенат трижды: в 1719, 1721 и 1724 годах. Проект регламента 1719 года, по-видимому написанный Генрихом Фиком, пока также нами не отыскан. В 1722 году, 12 ноября, Мануфактур-коллегия представила в Сенат за подписью президента В. Новосильцева и членов коллегии «Проект к сочинению Инструкции Мануфактур-коллегии»[546]. Первоначальный проект Генерального регламента был написан на немецком языке – полагаем, комиссией из нескольких лиц: Брюса, Фика, Бреверна и других[547]. Комиссией же из Брюса, Фика, Остермана были составлены «Пункты» к Табели о рангах, также на немецком языке[548]. Проект Регламента Духовной коллегии был написан епископом Феофаном Прокоповичем и представлен Петру в феврале 1720 года[549]. Из обширного количества проектов регламентов государственных коллегий, представленных в 1719 году Анастасием Христианом Люберасом, по-видимому, был частично использован только проект Регламента Берг-коллегии[550].

Нами приведен перечень первоначальных проектов крупных и весьма важных законов времени Петра I с указанием их авторов. Однако представлением первоначального проекта еще не определяется значение того или другого лица либо учреждения в правотворчестве эпохи Петра I, и в частности в деле выработки текста именно данного закона. Для установления степени этого значения необходимо предварительно определить, насколько нормы первоначального проекта закона были принципиальны и в какой мере они отразили изданные до составления проекта сепаратные указы Петра и его директивы, а также в какой мере первоначальный проект закона в процессе законодательной работы подвергся исправлениям и дополнениям. Быть может, последние и сделали законопроект в окончательной форме столь жизненным, вносящим новые организующие начала, характерным для эпохи? При такой оценке закона, [т. е.] по [его] существу, одна тонко составленная, общественно необходимая и полезная норма может иметь большее значение, чем целый ряд других, ординарных статей. Оценим именно с указанных сторон проекты сотрудников Петра.

В проектах, написанных помимо Петра, его сотрудниками, исследователь не всегда может уловить основную идею закона, прочитать в законопроекте основные, принципиальные нормы, зато он найдет в большом изобилии собрание общих рассуждений, формальных положений, часто случайных и второстепенных. Дальнейшее изучение проектов приведет его к выводу, что руководящие идеи закона, характерные для эпохи Петра, и в частности для данного закона, являлись или изложением в письменной форме устных указаний царя, или изложением, а иногда точным воспроизведением отдельных его сепаратных указов. Приведем для примера несколько законопроектов, неодинаково принципиальных вследствие указанного отношения к первоисточнику, откуда черпались его нормы.

Остановимся прежде других на законопроекте одного из самых важных законов Петра – на «Должности Сената». Проект этого закона[551] в первой редакции состоял из следующих глав. Глава I – о составе и компетенции Сената. Первый вопрос был разрешен согласно указу Петра от 11 декабря 1717 года: «Реестр людем в колегиях, в каждой по сему ‹…› президентам, которые ныне не в Сенате, сидеть в Сенате с будущего, 1718 г.»[552] Компетенция Сената была определена бледно, в общих выражениях, неправильным русским языком: «Дела их состоят в том, чтоб им все то вершить, которые не могут окончены быть в колегиях и губерней, тож что важные и от самого е[го] ц[арского] в[еличества] в Сенат присланы будут»[553]. Петр вычеркнул весь этот текст и написал заново шесть глав, в которых точно очертил не только круг дел, но и пределы компетенции, структуру Сената и порядок отправления дел в нем. И это вполне понятно, ибо кто мог установить, кроме самого Петра, тот принцип, что все сенаторы равны между собою, и вывести из этой нормы особенности организационной структуры Сената: «Понеже в сей колегии президенту быть невозможно, того ради секретарь» и т. д.? Или кто бы мог выдвинуть положение о том, что Сенат должен разбирать дела по челобитьям частных лиц на Юстиц-коллегию, поступающим от них в Сенат не только в порядке кассации, но и в особом порядке – по жалобам, поданным челобитчиками самому царю? «Такоже какая челобитная от нас подписана будет, дабы разыскать между челобитчиком и Юстиц-колегиум, оное им разыскать»[554] – из этого краткого, пока еще не совсем отчетливого распоряжения царя родилась впоследствии должность рекетмейстера при Сенате. Итак, главнейшая, первая глава первоначального проекта «Должности Сената», полностью зачеркнутая Петром I, была заменена написанными им самим шестью наиболее принципиальными главами, вошедшими целиком в следующую редакцию закона[555].

Дальнейшие главы первоначального проекта «Должности» содержали второстепенные нормы и по сути являлись лишенной признаков законодательного языка перефразировкой сепаратных указов, ранее изданных царем. Вот они [эти главы] по новой нумерации, сделанной Петром: «VII. О немедленном ответствовании на указы из Сената». VIII. О росписи дел на столе Сената, о невхождении во время заседания без доклада. IX. О соблюдении сенаторами дисциплины. X. О коллегиальном решении дел[, и притом] не в особливых домах или беседах; о неприсутствии в Сенате посторонних людей. XI. О письменном ведении дел, о неоскорблении Сената словами и, наконец, специальная XII глава о вахмистре при Сенате. Среди перечисленных глав законопроекта исследователь не встретит ни одной, характерной для Сената как для учреждения, которое «собирается вместо присудствия е[го] в[еличества] собственной освященнейшей персоны», как было сказано в первоначальном проекте. Петр многое вычеркнул, в том числе и эпитет «освященнейшей», а также не вполне правильное по существу положение о почти полной непогрешимости Сената с вытекавшими из него [этого положения] следствиями: «Но понеже целой Сенат не легко погрешать может, того ради и ни есть образец, чтоб на нее и челобитье происхаживало»[556]. Петр, привыкший присутствовать на заседаниях Сената и вести совместное с сенаторами обсуждение законопроектов и административных мероприятий, считал неуместным чье-либо посредничество между собой и Сенатом. Поэтому он зачеркнул норму: «А что решено быти не можно, повелеть о том одного из сенаторов с письменным изъяснением отправить в доклад к самому е[го] в[еличеству]».

В противоположность этим бесцветным главам, энергией, твердостью и пониманием настоящего значения Сената как высшего исполнительного органа при абсолютном монархе проникнута глава XIII, заключительная, написанная Петром. «Глава же всему, дабы должность свою и наши указы в памяти имели и до завтрея не откладывали, ибо как может государство управлено быть, егда указы действительны не будут, понеже презрение указов ничим рознится с изменою»[557]. Под правонарушением, которое Петр обозначил общим выражением «презрение указов», он понимал издание новых законов при наличии установленных и неотмененных, намеренное игнорирование законов, неправильное их толкование и приложение и вообще всякое злоупотребление законом, [а также] невыполнение дел в установленные сроки, – все это он считал преступлением, более тяжким даже, чем измена: «Не точию равномерно, – пишет он в той же главе, – беду принимает государство от обоих, но от сего (презрения законов. – Н. В. ) еще вящше, ибо, услышав измену, всяк остережется, а сего никто вскоре не почувствует, но мало-помалу все разорится и люди вне послушания останутся, чем и ничто иное, только общая погибель, следовать будет». Перед ним как предостережение постоянно стояла Византийская империя со своей печальной судьбой. О ней царь часто напоминал своим сотрудникам, и в минуты торжества, и в повседневной работе, – и здесь, в учредительном акте Сенату, предостерегал сенаторов, что от неисполнения законов «общая погибель следовать будет, как то Греческой монархии явной пример имеем»[558]. Эта глава выражала сущность должности Сената как государственного органа и впоследствии была развита Петром в изученный нами выше указ от 17 апреля 1722 года «О хранении прав гражданских».

Если первоначальный проект изучаемого нами закона не «управливал» основной идеи «Должности Сената», не определял надлежащим образом принципиальных вопросов его организации и деятельности, а содержал только второстепенные нормы, нехарактерные для Сената как для высшего административного и законосовещательного органа, то первоначальный проект Духовного регламента[559], написанный для другого высшего административного и также законосовещательного учреждения, наоборот, [оказался] богат нормами, характерными как для деятельности Духовной коллегии – Синода, так и для всей церковной политики Петра. С этой стороны названный проект надо признать счастливым исключением. Объясняется это двумя обстоятельствами: во‐первых, личностью автора проекта – Феофана Прокоповича, ученого богослова, получившего образование за границей, писателя, хорошо знакомого с церковно-общественной жизнью, искренно сочувствовавшего реформе Петра, и, во‐вторых, определенностью программы преобразований церкви у самого Петра и твердостью его в проведении мероприятий в этой области. Последние условия были, конечно, решающими. Не уменьшая нисколько личных дарований и заслуг Феофана Прокоповича при оценке его роли в реформе церкви при Петре I, исследователь не должен упускать из виду того обстоятельства, что Феофан был вызван в Петербург, оберегаем от напора врагов и недоброжелателей и, наконец, назначен вице-президентом Духовной коллегии – по выбору и воле Петра. Петром же ему было поручено, как хорошо усвоившему взгляды и намерения царя, составление Регламента Духовной коллегии.

Изучение мероприятий Петра относительно русской церкви, предшествовавших вызову Феофана в столицу, показывает, что они предопределили уже в значительной степени содержание большинства норм Духовного регламента. Официальная же отмена патриаршества и установление коллегиального управления церковью были подготовлены состоянием церковно-общественной жизни того времени, неспособностью церковно-административных органов стоять на уровне требований времени, опасностью сплотить все отсталые элементы вокруг главы церкви против нововведений царя и общим духом реформы Петра. Для церкви – как [для] общественной организации – Петр не находил оснований делать исключения. Приведем свидетельства источников, подтверждающие высказанные нами положения.

Основное содержание Духовного регламента было предопределено знаменитым актом Петра I, которым царь с характерными для него наблюдательностью, практичностью, широтою общественного кругозора и смелостью поднял руку на старинное московское религиозное мракобесие, каковым, по его выражению, «наш народ весь заражен был». Мы имеем в виду замечательный акт Петра, в котором он с обычным лаконизмом, на двух листках, перечислил основные язвы тогдашнего русского благочестия, – «Пункты в прибавку исповедания архиереом перед поставлением». Первый набросок закона, написанный лично Петром, находится в делах его Кабинета[560].

Этот черновик, состоящий из шести пунктов, имел своей целью искоренить пороки и преступления, «чтоб бесчестия имени божия не было от безделных тунеядцев». Вот эти основные пороки древнерусской церкви по «Пунктам» Петра: 1) злоупотребления епископов правом отлучения от церкви; 2) жестокое обращение их с противниками церкви – «с кротостью и разумом поступать, а не так, как ныне, жестокими словами и отчуждением»; 3) бродяжничество монахов – содержать монахов «по их правилом, не дая странствовать, скитаться из монастыря в монастырь»; 4) построение церквей сверх меры – «церквей для прихоти не строить ‹…› но у доволного прихода»; 5) умножение с корыстной целью числа церковников – «попов для прибытку не умножать, ‹…› но для паствы нелицемерно»; 6) бродяжничество сборщиков на построение храмов и на их нужды – разрешать лишь «со свидетелством и грамотою за своею рукою и печатью». В двух следующих редакциях были прибавлены еще два пункта: 7) мракобесие и идолопоклонство – «Учить и запрещать, дабы расколов, суеверия и богопротивного чествования не было, дабы неведомых и от церкви не свидетелствованных гробов за святыню не почитали; и притворных беснующихся, в калтунах, босых и в рубашках ходящих, не точию наказывать, но и к гражданскому суду отсылать, и протчих под образом благочестия притворных и прелестных дел от духовного и мирского чина не принимали; дабы святых икон не боготворили и им ложных чудес не вымышляли»; 8) вмешательство в мирские дела и обряды – «В мирские дела и обряды не входить ни для чего»[561].

Эти пункты – дополненные Феодосием Яновским по указанию Петра, исключительно с точки зрения церковно-правового оформления, – были пересланы царем местоблюстителю патриаршего престола Стефану Яворскому с категорическим предписанием присоединить их к существовавшему тогда тексту клятвы епископов: «…которое велите присовокупить к настоящему»[562].

Таким образом, рассмотренные пункты еще до появления Феофана Прокоповича в столице уже были клятвенно подтверж


убрать рекламу




убрать рекламу



даемы епископами при их поставлении, а при написании проекта Духовного регламента послужили для его автора главным источником, как не раз указывается и в самом его тексте. Достаточно прочесть в нем об обязанностях епископа и сравнить их с пунктами Петра в дополнение клятвы епископов, чтобы увидеть, что основные требования Петра для автора первоначального проекта были критерием – «мерилом праведным», с которым он подходил к разрешению религиозных и церковно-общественных вопросов.

Предрешен был также до прибытия Феофана Прокоповича в Петербург [и] вопрос об отмене патриаршества в России. Если оно было установлено государственной властью в конце XVI века в целях национально-политического возвеличения Московского государства, то в начале XVIII века оно, вследствие изменившихся экономических и общественно-политических отношений, уже не служило возвеличению, а задерживало развитие государства и русской культуры вообще. Патриархи московские проповедовали превосходство московской веры и обрядности, презрение к иностранцам, призывали к национальной исключительности и замкнутости. Таким горячим призывом предпоследнего патриарха, Иоакима, к царям Петру и Иоанну – всего за десять лет до торжественного манифеста Петра I о вызове из Западной Европы иностранных специалистов для преобразования русской армии – было предсмертное завещание патриарха «во имя господне» возбранить «в их государских полках над служивыми людьми и во всем их царствии проклятым еретикам, иноверцам, быти началниками»[563]. И последним, уже, так сказать, загробным словом, после обращения к Богу – «Отче, в руки твои предаю дух мой», – он умолял царей: «…новых латинских и иностранных обычаев и в платьи премен по-иноземски не вводити»[564].

На основании приведенного дополнения клятвы епископов можно судить о том, чтó представляли собою вероучение и обрядность русской церкви во втором десятилетии XVIII века; из доклада же местоблюстителя патриаршего престола, Стефана Яворского, можем себе представить, в каком немощном состоянии, доходившем до паралича, находилось в то время управление русской церковью. И это тогда, когда Петр собирался возложить на нее несение части весьма важных и трудных государственных функций: призрение увечных, больных, инвалидов, сирот, морально-религиозное и даже общее образование, организацию госпиталей, приютов и школ. Между тем врач сам нуждался в исцелении. На докладе царю Стефан Яворский в 1718 году, 20 января, жаловался на полный упадок церковного управления:

Во многих епархиях архиереев нет – в Киевской, в Новгородской, в Тобольской, в Смоленской, в Коломенской; а престарелые – на Устюге, на Вятке; и от вдовствующих епархий присылают ко мне всякие дела с великою трудностью, дальнего ради расстояния, и стужают мне, прося о решении дел. И я на тех делах помечаю: ждать своего архиерея; и ныне у них премного накопилось дел и ставленников и нестроений церковных много, и без архиереев пробыть у них невозможно, и о том что великий государь укажет[565].

Петр положил резолюцию, в которой указал на ближайшие пути выхода из столь тягостного состояния церковного управления. Однако в то же время, прекрасно сознавая, что такое положение церкви не может продолжаться дольше, он впервые указал и на меру в отношении организации церкви, общую для всего государства, проводимую им во всех отраслях государственного управления: «А для лучшего управления, мнится, быть удобно Духовной коллегии, дабы удобнее такие великие дела управлять было возможно»[566]. Вот при каких обстоятельствах в первый раз при Петре была высказана принципиально мысль о недостаточности единоличного управления церковью, о полезности и своевременности замены его [управлением] коллегиальным.

Незамещение после умершего патриарха Адриана его кафедры, передача хозяйственного управления имуществом церквей и монастырей в Монастырский приказ, графу Мусину-Пушкину, назначение епископов по выбору царя, руководство [со стороны] светской власти управлением церковью согласно рассмотренным пунктам присяги епископов и, наконец, издание Духовного регламента – вот этапы и важнейшие меры Петра в подготовке отмены патриаршества в России.

Чтобы судить о степени самостоятельности русской церкви накануне отмены патриаршества в России, приведем указ Сената митрополиту Стефану Яворскому, «пастушку рязанскому», как он подписывался в официальных бумагах, адресованных царю, несмотря на проведенное законодательным путем общее запрещение Петра подписываться уничижительными именами. Указ датирован 21 января 1714 года; он характерен и по содержанию, и по тону для сношений Петра – как главы государства и церкви – и его сенаторов с высшим представителем православной церкви, местоблюстителем патриаршего престола. Сенаторы от митрополита Стефана даже и молитв не просили, а требовали: «Ц[арское] в[еличество] указал иркутскому епископу быть в Твери, а тверского епископа перевесть на Крутицы, и о том изволите, ваша милость, учинить по вышеписанному е[го] ц[арского] в[еличества] указу. При сем требуем вашего святителского себе благословения»[567].

Приглашая Феофана ко двору на торжественные собрания и богослужения, часто беседуя с ним о церковных делах, Петр сообщал ему как ближайшему помощнику свои намерения и планы, направленные к искоренению невежества и суеверия, к насаждению образования и распространению просвещения в духе своего времени. В одну из таких встреч Петр потребовал от Феофана Прокоповича, как указывает сам епископ, составления проекта Духовного регламента, подобно тому как раньше и позже требовал от него составления географии событий священной истории, толкования заповедей божьих, составления книги о блаженствах для «вразумления людем». При этом царь сообщил епископу Феофану свои пожелания, которые должны были найти выражение в виде нормы в проекте Духовного регламента, – например, о необходимости составления «книжиц» с изложением вероучения, об обязательности для епископов открытия школ, госпиталей и т. п. Петр же доставлял Феофану и нужные материалы для написания соответствующих глав, например личные впечатления свои от Французской академии, от бесед с профессорами Сорбонны, знакомил его в переводах с французскими морскими законами для составления программы духовных учебных заведений, например с главами из «Ordonnance de Louis XIV pour les Armées Navales [et Arsenaux de Marine]» (1689): l[ivre, книга] XX, titre [титул] 10 – «Des seminaires établis dans les Ports de Toulon et de Brest»; с главой о госпиталях – «Des Hospitaux à la suite des Armées navales ou Escadres». Вот почему Феофан в Духовном регламенте, как это ни странно для религиозно-церковного православного закона, делает ссылки на политику Людовика XIV, короля французского. Как автор первоначального проекта Духовного регламента Феофан имел под руками и относящиеся сюда собственноручно написанные указы Петра, например об учреждении по губерниям госпиталей: «По всем губерниям учинить шпиталеты[568] для самых увечных – таких, которые ничем работать не смогут, ни стеречь; также и зело престарелых; также прием незазрителной и прокормление младенцем, которые от незаконных жен рождены (дабы вящшего греха не делали, сиречь убийства), по примеру новгородского архиерея» (от января 1712 года)[569].

Имея под руками пункты из «Клятвы епископов», например: «Паки обещаваюся врученную ми ныне паству всю на всякое лето, аще возможно будет, по крайней же мере в два или три года, самому по обычаю апостол посещать и назирать; посещать же не ради лихоимания и чести, но апостольски»[570], Феофан развил их в целую главу (XVII) «О епископах». В ней автор, хорошо знакомый с жизнью, обычаями и нравами церковников, а также с задачами епископских объездов, подробно изложил в виде норм правá и обязанности как самих епископов, так и их слуг, особенно в смысле ограничения аппетитов последних, «ибо слуги архиерейские, – как гласил Регламент, – обычно бывают лакомые скотины». Тот же прием имел место в Регламенте при составлении главы об отлучении от церкви – «О епископах», глава XVI. В основу ее был положен собственноручный текст Петра из клятвенного обещания епископов: «Кто покажет себя явным еретиком или разорителем заповедей божиих, таких по триех увещаниях (по Апостолу) отлучать, а не так, как ныне: для ссор с собою или с своими отлучают всякого таинства, и не только тых, но их подданных безвинных»[571].

Итак, первоначальный проект Духовного регламента, отличаясь богатством норм, принципиальностью их, был написан Феофаном в строгом соответствии с политикой, проводимой Петром. Источниками для автора при составлении проекта были устные указания и распоряжения Петра, указы царя, особенно его дополнение клятвенного обещания епископов, а также переводы иностранных законов, доставленные Феофану царем, и, наконец, богатейшие наблюдения самого автора над религиозной и церковно-общественной жизнью России и Запада. При этом необходимо заметить, Феофан искренно сочувствовал реформам Петра, что и доказал впоследствии, с наступлением реакции при преемниках последнего: перед лицом страшной Тайной канцелярии, оправдываясь во взводимых на него обвинениях, например в отвергании почитания святых икон, в стремлении извести монашество, он, признавая инициативу покойного Петра в преобразованиях церкви, не проявил малодушия и не отрекся от основных норм составленного им Духовного регламента.

Срединное положение между рассмотренными выше учредительными законами – «Должностью Сената» и Регламентом Духовной коллегии – занимают все другие первоначальные проекты регламентов, примыкая ближе к первому, если они дальше стояли от сепаратных указов Петра, его непосредственного руководства и участия в их написании, и, наоборот, ближе ко второму, если проекты в основном содержании передавали указы Петра и его резолюции на докладах, подаваемых Сенатом и государственными коллегиями, а авторы их получали директивы от самого царя.

Рассмотрим некоторые из них [из этих первоначальных проектов].

Остановимся прежде других на проекте знаменитого «Указа о челобитчиках», которым впервые в России были строго разграничены судебные инстанции с точным указанием круга дел, по которым дозволялось подавать челобитные на имя самого царя. Проект указа был написан А. А. Матвеевым и подан в Кабинет Петра, как упоминалось выше, 3 декабря 1718 года[572]. Сравнивая эту первоначальную редакцию с последующими, без труда можно определить, что автор, будучи президентом Юстиц-коллегии, тем не менее еще не уяснил себе к концу 1718 года основ судебной реформы Петра. И это несмотря на то, что 9 мая того же, 1718 года на «Докладе о Юстиц-коллегии» Петр дал президенту принципиальные указания относительно структуры судебных учреждений в России в своих резолюциях на пункты доклада. Президент же, указывая на устройство судов в Швеции, не помнил, какие суды и в каких местах уже было предписано установить в России и, в частности, какие дела должны были войти в круг ве дения Юстиц-коллегии – только судебные или и поместные. Между тем Петр в нескольких строках своей резолюции [от] 9 мая уже наметил будущую структуру судов в России: «Поместному приказу быть особливо (для умножения дел), однако ж под управлением Юстиц-колегии. А спорные дела приносить в Юстиц-колегию. Судам быть по городам, а главным – в каждой губернии по одному, а малые – под оным, а главные губернские – под Юстиц-колегии»[573]. Несмотря на столь ясные указания Петра, находившиеся под руками у президента – как видно из его подписи под пунктами доклада и резолюциями царя: «Подлинные статьи я к себе взял из Сенату», – он в своем проекте не уловил основ судебной реформы Петра, спутал судебные инстанции и, наконец, не определил круга дел, по которым Петр разрешал доносить непосредственно царю, притом не только разрешал, но и обязывал. Автор проекта установил такие судебные инстанции: суды городские, провинциальные, губернские, высший надворный суд Юстиц-коллегии и государственную коллегию. По проекту Матвеева, по-видимому, Юстиц-коллегия не являлась государственной коллегией. Между тем по резолюции Петра были определенно намечены следующие инстанции: городские, провинциальные суды, «в знатных губерниях» – надворные суды, откуда «апель чинить»[574] в государственную Юстиц-коллегию. Юстиц– же коллегия, как и все государственные коллегии, подлежала ведению и суду Сената.

Вторым крупным отступлением первоначального проекта Матвеева от планов Петра явилось смешение компетенций судов и администрации, над разграничением которых Петр в эти годы внимательно и усиленно работал.

Реформа областных и центральных учреждений 1718–1719 годов имела своей задачей разграничение компетенций суда и администрации, между тем по проекту Матвеева из провинциальных судов дела в порядке кассации[575] должны были поступать к административным органам – «из провинции и городов тех апель, или позыв, чинить тем делам в губернии, до глав земских». Главы земские – это ландсгевдинги, или губернаторы, высшие представители администрации в губернии.

И, наконец, третье расхождение проекта Матвеева с указаниями царя. Петр, поставивший своей задачей пресечение непосредственного, патриархального обращения челобитчиков к верховной власти, тем не менее делал исключение из этого правила для особо важных государственных дел, [а] именно по первому пункту – «о каком злом умысле против персоны е[го] в[еличества] или измене» – и по второму – «о возмущении и бунте»[576]. Эта норма не нашла отражения в проекте Матвеева.

Кроме того, первоначальный проект указа не имел программного «Объявления», которое, содержа обзор этапов проделанной законодательной и административной работы и предстоящих задач реформы, могло быть написано только самим реформатором[577].

Те же черты неполного понимания сущности проводимых Петром I преобразований, в данном случае социальной его политики, носили первоначальные проекты Регламента Главного магистрата, Регламента Коммерц-коллегии, Регламента Камер-коллегии.

Постараемся показать это на проекте Регламента Главного магистрата, написанном Генрихом Фиком, как устанавливается на основании источников[578]. Камеррат[579] Фик, образованный юрист[580], хорошо знакомый с государственным правом Западной Европы, собравший и подготовивший для использования в России тексты иноземных законодательных актов, в проекте Регламента Главного магистрата дал все, что мог дать иностранец-консультант. Фик не был среди правящих кругов при Петре своим человеком, [таким] как Я. В. Брюс, потомок правителей Шотландии, но родившийся в России, сенатор, ближайший сотрудник и частый собеседник царя, или как далеко не знатный по происхождению[581], но тоже сенатор, барон П. П. Шафиров и другие. Поэтому Фик не мог уловить всех особенностей и тонкостей проводимой Петром политики. Не сталкивался он и на практике с русской общественной жизнью, с многообразными ее социальными условиями, с национальным характером русских людей и, таким образом, не имел возможности изучить и узнать русскую действительность, как, например, мог это сделать тот же Я. В. Брюс, управляя мануфактурными и горными делами, или вице-адмирал К. И. Крейс, трудолюбивый сотрудник Петра, большой специалист военно-морского дела, участвовавший в организации материальной его части. Поэтому проект Регламента Главного магистрата, написанный Фиком, заключая в себе много ценных норм – можно сказать, целую систему элементарных положений о западноевропейских городах, не отразил самого главного: знания России, духа времени и политики Петра I в насаждении самоуправления городов. Проект Фика формален, лишен знания и учета конкретных общественных условий, тех черт, которые сделали бы его русским, проектом Петра I. Автор же в этом, как и вообще во всех написанных им проектах, является ученым бюрократом, схоластом.

Нельзя не отметить разницы между двумя авторами проектов – Генрихом Фиком, западноевропейским ученым-юристом, чиновником, и Феофаном Прокоповичем, хотя и воспитанником схоластической школы, но живо чувствовавшим недостатки общественной жизни своего времени, формулировавшим их в своем проекте и давшим указания к их устранению в нормах Регламента.

Рассмотрим более детально вышеназванный первоначальный проект Фика[582]. В нем автор дал только обстоятельное описание функций президента Главного магистрата; его [этого учреждения] мероприятий, направленных к организации городских магистратов; перечислил возможный состав городского населения; дал общее определение, в духе того времени, полицейской власти, понимаемой в широком смысле – в духе француза Delamare’a [Деламара], его «Traité de la Police» [ «Трактата о полиции»], первые томы которого выходили в Париже с 1705 года; наметил примерные нормы для организации биржи, госпиталей, работных домов. Набросал, так сказать, канву для будущего узора, предоставив национальным законодательным органам быть художниками – наполнить ее социальными красками, сделать современной. Приведем [в обоснование данной оценки] доказательства из проекта Регламента Главного магистрата.

1. Фик очертил управление Главным магистратом как единоличное, руководимое президентом Главного магистрата. Проект Регламента излагал нормы, относящиеся к власти и деятельности «президента над магистратом», например глава I – «О присяге обер-президента», глава II – «О главных его делех» и т. д. или в тексте: «Когда такие ведомости будут в совокуплении, и тако разделяет обер-президент» и т. д. Между тем Петр проектировал установить и установил Главный магистрат как одно из высших центральных учреждений с коллегиальным характером.

2. Фик не уловил намерения царя поднять, организовать и усилить города путем выделения городского населения из ве дения общих административных и судебных органов; Петр считал одним из средств к такому подъему городов приближение специальных городских административных и судебных органов к населению городов и изъятие его из подсудности общих государственных органов. Между тем у Фика судебные дела в порядке кассационном направляются из городских судов в надворные, а из надворных – в Юстиц-коллегию: «Болшие же города первого и второго класса прямо апеллировают в надворной суд, потом же посылаются все апеллации из надворного суда в Юстиц-колегиум»[583].

3. Еще ранее установления Главного магистрата Петром были созданы Мануфактур– и Коммерц-коллегии, компетенции которых весьма близко соприкасались с кругом дел Главного магистрата. Между тем Фиком сферы их не разграничены так, как это уже было намечено Петром.

4. Самое же главное: автор, проектируя самоуправление городов и определяя условия выборов в городские магистраты, не указал категорий граждан[584] по признакам имущественным и профессиональным, которые могли иметь активные и пассивные избирательные права при выборах в органы городского самоуправления, между тем как от этого зависела дальнейшая политика управления городом. Фик ставил условием выбора в магистрат наличие высоких моральных качеств кандидатов, ничего не говоря об имущественном их положении: «…к чему во всех городех надлежит честных, умных и достойных и искусных мужей выбрать, которые всегда богоугодно жили, е[го] ц[арскому] в[еличеству] верны были и между своею братиею миролюбно и постоянно обходились»[585]. Иной характер стал носить проект, когда в Сенате, в третьей – В – редакции эта норма была исправлена в соответствии с проводимой им тогда политикой: «…к чему выбрать во всех городех из гостей, и из гостиной сотни, и из гостиных детей, и из граждан первостатейных – добрых, пожиточных и умных людей»[586].

5. Не предполагал Фик и того, что законодатель, сообщая право самоуправления городу, был далек от предоставления его населению свободы пользоваться этим правом по своему усмотрению, т. е. оставаться жителем города или свободно уйти из него, когда и куда захочет. Во всяком случае, не автор первоначального проекта Регламента был виновником того, что наряду с магистратами, ольдерманами, биржами, ратушами в окончательной редакции Регламента оказалась такая норма: «Того ради ему, обор-президенту, прилагать свое старание, дабы всех тех купеческих и ремесленных людей, которые, не похотя с посадскими служить и податей платить, вышли из слобод какими-нибудь образы и подлоги в разные чины, и во крестьянство, и в закладчики и якобы за долги отданы, из тех мест собрать и написать в те же слободы и в тягло, из которых они отбывали, по-прежнему»[587].

Таковы в самых общих чертах характерные особенности написанного Фиком проекта Регламента Главного магистрата; он [этот проект] не отражал намерений и задач Петра I при учреждении Главного магистрата, не обнаружил знания состава городского населения и вследствие этого не мог дать принципиальных установок по организации специального учреждения для управления русскими городами, наметить основные нормы их общественной структуры и определить положение городского населения среди других категорий населения России.

Теми же формальными чертами отличались и другие проекты регламентов, выполненные Фиком, например регламенты Камер-коллегии, Штатс– и Коммерц-коллегии. В них автор обстоятельно передает функции той или другой коллегии, ее организацию, штаты, отправление деятельности, взаимоотношения между описываемой им коллегией и другими, с органами выше– и нижестоящими, но встретить в его проектах отражение проводимой Петром в то время политики, например финансовой, торговой, уже нельзя. Поэтому вряд ли будет ошибочным охарактеризовать проекты Фика как бюрократические. Мало того, в них не было и бюрократического творчества. Фик составлял экстракты из королевских шведских учреждений, сочинял штаты, инструкции, давал всякие справки и с этой стороны – как консультант – был весьма полезен. Что же касается влияния на ход политики Петра в той или иной отрасли государственного управления, то такой роли ему ни в каком случае приписать нельзя.

После изучения всего написанного Генрихом Фиком по указанию Петра и его правительства впечатление от его проектов можно формулировать таким образом: первоначальные его проекты, как составленные автором, начитанным в западноевропейских законодательных источниках, особенно в шведских, обладали всеми чертами деловой бюрократической проработанности, но были лишены творческого характера, знания общественной и государственной жизни России, тонкого понимания задач, осуществлявшихся Петром I. Они не отражали политики царя и ни в какой мере не оказали влияния на ее направление, но в то же время значительно содействовали реформе – подготовкой для использования русскими законодательными органами западноевропейских актов и помощью в самой выработке бюрократических порядков во вновь вводимых в России, по западноевропейским образцам, центральных и местных учреждениях.

Особую группу первоначальных набросков регламентов представляют проекты, составленные для себя центральными учреждениями после некоторого периода работы без писаного регламента. В таком случае учредительный акт отражал уже практику и политику коллегии, как они сложились к моменту написания проекта. Из таких регламентов типичными можно признать Регламент Мануфактур-коллегии[588], «Инструкцию рекетмейстеру»[589], «Инструкцию вальдмейстеру»[590] и другие.

Первоначальный проект Регламента Мануфактур-коллегии был представлен ею в Сенат только в конце 1722 года, 12 ноября[591], и, следовательно, должен был отразить приемы выработки и систему построения регламента, как они определились при составлении Регламента Адмиралтейства. Об обязательности перестройки всех регламентов государственных коллегий по образу Адмиралтейского был издан специальный указ, написанный собственноручно Петром I[592]. Вследствие этого указа к главам, составленным исключительно для руководства Мануфактур-коллегии, было механически прибавлено много общих статей из Регламента Адмиралтейской коллегии и Генерального регламента. Не останавливаясь на последних пунктах, впоследствии в процессе законодательной работы вычеркнутых, обратимся к специальным статьям.

Одно беглое ознакомление с ними уже создает впечатление, что проект Регламента [Мануфактур-коллегии] ярко отражал политику Петра в насаждении промышленности в России. В нем нашли свое воплощение, прежде всего, сепаратные указы Петра, написанные им собственноручно и отражавшие основные задачи его политики. Эти задачи состояли в создании своей национальной промышленности и в освобождении России от всякой зависимости от западноевропейского рынка.

Важнейший указ Петра, являвшийся началом его долгой и упорной работы над выполнением названных задач и характерный для его промышленной политики, был написан, как обычно, его собственной рукой и так же лаконичен, как все наиболее принципиальные его указы[593]. «Завод суконный размножить не в одном месте, так чтоб в пять лет не покупать мундиру заморского, а именно чтоб не в одном месте завесть», – гласил первый пункт, ставивший целью полное удовлетворение армии произведенными в России сукнами путем организации суконных фабрик в разных районах России, с установлением пятилетнего срока для выполнения этой задачи.

Второй пункт не менее характерен для Петра. Царь считал допустимым и даже необходимым в начале организации дела, при косности русского общества того времени и непонимании им своей же пользы, применение принудительных мер: «И заведчи, дать торговым людем, собрав кумпанию; буде волею не похотят, хотя в неволю». Лаконически выраженную норму «И заведчи, дать торговым людем» следует понимать так: само правительство организует заводы на государственные средства, но в дальнейшем не считает нужным вести и содержать их как государственные, поэтому предписывает передавать уже организованные предприятия частным лицам или компаниям. Петр понимал – и выразил [это] потом в одном из своих указов, – что русские промышленники не располагают достаточными капиталами и не привыкли рисковать помещением их в новые предприятия. Поэтому, идя навстречу купцам и промышленникам, он установил в изучаемом указе норму: «А за завод деньги брать погодно с легостью, дабы ласковей им в том деле промышлять было»[594].

Приведенный указ дан был вскоре после учреждения Сената, [а именно] в январе 1712 года. Одновременно с ним Петр издает другой указ – ограждающий вновь организуемые и выращиваемые фабрики мерами таможенной политики: «Сукны не подряжать, но покупать у русских на мундиры»[595]. Следует подчеркнуть дату издания указа как начальный год пятилетнего плана Петра в насаждении текстильных предприятий и особое значение его [этого указа] для промышленной политики эпохи преобразований. Также и сырье – шерсть для суконных фабрик – Петр обеспечивал мерами государственными и финансовыми. В этом отношении характерные для политики Петра черты имеет указ его от 18 февраля 1714 года, написанный также его собственной рукой: «Для суконного дела шерсть определить по сему: перво – положить число, сколько сукон мочно сделать в год на солдатский мундир; и то число шерсти расположить или на все государство, или на некоторые губернии в зачет податей годовых»[596].

Целый ряд подобных мер Петра, принятых им под влиянием нужд армии и флота, а отчасти [под влиянием] запросов населения и в связи с характером русского предпринимателя, а также и социальными условиями Русского государства того времени, сложился к году окончания поставленного срока пятилетнего плана, к 1717 году, уже в особый комплекс примеров покровительственной политики. При некотором навыке к кодификационным обобщениям и систематизации эти приемы и меры можно было выразить в форме законодательного акта. Это и было сделано в привилегии Шафирову и Толстому, написанной в Париже и подписанной Петром после ознакомления его самого и ближайших его сотрудников с промышленными и общекультурными учреждениями Парижа и Северной Франции[597].

Влияние названных указов, а также привилегии Толстому и Шафирову весьма заметно сказалось на первоначальном проекте Регламента Мануфактур-коллегии. И самый текст Регламента в некоторых главах был дословно заимствован из названной привилегии. Приведем несколько доказательств [этого положения]. Глава XIII – «О манифактурах и фабриках» (лист 5 об.): «Понеже мы прилежное старание имеем о распространении в империи нашей к пользе общего блага и пожитку подданных наших, дабы учредить разные манифактуры и фабрики, какие в других государствах находятся, и всемилостивейше повелеваем прилежное о том старание, дабы такие и иные куриозные художества в империю нашу вводить». Во второй редакции против этой главы помечено: «Из привилегей и вновь» (лист 371). Глава XIV: «Соизволяется всем и каждому дается воля, какого бы чина и достоинства ни был, во всех местах, где за благо изобретает, какие манифактуры и фабрики кто захочет, заводить» (лист 6). Глава XII – «О запрещении вывозу из-за моря» – [изложенные в ней


убрать рекламу




убрать рекламу



] нормы вытекали из всех отдельных мероприятий Петра, начиная от приведенного выше запрещения покупки сукон у иностранцев, и были специально разработаны в целом ряде указов царя по мере роста русской национальной промышленности. Глава XXIV – «О содержании манифактур и фабрик, сущих на коште нашем» (казны) – излагала политику Петра, нашедшую свое отражение впервые в январском указе 1712 года, нами изученном. Глава XXVII – «О позволении купли деревень» (к фабрикам) – привилегия, столь нарушавшая исключительное дворянское право быть владельцами земли с населяющими ее крестьянами, являлась точным воспроизведением специально изданного об этом в 1721 году, 18 февраля, указа Петра, что и обозначено в проекте: «Из печатного указу февраля 7[‐го] дня 1721 г.», по новому стилю 18 февраля (лист 377). Глава XXVIII – «О надзирателях, или камиссарах, на манифактурах и фабриках и о сыску трав и красок» – помечено: «Из именного указу июля 13[‐го] дня 1722 г. и вновь прибавлено». «О приеме работных людей», главы XIX и XX: «Чтоб инде нигде судом и расправою не ведать» – [это] было перенесено из привилегий (лист 374). То же можно утверждать относительно найма добрых мастеров (глава XVIII – об обучении учеников) и т. д. Все эти нормы заимствованы или из указов Петра, или из привилегий, или, наконец, из непосредственных распоряжений самого Петра.

Приведенные примеры характеризуют отношение основных норм первоначального проекта Регламента к сепаратным указам Петра, изданным ранее, а также к привилегии Шафирову и Толстому. Они свидетельствуют, что Мануфактур-коллегия в своем проекте Регламента полно и точно передала основные установки промышленной политики Петра, которые во весь период, предшествовавший изданию Регламента, проводила в жизнь под непосредственным руководством самого царя. И в проекте своего Регламента, при законодательном определении своих функций и задач, коллегия близко придерживалась текста его указов и привилегий.

Чтобы закончить классификацию и анализ первоначальных проектов важнейших законодательных актов петровского времени, следовало бы остановиться на проектах, имевших отношение к двум важнейшим классам тогдашнего общества – дворянству и крестьянству. Обладая исчерпывающими материалами [касательно дворянства]: сепаратными указами, а также крупными законодательными актами, например Табелью о рангах, указом о наследовании недвижимых имуществ, регламентировавшими положение дворянства в государстве, его службу, землевладение и прочее, – к сожалению, при изучении крестьянства систематического, обобщающего определения его положения исследователь под руками не имеет. В его распоряжении по последней теме находятся только сепаратные указы, связанные с разрешением вопроса о беглых, о невозвращении учеников-крепостных с фабрик и заводов их владельцам дворянам и целый ряд указов, которыми вводилась подушная подать в России и размещалось войско среди сельского населения.

Поэтому остановимся только на одном из законопроектов о дворянской службе – «Пунктах»[598] к Табели о рангах. Как уже было отмечено при изучении подготовки иностранных актов для законодательной работы, ни один закон Петра не имел такого исчерпывающего количества западноевропейских источников, как Табель о рангах. Это обилие иностранных табелей могло бы запутать всякого автора, в данном случае – авторов, работавших над законопроектом, если бы они отчетливо не представляли себе, какие руководящие идеи должны быть положены в основу этого важнейшего акта, которым будет регулироваться государственная, и по преимуществу дворянская, служба. Табель о рангах является таким законом, в котором должна была сказаться сущность классовых тенденций законодателя. Ведь ею [Табелью] определялись подбор, дальнейшее движение по службе, условия и пределы этого продвижения по ступеням от низшей и до высшей представителей того или другого класса в гражданской и военной службе. Занятие высших руководящих постов в управлении, в войске, участие в законодательстве, а также самая близость к носителю верховной власти определяют в значительной степени направление и характер политики в государстве. Поэтому для составления приемлемого проекта «Пунктов» к Табели авторам их необходимо было только понимать основные линии проводимой Петром политики. Нужно сказать, что проект, написанный комиссией, как мы полагаем, состоявшей из Брюса, Фика и Остермана, первоначально на немецком языке, действительно точно передавал направление политики Петра[599].

Из всех западноевропейских законов подобного рода датский оказывается ближе всех к русским «Пунктам»[600]. Русская Табель ставила главной задачей привлечь к государственной службе все дворянство, установить правила прохождения службы, которые побуждали бы дворян учиться, работать над собой: «…дабы тем, – писал Петр в одном из “Пунктов” к Табели, – охоту подать к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам». Формулировка VII главы в самом ее начале несколько золотила пилюлю, подносимую дворянам во второй ее половине: «…хотя мы (император. – Н. В. ) позволяем для знатной их породы (дворянства. – Н. В. ) или их отцов знатных чинов в публичной асамблее, где двор находится, свободной доступ перед другими, нижнего чину, и охотно желаем видеть, чтоб они от других во всяких случаях по достоинству отличались», тем не менее в силу одного происхождения проект не отводит им, за исключением членов царствующего рода, никакого чина и места в государственных и официальных придворных собраниях, в церквах, учреждениях и т. п. – «однако ж мы для того никому какого рангу не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут и за оные характера не получат». Эта норма, важнейшая из всех, была формулирована весьма мягко в первоначальном проекте и без перемен была перенесена в следующую редакцию. Тем не менее указанная норма не впервые была установлена Табелью. Еще в 1712 году Петр установил собственноручным указом: «Сказать всему шляхетству, чтоб каждой дворянин во всяких случаех (какой бы фамилии ни был) почесть и первое место давал каждому обор-офицеру, и службу почитать и писаться только офицером, а шляхетству (которые не в офицерах) только то писать, куды разве посланы будут»[601].

Также была принята в основном без принципиальных изменений глава X редакции А – о присоединении к дворянству лиц всякого класса и состояния, «хотя б они из низкой породы были», при условии продвижения по гражданской службе до первых шести рангов. Петр в редакции Б[602] принял эту норму, изменив проект только в смысле демократизации, большей доступности дворянского авантажа для государственных служащих – разночинцев. Он исправил «шесть» на «восемь» с пометкой: «Переписать по исправленному».

Кроме перечисленных принципиальных норм, первоначальный проект «Пунктов» содержал много и менее важных, но все они или были близки ранее установленным Петром I или вытекали из основных норм, положенных в основание Табели. Приведем примеры. Установление штрафа (глава I) за несоблюдение рангов как для того, кто «не почтит» находящегося в рангах, так и для того, кто допустит такое непочтение, «ежели уступит», вытекало из того же собственноручного указа Петра от 16 января 1712 года: «А ежели кто против сего не почтит офицера, положить штраф» и т. д. Вопрос о лишении рангов публично на площади наказанных и пытанных (глава V) был разрешен на основании ранее изданных Воинских артикулов[603]. При выработке их в 1716 году Петр сделал распоряжение по поводу артикула 209, «Кто когда ошелмован или в руках палачевых был»: «Разъяснить о лишении чести»[604]. Это разъяснение – толкование Воинских артикулов – и было положено в основание главы V «Пунктов». При исправлении Петром редакции Б эта глава была дополнена специальным «толкованием» Петра, которое лишний раз говорило о внимательном отношении законодателя к человеку[605].

Ранги женщин, замужних и девиц, были установлены в точном согласии с основной нормой Табели: высота ранга зависела от личной выслуги лица, а не от знатности рода и заслуг родителя. Женщины, занимавшие придворные должности, получали ранг в зависимости от их должности; неслужащие замужние – имели ранг своих мужей, девицы же, пока не выйдут замуж, имели место семью рангами ниже ранга их родителей. Такой порядок устанавливался с целью приучить дочерей знатных родителей к скромному месту, которое они по выходе замуж займут по рангу их молодых, еще не выслужившихся супругов.

Анализ предшествующего законодательства Петра, особенно военно-сухопутного и военно-морского, и дополнения первоначального проекта Табели и «Пунктов» к ней в последующих редакциях, развивающих и уточняющих основные нормы проекта, свидетельствуют, что авторы первоначального проекта, Брюс и Остерман, хорошо усвоили основные линии политики царя в отношении дворянской службы и умело передали их в виде законодательных норм в первоначальном проекте «Пунктов».

В архивах, Сенатском и других, не сохранились черновые наброски к одному из важнейших указов царствования Петра I, относящемуся к положению крестьян в эпоху преобразований. Мы имеем в виду «Правительствующего Сената мнение» о беглых крестьянах, от 1 февраля 1721 года[606]. Это мнение Сената было составлено вследствие указа Петра от 9 февраля 1720 года «О беглых»[607]. В указе царь, сообщая набросок будущего закона, предлагал сенаторам отнестись с особенным вниманием к разрешению одного из кардинальных вопросов социального строя тогдашнего Русского государства – о беглых крестьянах. Петр писал: «О сем совет учинить в Сенате писменно, так ли или инак быть, дабы в сем конфузии после не было»[608]. Сенаторы стояли на точке зрения, что «беглых крестьян – и бобылей, и задворных, и деловых людей» следовало «отдавать по прежним его, государевым, указом ‹…› с женами, и с детми, и со внучаты, и с зятьми, которые в одном дворе живут, и со всякими их животы и с хлебом». Для обоснования своего мнения они приводили постановления, начиная от Соборного уложения, написанного семьдесят лет тому назад, законы, изданные при других экономических и исторических условиях, а также подобного же характера выдержки из статей «сыщиковых наказов» за последующие годы. Перечень таких указов и их тексты были приложены к «Мнению» Сената[609]. Сотрудники Петра – сенаторы в данном случае, как и в других подобных случаях, например в том же, 1721 году по поводу указа от 15 апреля о пресечении продажи крепостных людей поодиночке[610], не только не ставили вопроса во всем его объеме и принципиальности, но даже не разрешали некоторых его сторон, с такой настойчивостью выдвигаемых жизнью. В своем «Мнении» сенаторы не высказались, например, по такому актуальному вопросу, как невозвращение с фабрик и заводов учеников и мастеров из крепостных людей их господам-помещикам. Мало того что Сенат не поставил на обсуждение этот вопрос и не дал примерного решения для доклада царю – напротив, когда он [вопрос] был поставлен другими администраторами и разрешен Петром помимо Сената, этот последний затруднил воздействие [данного] закона на жизнь неопубликованием его «во всенародное известие». Об этом будет подробнее сказано ниже.

Нет, сенаторы не склонны были разделять увлечение Петра в некоторых его мероприятиях, где затрагивались интересы, близкие классу, к которому они преимущественно принадлежали.

Подведем итоги.

1. В составлении первоначального проекта крупных законов кроме Петра I принимали участие Сенат, государственные коллегии, специально назначаемые комиссии, а также, по поручению царя, отдельные лица, русские и иноземцы.

2. Представленные первоначальные проекты являлись только исходным моментом для дальнейшей выработки закона. Поэтому роль их авторов в правотворчестве эпохи Петра I, а также значение самих первоначальных проектов для выработки окончательного текста данного именно закона далеко еще не устанавливаются одним фактом написания первоначального проекта.

3. По полноте содержания и особенно по принципиальности норм и тонкости выражения их в законодательном тексте проекты, написанные в государственных учреждениях, в комиссиях и отдельными лицами, неодинаковы. Одни из них принципиальны, современны [для своей эпохи] – соответствовали, по выражению Петра, «ситуации сего государства» и были характерны для проводимой тогда политики царя; другие, наоборот, лишены этих качеств, формальны, бюрократичны, полны подробностей, мелочей или только описаний иностранных государственных порядков.

4. Типичными для первой категории законопроектов следует считать проекты Духовного регламента, Регламента Мануфактур-коллегии и «Пунктов» к Табели о рангах, написанные лицами, принимавшими активное участие в управлении государством; характерными же для второй категории – проект «Должности Сената» и отчасти – «Указа о челобитчиках». Все остальные законопроекты, в том числе составленные Генрихом Фиком, примыкают ближе к той или другой категории.

5. Указанные положительные черты первоначальных проектов законов, составленных сотрудниками Петра, их идейность, жизненность, действенность в переустройстве государственной жизни и социальных отношений находятся в зависимости главным образом от большей или меньшей близости их авторов к Петру, полученных от него устных распоряжений и указаний, а также от степени отражения в первоначальном проекте основных норм сепаратных указов, ранее изданных царем в порядке управления.

6. Постоянное и непосредственное соприкосновение Петра с живою действительностью; способность его уловить ее требования; приобретенные путем долгого опыта навыки постоянно ставить задачи, ближайшие и отдаленные, в форме закона и намечать способы их выполнения [– данные качества] делали Петра I в этом отношении более опытным и искусным, чем [были] ближайшие его сотрудники. Издаваемыми им сепаратными законами обычно подготовлялись в виде отдельных норм основные установки будущих крупных законов. Их-то и передавали с бо льшим или меньшим умением и точностью сотрудники царя в своих первоначальных проектах крупных законодательных актов. Отражение таких норм в первоначальных проектах законов и делало их актуальными и характерными для эпохи Петра I.

7. Принадлежавшие к классу крупных земельных собственников – феодалов, родовитые, а также выслужившиеся, сотрудники Петра, сенаторы по своим имущественным связям и по настроению не были склонны проявлять инициативу и творчество в законодательной работе, затрагивавшей интересы их класса, и оказывать в ней царю полное содействие. Поэтому проекты, ими составленные, были иногда консервативны и часто – полны подробностей и бюрократичны.

8. Среди первоначальных проектов сотрудников Петра I выделяется большое количество законопроектов иностранца Генриха Фика. Автор их не был близок к царю, не принимал участия в управлении государством, не знал России и не понимал ее социальных отношений. Поэтому его проекты также были бюрократичны, формальны и не отражали особенностей проводимой Петром I политики. Однако как наброски проектов некоторых законодательных актов, так и всевозможные справки из иностранных законодательств и о бюрократических порядках, написанные Генрихом Фиком, были необходимы и полезны для осведомления с ними русских деятелей, участвовавших в правотворчестве.

9. Для изучения истории отдельных законодательных актов эпохи Петра I, более глубокого понимания их содержания, намерений и тенденций законодателя, а также для установления характера и степени заимствований из иностранных законодательных источников и [определения] роли иноземцев-консультантов имеет исключительный интерес приведение в известность первоначальных проектов важнейших законодательных актов. Поэтому современное издание памятников законодательства Петра I должно неизменно приводить наряду с окончательной, утвержденной законодателем редакцией и первоначальный проект закона.

Глава V

Обсуждение и исправление законопроекта

 Сделать закладку на этом месте книги

Первоначальный проект в законодательстве Петра I далеко не являлся еще законом. Еще предстояла продолжительная правотворческая работа над ним, в которой принимали деятельное участие как сам Петр и Сенат, так и государственные коллегии, а иногда и специально назначенные законодательные комиссии.

В этой стадии законодательной работы порою требовалось навести справки, разработать дополнительно некоторые положения законопроекта и всегда – изучить и обсудить его в целом.

Обычно в указе, которым возбуждалась законодательная инициатива, указывались и приемы дальнейшей разработки закона. Приведем примеры. Указом 28 апреля 1718 года, которым предписывалось начать составление регламентов для государственных коллегий, был установлен такой порядок: первоначальные проекты регламентов составлять у себя в коллегиях на основании шведских [регламентов] по пунктам, «а которые пункты в шведском регламенте неудобны или с ситуацией сего государства несходны, и оные ставить по своему рассуждению». Эти приемы были указаны для предварительной стадии – составления первоначального проекта. Для следующего момента, обработки проекта, указ тоже намечал приемы: «И, поставя, об оных докладывать, так ли им быть»[611]. Указ 28 апреля 1718 года не установил, кому должны докладывать государственные коллегии. Следующее же распоряжение, содержащееся в указе от 11 июня того же года[612], написанном собственноручно Петром, детализировало вышеприведенную, лаконически намеченную норму: «И перво всякому в своей колегии определить, и что переменить и каким образом оному быть, оное поставя, приносить в Сенат одну колегию по другой». Дальнейший текст указа устанавливал еще два момента: 1) обсуждение представленного законопроекта в Сенате и составление там примерного решения вопроса; 2) повторное обсуждение спорных статей там же и принятие уже окончательной редакции законопроекта в присутствии самого Петра – «А в Сенате оные спорные дела решить и ставить свое мнение и готовить тогда в доклад, где буду присутствовать и ставить на мере»[613].

В указе 9 мая 1718 года, также написанном собственноручно Петром I – по поводу составления проекта в Юстиц-коллегии, царь наметил приемы, которые должны были быть положены в основание работы при обсуждении этого проекта: «Приносить в Сенат, где надлежит спускать с русскими обычаи, что может быть по-старому и что переменить, то все ставить на мере в Сенате и изготовить к будущей осени в доклад»[614].

Не было сделано отступления от установленного порядка и при законодательной работе над проектом Регламента Духовной коллегии. 23 февраля 1720 года Петр, препровождая после предварительного ознакомления проект Духовного регламента в Сенат, в собственноручном указе обер-секретарю Сената писал: «По получении сего объяви преосвященным архиереом и господам Сенату, дабы проект Духовной колегии, при сем вложенной, завтра выслушали, так ли оному быть. И, ежели что не так покажется, чтоб ремарки поставили и на каждой ремарк экспликацию вины дела»[615].

Из перечисленных указов видно, что для проектов, составленных в [той или иной] государственной коллегии или [в] комиссии, следующей, второй инстанцией при Петре I был обычно Сенат. Но для некоторых законопроектов, когда в них затрагивалось ведомство какого-нибудь равного по значению учреждения, например другой государственной коллегии, первоначальный проект обычно посылался в эти равные по положению и заинтересованные учреждения. На первоначальном проекте Генерального регламента Петр сделал распоряжение: «Просмотреть каждому президенту и, ежели и что переправить надлежит, о том, написав свое мнение, предложить в доклад»[616]. Такое направление Генерального регламента в коллегии объясняется тем, что все они одинаково были заинтересованы в выработке закона, устанавливающего общий для всех них порядок.

Те же приемы имели место и при выработке текста Табели о рангах. Предварительно выработанный в Кабинете Петра I законопроект 1 февраля 1721 года, после подписания его царем, был задержан публикованием и получил следующую характерную для правотворчества Петра I резолюцию: «Сие не публиковать и не печатать до сентября месяца, дабы еще осмотреться, ежели что переменить, прибавить или убавить»[617]. К этому тексту было приписано рукою кабинет-секретаря Макарова: «…о чем надлежит в Сенате во время сей отсрочки думать, так ли быть всем чинам или которые переменить и как. И свое мнение к сентябрю приготовить, а особливо о тех чинах» и т. д. 12 февраля того же года Петр положил резолюцию: «Учинить по сему». Одновременно с Сенатом проекты Табели и «Пунктов» к ней были направлены в коллегии Адмиралтейскую и Военную – с резолюцией Петра о том, чтоб они высказались как по поводу всей Табели, так и, в частности, по поводу чинов воинских, сухопутных и морских. В архивах Кабинета и коллегий мы находим мнения Сената, коллегий, а также единоличное мнение вице-адмирала Крейса по поводу проекта Табели[618].

При составлении в Кабинете Петра первоначального проекта Регламента Адмиралтейской коллегии царь издал следующий собственноручный указ: «Книгу Пóртную[619], также и Адмиралтейскую (сколько оной ныне сделается) развязать по должностям каждому чину и, подписав, отдать, дабы по оной делали с сим приложением: Сии книги не напечатаны, но отданы им тетрадьми для того, дабы каждой должность свою гораздо рассмотрел, нет ли чего еще нужного, что прибавить надлежит или переправить, дабы, подлинно исправя, отдать в печать». Это распоряжение, как обычно и всякое другое подобного рода, сопровождалось указанием срока исполнения, [а] именно 1 сентября 1721 года[620].

Около этого времени, хотя и с опозданием, из Адмиралтейской коллегии были представлены отзывы о проекте, а также замечания на каждую должность адмиралтейских специалистов, например мастеров корабельного, блочного и других. Из всех этих мнений и замечаний наиболее основательным оказалось, как и следовало ожидать, мнение вице-адмирала Крейса, вследствие чего оно и не осталось без влияния на переработку некоторых глав Регламента[621]. Замечания всех других должностных лиц Адмиралтейства, составившие значительную часть 39-й книги дел Кабинета (I отделение, листы 302–396), не оказались столь ценными.

Подобно царю, и Сенат, получив проекты регламентов коллегий, посылал их на изучение в другие коллегии, круг дел которых близко соприкасался [с делами той, чей регламент рассматривался]. Так, получив 18 марта 1721 года текст проекта второй редакции Регламента Коммерц-коллегии, Сенат в мае того же года переслал копию его в Камер-коллегию с приказанием «в той колегии рассмотреть, нет ли во оной какого сомнения, касающегося до Камер-колегии; и ежели что усмотрено будет, то на те пункты, которые будут касаться до Камер-колегии, написав от той колегии мнение, в какой силе быть, надлежит при доношении для апробации подать в Сенат немедленно»[622]. Такое мнение Камер-коллегии, составленное Генрихом Фиком, и было представлено Сенату в июне 1721 года[623]. Оно послужило материалом для дальнейшего обсуждения законопроекта в Сенате.

Из распоряжения Петра об отсылке для обсуждения в Сенат и государственные коллегии проектов Регламента Адмиралтейства, Табели о рангах и т. д. видно, что царь не делал исключений из общего порядка обсуждения будущих законов для проектов, составленных им самим или у него в Кабинете. Однако те главы, которые были написаны Петром, в Сенате обычно не перерабатывались, а только, если нужно было, дополнялись.

Изучение подлинных архивных материалов свидетельствует, что обсуждение законопроекта не было только формальностью – оно было серьезным и деловым, требовавшим от сенаторов вдумчивого отношения, знания всех сторон государственной жизни и общественных отношений, умения приспособить новые нормы к существующим порядкам. В этом отношении сенаторы оказывали Петру значительную помощь. Если самому Петру принадлежали ведущая роль в правотворчестве, руководство собиранием иностранных законодательных источников и подготовкой к началу законодательной работы, намечание перспектив и плана, основные зарисовки будущей постройки и закладывание наиболее капитальных ее частей, то выполнение деталей, согласование новой постройки с уже возведенным и возводимым зданием и, наконец, подготовительные работы к сдаче – апробации – вся эта большая и сложная работа выполнялась Сенатом.

Изучим эту стадию работы, которую вице-адмирал Крейс называл «экзаминацией» закона.

Обычно после составления первоначального проекта требовалось дополнить его, проверить, согласовать. Приведем несколько примеров такой работы. После написания первоначального проекта Адмиралтейского регламента, при выработке формы паспортов для кораблей Петр дает повеление: «Сыскать таких писем пропускных, как французской видели, аглинской и галанской, своим и чужим кораблям»[624]. «С сего отдал список Сиверсу в 28[‐й] д[ень] ноября 1721 г.», – делает пометку секретарь комиссии. При обсуждении Табели о рангах Петр распоряжается по поводу помещения в лестнице рангов статских секретарей: «Писать Павлу Егужинскому, чтоб о сем он спросил Кампредона»[625]. При составлении Регламента Адмиралтейства Петр требует от вице-адмирала Крейса подготовки сведений, необходимых для работы над проектом: «Мемория г[осподину] вице-адм[иралу] Крейцу: Понеже скоро будем зачинать книгу о Адмиралтействе, того ради надлежит ведать о всех материалах, которые подряжаются и которые работниками отправляются, и в которых местах, и как, людьми, или лошадьми, или водою, которые дома сыскиваются и которые из чужих стран привозятся»[626] и т. д.

При написании и обсуждении иногда требовались справки и согласование проекта с изданными ранее законами. Примером может служить изучение законов о фискалах при выработке должности прокурора Адмиралтейской коллегии и генерал-прокурора: «Благородный господин секретарь, – писал кабинет-секретарь Макаров обер-секретарю Сената Позднякову[627]. – Указы и должности фискалские, что есть в Сенате, изволите собрать и, переписав, оные ко мне прислать сегодня, также и из Воинского уставу фискалскую должность к тому же извольте, выписав, прислать»[628].

При обсуждении законопроектов порою было полезным изучение какого-нибудь явления из западноевропейской государственной жизни не по законодательным источникам, а по непосредственным наблюдениям и практике. В таком случае Петр пользовался, как мы уже отмечали, материалами, доставленными его агентами из [числа] русских людей и иностранцев. Например, при обсуждении льгот по образованию при продвижении по ступеням рангов Петр потребовал от Генриха Фика соответствующей справки относительно постановки образования и воспитания дворянства в Швеции. Фик представил 7 февраля 1721 года в Коллегию иностранных дел составленную им «Реляцию, каким образом молодые графы, бароны и шляхтичи в Швеции к государственным службам воспитаны и потом употреблены бывают»[629]. Эта справка находилась у Петра при составлении им закона [от] 7 марта 1721 года о выслуживании рангов указными летами[630], при выработке первой редакции [от] 19 февраля того же года.

Первоначальный проект, а также дополнительные материалы к нему поступали обычно в Кабинет Петра или в Сенат. Петр единолично или с комиссией, а Сенат в общем своем собрании знакомились с представленным законопроектом, полностью зачитывая его. При сенатском рассмотрении проект читали обер-секретарь Сената А. Я. Щукин[631], а впоследствии И. Д. Поздняков и своею рукою вносили поправки в текст проекта, формулируя исправления, являвшиеся результатом общего обсуждения в Сенате. Для ведéния такой работы и тот и другой обладали всеми необходимыми данными. Они владели правильным русским языком, ясным, выработанным на законодательном и актовом стиле установлений московского периода, без лишних иностранных слов и терминов; законодательный текст в их изложении всегда точен, краток, без ламентаций по поводу несовершенств общественной жизни и без моральных сентенций. В их писаниях, отражающих приемы правотворчества и воззрения сенаторов [Петра I] вообще, не ставилось ни широких задач, ни смелых планов, не видно и особого пристрастия к иностранным новшествам, а, наоборот, заметно некоторое тяготение к московским старым порядкам, к Соборному уложению. При всем том их исправления всегда были деловиты. Сенатские обер-секретари, формулируя выводы и запечатлевая на письме работу Сената, умели толково, в форме, приемлемой для Петра, выразить исправления текста первоначального проекта, шедшего иногда вразрез с установившимися общественными отношениями или нарушавшего чьи-либо частные либо классовые интересы, согласовать проект с существующими законами или лишить его особой одиозности для высших класс


убрать рекламу




убрать рекламу



ов умело составленной справкой. Конечно, все это – только до известного предела, пока сенаторы не встречались с непреклонной волей и неумолимым гневом царя.

Все исправления обсуждаемого закона обычно записывались здесь же, по его тексту, для чего представляемые в Сенат проекты в большинстве случаев писались с полями, иногда до полстраницы. Благодаря четкости руки обер-секретарей их поправки – несмотря на сжатость почерка – всегда, хотя и с трудом удается разобрать.

При первом чтении законопроекта Петр, как правило, не присутствовал. Это чтение бывало предварительным ознакомлением с законопроектом. При этом, если сенаторы встречали в первоначальном проекте что-либо необычное, выходящее из круга уже установленных норм, они не брали на себя ответственности вычеркнуть эту норму, ни тем более принять ее, а обычно делали пометку в тексте: «Доложить е[го] ц[арскому] в[еличеству]». Нужно отдать справедливость чутью Сената – в следующей редакции законопроекта мы можем видеть, что норма, вызвавшая настороженность у Сената, или бывала зачеркнута полностью, или получала новую, соответственную духу реформы, редакцию Петра.

Одним из приемов разработки проекта некоторых законов являлось, как указано выше, сопоставление шведских «государственных распорядков», учреждений или регламентов с русскими порядками, законами или существовавшим уже тогда устройством какого-либо учреждения. На языке Петра такое сопоставление обозначалось своеобразным выражением «спускать с русскими обычаи». На примере областной реформы 1718–1719 годов можно видеть, как обычно делалось такое сопоставление в Сенате и к каким результатам оно приводило. Материалом для изучения такого приема правотворчества может служить работа над текстом параллельного описания шведского областного устройства и русских порядков в период между первой и второй областными реформами по документу, носящему название «Краткое описание последующих губерней и в них обретающихся чинов и о должности их во управлении»[632]. На левой стороне полулиста этого архивного документа содержится описание «государственных распорядков» «в Швеции, то есть в Шведском государстве», составленное на основании справки Генриха Фика; на правой же стороне полулиста описаны порядки «в Российском государстве», как они сложились к началу работы над законопроектом. Текст с описанием русского областного устройства был составлен в Сенате. Это параллельное описание шведских и русских областных устройств было предметом рассмотрения и обсуждения также в Сенате в конце 1718 года.

Рассмотрим, как было составлено это «Краткое описание», к каким выводам пришел Сенат при таком сопоставлении, и приведем попутно некоторые свои критические замечания.

Первый пункт содержит определение областного деления обоих государств и перечисление категорий высших областных административных органов. По «Краткому описанию», шведские областные единицы, как и начальники их, были трех категорий – «троякие»: 1) генерал-губернаторы в «провинциях пограничных»: в Эстляндии, Лифляндии, Померании и Бремене. Правители эти были из сенаторов, а также фельдмаршалы и графы. Они назначались из высших чинов по двум основаниям: а) «оные провинции зело важны» и б) из-за «коммуникации и осторожности с соседьми»; 2) в Шонии[633] и Ингерманландии были губернаторы, и 3) «во всех других княжествах и провинциях» были «ландесгевдинги, по-германски – ландесгауптлейде».

Против этого пункта Сенат привел областное деление России также на губернии, которое сложилось в Русском государстве в результате практики, требований жизни, управления судостроением, отправления военных действий в первый период войны и необходимой хозяйственной подготовки к ним. Наметившееся тяготение отдельных районов к хозяйственно-административным центрам закреплено было в собственноручном указе Петра от 18 декабря 1707 года о приписке русских городов к крупным центрам для управления[634]. Дальнейшее же развитие это распоряжение Петра получило также в его собственноручном указе – от 24 апреля 1713 года, о преобразовании органов местного управления[635]. В «[Кратком] описании» названы восемь губерний и об управителях их отмечено: «В тех губерниах генералы-губернаторы и вице-губернаторы определены ко управлению одни из вышних чинов, а другие из царедворцев и из офицеров знатных» (лист 1). Таким образом, следует отметить прежде всего, что деление России на губернии и комплектование начальников их из знатных офицеров не было новостью для русских административных порядков.

Пункт второй содержит определение об одинаковых, равных правах, независимости между собою всех указанных категорий правителей в Швеции: «…началство оных в поверенных им провинциях и княжествах равное и ни в чем не зависит малый от большого»; все высшие правители губерний одинаково состояли непосредственно в ведении центральных органов. Те же порядки отмечены и в организации управления в России.

Функции губернаторов (пункт четвертый) состояли в «полном правителстве над всем дистриктом (уездами. – Н. В. ), над гражданским и воинским штатом, шляхетством, крепостями, морскими пристанями, рудокопными заводами, коронными маетностями» и всеми доходами. Особенностью шведского административного устройства было то, что правители губерний «до юстиции (суда. – Н. В. ) оные более не касаются», кроме передачи дел в суд для разбирательства и содействия судебным органам при исполнении судебных решений. Относительно русских порядков «[Краткое] описание» указывает, что губернаторы имели также «во всем губернское управителство», не исключая суда и расправы. И этим русские администраторы разнились со своими шведскими коллегами.

Приведенное в проекте определение русского судебного устройства требует необходимого уточнения. Мы полагаем, что еще задолго до реформы центральных и местных учреждений 1718–1719 годов Петр начал проводить – быть может, под влиянием примера устройства завоеванных прибалтийских провинций – отделение суда от администрации. Так, в названном собственноручном указе от 24 апреля 1713 года Петр установил должность ландрихтера[636] для судебных дел. При этом поставил его в такое положение, что он [ландрихтер] не испытывал в отправлении своей должности давления со стороны губернатора. С этой целью Петр установил изъятие ландрихтеров, их самих и их имений, из ведения местных губернаторов. Петр писал по этому поводу: «Також ландрихтеров губернаторам не ведать, ни добр их, но судимым им быть в Сенате»[637]. Права ландрихтеров в этом отношении были сходны с преимуществами губернских фискалов. Последние также пользовались правом изъятия их из подсудности по делам их службы и имущества местным губернаторам. За год до установления должности ландрихтера Петр предписал: «Фискалов, которые в губерниях, не ведать – ни их, ни деревень их – губернатором ни в чем, но только в Сенате быть ведомым чрез государственного фискала»[638].

Хотя в названном указе от 24 апреля 1713 года и содержалась норма: «Ландрихтером быть каждому под вышереченным консилиум[ом] в своей провинции», но в этом консилиуме губернатор, т. е. высшее административное лицо, являлся по установлению Петра в том же указе «не яко властитель, но яко президент». На основании приведенных соображений нужно признать, что тенденция установить независимость судебных органов от администрации существовала у Петра задолго до начала второй административной его реформы и практически начинала проводиться им еще в 1713 году. Необходимость и полезность осуществления такой меры были подсказаны Петру его интуицией государственного деятеля, наблюдавшего в жизни злоупотребления администраторов своими судебными правами, и находили свое подтверждение на примере подобного установления в завоеванных прибалтийских провинциях, Эстляндии, Финляндии и других.

Подобно тому, как в «Кратком описании» не были отмечены черты независимости суда от администрации, так не была отражена тенденция Петра к проведению такого разграничения и в первоначальном проекте «Указа о челобитчиках», составленном президентом Юстиц-коллегии А. А. Матвеевым, как это было указано нами выше. В нем Матвеев писал: «И ежели в тех всех местах (в надворном суде. – Н. В. ) неправо кому дела те вершатся, из провинций и из городов тех апель, или позыв, чинить тем делам в губернии, до глав земских»[639]. В дальнейшей работе эта тенденция [к установлению независимости судебных органов] была проведена самим Петром в шестой – Е – редакции, в черновом тексте указа: «Ежели же надворный суд дела те станет продолжать и неправо их решит ‹…› бить челом в Юстиц-колегии, которая особливо толко для расправы учинена»[640].

Существование ландрихтеров с судебными функциями было ко времени областной реформы настолько привычным явлением, что в «[Кратком] описании» при указании на наличие в Швеции этой должности Фик исходил именно из немецкого ее названия, а потом приводил однозначащее шведское – «обер-ландрихтер, которой именуется лагман[641]».

Пункт пятый «Описания» содержит общую характеристику местного управления Швеции. Оно было основано на писаном законе, который, с одной стороны, сообщал власть и силу администрации, с другой – гарантировал право, безопасность и защиту подчиненным. Губернатор должен был управлять по инструкции, по уставам, резолюциям, учреждениям. Он не мог карать «последнего крестьянина» ни телесным наказанием, ни смертной казнью, кроме как по суду. Каждый крестьянин имел право бить челом королю, «буде им в чем насильство или обида учинена».

Вся деятельность Петра как правителя и законодателя была направлена к установлению в государстве закона и законности. Поэтому вполне правильно приведены на русской стороне «[Краткого] описания» указы Петра, при помощи которых – относившихся к областным правителям – царь насаждал законность и пресекал возможность злоупотреблений. В том же указе от 24 апреля 1713 года Петр собственноручно писал: «В приказ губернаторам: не описався и не получа указа от Сената, не давать ничего»[642]. Губернаторам воспрещено было накладывать, сверх положенных, налоги. Также до подачи Фиком проектов из шведских учреждений, как правильно указано в «Описании», было точно установлено восхождение дел по инстанциям, начиная от низших областных властей до высших учреждений, Сената и самого царя.

Такое установление инстанций содержалось в указе Петра от 20 марта 1714 года[643]. Целый ряд указов, предшествовавших этому, а также и последующих «о преслушниках указом и положенным законам и грабителех народа» давали позволение всем подданным, без различия чина, доносить царю об обидах: «Без всякого б опасения приезжали и объявляли о том самим нам». При этом одно ограничение ставилось законом: «Толко чтоб доносили истинну», [указ от] 1713 года, 23 октября[644]. И лишь по мере роста государства и необходимости отказаться от патриархальных форм непосредственного обращения подданных к царю Петр обязал предварительно подавать челобитья в установленные государственные учреждения и тем не менее дал полные гарантии доступа справедливых жалоб подданных, в случае неудовлетворения их административными и судебными органами, к самой верховной власти. Таким образом, опять-таки задолго до начала реформы 1718–1719 годов Петр сепаратными указами, издаваемыми по поводу отдельных явлений и случаев в порядке управления, стремился организовать местное управление на основе права и законности.

Итак, две основные идеи шведского областного устройства были указаны в проекте Фика: первая – строгая законность, которая должна была лежать в основании управления губернией, и точное регламентирование деятельности властей и вторая – отделение суда от администрации. Первая из этих идей с большим постоянством и последовательностью проводилась Петром во все его царствование; вторая же задолго до областной реформы 1718–1719 годов сложилась в сознании Петра, находила свое отражение в отдельных его мероприятиях по устройству суда и надзора и, наконец, системно была проведена им при судебной реформе в «Указе о челобитчиках».

Подразделением губернии в Швеции, по «Краткому описанию», был «геррар»[645], или, по-немецки, «дистрикт». Таких герраров в губерниях бывало от четырех до шести. Это видно из количества подчиненных обер-герихту ландрихтеров в дистриктах (пункт седьмой). Общеадминистративным органом геррара являлся «геррарсфохт»[646]: «В таком дистрикте, где ландрихтер бывает, который называется геррарсгевдинг, обретается и ландфохт, бефельсман, или геррарсфохтом называется» (лист 5).

Должность ландфохта состояла, прежде всего, в сборе королевских доходов, кроме пошлин, и сдаче их в ландрентерею. Он ведал также приемом налога[, взимаемого] хлебом и прочим провиантом, и продажей его в случае отсутствия нужды в нем. Ландфохт вел поземельную книгу, окладные книги и приемные росписи; следил за неоскудением крестьянских дворов и устраивал запустелые из них; наблюдал за пожалованными деревнями и дворами, чтоб они «паки королю достались», а также за арендованными государственными имуществами. Он содействовал ландрихтеру в отправлении суда и производил экзекуцию по судебным решениям. При маршах войска, отводе квартир для военного постоя, а также при наборе рекрутов ландфохт наблюдал за исправным отправлением их. Он же наблюдал за путями и дорогами, лесами и рощами, следил за корчмами и шинкарями (листы 5–8).

Против описания шведской должности ландфохта в русской графе пункта восьмого содержится замечание: «Такого чина ландфохтского в губерниях нет. А все то, что в Швеции в дистрихтах на оном чине положено, управляемо бывает от губернаторов и от ландратов» (лист 5). В предыдущем же, седьмом, пункте дано описание должности ландратов, как она была очерчена в указе Петра от 24 апреля 1713 года и как сложилась на практике к началу реформы 1718–1719 годов. Ландраты стояли во главе «доли», административной единицы размером в 5536 дворов. В старых русских губерниях таких ландратов было от восьми до двенадцати, смотря по размерам губернии. В своих долях ландраты выполняли финансовые и полицейские функции. При них для дел финансовых находились специальные должностные лица, земские комиссары. Хотя подробного перечисления функций ландратов русское описание и не содержало, но на практике функции эти были такими же, какие указаны в отношении ландфохтов в изложении Фика (листы 4 и 5).

Таким образом, сопоставление средних областных единиц, шведской и русской, не могло дать чего-либо нового для русского законодателя, именно: основная единица – губерния – была разделена в обоих государствах на более мелкие административные подразделения – округа (шведские – геррары, в России – доли) по количеству дворов; во главе их стояли в Швеции геррарсфохты, а в России – ландраты с более или менее общими финансовыми и полицейскими функциями. По существу, разница была только в названиях.

Если «Краткое описание» не давало для русских законодательных органов ни новых общих установок, ни новых должностей и их функций в отношении областных единиц, высшей – губернии и средней – дистрикта, то большой новостью для них было описание низшей областной единицы – «кирхшпиля», или прихода[647]. Во главе этой мелкой земской единицы стояли как представитель официальной светской власти – «кирхшпильфохт»[648], а в качестве главы и руководителя в деле религиозно-морального и политического воспитания – пастор. Кирхшпильфохт должен был оказывать содействие ландфохту в его общегражданском управлении и ландрихтеру в судебных делах. В судах, кроме того, в качестве представителей народа, присяжных, заседали прихожане, которые выбирались из крестьян, «люди умные и состояния доброго, также и пожиточные», которые назывались «нембдены» (лист 9). Особенное значение Генрих Фик, как протестант, придавал в жизни кирхшпиля участию пасторов. Их роль, по его мнению, была особенно благотворной. Они присутствовали при осмотре состояния крестьян и оценке их доходов для составления окладных книг. Они оказывали содействие судебным властям в установлении правды на суде. Пастор произносил «в присутствии судей и христиан судебное ‹…› поучение», в котором призывал судей к честному исполнению возложенных на них обязанностей, а «подданным напоминает к смирению, согласию и отговаривает им от непотребных ссор, и процессов, и тяжеб».

Помимо этих функций, всплывающих при случае, пастор осуществлял постоянное руководство в деле морального и политического воспитания прихожан. В первом отношении пастор напоминал им, «чтоб они от стыда и пороков пьянства, прелюбодейства, убивства, содомского греха, кражи, грабежа, насилия и обиды остерегались». Политическое же воздействие пастора на своих прихожан, благодатная его роль, с точки зрения консультанта-иноземца Фика, сказывались весьма глубоко и многосторонне. Пастор убеждал своих прихожан, «чтоб оные начальству были верны и послушны; за короля и его здравие и благоденствие бога молили; королю надлежащее охотно платили; повелению его и нижнему начальству не сопротивлялись; чтоб честно, праведно, мирно, постоянно, трезво и богобоязненно жили. Все оное имеет пастор христианству словом божиим изъяснить». И для большего воздействия на души «подданных» он должен был «оным божие и начальственное наказание объявлять (буде они в том противно поступят), а божие благословение в земледелании их и пропитании оным обещать, ежели во всем послушают и последуют». Кроме того, обязанностью пасторов было зачитывать в церквах указы короля и распоряжения губернаторов. «А потом, – писал Фик, – они должны содержание кратко изъяснить и истолковать и подданных к охотному послушанию против короля [т. е. королю], к храбрости и обороне государства наговаривать» (лист 6).

В русской графе по поводу приведенной справки Фика относительно приходских порядков отмечено коротко, без указания на возможное разрешение вопроса: «Таких чинов в присутствии у дел ради вспоможения и совету нигде в губерниях не обретается». Подобный же характер имеет и замечание по поводу участия пастора в общественной и политической жизни мелкой земской единицы – прихода: «В России такого обыкновения и определения указом, дабы из священного чина при управлении гражданских дел и при взимании казенных сборов какое присутствие имели (кроме одних духовных дел), нигде не обретается» (лист 9).

Такие пункты – по выражению Петра, «решителные», затрагивавшие политические установки, – естественно, могли быть разрешены только соответствующим законодательным органом, что и было сделано впоследствии.

Второстепенные, технические должности в губерниях и дистриктах были указаны следующие: ландсекретарь; ландбухгалтер, или камерир; ландрентмейстер; ландфискал[649]; ландмейстер, или «землемеритель»[650]; гевалдигер, или смотритель тюрьмы; канцелярские слуги и сторожа. Относительно ландсекретаря, камерира и рентмейстера, хотя и отмечено в русской графе, что таких специальных чинов в русских губерниях нет, но приводимые против каждой должности функции дьяков разных статей свидетельствуют, что на практике эти должности в России уже существовали: дьяки отправляли полагавшуюся им работу под другими только названиями и по другой форме, выработанной или в старое московское время, или спешно в условиях войны – для ведения военно-хозяйственной отчетности.

Ландфискалы были установлены Петром в 1711 году, его собственноручным указом от 5 марта: «Також надлежит ему (обер-фискалу. – Н. В. ) иметь несколко под собою провинциар-фискалов»[651]. Должность гевалдигера – надзор над тюрьмами и колодниками, арестантами, – выполняли специальные урядники. Наблюдение за бережным использованием лесов вели выборные из дворян, а также специальные надсмотрщики. К межевым делам посылались из Поместного приказа «обычайные из дворян, а также дьяки и из подьячих добрые по наказу».

Нами приведен пример сделанного по указу Петра сопоставления организации шведских и русских областных учреждений. Из этого сопоставления видно, насколько плодотворен был такой правотворческий прием. Он помогал привести в систему отдельные законодательные распоряжения Петра, изданные им в разное время и по различным поводам, давал возможность сравнить свои учреждения с такими же чужими, служившими образцом, и, наконец, помогал объективно оценить их, чтобы сознательно принять чужие порядки либо отвергнуть, сохранив или только перестроив свои, отечественные.

Согласно указу Петра, после такого сравнительного изучения иностранных законов и отечественных порядков следовало составление наброска примерного решения вопроса. Сам Петр обозначил этот момент законодательной работы выражением «оные ставить по своему рассуждению»[652]. В отношении проекта [системы] областных судебных и административных учреждений царь также сделал подобное указание: «Что может быть по-старому и что переменить, то все ставить на мере в Сенате и изготовить к будущей осени в доклад»[653]. И действительно, поздней осенью, 3 ноября, Сенат рассмотрел изученное [нами] выше «Краткое описание». Результатом рассмотрения этого предварительного материала явилось постановление Сената, записанное его обер-секретарем Анисимом Щукиным, об устройстве органов местного управления в России от 3 ноября 1718 года[654].

Приведем основные положения сенатского решения.

Относительно начальников губерний Сенат постановил: «Губернаторам и ландсгевдингам быть в таком же правлении, как в Швеции определено». Функции их было постановлено изложить в особой инструкции, проект которой для слушания должен [был] быть составлен на основании шведской инструкции. Относительно организации судебных учреждений в областях Сенаторы, зная, что царь уже дал основные установки судебного устройства в своих указах, на них и сослались: «Судам в губерниях быть так, как имянным ц[арского] в[еличества] указом определено». Сенаторы имели в виду главным образом «Доклад о Юстиц-коллегии» с резолюциями царя от 9 мая 1718 года[655]. Разработку же деталей они поручили одному из членов Сената, президенту Юстиц-коллегии А. А. Матвееву: «А о чинах земских судей, где сколько оных быть надлежит, взять вéдение от президента Юстиц-колегии».

Для руководства средней областной единицей была установлена Сенатом должность ландфохта. Функции ее в подробностях не были намечены, кроме одной – главнейшей – сбора податей. Для исправного выполнения этой функции Сенат счел нужным, по побуждениям то ли оберегания интересов казны, то ли ограждения интересов помещиков от усердия и аппетитов будущих ландфохтов, сделать такое постановление: «Ландфохту о всех платежах, на крестьян положенных, давать книги за своею рукою помещиком или приказчиком; и по тем доходы платить в казну».

По примеру шведских установлены были должности земских секретарей при губернаторах, камериров и ландрентмейстеров, инструкцию которым также предписано было выработать. Оставлены были провинциал-фискалы, которые получили новое название – земских фискалов. Для них также было предписано изготовить к слушанию инструкцию. Установлены были особые должности землемеров и тюремных сторожей.

Особый интерес представляет отношение Сената к той части изложения Фика, в которой содержалась характеристика мелкой шведской единицы – кирхшпиля, прихода, и роли в нем пастора. Сенат констатировал, так же как и в русской графе «[Краткого] описания», отсутствие подобной областной единицы в России. Будучи принципиальным противником такого порядка, он тем не менее указал чисто формальные, бюрократические основания непригодности столь высоко оцениваемой Фиком меры. Главным препятствием к установлению приходской областной единицы Сенат посчитал противоречие вновь устанавливаемого порядка сложившимся способам рассылки указов: «Кирхшпильфохту ‹…› не быть для того, что всякие наряды и посылки бывают по указом из городов, а не от церквей»[656]. Несомненно, такая мотивировка была только бюрократической отпиской, маскировавшей другие, более серьезные основания. Указами Петра разрушались вековые институты, подрывались старые, бесспорные имущественные права, основы сложившихся социальных отношений, прокладывались новые пути и закрывались старые, и при таких условиях, конечно, порядок рассылки указов не мог служить помехой для установления новой областной единицы, если бы она оказалась настоятельно необходимой. Суть дела заключалась не в том.

Истинные основания отрицательного отношения сенаторов к кирхшпилю крылись в следующей характерной для них фразе: «К тому же и в уездех из крестьянства умных людей нет». Введение в русское областное устройство по шведскому образцу мелкой областной единицы – прихода – находилось в полном противоречии со сложившимся крепостным строем России[657] и теми отношениями, которые вследствие такого порядка установились между крепостными крестьянами и помещиками, с одной стороны, и между крепостными и государством – с другой. Введение ландсменов (старост) не как помещичьих приказчиков, а как органа общегосударственной власти, выбираемого самими же крестьянами, не могло ужиться с вотчинными правами владельцев земли – помещиков. Государство вторгалось бы в область отношений между помещиком и его крепостными, до сего времени никем не контролируемых. Мало того, в Швеции имелись «в каждом приходе некоторые люди, которые немдены[658] называются, которые при ландрихтере[659] в суде сидят и присуждают». К тому же в такие чины там не назначались, а выбирались «из крестьян люди умные и состояния доброго, также и пожиточные». А это противоречило бы вотчинной юстиции, владельческим правам собственников земли. Вследствие таких соображений сенаторы считали шведский порядок решительно неприемлемым; они полагали, что находящиеся в течение многих поколений под их опекой, судом и расправой крепостные крестьяне все без исключения «дураки», [что] «из крестьянства умных людей нет»[660]. При этом они [сенаторы] не хотели принять в расчет, что не только в Швеции, но и в России, на земском Севере, там, где не было помещиков, крестьянские миры без всяких опекунов отправляли свое земское дело и строили его неплохо.

Таким образом, наиболее яркая особенность, отличавшая шведское областное устройство от русского, не была принята Сенатом, была отвергнута им решительно, без доклада царю. Проект вследствие этого становился все более и более русским. Но решение Сената не было окончательным. Принятие или отклонение как данной нормы, так и других зависело от царя, от его отношения к сенатскому постановлению. Перейдем к изучению этого момента.

Согласно установленному в указе от 11 июня 1718 года самим Петром порядку сенатский первоначальный проект должен был поступить на дальнейшее обсуждение в Сенате в присутствии царя: «…где буду присутствовать и ставить на мере»[661]. Для дополнительного изучения состоявшееся постановление Сената было роздано в копиях сенаторам, участникам будущего обсуждения вопроса: «С таковой записки, с приговору, розданы копии сенатором и президентом всем ноября ж 3[‐го] дня»[662]. Такое обсуждение законопроекта в присутствии царя последовало 26 ноября того же, 1718 года.

В период между первым и вторым рассмотрениями вопроса были доставлены в Сенат два документа, весьма нужные для дальнейшей законодательной работы. Первый – Инструкция шведским ландсгевдингам, которую так давно разыскивали Фик и Нирод. Доставил ее сенатор Я. В. Брюс, получивший ее тайным образом «от своего друга», о чем он специальным доношением сообщал Петру 15 ноября того же года[663]. Во исполнение постановления Сената того же, 15-го, числа представил проект организации областных судебных органов президент Юстиц-коллегии А. А. Матвеев[664]. На другой день, 16 ноября, этот проект Матвеева был взят к сноске и выписке.

26 ноября 1718 года состоялось в Сенате вторичное обсуждение проекта – [теперь уже] в присутствии царя. На этом заседании были рассмотрены основные положения предыдущего сенатского изучения шведских и русских областных порядков. От него [от этого заседания] остались два документа, оба написанные рукой Петра. Первый из них содержал перечень должностей, которые намечалось ввести в русских областях[665]. В нем названия должностей были даны по-шведски или по-немецки с переводом на русский язык, например: «ланцгевдинг – глава земской», «обер-ландрихтер – вышней земской судья», «ландсекретарь – земской дьяк» и т. д. В результате оказалось, что для всех должностей нашлись русские названия, кроме двух: кирхшпильфохта и нотариуса. Этих последних не было в русском областном устройстве, не предположены они были и к установлению, поэтому и не нашлось для них обозначения по-русски.

В качестве общегражданских должностей были названы: для областной единицы – губернии или провинции – «ландсгевдинги, или главы земские», а для уезда, как стала с тех пор называться прежняя русская «доля» и проектируемый Фиком шведский «геррар», – «ландскомиссар, или земский комиссар». Не следует забывать, что земский комиссар не впер


убрать рекламу




убрать рекламу



вые был назван теперь и запроектирован к введению в русское областное устройство. Он, как видно из «Краткого описания», находился уже в области при ландрате в качестве его помощника специально по сбору податей с доли и земских дел: «Да с теми ж ландратами для управления всяких сборов и для земских дел в каждой доле быть комиссаром по одному». Таким образом, к двум периодам в истории института земских комиссаров, указанным М. М. Богословским, нужно прибавить еще один, до областной реформы 1718–1719 годов[666]. Это наблюдение дает основание заключить, что и самое название этой должности, подобно высшей в области – воеводы, не являлось даже переводом со шведского.

Для низшей областной единицы – прихода – не было установлено должности кирхшпильфохта – полагаем, по иным основаниям, чем те, которыми Сенат мотивировал свое мнение. Петр никогда не отказывал ни себе, ни своему народу в высших формах гражданственности только вследствие того, что русский народ еще был темен, невежествен и пассивен. Он [Петр] насаждал новые, лучшие порядки передовых «регулярных» государств и мерами воспитания, побуждения и принуждения подтягивал все общественные группы и классы: дворян, духовенство, купцов, промышленников, ремесленников, крестьян – до того положения, при котором эти формы и порядки были бы им по силам. И тем не менее Петр, так же как и Сенат, не принял кирхшпиля, прихода, как земской единицы, хотя и по другим мотивам.

Основания к тому были у него следующие. В 1718 году только что кончилось дело царевича Алексея Петровича, из которого выяснилось, что и он, и его сторонники возлагали большие надежды на использование церковной организации в своем стремлении парализовать усилия Петра, направленные на культурное сближение России с Западом, и его достижения в этом отношении. Но и помимо того, одной из основ политических воззрений Петра было недопущение вмешательства духовенства в государственные и гражданские дела. Недаром царь ввел в написанный им в 1715 году, 12 января, закон – «Пункты в прибавку исповедания архиереом» – особое запрещение, пункт 7: «В мирские дела и обряды не входить ни для чего, разве какая явная неправда показана будет»[667]. Поэтому в его намерения и планы не входило вызвать к жизни в качестве мелкой земской единицы кирхшпиль, объединить вокруг церкви земских людей и тем самым облегчить оказание воздействия на приход наиболее близкого к нему представителя церковной иерархии – священника, тем более в такое время, когда перед Петром стояла еще задача освободить из-под векового влияния церкви мысль и мировоззрение русских людей путем формального ее [церкви] обезглавления – отмены патриаршества в России.

Судебные функции, по изучаемому наброску должностей, сосредоточивались в провинциях в руках обер-ландрихтера, по-русски – «вышнего земского судьи», а в уездах – [в руках] «ландрихтера, земского судьи». В основе этой части проекта лежало установление Петром должности ландрихтера по указу от 24 апреля 1713 года[668], которым впервые она была введена в России. Более детальная разработка организации суда в областях была дана в названном выше проекте президента Юстиц-коллегии, А. А. Матвеева. Намеченная в рассматриваемом перечне организация судебных учреждений и должностей не была окончательной. Последнюю редакцию законопроект в этой части получил в связи с законодательной выработкой текста «Указа о челобитчиках».

Новостью для русского областного устройства было принятие отдельных должностей: бухгалтера, по-русски – «земского наблюдателя сборов», и ландрентмейстера, или «земского казначея»[669]. Установленные же Петром должности земского дьяка, земского фискала, межевщика и профоса, или тюремного надзирателя, – все это должности, хорошо знакомые русскому законодателю и населению России.

Из приведенных сопоставлений, нами сделанных, нельзя не видеть, что проект областной реформы в результате вторичного сенатского рассмотрения с участием царя все более приближался к русским административным порядкам, которые успели уже твердо сложиться к тому времени под влиянием потребностей управления, будучи установлены сепаратными указами Петра.

Наконец, в последний момент – при выработке инструкций: воеводской, ландсекретарской, камерирской и других – областное устройство еще более приобрело черты и характер русского управления. Хотя во втором, собственноручном указе Петра, написанном на том же заседании 26 ноября, и содержалось распоряжение о выработке этих инструкций на основании шведских, но и там было подчеркнуто всегдашнее указание царя о заимствовании «с рассуждением». Петр писал: «В губерниях всех людей во все управления определить и им дать инструкции и прочие порядки все против шведского (или что переправя)»[670].

На примере «Инструкции [или Наказа] воеводе» можно видеть, что она, так же как и прочие законодательные акты, отражала распоряжения Петра, изданные им законодательным путем в форме сепаратных указов, и меры в виде отдельных предписаний губернаторам и вице-губернаторам, широко им проводимые. Не ставя своей задачей дать историю ее [Инструкции] законодательной выработки, остановимся на более важных ее нормах.

Название самого акта – «Инструкция или Наказ[…]» – новое и старое; последнее роднит его со старыми административными порядками, а также и с теми наказами, которые давались Разрядным и Сибирским приказами воеводам еще в московский период. Название должности – воевода – также старое, московское; шведское – ландсгевдинг – имело место только в процессе выработки законопроекта. По Инструкции, среди многих функций должности воеводы одни были обычны для администрации XVII века, другие были вызваны новыми задачами, которые ставились жизнью и осуществлялись Петром.

Среди первых важнейшая – надзор за судебными учреждениями (главы 5 и 6) – входила в круг обязанностей и старых воевод, и губернаторов до областной реформы. В частности, как уже отмечено, по указу Петра от 24 апреля 1713 года ландрихтер находился «под вышереченным консилиум[ом] в своей провинции», в котором губернатор был «не яко властитель, но яко президент». Сказались на Инструкции также порядки, установленные «Воинскими процессами», например в [ее] главе 6 – «О смертных делах».

Военные функции воеводы (главы 7–8, 35–37) были изложены в полном соответствии с реформой по размещению «полков на уезды», проводимой тогда отдельными указами царя. Такими указами были, например, написанный Петром 26 ноября 1718 года закон «О земских поборах с крестьян»[671] или указ от 26 января 1719 года о переписи населения[672]. Также введено было в Инструкцию (глава 33) ранее изданное Петром распоряжение «г[осподам] губернаторам» о строгом надзоре за применением «Указа о разделении движимых и недвижимых имений» от 18 марта 1714 года[673]. В духе общей политики Петра была составлена находящаяся в связи с [этим] указом специальная статья (глава 31) о защите воеводами крестьянского населения в определенных случаях и от самих помещиков, «понеже есть некоторые непотребные люди, которые своим деревням сами беспутные разорители суть»[674].

Среди глав, устанавливающих новые обязанности воевод и губернаторов, находится целый ряд таких, которыми предусматривалась деятельность администрации по части полиции, понимаемой в широком значении этого слова. В главе 4 предписывалось воеводам: «О академиях же, школах и госпиталях надлежащее попечение иметь». Главой 9 им вменялось в обязанность «старательно смотреть» за ходом дел на казенных заводах и за приставленными к ним заводчиками, и в частности – «удоволствованы ли у них работные и рукоделные люди». Глава 38 предписывала воеводам «тщателное осмотрение иметь» за частными рудокопными и прочими заводами, чтобы они «в добром состоянии были содержаны и мастера б и рукодельные люди при таких заводах всякие припасы и, что понадобится, со временем доставали, а возвышением цены в хлебе и в прочих харчах не утеснять». Воеводы должны были оказывать особое содействие в разведках природных богатств на территории врученной их попечению провинции.

Делая подробный анализ воеводской Инструкции, академик М. М. Богословский пришел к выводу, что представленная в ней широкая картина деятельности воеводы была только декларацией пожеланий законодателя, а не изложением норм, обязательных к исполнению. «Жестоко ошибся бы, разумеется, тот, – пишет он, – кто счел бы ее за изображение того, что было, а не за платоническое только указание на то, что должно было быть»[675]. Собранные нами архивные материалы в томе III нашей работы «Законодательные акты Петра Великого», принятом к публикации Институтом права Академии наук СССР, дают документальные доказательства тому, что административные лица при Петре, его губернаторы, вице-губернаторы, коменданты и прочие, не были белоручками и «старыми судьями», а, так же как и сам царь, являлись практиками, строителями, руководителями всяких работ; они распоряжались делами в дубовых рощах, у пильных мельниц, на корабельных верфях, кирпичных заводах, у доменных печей и т. д. Из приведенных нами документов видно, что губернаторы при Петре не на словах только, а на деле лично организовывали школы, вербовали для них учеников, проводили каналы, снаряжали геологические разведки, заведовали казенными заводами и содействовали в их организации частным заводчикам. Притом указанные черты их деятельности имели место не только в последний период царствования Петра I, после издания Инструкции воеводам, но и в самые начальные годы его самостоятельного управления.

Приведем в доказательство [этого] нашего положения некоторое количество типичных фактов участия местной администрации в культурном и экономическом развитии страны – безразлично, по своей ли инициативе [действовала при этом администрация] или по указаниям и требованиям царя.

В 1702 году, 4 марта, именем царя писал начальник Сибирского приказа думный дьяк А. А. Виниус в Сибирь, на Верхотурье, стольнику и воеводе К. П. Козлову со товарищи о передаче тулянину Никите Демидову, мастеру оружейного и железного дела, казенных Верхотурских заводов и земель по Невье, Тагилу и другим рекам. Воевода в силу указа Виниуса должен был послать людей описать Невьянские заводы, передать их прибывающему из Тулы заводчику и далее следить за ходом работ на заводах, за взаимоотношениями заводчика с местным населением, передаваемым Демидову вместе с землями на основании данной от правительства привилегии[676].

Те же обязанности содействия росту промышленности лежали на сибирском губернаторе и через двадцать лет, когда оказалось нужным положить известные границы монопольному владычеству на Урале предприимчивого заводчика Н. Демидова, чтобы расширить и углубить использование, в интересах государственной обороны, природных богатств Урала, для чего был послан в Сибирь олонецкий комендант, специалист и организатор, военный инженер Вилим Геннинг. 29 апреля 1722 года Петр в собственноручной инструкции Геннингу, давая целый ряд указаний ему и местной администрации, писал: «Что на первое время, пока из Сенату определится, у которого губернатора или воеводы будет требовать людей и протчих потребностей, давать им не отсылаясь, дабы дела не остановить»[677].

Около времени издания воеводской Инструкции из Кабинета Петра был послан обширный указ царя астраханскому губернатору А. П. Волынскому, содержавший целую программу развития губернии. Программа основывалась на доношениях [самого] губернатора, которого Петр высоко ценил за проявляемую им инициативу. Рекомендуемые мероприятия находились в тесной зависимости от климатических и прочих географических особенностей края. Волынскому предписывалось завести «аптекарский огород», сделать оранжерею, в которой содержать вывезенные из Персии деревья и разные редкие растения; завести виноградные сады в Гребенях, для чего послать туда мастеров из Астрахани; попытаться засеять степи дубовыми желудями по примеру искусственного разведения лесов в Европе. Ему предлагалось также организовать, по примеру других губерний, овчарные заводы, конские заводы и вывести новую чистую породу лошадей от персидских жеребцов и черкесских кобыл; также выписать из Персии буйволов, завести кожевенные заводы. Ему было указано произвести разведку недр в губернии, для чего послать мастеров рудокопного дела из Берг-коллегии в горы «для обыскания руд»; научиться солить свежих осетров и севрюг, попробовать заливать их рыбьим жиром и закупоривать в бочки; организовать обучение обработке леса, а также устроить в Астрахани цехи для каждого ремесла «и тамошних молодых людей обучать»[678].

Если в одних случаях центральные власти приветствовали инициативу местных органов, углубляя ее и помогая осуществлению их предложений, как это видно из указа Волынскому, [то] в других случаях, когда предложение не было признано полезным или своевременным, инициатива ограничивалась. В этом отношении характерным документом является указ от 12 мая 1721 года, данный из Берг-коллегии архангельскому вице-губернатору. До сведения Берг-коллегии было доведено [сообщение] об обнаружении в Пустозерском уезде [природных запасов минеральных] красок, а также нефтяных источников. Берг-коллегия в данном случае не склонна была вести широкую разведку для использования местных богатств. Она мотивировала это так: «И ежели для собирания таких красок в те места определить нарочных людей, и в том токмо будет государеву интересу убыток, а прибытку надеяться невозможно, для того что тот Пустозерской уезд от С[анкт] – Петербурга и от Москвы в дальном расстоянии». Однако на нефти она остановила свое внимание: «А нефтяной ключ велеть освидетельствовать и учинить из него пробу Архангелогородской губернии аптекарю или кому из них пристойно, кто б во оном знал искусство». Для осуществления этого распоряжения коллегии архангельскому вице-губернатору Ладыженскому было предписано организовать, выражаясь современным языком, «разведочную экспедицию» на реку Ухту[679].

В более близких и выгодных местах вместе с освоением данного края шел усиленный поиск богатств земных недр. Приведем примеры. 28 июля 1709 года доносил Петру товарищ[680] азовского губернатора Иван Толстой, что послал капитана Штока для разысканий в степь, в разные места, «и в которых местах какую руду и краски сыскал, и по пробе из которой руды явилось серебро и краски, и где оные руды взяты, и тому образцы и местам чертеж послал я, раб твой, к в[ашему] в[еличеству] с ним, Штоком, июля в 28[‐й] день»[681]. Тот же азовский товарищ губернатора Иван Толстой в том же, 1709 году доносил, что «на Бахмуте соль варить начал при себе июня с 4[‐го] числа ‹…› ныне на Бахмуте соль парить начнут вскоре на 10 сковородах. И впредь заводить стану»[682].

В степях по указу Петра было предписано завести конские заводы, а наблюдение за ними вменялось в обязанность воеводам. «Завести конские заводы, – писал Петр в январе 1712 года, – а именно: в Казанской, Азовской и Киевской губерниях; а для заводу кобыл и жеребцов купить в Шлезии и Прусах»[683]. Петр и впоследствии не переставал интересоваться результатами своего указа. В связи с этим 10 октября 1719 года генерал-адмирал Ф. М. Апраксин писал воронежскому вице-губернатору Колычову [Колычеву]: «Извольте послать на Скопин и тамо конской завод, а именно кобылиц цуковых, жеребцов и жеребят всех, что есть, прикажите переписать верно и с тою ведомостью немедленно извольте прислать к нам комиссара Кареева самого, чтоб мы о том были известны и, ежели когда изволит спросить ц[арское] в[еличество], могли о том донести»[684].

Как сам Петр, так и Сенат в случаях, когда нужно было поднять производство каких-либо продуктов, например кожи, шерсти, пеньки, соли, селитры и прочего, неизменно обращались к губернаторам. Приведем примеры. 8 ноября 1712 года Сенат извещал Петра – по поводу его указа об увеличении выработки селитры для производства пороха на русских заводах – о принятых им [Сенатом] мерах: «И дабы на всех прежних и новых селитряных заводех селитру варили против прежних лет с бо2льшим умножением, о том к губернатором оных (Киевской и Казанской. – Н. В. ) губерней, також и в Азовскую губернию в указех написано с подтверждением»[685]. То же было и с организацией овчарных заводов в южных губерниях[686].

Необходимо особенно подчеркнуть при этом, что воеводы, коменданты, губернаторы и вице-губернаторы не только делали распоряжения через других лиц или рассылку указов, но и сами лично бывали у разных хозяйственных дел, организовывали их, руководили выполнением поставленных задач. [Приведем] примеры. 11 августа 1703 года доносил из Воронежа «первый адмиралитеец», начальник воронежского судостроения и складывавшейся тогда территории Азовской губернии, Ф. М. Апраксин Петру «на Олонецкую верфь» об Устюженских заводах, о ходе построек домен. «Две домны задули и льют на флот непрестанно пушечные ядра», – сообщал он царю, обнадеживая, что вскоре следующие «четыре домны, чают, совершатся ж»[687]. Сам же Апраксин в то время был занят на воронежской верфи судостроением.

В июне 1709 года доносил Петру московский комендант князь М. Гагарин об истечении сроков работы трех английских мастеров хрустального дела на московском Воробьевском заводе. Из них сначала лишь один соглашался остаться в России, притом самый лучший, «которой составливает ко оному делу материю всех цветов, и печь и горшки делает же, и заводы все того дела управливает» и с которым комендант по указу царя заключил контракт об обучении нескольких учеников из русских людей. Потом и другой мастер дал согласие остаться работать в России[688]. В сентябре того же года Гагарин опять доносил царю, что английские мастера подрядились обучить в течение года шесть русских учеников за 500 рублей (около 4000 рублей золотом)[689]. К нему же царь направил указ о передаче Воробьевского завода на определенных условиях англичанину Вилиму Лейду[690].

В круг обязанностей губернаторов и комендантов при Петре входило также комплектование и содержание «работных людей» на заводах. Казанский комендант, впоследствии вице-губернатор, Никита Кудрявцов [Кудрявцев] находился в постоянной переписке с Кабинетом Петра по поводу разнообразных хозяйственных вопросов: заготовки корабельного дубового леса, оборудования пильных мельниц, организации завода пумповых кож и казенной шерстяной фабрики, сплава леса и готовых судов в Петербург и прочих. В своих доношениях он иногда выдвигал предложения о комплектовании и содержании необходимых ему для заготовки леса и кораблестроения рабочих. Вот два таких предложения из доношения 1712 года. Пункт VII – «Впредь по тамошнему усмотрению к лучшеству людей не повелит ли в[аше] ц[арское] в[еличество] быть для рубки в лесу непременно в работе повсягодно из рекрут, сколько в[аше] в[еличество] укажет, на определенном им жалованье, которым бы отвести близ таких лесов под усадьбы и места, дабы оное дело всячески умножить и распространить без излишних расходов». Или в следующем, VIII пункте: «Подмастерью чтоб у того дела быть рускому и мягкосердечному, которой бы токмо указывал оным работником безо всяких прихотей и жесточи, дабы наемным работным людем повадно было в найме цены с уступкою иметь»[691].

В своих доношениях олонецкий комендант Вилим Геннинг не раз останавливался на казенных нарядах и непосильных поборах с приписанных к Петровским заводам крестьян и часто ходатайствовал за них перед царем. Эти его ходатайства всегда встречали со стороны Петра положительное отношение. Вот, например, ответ из Кабинета царя на одно из доношений Геннинга в голодный 1722 год. 5 марта этого года из Кабинета Петра был послан указ комиссару Катаеву, заведовавшему в Олонецком уезде Крохинским и Бадожским продовольственными магазинами, с приказанием отпустить «коменданту олонецкому Вилиму Геннингу для нынешнего хлебного недороду на счет Адмиралтейской колегии (для раздачи взаймы бедным крестьянам, которые не имеют хлеба) 7000 четвертей, в том числе одна половина ржи, другая – овса»[692].

По указаниям Петра и Сената губернаторы занимались также насаждением образования во вверенных их попечению губерниях. Приведем несколько примеров. Вот три указа центральных властей губернаторам за 1715 год об организации в губерниях учебных заведений различных типов. 15 декабря этого года был доставлен из Кабинета Петра указ Сенату о посылке из школы г[осподина] адмирала учеников, которые выучили географию и геометрию, «во всякую губернию по два человека для науки молодых ребяток из всяких чинов людей»[693]. В том же декабре, 10-го числа, Сенат, также по указанию Петра, разослал во все девять губерний 287 листов указа о размножении во всех губерниях льняных и пеньковых промыслов по примеру того, «как обыкновенно промышляют льном во Пскове и в Вязниках, а пенькою в Брянску и в других городах». При этом указывались нормы расширения участков земли под посевами и выгоды этой меры «для всенародной пользы и им (крестьянам. – Н. В. ) поживления». Указ вменял в обязанность областной администрации: «А где тому не обыкновенны, как лен и пеньку учреждать, дабы обучали крестьян»[694].

В этом же, 1715 году, 3 ноября, Петр издал указ о новом способе обработки кож – с ворваньим салом, а не с дегтем[695]. Прояснив в собственноручном указе преимущества нового способа обработки кож, Петр предписал организовать в Москве школу, в которую повелел собрать из каждого города по нескольку кожевенных заводчиков[696]. Одновременно с этим Петр послал дворянина Юрия Нелединского в Москву для организации названной школы[697]. Об оказании содействия ему Петр направил московскому губернатору указ, в котором писал: «Послан к Москве для обучения делания кож Юрья Лединской, которому чини всякое вспоможение в том его деле, дабы ни за чем не остановить сего дела, также что взыщется на вас»[698]. Из остальных губерний, где имело место кожевенное производство, губернаторы должны были прислать учеников в московскую школу и в дальнейшем следить за внедрением новых приемов выделки кож в производство. Петр в собственноручном указе, разосланном губернаторам, сообщая о состоявшемся распоряжении, предупреждал их: «…и [с]мотри, по исшествии двух лет чтоб сей указ был весьма исправлен»[699]. Эта школа-завод, в которой обучались кожевенные заводчики, собранные со всей России, существовала в Москве в следующие 1716 и 1717 годы. По окончании установленного двухлетнего срока Петр провел в своем указе от 17 января 1718 года полное запрещение приготовления юфти с дегтем – под угрозой жестокого наказания за неисполнение[700].

В 1716 году указом Петра Сенату было повелено организовать в губерниях специальные овчарные станции-заводы, на которых иностранные специалисты-овчары должны были обучать местное население культурному овцеводству. Организация таких показательных станций также была поручена губернаторам[701]. Со свойственной Петру настойчивостью в выполнении поставленных задач он повторил свой указ незадолго до смерти, 15 июня 1724 года, «полковникам малороссийским». В нем, призывая украинскую администрацию следовать публикуемому регламенту о содержании овец, он убеждал полковников: «Надлежит вам самим по тому поступать и тем дать образ всем полку твоего жителем»[702].

В 1721 году, 28 апреля, был издан указ об организации по губерниям обучения крестьян уборке хлебов косами вместо серпов. Ответственными за подготовку крестьян к этому делу являлись по указу губернаторы, которые должны были к установленным срокам давать царю отчет о ходе работ по обучению крестьян косьбе[703].

Губернаторы должны были обеспечивать подобные школы и положенным количеством учеников, и всем необходимым для ведéния дела. В случае уклонения учеников от обучения начальники губерний должны были вновь водворять таких дезертиров к местам их занятий. Вот характерный пример возвращения из бегов вице-губернатором Архангельской губернии одного из дезертиров учебы. В 1719 году сбежал из Венеции посланный туда для обучения навигационной науке вологодский помещик Иван Морков. Стремясь избавиться от грозившего ему возвращения к занятиям, он принял пострижение в монахи. Это героическое средство тем не менее не помогло. По требованию из Кабинета Петра только что постриженный иеродиакон Иоасаф [в миру – И. Морков] был взят под арест вице-губернатором Ладыженским и отправлен в Петербург, в Адмиралтейство. По прибытии в столицу чернец был доставлен в Александро-Невский монастырь к архимандриту Феодосию для снятия монашеского чина. После этого, очевидно, должны были последовать известные меры взыскания за уклонение дворянина от своих гражданских обязанностей[704].

Мы привели сравнительно небольшое количество фактов, и тем не менее они уже дают определенное представление о характере управления областной администрации при Петре. В ее обязанности входили не только сбор налогов, оказание содействия военным и судебным властям, борьба с разбоями и т. п., но и широкая область работы над поднятием культуры и развитием производительных сил вверенного ей [администрации] края. Эта сторона деятельности областных начальников и отражена в Инструкции воеводам. Поэтому нормы, изложенные в ней, содержали не мечтания законодателя и не предписания, заимствованные и перенесенные из другой, более культурной среды, а вполне реальные требования к каждому администратору, проводимые на практике и, по воззрениям законодателя, совершенно обязательные для «главы земского». Мало того, «годностью» к такой именно службе государству и определялась степень знатности лица в эпоху Петра[705].

Сделанный нами анализ источников, относящихся к законодательной выработке положений областной реформы 1718–1719 годов, приводит к выводу, что в основном эта реформа была плодом административного творчества Петра. В отдельных своих частях она начала складываться задолго до формального начала законодательной работы над ней, [еще] в сепаратных указах царя. Пересмотр и приведение в систему отдельных мероприятий были предположены Петром вместе с началом разысканий иностранных источников для реформы центральных учреждений, начиная с указа в 1715 года князю Долгорукому[706]. При выработке основных норм законодательные органы исходили из шведского административного устройства, при сопоставлении с которым русских административных порядков они имели возможность видеть черты сходства и различия в организации областей в том и другом государствах. При неоднократном обсуждении будущего закона в Сенате проект все более и более приближался к уже установленным русским административным порядкам, становился таким образом национальным. Эти русские черты областное устройство приобрело особенно в последний момент правотворческой работы – при выработке инструкций областным должностным лицам, и прежде всего воеводской. Новостью в реформе было установление камеральных должностей и снабжение их инструкциями, составленными на основании шведских, взятых в интерпретации камеррата Генриха Фика.

Те же черты серьезного, вдумчивого отношения к предмету обсуждения и полную самостоятельность в разрешении основных положений будущего закона можно наблюдать при законодательной выработке и других важных актов Петровской эпохи. Изучим на основании архивных источников приемы и характер законодательной работы над другими законодательными актами Петра I в этой стадии «экзаминации» закона – над Генеральным регламентом, Воинскими артикулами и Регламентом Главного магистрата. Условимся первоначальный проект называть первой (или А) редакцией, а последующие редакции – второй (Б), третьей (В) и т. д.

Генеральный регламент[707] имел рекордное для законов Петра количество чтений – редакций, а именно двенадцать[708]. Это обилие редакций объясняется исключительной важностью закона, так как им устанавливался новый, европейский порядок организации административных учреждений и ведения дел в них, общий для всех учреждений, центральных и местных. Как во вновь устанавливаемых учреждениях Петра, так и здесь при законодательной выработке норм старое встречалось с новым, поэтому приемы правотворчества в этом случае приобретают особый интерес, и, кроме того, они типичны вообще для всего законодательства Петра I.

Как мы уже указывали, текст проекта Генерального регламента после перевода его с немецкого языка был вследствие распоряжения Петра разослан по всем государственным коллегиям для исправлений[709]. Замечаний по этому поводу заинтересованных учреждений и лиц в архивах не находим, хотя, несомненно, проект был изучен в каждой коллегии и президенты, они же сенаторы, довели до сведения Сената свои замечания при общем его обсуждении. Необходимо


убрать рекламу




убрать рекламу



указать, что проект изучаемого закона составлялся при деятельном участии Генриха Фика, который в основу русского регламента положил шведский «Cantselie Ordningh Cancellij Collegium» от 1661 года, 22 сентября[710]. Этот источник был известен русским законодательным органам не в переводе или подлиннике, а в интерпретации Фика. Он изложил его и дополнил в связи с событиями последних десятилетий, и в частности времени Карла XII, в докладной записке «Kúrze Beschreibúng der königlichen Schvedischen Reiches-Kanzeley, oder des Kanzeley-Kollegii in Stockholm» – «Краткое описание Королевско-шведской Государственной канцелярии, или Коллегия-канцелярии в Стокгольме»[711]. Стремясь перенести в Россию шведское государственное устройство, однако будучи не вполне знаком с государственными порядками, устанавливаемыми Петром в его сепаратных указах, Генрих Фик предложил в своем проекте много такого, что не могло быть принято ни Сенатом, ни Петром. Поэтому часть предложенных Фиком норм была вычеркнута, а часть – переделана в полном соответствии с духом и задачами проводимой реформы, со служебным характером и привычками русских служащих того времени.

Первая – А – редакция, перевод Регламента с немецкого языка, во второй и третьей редакциях подвергалась главным образом исправлениям со стороны стиля. Эти стилистические исправления чрезвычайно важны для изучения истории русского языка, в связи с введением в русскую речь огромного количества новых, европейских терминов, служебных и канцелярских. В тексте Генерального регламента [в] томе I «Законодательных актов Петра I» [издания] Института права Академии наук СССР отражена эта работа Сената над законопроектом.

Одновременно со стилистической работой Сенат сосредоточивает свое внимание и на содержании некоторых глав, которые особенно возбудили его интерес и вызвали настороженность своей необычностью для русских административных порядков или неожиданной новизной проектируемых норм. Такими главами явились, прежде всего, III и IV – «О докладчиках в калегейных делах»[712]. Проект, вслед за шведским источником, предполагал для сношений коллегий с верховной властью или – в отсутствие носителя ее, императора, – с Сенатом учредить при Коллегии иностранных дел специальных министров и при них штатс-секретарей, наподобие шведских Rijksens Radh и при них Secretarii Status[713]. «И понеже е[го] ц[арского] в[еличества] всемилостивейшее соизволение есть, чтоб все дела, которые из колегиев до его высочайшей персоны или, в его небытность, до Сената для вершенья приходят, в надлежащем порядке донесены и отправлены были, того ради е[го] ц[арское в[еличество] в своем Государственном Канцелярном калегии некоторых министров учредил, которые бы е[го] в[еличеству] о калегейных и внутренних государственных нуждах докладывали и каждое дело своего ведомства подписывали ж», – проектировалось в главе III[714].

Принятие Сенатом изложенной нормы нарушило бы установившийся порядок сношений государственных коллегий с Сенатом и Сената – с верховной властью. Президенты коллегий в этот период являлись членами Сената, и при таких условиях не имело смысла установление отдельного звена для восхождения дел из коллегии в Сенат. Также о полном непонимании роли Сената при пребывании в столице царя говорило проектирование института названных докладчиков из Канцелярной коллегии царю по делам всех коллегий, минуя Сенат. Эта несообразность сразу же обратила на себя внимание Сената, вследствие чего он по поводу этих глав, III и IV, положил резолюцию: «Доложить ц[арскому] в[еличеству]»[715]. На докладе, как уже было указано выше, эти главы вызвали распоряжение Петра о составлении специальной «Должности Сената». Поэтому в четвертой редакции Регламента был уже помещен текст нового закона, «Должности Сената», после исправления его самим царем[716].

Петр имел совершенно определенные взгляды на роль и значение Сената в русском государственном управлении. Поэтому проект Фика не только не поколебал их, но, наоборот, дал повод царю с предельной ясностью выразить представление о нем [об этом органе] в «Должности Сената». Петр отверг предложение Фика о реорганизации Сената, этого высшего административного органа, подобно тому как не принял его же предложения относительно установления в России мелкой земской единицы – кирхшпиля, прихода. Иное дело – после смерти Петра, когда среди высших государственных деятелей при его преемниках появились олигархические тенденции к установлению органа над Сенатом, между ним и верховной властью. Тогда тот же самый Фик предложил вариант на ту же тему в проекте «Объявления не в указ». И он был принят.

Также необычной, не соответствовавшей русскому общественному строю и служебным порядкам, была норма главы XXV – «О почитании рангов», – в которой проектировалось: «Всем президентом от колегиев надлежит немедленно повинным быть графом, вице-президентом – бароном, а протчим служителем, до секретарей и надзирателей сборов в колегиях також, – шляхтичам, хотя оные не в таком чине родились или от коронованных глав во оные не учреждены, честь отдавать же»[717]. Хотя во второй редакции Сенат исправил «немедленно повинным быть графом» на более умеренное [выражение] «равное с графами почтение отдавать», но в четвертой уже редакции нашел нужным доложить этот пункт царю: «Доложить ц[арскому] в[еличеству]»[718]. В следующей, пятой редакции Петр положил резолюцию о составлении общего закона о рангах: «Ранги учинить общие во всем государстве»[719], после чего и началась длительная и интенсивная работа над Табелью о рангах.

Внимание Сената было привлечено и к главе XXVII – «О порядочном суде и процесном образе на время», – в которой разработан был вопрос о подсудности служителей коллегий по преступлениям служебным и общегражданским. В ней между прочим проектировалось: «Иностранные колегейные служители имеют по персоном, как в частных (гражданских. – Н. В. ), так и [в] розыскных тяжбах, следуя договорным милостивейшим привилиям[720], оные по германским и римским правам суждены быть»[721]. Во второй редакции по этому пункту Сенат постановил: «Доложить государя»[722]. В пятой редакции последовало распоряжение Петра, записанное обер-секретарем Сената Щукиным: «Велено сей пункт изъяснить против шведского права вице-президенту Бреверу»[723]. Окончательное разрешение вопроса как относительно подсудности, так и [относительно] рангов служителей коллежских не вошло в Генеральный регламент.

В заключение разбора наиболее характерных глав Генерального регламента, остановивших внимание Сената при первом же ознакомлении с ними и вызвавших неизменную резолюцию «Доложить ц[арскому] в[еличеству]», остановимся еще на главе XL редакции А с оригинальным названием: «О воспиталщиках при канцеляриях»[724]. Во второй – Б – редакции эта глава была озаглавлена: «О пищиках, для обучения данных канцелярии»[725]; в редакции В – «О молодых людех для обучения при канцелярии»[726]. В ней было установлено, «что е[го] в[еличество] соизволение имеет» (во второй редакции прибавлено: «…и намерение есть») при каждой коллегии и канцелярии принимать и обучать списыванию бумаг и арифметике желающих служить «по препорции каждой колегии», чтоб потом ими замещать вакансии «при случающем пустом месте». Казалось бы, эта, самая ординарная норма не должна была вызвать какого-либо дальнейшего углубленного изучения и законодательного определения. Между тем рассмотрение главы привело Сенат к решению: «Доложить е[го] в[еличеству]». А впоследствии, в окончательной редакции, эта глава явилась целым положением о служебных кадрах, отражающим политику Петра в комплектовании и подготовке личного состава в центральных учреждениях государства.

В изучаемой главе (А, Б, В, Г-редакции – глава XII; Д, И, М-редакции – глава XI) не могли не найти свое отражение различные интересы и задачи Петра: с одной стороны – его стремление освежить затхлую подьяческую среду путем привития культурных навыков служащим коллегий и канцелярий, а также привлечением на гражданскую службу не состоявшего в войсках дворянства, с другой стороны – опасения царя уменьшить сверх меры военные кадры и, наконец, его намерение повысить значение образования, связав служебные привилегии для дворян и разночинцев со степенью полученного образования и служебным стажем. Такая сложность задач и планов, переплетающихся в вопросе о подготовке кадров для центральных учреждений, конечно, была известна Сенату, поэтому он, прибавив к тексту первоначального проекта пункт: «К чему позволяется как из шляхетства, так и из других чинов допущать»[727], в четвертой редакции поставил крест против слова «шляхетства» и решил доложить царю[728].

На докладе в пятой редакции[729] рукою секретаря Сената Позднякова написана, по-видимому под диктовку Петра, новая редакция главы, содержащая полное разрешение столь сложного вопроса. В новой редакции вычеркнуты слова «так и из других чинов», вследствие чего может показаться, что коллежские молодые люди – юнкоры – могли комплектоваться только из дворянства. Но такое понимание было бы неправильным. Центр тяжести новой редакции главы после исправления и дополнения ее Петром состоит в позволении и допущении дворянской молодежи к занятию «подьяческих должностей». Законодатель стремится изменить презрительное отношение дворянства к гражданской службе в низших ее рангах. «Того ради, – убеждает Петр дворянство и все общество, – сего фамилиям знатным и шляхетским в укоризну не ставить, и дабы всяк ведал, что кроме сего пути никто произведен быть в вышней градус и до министерского чина не может». Служебная карьера для всех должна быть одинаковой: получение образования, изучение дела при коллегии и постепенное продвижение «в вышние чины по градусам». В заключение Петр, опасаясь отлива дворянства в гражданскую службу, более спокойную и оседлую, устанавливает пропорцию внутри каждой семьи для военной и гражданской службы.

Приведенные характерные случаи доклада Сената Петру по поводу отдельных глав Регламента не должны создавать впечатления, что роль Сената только тем и ограничивалась, что сенаторы указывали Петру на те места проекта Регламента, приемлемость которых для русского закона вызывала у них сомнение. Их обязанностью и по «Должности Сената», и по сепаратным указам царя являлось представление собственного мнения при докладе. «Буде же и всем (сенаторам. – Н. В. ) оное дело вершить невозможно, то предложение и свое мнение в доклад», – установил Петр в собственноручном проекте «Должности Сената»[730]. Ту же норму он предписал в Генеральном регламенте и в отношении докладов коллегий Сенату. «Колегии при докладах Сенату имеют ‹…› все основания и обстоятелства написать и мнение свое о том деле напоследи приложить», – устанавливал проект Генерального регламента в первой редакции. Петр в десятой редакции прибавил: «…без чего в Сенат секретарю не принимать, ни колегии докладывать не дерзать»[731]. Поэтому решение вопроса на докладе, формулированное Петром или записанное обер-секретарем Сената, являлось совместным решением вопроса. Во всяком случае, оно принималось после ознакомления Петра с мнением Сената.

Доклады Сената, как при обсуждении отдельных положений законопроекта, так и по поводу случаев, возникавших в порядке управления, когда обнаруживалась необходимость считать разрешение отдельного случая прецедентом для подобных дел или установить по поводу его определенную норму, носили характер законодательного почина. А потому и эти доклады нужно присоединить к тем моментам, когда, как мы рассматривали выше, возбуждалась законодательная инициатива. Такие доклады были не единичным, а постоянным явлением – одинаково как в сфере законодательства, так и [в сфере] управления.

Вторым источником, откуда Сенат черпал критерии при обсуждении законопроектов, было законодательство Московского государства – Соборное уложение 1649 года и новоуказные к нему статьи. Например, при обсуждении норм Генерального регламента, [а именно] главы X – «О неработных днях», Сенат во второй редакции положил резолюцию: «Написать из Уложения о том»[732]; или при обсуждении главы XIV – «О колегейном гербе» – на полях текста была сделана заметка: «Выписать, как о печати по Уложению»[733] – и т. д.

После каждого чтения и исправления в Сенате или на докладе царю текст законопроекта переписывался писцом с введением последних исправлений и представлялся вновь на обсуждение Сената.

Петр придавал обсуждению и выработке законопроекта Генерального регламента большое значение, поэтому часто сам присутствовал при чтении проекта. По черновым подлинным записям видно, что он принимал участие при рассмотрении пятой редакции, шестой, седьмой, десятой 15 января 1720 года и при предпоследнем обсуждении 20 января того же года в собственном своем Кабинете[734]. В этой редакции кабинет-секретарем Макаровым сделана пометка на листе с исправлениями Петра: «Пополнено сим при слушании в Кабинете генваря 20[‐го] дня 1720 г., и впредь к слушанию внесен наряд»[735]. Этот «наряд» состоял в дополнениях Генриха Фика, которые были рассмотрены 10 февраля 1720 года, и тогда же была подготовлена последняя редакция закона. Таким образом, проект обсуждался более двух лет, в течение которых рассматривался Сенатом с привлечением консультанта-иностранца, а также Петром в Сенате и у себя в Кабинете, а всего – двенадцать раз.

При изучении исправлений Генерального регламента, сделанных Петром, в них можно видеть, так же как и во всякой его работе над проектом закона, основные руководящие идеи, пронизывающие законопроект с начала и до конца. Такой основной идеей Генерального регламента являлось положение, что сильным и устойчивым государство может быть только при условии правильной организации государственных учреждений и при наличии честного, «порядочного» выполнения своих служебных и гражданских обязанностей всеми – «от мужика и солдата даже до Сената». А для этого как государственные учреждения, так и каждый служащий должны были точно знать свою «должность» и честно выполнять свои обязанности, имея перед глазами закон, устанавливавший награду за заслуги и кару за нерадение и преступления по службе. Поэтому законодатель должен был в своем законе дать точное установление порядков государственной службы, «чтоб никто неведением не мог отговариваться». Генеральный регламент, как показывает самое его название, должен был предусмотреть и установить такие нормы, которые имели бы общее, «генеральное» значение для всех государственных учреждений. Среди таких порядков особенно нуждались в законодательном регламентировании те, которые в старых учреждениях порождали действительно «генеральное» явление, например московскую волокиту. Генеральный регламент и ставил своей целью, как в нем самом указывалось, «все случаи отнять, чтоб не могли чем отговариватися и через многие вопросы оное дело продолжать и замедливать» (глава XIV, пункт 6). Для этого Петр установил письменную форму указов, регламентировал точные сроки разбора дел и ответов на запросы (глава IV), определил дни и часы присутствия (главы III и XII), установил ответственность за «непотребное замедление» (глава XIV), воспретил хранение служебных бумаг на дому (глава XVI) и многое другое[736].

Следует отметить в выработке проекта Генерального регламента обычный законодательный прием Петра, который состоял в том, что при установлении какой-либо нормы, обязательной к исполнению, он неизменно сопровождал ее санкцией за неисполнение. Так было, например, при выработке Устава Военно-морской академии в Петербурге в 1715 году, 1 октября. Утверждая проект Устава, Петр прибавил: «В протчем быть так, только надлежит написать под всяким пунктом наказание по обычаю академийскому»[737]. Сам же он установил наказание только к пункту 8 Устава – о соблюдении дисциплины во время экзерциции: «Для унятия крику и бесчинства выбрать из гвардии отставных добрых солдат, и быть им по человеку во всякой каморе во время учения и иметь хлыст в руках. И, буде кто из учеников станет бесчинствовать, оным бить, не смотря, какой бы оной фамилии ни был»[738]. То же имело место и при выработке Генерального регламента. Изучая историю написания текста отдельных глав этого закона, можно видеть, как Петр с неизменным постоянством и терпением в одиннадцатой редакции законопроекта собственноручно прибавлял ко всякой главе, где это требовалось ее содержанием, соответствующее наказание за неисполнение. Приведем [лишь] немногие примеры. В главе III было установлено время служебных занятий, «приезд на службу и выезд», причем Петром было добавлено: «…под штрафом за всякий раз небытия – месяц, а за час недосидения – неделя вычета жалованья»[739].

Особенно суров был Петр к весьма распространенному, можно сказать национальному, явлению того времени – волоките. В одиннадцатой редакции царь сделал специальное распоряжение: «Чтоб не волочили дело, особый пункт учинить»[740]. В разработке его он сам принял участие. В окончательной редакции пункта были установлены определенные разумные сроки исполнения дел и предусмотрены все возможные случаи законных задержек. Поэтому неисполнение считалось нерадением, халатностью, преступлением по службе и подлежало суровому наказанию. За «неответствование» в срок подчиненных органов вышестоящим и нерешение в установленные [же] сроки «челобитчиковых дел» было положено денежное взыскание: «…за каждый день по 30 рублей, ежели убытка кому от того не учинилось», в противном случае в первый и второй раз – вдвое [больше] и т. д.[741]

Преступления по должности, нехранение «прав гражданских», по воззрениям Петра, подлежали особенно тяжкой каре. Такими преступлениями являлись: 1) кража документов, 2) разглашение [государственной] тайны, 3) злоупотребления документами и законами, 4) взяточничество и «похлебство», 5) подлог в документах. Для таких преступлений Петр установил собственноручно следующую санкцию: «За [с]ии преступления как вышним, так и нижним за 1, 3 и 5 надлежит чинить смертная казнь или вечная на галеру ссылка с вырезанием ноздрей и отнятия всего имения; за 2 и 4 ссылкою вечною на галеры или временною и отнятием всего или части имения и шельмованием или лишением чина и тяжким штрафом (ежели первое) наказать по силе прегрешения»[742].

В результате долгой и внимательной работы над законопроектом он стал вполне русским законом. Из него было устранено все, несогласное или противоречившее установленному предыдущими законодательными актами государственному строю России, и, наоборот, введено было большое количество норм, отчасти уже изданных в форме указов, а также и вновь составленных, к воспитанию служебных нравов, выработке приемов коллегиального ведения дел и установлению внешних форм делопроизводства. Все это ограничивало произвол, способствовало насаждению законности в учреждениях и, таким образом, устраняло патриархальные и азиатские порядки в управлении государством. Вследствие этого нормы Генерального регламента были необходимы, жизненны и в полной мере соответствовали интересам и потребностям государства. Они воспитывали нацию, прививали ей культурные навыки, в которых она так нуждалась, дисциплинированность и сознание каждым ответственности за свои действия. В этом заключаются огромное значение Генерального регламента и заслуга Петра как правителя и законодателя, сумевшего в первоначальный бюрократический проект вложить так много нужного, жизненного, творческого. Этим объясняется и тот факт, что Генеральный регламент являлся источником действующего права в течение целого столетия.

На примере из другой области законодательства – по обработке Петром военно-уголовного кодекса, [или] Воинских артикулов[743], – можно видеть те же черты, характеризующие Петра как законодателя, наличие основных идей, жизненность устанавливаемых им норм, соответствие их духу времени и характеру тех, для кого устанавливалась норма. В исправлениях Петром Воинских артикулов обнаруживаются два принципа, прочно вошедшие в круг его основных понятий и идей, которыми он руководствовался при установлении норм уголовного права в течение всего своего царствования.

Дело в том, что хотя источниками Воинских артикулов и были многочисленные кодексы западноевропейских уголовных и военных законов, начиная с Уголовного уложения Карла V, шведских Военных артикулов 1683 года и кончая французским «Code Militaire de Louis XIV» 1709 года, но составитель первоначального проекта, Кромпейн, сохранил еще некоторые санкции, отражавшие дух Средневековья. Его проект не мог еще отрешиться от оценки тяжести преступления с религиозной точки зрения и не был в состоянии обеспечить полную защиту идола того времени – абсолютное государство. Петр же являлся в полном смысле слова сыном своего времени. Его кумиром было государство, и ограждение его устойчивости и безопасности являлось для него [Петра] первейшей обязанностью; защита же религиозных устоев, морали, вытекавшей из религии, а также добрых нравов была для него обязанностью второстепенной. Поэтому Петр считал тягчайшим правонарушением преступления против государственной власти, неповиновение властям, заговоры, бунты, неисполнение законов, казнокрадство и т. п. Преступления же против морали и добрых нравов не вызывали со стороны законодателя особо суровых мер. С этой точки зрения и пересматривались Петром старые законы, представленные ему в первоначальном проекте Кромпейна. Неодинаковое его [Петра] отношение к преступлениям той и другой категории сказалось в установлении санкций при исправлении проекта Воинских артикулов.

Подлинный проект – с исправлениями Петра – находится в настоящее время в Московской публичной библиотеке имени Ленина, в Рукописном отделе. Он переписан писцом и исправлен Петром, кабинет-секретарем Макаровым и еще одной рукой; последние поправки несущественны.

Рассмотрим наиболее важные исправления Петра. Начнем с артикула 133 из главы XVII – «О возмущении, бунте и драке»[744]. В черновике[745] эта статья читалась так: «Все непристойные, подозрителные сходы и собрания военных людей, через что возмущение или бунт может сочиниться, через сие имеют быть весьма запрещены». Петр уточнил и расширил понятие «сходы и собрания военных людей» так: «сходбища и собрания воинских людей, как для советов каких-нибудь (хотя б и не для зла) или для челобитья, чтоб общую челобитную писать». «Через сие» Петр уточнил: «Через сей артикул». Вторая часть артикула была принята дословно в редакции первоначального проекта: «Ежели из рядовых кто в сем деле преступит, то зачинщиков, без всякого милосердия и права, несмотря на то, хотя они к тому какую и притчину имели или нет, повесить, а с досталными поступать, как о беглецах упомянуто». С другой стороны, Петр, верный своему принципу, чтобы обиды и злоупотребления пресекались, а справедливость ограждалась законом, прибавил пункт: «А ежели какая нужда кому бить челом о чем, то позволяется каждому о себе и своих обидах бить челом, а не обще». Одновременно с запрещением коллективных выступлений со стороны военных и предоставлением им права частных жалоб Петр в других законодательных актах вменяет в обязанность начальникам особенно внимательно относиться к нуждам и жалобам подчиненных. В главе I, артикуле 2, Морского устава Петр пишет о генерал-адмирале: «Ему надлежит к подчиненным быть, яко отцу, пещися о их доволстве, жалобы их слушать и во оных правый суд иметь. Также дела их накрепко смотреть, доброе – похвалять и награждать, а за злые – наказывать».

Та же тенденция обеспечить безопасность государства от внутренних врагов, бунтовщиков, изменников путем возможно широкого сыска и розыска сказалась в исправлении артикула 205 – о признании невиновными агентов власти в убийстве преступника в случае его сопротивления при аресте. Петр в первоначальной редакции прибавил: «Однакож сие для обыкновенных воров[746], а не чрезвычайных, яко бунтовщиков, изменников, которых убивством могут многие товарищи его покрыты быть»[747].

Артикул 194 устанавливал за утаивание, кражу государственного имущества, запись в книги меньшей суммы государственных средств повешение виновного. Петр принял эту редакцию, распространив санкцию и на свидетелей правонарушения: «Тую же казнь чинить и тем, кои, ведая про то, а не известят»[748].

Артикул 203 устанавливал наказание за «наглое» отношение к расклеенным правительственным указам. Первоначальная редакция не учитывала степени умышленности и не назначала при наличии последней более тяжелых мер наказания: «Ежели кто явно прибитые указы, повеления нарочно и нагло раздерет, отбросит или вычернит, оной тяжким денежным штрафом, жестокою тюрмою, шпицрутеном и протчим по великости преступления наказан имеет быть». Петр дифференцировал тяжесть кары в зависимости от сознательности и злой воли правонарушителя, сохранив санкцию [из] первоначального проекта только для случаев «пренебрежения», исправленного Макаровым [на] «небрежения», усилив репрессии за преступление, и [в том числе] при наличии злой воли – до высшей меры наказания: «…оной посланием на каторгу с жестоким наказанием или и смертью, а ежели пренебрежением[749], то денежным штрафом, тюрьмою, шпицрутеном и протчим по великости преступления наказан будет»[750].

Другой характер носили исправления законодателем артикулов, содержащих санкции за преступления против личности и добрых нравов.

Артикул 163 устанавливал смертную казнь путем колесования за убийство близких родственников и начальников, в том числе офицеров: «Если кто отца своего, мать, жену, дитя, брата, сестру или других сродников своих, что ему и им в родне той жениться невозможно, или началство свое или поставленного над собою офицера наглым образом умертвит, оного колесовать, а тело его на колесо положить». Петр исправил текст, ограничив круг лиц, за убийство которых была положена смертная казнь колесованием, только самыми близкими убийце по крови и законодателю по служебному их положению. В тексте были сделаны поправки: зачеркнуто «жену», прибавлено к слову «дитя» – «во младенчестве»; текст, начиная со слова «брата» и включая «над собою», зачеркнут, с установлением за убийство вычеркнутого круга лиц санкции «а за протчих – мечом». Исправленный Петром, текст читался так: «Если кто отца, матерь, дитя во младенчестве, офицера наглым образом умертвит, оного колесовать, а тело его на колесо положить, а за протчих – мечом»[751].

Интересны исправления Петра в главе XX – «О содомском грехе, о насилии и блуде». Артикул 165 устанавливал средневековую санкцию за половую связь человека с животным: «Если смешается человек со скотом и безумною тварью и учинит скверность с оною, оному надлежит отсечь голову и купно со скотиною, с которою смешался, положа в ступ[752], сжечь». Петр счел достаточным средством для обуздания порочных наклонностей только жестокое телесное наказание; он вычеркнул текст со слов «с оною» и до конца, включая «сжечь», и заменил его санкцией «оного жестоко на теле наказать»[753]. Так же трезво, без преувеличения меры взыскания, относится законодатель и к другому преступлению против природы – к мужеложству. Артикул 166 гласил: «Ежели кто отрока осквернит или муж с мужем мужеложствует, оные, яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны». После исправления Петром предыдущего артикула статья 166 устанавливала, дабы повторения и другим повадно не было, обычную для того времени меру воспитания – «оного жестоко на теле наказать». Если же при этом имело место насилие, то законодатель был беспощаден и для таких случаев прибавил: «Ежели же насилством то учинено, то смертью или вечной на галеру ссылкой наказать»[754].

Интересны также исправления Петра о насилии над женщиной в военном походе и об обычном нарушении верности семейным узам. Артикул 167 в черновой редакции устанавливал: «Если кто женский пол, старую или молодую, замужнюю или холостую, в неприятелской или дружеской земле изнасилствует и освидетельствуется, оному без всякой милости голову отсечь». Петр ввел два облегчения: первое – вычеркнул «без всякой милости» и второе – прибавил «или вечно на галеру послать по силе дела»[755]. Любопытно знать, что  понимал законодатель под условием «по силе дела», поскольку установленное насилие всегда остается насилием. Быть может, комментарием к этому исправлению Петра способно послужить его толкование «заповедям божиим»[756]. На шестую заповедь – «Не прелюбы сотвори» – Петр писал, какие грехи противны сему: «Есть от тех же, страха божия не имущих, есть от нужды, есть от велик


убрать рекламу




убрать рекламу



ого вожделения». Быть может, законодатель, сам проведший весь свой мужественный возраст в походах, имея в виду живых людей своих полков, считал необходимым произвести некоторую дифференциацию тяжести преступления в зависимости от побуждений к его совершению и других обстоятельств. Однако и здесь он был далек от снисходительности, могущей обратить армию в банды разнузданных вооруженных людей. Ведь в петровской редакции судье за удостоверенное насилие над женщиной оставался выбор только между двумя видами кары: отсечением головы или ссылкой на галеры.

Признавая уместность строгих мер для ограждения женщины во время военных действий, законодатель считал совершенно лишним теми же мерами оберегать святость брака и верность супружеским узам в условиях обычной, мирной жизни. В этом отношении весьма характерно исправление Петром артикула 169, когда он одним росчерком пера отвел меч, который по указанию средневековой церкви держало государство, как верный часовой, над семьей, охраняя целомудрие супругов. «Ежели муж женатой с женою замужнею телесно смешается и прелюбодеяние учинит, – говорила черновая редакция, – оные оба смерти достойны и имеют, без рассмотрения особ, казнены быть». Петр, чуждый ханжества и лицемерия, знавший жизнь во всех ее суровых проявлениях, писал свои законы не для бледных призраков человеческих, а для живых людей своего государства, часто оторванных от нормальных бытовых условий. Он нашел приведенную санкцию неприемлемой и исправил ее согласно своим морально-общественным воззрениям: «…оные оба наказаны да будут, по делу и вине смотря»[757].

Две строки законодательного текста Петра, введенные в закон, внесли немалое облегчение в жизнь низших сословий того времени. Привилегированные группы ни по старой, ни по новой редакции закона от суровости его не страдали. Но, например, жена матроса Ивана Степанова, Марья, которая после посылки ее мужа на службу в Ревель «жила воровски, блудно с солдатом Алексеем Сорокиным», в чем «при распросе и винилась», по новому закону была не казнена вместе со своим товарищем по несчастью, а только бита кнутом и послана на два года принудительных работ на текстильную фабрику[758]. Таких учинивших «блудное воровство», часто оторванных от семей, при Петре I, в течение двадцатидвухлетней Северной войны и при огромном государственном строительстве того времени, было немало. Их в Петербурге архимандрит Феодосий после суда в канцелярии Александро-Невского монастыря «по правилам св. апостол и богоносных отец» отрешал от мужей и посылал целыми партиями теперь уже не на казнь, а на «коломинковые заводы господину лейтенанту комиссару Белеутову»[759].

Так же как в данном случае, и в других законодательных актах Петра несколько строк, написанных им среди первоначального, не им составленного проекта, изменяли в корне предлагаемую норму. Исправления и вставки Петра стряхивали с проекта феодальный хлам, пережитки, сковывающие нормальное общественное развитие, изгоняли из него средневековую санкцию или обветшалую религиозную и общественную мораль.

Подводя итоги изучения важнейших исправлений Воинских артикулов Петром, следует констатировать, что перо законодателя в эпоху преобразований находилось в руке государственного деятеля с целым рядом передовых для своего времени принципов, с точки зрения которых он последовательно и без отклонений рассматривал все разнообразие явлений, подлежавших регулированию законом. Охрана существующего государственного порядка усилением карательных мер за всякую попытку его свержения, установление ограничения самой возможности возникновения общественных организаций и даже [устройства] собраний, особенно среди военных, защита закона от внешнего даже проявления неуважения к нему, распространение кары также и на свидетелей хищения «государственных денег», сохранение жизни политических преступников при аресте для дальнейшего розыска сообщников – с одной стороны, с другой – целый ряд смягчений в наказаниях для преступников, нарушивших законы против личности, общественной и особенно религиозной морали, добрых нравов, – вот основные черты проводимой Петром уголовной политики, сказавшиеся в исправлениях им военно-уголовного кодекса.

Из исправления Петром Воинских артикулов видно, насколько самостоятельно он подходил к каждому подготовленному по его указаниям первоначальному проекту и как важны и принципиальны бывали его исправления текста законопроекта. Эти исправления еще раз подтверждают высказанное нами ранее положение, что факт написания тем или иным лицом или учреждением первоначальной редакции закона не является еще решающим моментом в правотворческой работе над этим законом.

Другой характер носили исправления Сената представленных на его рассмотрение законопроектов. Для примера остановимся на его работе над текстом Регламента Главного магистрата[760]. Не ставя своей задачей в настоящем очерке передать полностью историю законодательной разработки текста этого весьма интересного регламента, что нами сделано в другой работе, приведем только некоторые его исправления, характерные для Сената как законосовещательного органа при Петре I.

Законопроект Регламента Главного магистрата в переводе на русский язык, как отмечено ранее, был представлен Генрихом Фиком 20 апреля 1720 года[761].

В следующем месяце, в мае, проект дважды исправлялся со стороны стиля. Эти исправления были сделаны переводчиками Петром Волковым и – второй раз – Исааком Веселовским[762]. После внешних исправлений законопроект подвергся переработке со стороны содержания в Сенате в редакции Б, без обозначения даты; в редакции В 20 июня; в редакции Г 3 июля; в редакции Д 11 и 12 августа и, наконец, в последний, пятый, раз – в редакции Е – в декабре: «…в присутствии ц[арского] в[еличества] в Сенате слушана (Инструкция. – Н. В. ) декабря 1720 г. и поправлена»[763]. Следовательно, законодательный текст Регламента вырабатывался в Сенате в течение восьми месяцев и был предметом изучения со стороны содержания пять раз.

Остановимся на некоторых, наиболее интересных исправлениях Сената.

Особенно пристальному изучению подверглась глава V первоначального проекта (глава VI редакции Е) – «Об определении магистратов». Как было уже указано, составитель первоначального проекта считал достаточным для членов магистрата, для успешного веде ния ими городских дел, наличие только высоких моральных качеств: честности, ума, благочестия и т. п. Сенат полагал необходимым установить другие признаки годности и правоспособности при определении активных и пассивных избирательных прав для жителей городов. Такими признаками, помимо личных качеств, он посчитал принадлежность к высшим городским общественным категориям. Во второй – Б – редакции он установил: «…к чему выбрать во всех городех из мещан и первостатейных – добрых, пожиточных и умных людей»[764]. В третьей – В – редакции «рукою господина обер-секретаря» Сената было сделано еще большее уточнение состава высших общественных категорий при установлении имущественного ценза для кандидатов на магистратские должности, а также и для избирателей: «…к чему выбрать во всех городех из гостей, и из гостиной сотни, и из гостиных детей, и из граждан первостатейных – добрых, пожиточных и умных людей»[765]. На этой редакции пункта 2 главы VI Сенат окончательно и остановился. Таким образом, сенаторы полагали, что благоустройство городов может быть достигнуто и поддержано только членами магистрата из высших категорий городского населения. Это свое мнение они и отразили в законе.

Соответственно с установлением имущественного ценза для членов магистрата и их избирателей, Сенат в пятой – Д – редакции установил также ограничение и для личного состава городских советов. Сообщив право участия в советах городским жителям средней категории, Сенат в то же время лишил права участия в них низшие категории городского населения – «подлых работных людей», которые «обретаются в наймах и в черных работах». «А ежели случится когда к пользе города какому быть совету, и им для того призывать из первостатейных и из средних людей добрых и умных»[766], – установил Сенат.

Столь же интересны и значительны были исправления Сената в главе IX редакции А – «О делах юстиции» (глава IX окончательной редакции – «О судах гражданских»). Сенату хорошо была известна политика Петра, проводимая им в отношении городов начиная с 1700 года. Она состояла в стремлении его всеми мерами поддержать и укрепить хиревшие русские города. Наиболее действенными условиями их роста и развития Петр считал изъятие городов из ве дения общих административных и судебных органов, установление самоуправления в городах и укрепление сословных городских властей. Указ Петра I Ратуше в 1700 году устанавливал: «В городех бояром, и воеводам, и приказным людем всех городов купецкого всякого чину людей ни в каких делех с сего великого государя указу не ведать». Далее указ наделял городские общины, освобожденные от подчинения общеобластной администрации, правом самоуправления: «А ведать их, купецких всяких чинов людей, во всяких расправных делех и в доходех тех же городов выборным бурмистром, кого выберут всем городом в бурмистры»[767]. Ту же задачу – поднять благоустройство городов путем установления специального центрального органа для управления ими – ставил Петр и через двадцать лет, при издании Регламента Главного магистрата.

Хотя к началу работы над этим регламентом и были уже преобразованы по европейскому образцу органы административного управления и созданы на новых началах судебные учреждения, тем не менее Петр продолжал считать необходимым для поддержания и усиления роста городов изъятие их и городского населения из ве дения общеадминистративных органов управления и суда. Поэтому Сенат должен был исправить проект в отношении городских судов в зависимости от этой основной линии политики Петра и в то же время согласовать его с общим судебным устройством России, только что установленным законодательными актами Петра I.

Первоначальный проект Фика не улавливал этой стороны организации городских судебных учреждений, поэтому Сенат, начиная уже с редакции Б, коренным образом перерабатывает законопроект. В первом же пункте главы IX редакции Б Сенат, устанавливая отдельные судебные инстанции во главе с обер-президентом Магистрата, независимые от общих судебных органов, чтобы «всех купеческих и ремесленных людей во всех грацких делех судом и расправою ведать (кроме криминалных)», счел нужным обосновать изменение положений проекта ссылкой на указ царя. «Понеже купецкие и ремесленные тяглые люди во всех городех обретаются не токмо в каком призрении, но паче от всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего купечество весьма умалилося, и уже то есть не без важного государственного вреда» – так мотивировал Сенат отступление новой редакции Регламента Главного магистрата от текста первоначального проекта.

Однако, устанавливая отдельный суд Магистрата, Сенат счел нужным предписать обер-президенту в отправлении судебных действий и при решении дел держаться крепко норм Соборного уложения. В данном случае, как и во многих других, Сенат, не вполне сочувствуя новаторским тенденциям царя и поневоле участвуя в законодательном установлении новых норм, порядков и должностей, неизменно придерживался верного и надежного маяка – Соборного уложения.

В следующих редакциях Сенат продолжал уточнять установленные им в редакции Б общие положения. В редакции Г он расширил компетенцию городских судов включением в их ве дение и дел криминальных – «татиных[768], разбойных и убивственных (кроме великих государственных дел)», установил инстанции городских судов и судов смешанных – Магистрата и общих судебных органов – при разбирательстве дел, в которых сторонами являлись, кроме горожан, «люди других чинов»[769]. В редакции Д Сенат пополнил главу IX нормой об обязательном утверждении смертного приговора городских судов обер-президентом Магистрата[770]. Наконец, в редакции Е установил, кому быть президентом в смешанных судах при челобитьях купеческих и «других чинов людей»[771]. Таким образом в Сенате в несколько приемов была заново написана вся глава IX – «O судах гражданских» – в соответствии с политикой Петра в отношении городов.

Такую же значительную переработку претерпела и глава XIII редакции А – «О военном деле»[772]. В третьей – В – редакции она была написана вновь на двух вставных листах[773] и озаглавлена «О выборе в городех квартирмейстеров и об отводе квартир». По первоначальному проекту основные функции обер-президента Магистрата в вопросе об отводе квартир были весьма ограниченными: не имея дела до «гварнизона и солдатских квартир», обер-президент Магистрата только следит за возможными утеснениями и злоупотреблениями размещенных в городе войск и подает письменное сообщение о замеченных случаях обид и грабительств обер-фискалу Сената. Последний и возбуждает дело против нарушителей установленных порядков. Другой обязанностью обер-президента по проекту являлось наблюдение за торговлей и пресечение торгов и промыслов военных людей и «маркетентов», не состоящих гражданами данного города, в котором размещена военная часть. В этом случае полное содействие должны были оказывать обер-президенту губернаторы.

В редакции, составленной Сенатом, глава XIII содержала целый ряд норм, конкретных, содействовавших установлению порядка и организации при наложении на города новой тяжелой повинности, состоявшей в расквартировании войск среди городского населения. Вот наиболее важные из них. Самое распределение войска по городам должно происходить в Военной [коллегии] и Камер-коллегии по согласованию с обер-президентом Главного магистрата. Последний у себя в канцелярии определяет пределы и возможности размещения войск в отдельных городах, принимает меры по предварительной подготовке к расквартированию для постоя войск, сносится с указанными коллегиями в случае переобременения отдельных городов солдатскими квартирами. Кроме того, обер-президент наблюдает – через специально избираемых в городах квартирмейстеров – за посильностью для города размещения положенного на него количества войск, за отношением военных людей к горожанам. В следующих пунктах Сенат точно установил меры к пресечению возможных злоупотреблений со стороны военных властей и указал обязанности обер-президента по обеспечению законных их требований и по защите городского населения в случае злоупотреблений военных властей. Наконец, также в точном соответствии с установленными ранее нормами, Сенат разрешал вопрос об ограничении торговли военных людей и находившихся при войсках «маркетентов» – полковых харчевников – применительно к положению беломестцев русских городов.

В результате законопроект в редакции Сената давал полное определение прав и обязанностей обер-президента Магистрата при размещении войск по городам. Функции его [т. е. обер-президента] при этом, как можно видеть, были разнообразны: они состояли в составлении совместно с другими заинтересованными центральными учреждениями плана расквартирования войск по городам, в наблюдении за выполнением городским населением этой повинности, в искоренении злоупотреблений, обид и грабительств со стороны военных властей и отдельных солдат, в защите торгово-промышленных интересов населения посадов от посягательств военных людей и полковых харчевников.

Все перечисленные функции обер-президента Главного магистрата, по постановлению Сената, должны были служить основной задаче – ограждения городов от разорения: «…чтоб в каждом городе грацкие[774] люди несносными постои отягощены и от того б в торгах и в промыслах помешательства не было, и тем в казенных платежах отговорки не имели».

С той же целью Сенат установил и другое весьма важное ограждение городской общины, содействовавшее обереганию ее от распыления. В пятой – Д – редакции Сенат, в точном соответствии с политикой прикрепления к службе и тяглу, проводимой Петром I в отношении всех общественных категорий, начиная с дворянства и кончая крепостными крестьянами, ввел главу IV – «О собирании выбылых из слобод»[775]. В ней рукою обер-секретаря Сената написана чрезвычайно характерная для социальной и финансовой политики Петра I норма о возвращении всех тех «купеческих и ремесленных людей, которые, не похотя с посадскими служить и податей платить, вышли из слобод каким-нибудь образы и подлоги в разные чины, и во крестьянство, и в закладчики и якобы за долги отданы, и о записи их в те же слободы и в тягло».

Вводя в Регламент изложенное постановление, Сенат исходил из тех же норм, которые вырабатывались им одновременно вследствие указа Петра «О беглых» от 9 февраля 1720 года – об укреплении крестьян за помещиками, о праве сыска беглых, об ответственности за удерживание у себя чужих крестьян и прочем. К тому же Сенат и в данном случае вводил норму, вытекавшую из ранее изданного указа Петра об ограничении свободного перехода жителей городов. Еще в 1713 году, 18 декабря, Петр в указе Сенату предписал выработать целый ряд законов, в числе которых под номером третьим содержалось повеление: «Чтоб без писем не переходить из города в город»[776].

На сделанном анализе сравнительно небольшого количества глав Регламента мы и закончим изучение исправлений [со стороны] Сената. Как можно наблюдать, сенаторы весьма серьезно отнеслись к своей задаче, в результате чего и выработали на основе первоначального проекта закон, вполне отвечавший задачам и приемам проводимой тогда Петром I политики в отношении городов. По нескольку раз Сенат возвращался к обсуждению одной и той же главы. Поэтому его пометку к пунктам 12–14 главы VI, «Об определении магистратов»: «Слушать и рассуждать еще сей пункт»[777] – нужно считать обычным приемом Сената, так же как и самого Петра. В затруднительных случаях при обсуждении Регламента Главного магистрата Сенат также выносил постановление «Доложить», например при определении категорий – «частей» – городов при их классификации[778], при определении состава городских советов[779] и т. д.

Изучение работы Сената над текстами других законопроектов вскрывает те же типичные черты его правотворчества, которые можно формулировать в следующих положениях. Сенат, в общем мало склонный к новаторству, тем не менее был призван Петром I к установлению и проведению крупных реформ царя – как путем законодательства, так и практически, при осуществлении их в жизни. Будучи законосовещательным органом и высшим административным учреждением, он волей, а иногда и неволей выполнял возложенные на него функции. В своей правотворческой работе Сенат получал основные установки в указах царя, в устных его высказываниях во время сенатских заседаний или в самом проекте закона; разрабатывал все подробности законопроекта; увязывал и согласовывал его с ранее установленными административными порядками и законодательными актами, например с Соборным уложением, и делал его русским законом, написанным для русских людей. Это была большая правотворческая работа, необходимая для придания реформам Петра действенности и приемлемости и обеспечившая в значительной степени их жизненность и воздействие издаваемых законодательных актов на общественные отношения.

До сего времени мы рассматривали выработку проекта с идейной его стороны, со стороны содержания важнейших его статей, и сравнительно мало останавливались на ходе законодательной работы во времени, со всеми привходящими и сопутствующими условиями, на динамике законодательной работы.

Для освещения этой стороны законодательства Петра I приведем отрывок из нашего неопубликованного исследования «Разыскания о законодательных актах Петра Великого», из главы о ходе законодательной работы над Табелью о рангах[780].

Специальная комиссия для выработки Табели о рангах, располагая богатейшим собранием иностранных табелей, имея под руками списки старинных московских придворных и существовавших тогда гражданских должностей, составила в конце 1720 года или к началу 1721-го проект Табели о рангах в тринадцать степеней придворных и гражданских чинов, причем в основание были положены придворные должности. К Табели тогда же были приложены «Пункты» на немецком языке с переводом на русский. Этот первоначальный проект Табели и «Пунктов» следует признать за первую – А – редакцию закона.

Проект в начале 1721 года попадает в Кабинет его величества, в руки Петра I. Работа над проектом в Кабинете, ведущаяся лично Петром, – это вторая стадия работы. Она состояла в том, что Петр просмотрел «Пункты» и исправил их; это было 16 января 1721 года, так как этой датой помечен собственноручный указ Петра о том, что «все обер-офицеры, которые произошли не из дворянства, оные и их потомки – суть дворяня»[781], вошедший как глава XIV во вторую – Б – редакцию «Пунктов». Текст этой, второй редакции находится среди дел Кабинета Петра Великого[782]. В основании редакции Б лежал текст первой редакции в переводе Келлермана с некоторыми сокращениями и выпусками. Например, опущены такие выражения в начале «Пунктов»: «мнится, что… прибавлены быть могут», а также все заключительное замечание: «Сие есть наше всепокорнейшее мнение» и т. д. Просмотр «Пунктов» Петром изменил некоторые главы как по содержанию, так и стилистически, например начало «Пунктов». Вместо текста, не подходящего для русского закона, – «По примеру других учреждений рангов следующие Пункты к вышеписанному прибавлены» – Петр написал новый: «Ко учрежденной вышеобъявленной Табели рангов прилагаются сии Пункты…»[783] В редакции Петра нет уже ссылки на примеры рангов европейских государств, ненужной и неубедительной в русском законе. В основном, принципиальном проект остался без изменений.

При анализе первоначальных проектов, приемов их составления мы уже имели повод остановиться на выяснении происхождения некоторых норм и тогда же высказали наблюдение, что основные положения, изложенные в них, не были заново внесены в русские служебные отношения, но уже ранее были установлены сепаратными указами Петра I и проводились на практике в государственной службе задолго до составления первоначального проекта Табели. В ней самой они были формулированы, несомненно, в согласии с действовавшими тогда законами и в зависимости от тех первоначальных указаний, которые члены комиссии получили как от самого Петра, так и от его помощников, знакомых с порядками русской государственной службы и служебными отношениями.

Дня через три после исправления «Пунктов» Петром же было рассмотрено «Объявление о рангах», составленное комиссией. Дата устанавливается пометкой, имеющейся на сделанном Петром наброске о рангах военно-сухопутных чинов с параллельным обозначением соответствовавших им чинов гражданских: «Сие писано в 19[‐й] день генваря 1721 году и отдано того ж числа»[784]. Этот набросок весьма интересен в том отношении, что он показывает личный взгляд Петра на бо льшую значимость и важность государственной службы по сравнению с придворной. Петр положил в основание «градуса» чинов Табели не придворную службу и не чины придворные, наиболее близкие всякому монарху, а службу государственную, чины военные. Мало того, когда ему был представлен Макаровым набросок рангов придворных чинов, то первый придворный чин, обер-маршалк, получил от Петра ранг не первого класса, наряду с первым военным, фельдмаршалом, а второй. На Табели Петр сделал пометку против чина обер-маршалка: «Против тайных советников действителных»[785]. В дальнейшем, также лично Петром, было сделано сопоставление сравнительного достоинства чинов военно-сухопутной и морской службы. Эта сравнительная табель, писанная его рукою, находится в Кабинете Петра Великого[786]. На ней точной даты нет и только имеется пометка секретарской рукою: «1721 год». При просмотре Петром списка придворных чинов им было сделано еще одно важное исправление, касавшееся должности обер-герольдмейстера. Эта должность была помещена среди придворных чинов; здесь она была зачеркнута Петром и перенесена в список чинов общегражданских. Это обстоятельство показывает, что должности герольдмейстера Петр приписывал функции не исключительно геральдические, а общегосударственные – по надзору за службой дворян и по ее организации.

После указанных исправлений, на основании первоначального наброска Табели, доставленного комиссией, а также написанных вновь «градусов военных, сухопутных и морских чинов», можно было уже составить новый проект Табели чинов всех ведомств. При этом следует отметить, что классификация чинов гражданских была произведена Петром на основании доставленного комиссией списка «Объявления о рангах». Против каждого военного чина Петр проставил в цифрах гражданские должности из «Объявления о рангах», например «г[енерал] – ф[ельд]маршал – (нет. – Н. В. ); генералы – президенты от колегей; г[енерал-]лейтенанты – 1, 2, 3, 4; брегадиры – 9, 10, 11» и т. д.[787]

К 20 января был уже составлен список полной Табели, который еще раз был исправлен Петром[788]. Дата устанавливается пометкой на Табели: «Чернено[789] в 20[‐й] день генваря 1721 года и отдано того ж числа».

К 1 февраля того же года была приготовлена вторая редакция Табели. Она имеет два списка: черновой[790] и несколько беловых. В черновом тексте следует отметить произведенное Петром дальнейшее понижение чинов придворных в общей лестнице должностей; например, первый придворный чин, обер-маршал, отнесен к четвертому классу, а обер-камергер, второй придворный чин, – к шестому. В то же время чины гвардии и артиллерии в собственноручной приписке Петра к Табели поставлены были классом выше одноименных чинов других родов военной службы.

Текст второй редакции Табели в беловом списке был подписан Петром в 1-й день февраля 1721 года в «Питербурхе» и сопровожден характерным его распоряжением: «Сие не публиковать и не печатать до сентября месяца, дабы еще осмотреться, ежели что переменить, прибавить или убавить». Эта резолюция Петра продолжена рукою Макарова: «О чем надлежит в Сенате во время сей отсрочки думать, так ли быть всем чинам или которые переменить и как. И свое мнение к сентябрю изготовить». Приведенное дополнительное распоряжение Петра было датировано им самим 12 февраля того же, 1721 года с припиской: «Учинить по сему»[791].

Такие же списки с подобной же резолюцией были посланы в обе военные коллегии, Сухопутную и Адмиралтейскую[792]. [Кроме того,] при проекте Табели в обе военные коллегии были посланы [и] списки с важнейших табелей западноевропейских государств, именно: Франции, Англии, Дании, Пруссии, Швеции[793]. На подлинных «рангах» были сделаны пометки: «С сего послан список в Военную колегию»[794]. Самые же «ранги» были пересланы в Сенат 22 августа 1721 года для более детального ознакомления сенаторов с вопросом. Там с некоторых документов в октябре были сняты копии с пометками на подлинных экземплярах: «Списано в Сенате октября 4[‐го], 1721[‐го]». После предварительной подготовки сенаторы обсудили как самую Табель, так и «Пункты». Свои замечания они изложили в записке, которая была переслана в Кабинет[795]. Туда же были направлены замечания [от] Военной коллегии[796] и Адмиралтейской[797]. В конце 1721 года, [а] именно 5 декабря, Сенат вносит на высочайшее усмотрение доклад, пункт 5: «По мнениям сенатским и коллежским о рангах и по приложенным пунктам о местах»[798]. Таким образом, Табель уже приближалась к окончательной стадии выработки.

В то же время в Кабинете шла дальнейшая работа над Табелью, шло формулирование намерений законодателя, стремившегося к привлечению русского общества на службу государству. Установленные в этот период нормы сообщили Табели по существу характер кодекса, воспитывавшего и побуждавшего русских людей, нуждавшихся еще в мерах поощрения и принуждения, к получению образования. В этом отношении особенного внимания заслуживает законодательная работа над главой XIV окончательной редакции «Пунктов» к Табели и над сепаратным указом, датированным в окончательной – Г – редакции 7 марта 1721 года, – «О выслуге чинов указными годами»[799]. Начало разработки этого указа – А-редакции – следует отнести к 19 февраля 1721 года[800]. В связи с работой над этим законом нужно рассматривать [и] представленную Петру записку, рассуждение камеррата Фика, поданное в Иностранную коллегию под заглавием «Реляция, каким образом молодые графы, бароны и шляхтичи в Швеции к государственным службам воспитаны и потом употреблены бывают» – «Relation aúf wasz erzt die jungen Grafen, Barons und Edelleúte in Schweden zú des Reiches Dien


убрать рекламу




убрать рекламу



sten erzogen únd hernagen empoyret werden»[801].

В начале 1722 года, [а] именно 8 января, Сенат слушал «Пункты» к учиненной Табели. При этом протокольная запись особенно отмечает обсуждение мнения Коллегии иностранных дел «о произвождении и о поступке шляхетских детей». В протоколе значится: «И то мнение исправя, приказали изготовить к докладу ц[арскому] в[еличеству]»[802]. Через два дня, 10 января, обсуждался специальный вопрос, нашедший окончательную формулировку в главах XVII и XVIII последней редакции: «По учиненному Табелю о рангах, кто до коего ранга дойдет, и их чины имеют им быть до смерти или до извинения какого»[803]. Кроме того, от этого чтения законопроекта осталась новая формулировка главы XIV, написанной собственноручно Петром во второй – Б – редакции «Пунктов» к Табели. В последней, третьей – В – редакции это глава XV: «О воинских чинах, дослужившихся до обер-офицерства»[804].

В тот же день была составлена новая редакция первых семи классов Табели. К этому времени Петром собственноручно был написан титул Табели с установлением принципа старшинства среди должностей одного и того же класса: «Ранги чинам воинским, статским и придворным, которые в котором классе чины и которые в одном классе, те имеют по старшинству времени вступления в чин между собою, однакож воинские выше протчих, хотя б и старее кто в том классе пожалован был»[805]. Этот титул, стилистически выправленный Макаровым, на том же листе – «Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных» – вошел в окончательный текст закона. С этим же титулом Табель появляется в списке рангов первых семи классов от того же числа. Список был составлен также в Сенате, в Преображенском, на Генеральном дворе и имел резолюцию Петра: «Сим рангам быть так, а протчим, которые ниже, разобрать в Сенате с членами Воинской колегии и предложить мне»[806]. 13 января в дополнение к резолюции Петра были указаны и лица для дальнейшей работы над законопроектом: «Кабинет-секретарь Макаров объявил, что е[го] им[ператорское] в[еличество] указал двум персонам из Сената и двум же из воинских докончить Табель о рангах»[807]. Комиссия в намеченном составе на другой же день, 14 января, собралась в Сенате; персонально она состояла из следующих лиц: сенаторов – канцлера графа Головкина и графа Брюса и военных – генерал-майоров Матюшкина и Дмитриева-Мамонова; «…и сочиняли Табель о рангах»[808]. «Протчие господа Сената отсутствовали и были в Столовой палате и смотрели и разбирали дворян»[809]. В том же составе комиссия работала и 15 января. 16 января законопроект слушался в Сенате. 17 января учреждена была особая должность герольдмейстера – в отмену особой комиссии «к розыску каждого чина и герба», обещанной первыми редакциями «Пунктов» к Табели (глава XIII). Около этого времени был набросан Петром и черновой проект «Инструкции герольдмейстеру»[810]. В связи с установлением особой должности [была] изменена редакция главы XVI, вошедшая в закон.

19 января в Сенате снова обсуждались – в присутствии Петра – Табель и «Пункты» к ней, а также «Инструкция герольдмейстеру»[811]. Тогда же был специально поставлен вопрос о гербах: «По разговоре о гербах, где и для чего кому даваны, во пример сыскать и выписать из латинских и из польских книг и объявить в Сенате». Поручено было сделать такое предварительное изучение сенаторам Мусину-Пушкину и Брюсу[812]. Графом же Брюсом 25 января был внесен список чинов по Берг-коллегии, вошедший в Табель уже после ее утверждения[813].

Подписаны Петром I Табель и «Пункты» были 24 января 1722 года – по отдельности, в Преображенском[814].

Наконец 2 февраля на заседании Сената в Преображенском Петр объявил печатные Табель и «Пункты» «и… указал оной Табель и Пункты публиковать»[815].

Такой длинный путь прошла Табель. Начатая по повелению Петра в конце 1718 года, она была составлена в комиссии при Коллегии иностранных дел в 1720 году, обсуждалась в Кабинете, в Сенате, в военных коллегиях; просмотренная, исправленная и дополненная много раз, она является результатом большой и внимательной работы законодательного и законосовещательных органов, располагавших, как в начале работы, так и в процессе ее, исчерпывающими источниками западноевропейского государственного права.

Такая же долгая и внимательная правотворческая работа имела место при Петре I не только над четырьмя изученными нами в настоящей главе проектами, но и над всеми крупными и важными законодательными актами его царствования. В древлехранилищах СССР, и особенно в Кабинете Петра Великого в Москве, а также в бывшем Сенатском архиве в Ленинграде, сохранился почти исчерпывающий материал для восстановления подробной документальной истории законодательной выработки текста его [Петра] важнейших государственных актов. Этот материал более двухсот лет ждет своего опубликования, и отсутствие его в качестве первейшего источника наших научных сведений о Петре I и его реформе печальным образом сказывалось и сказывается еще и в настоящее время. Неимение под руками у русских историков полного, восстановленного со всеми особенностями дипломатики издания законодательных актов Петра было причиной весьма крупных ошибочных мнений в исторической науке о петровской реформе и о самом реформаторе. Эта невыявленность главнейших архивных источников, недостаточность документальных материалов в распоряжении ученых были основанием больших споров по поводу вопросов, которые по сути являются бесспорными, очевидными.

В настоящее время, в результате многолетних поисков в архивах, материалы, относящиеся к правотворчеству Петра I, нами разысканы, изучены и история законодательных текстов, за малыми исключениями, полностью восстановлена и обработана для публикации в четырех крупных томах. Надеясь на скорое их появление в свет полностью взамен монументального, пока единственного и в значительной мере устаревшего издания времени императора Николая I – ПСЗ 1830 года, – считаем лишним перечисление здесь многочисленных редакций отдельных законодательных актов Петра I. Отметим только, что, по нашему счету, «Должность Сената» имела шесть последовательных редакций, «Должность генерала-прокурора» – также шесть, «Должность прокурора Адмиралтейской коллегии» – три, «Объявление и указ е[го] в[еличества] в народ о челобитчиках» – шесть, указ «О форме суда» – четыре, Регламент Главного магистрата – шесть, Генеральный регламент – двенадцать и т. д. В «Археографическом введении» к т[ому] I «Законодательных актов Петра I», изданному в 1945 году Институтом права Академии наук СССР[816], нами приведены правила и приемы издания столь сложного материала, которые дают возможность восстановить все стадии и характерные черты петровского законодательства, этого исключительного явления в истории Русского государства и в развитии правосознания русского общества. Эти правила и приемы были положены в основание [работы] при подготовке указанного археографического труда.

Изложенные выше наблюдения над выработкой законов, подготовленные нами «Законодательные акты Петра Великого», а также фотокопии собственноручных писаний Петра I, составляющие основное содержание настоящего труда, приводят к выводам, не согласным с общепринятыми в русской историографии суждениями о правотворческих приемах Петра I. Из указанных источников видно, что работа в стадии «экзаминации» закона была продолжительной, серьезной, [такой,] при которой от ее участников требовались необходимые для государственных деятелей качества: размах и самостоятельность государственной мысли, знание русской действительности и предшествовавшего законодательства, а также осведомленность в иностранных законодательных источниках. Законопроект много раз прочитывался, изучался, обсуждался, в нужных случаях – с привлечением специалистов (своих, русских, а также иноземцев – со справками из иностранных законодательств и об иноземных порядках), и наконец откладывался на продолжительные сроки для окончательного обсуждения и утверждения.

Наши наблюдения над ходом законодательной работы со всей категоричностью требуют пересмотра существующих общепринятых суждений о приемах правотворчества и в некоторых случаях и о самой реформе Петра I. В частности, должны быть отвергнуты суждения В. О. Ключевского о привычке Петра I «импровизировать закон», о необдуманности отдельных реформаторских его шагов: «Сие сначала не осмотря учинено»[817], а также утверждения его учеников: П. Н. Милюкова – о том, что «сам царь и его правительство ‹…› не только не решали вопросов, но даже вряд ли их ставили»[818], и М. М. Богословского – о хаотичности, бессистемности, ошибках, противоречиях и т. п. в законодательстве Петра Великого[819].

К сожалению, суждения профессоров Ключевского и Милюкова перешли и в современную историографию. Сложившаяся в значительной степени под влиянием университетских чтений В. О. Ключевского и исследования П. Н. Милюкова концепция М. Н. Покровского, доведенная до крайности в его обзоре русской истории (том II), до сих пор не нашла надлежащего разбора, несмотря на появление в свет обширной книги об исторических воззрениях этого ученого, изданной Институтом истории Академии наук СССР (М., 1939)[820]. Взгляды Ключевского и его учеников, Милюкова и Покровского, также не встретили должной компетентной критики в недавно появившемся учебнике «История СССР» для вузов, главным образом вследствие незнакомства с нашими богатейшими архивными фондами и трудности прочтения собственноручных писаний Петра I.

Подведем итоги.

1. Важнейшей стадией правотворческой работы в законодательстве Петра I являлось обсуждение и исправление законопроекта, «экзаминация» закона. Эта стадия, как и предшествовавшие моменты законодательного процесса, также нашла свое отражение во многих указах Петра, в многочисленных исправлениях текста первоначального проекта, в докладных записках, справках, доставленных осведомленными людьми, и т. д.

2. В собственноручных писаниях Петра, содержавших его распоряжения о составлении проектов законов, обычно давались и указания приемов и этапов дальнейшей законодательной работы. Обычными этапами были: обсуждение законопроекта в Сенате, составление им предварительного мнения о проекте и об отдельных его частях, доклад царю и, наконец, обсуждение и окончательное решение вопроса в Сенате или Кабинете е[го] в[еличества], в присутствии царя.

3. При обсуждении некоторых законов проекты их иногда посылались из Сената или Кабинета е[го] в[еличества] в государственные коллегии, круг дел которых затрагивался данными законами, – для ознакомления и представления [коллегиями] своего мнения; также к дополнительной работе над проектом иногда приглашались для консультации осведомленные лица из русских и иноземцев.

4. Рассмотрение законопроекта в Сенате и Кабинете е[го] в[еличества] в присутствии сенаторов не было моментом формальным, обязательным в силу каких-либо основных законов или старого московского обычая, а являлось серьезным деловым актом, вытекавшим из существа дела, из стремлений Петра проверить целесообразность предпринимаемого шага, разработать необходимые детали и согласовать вновь издаваемый закон с ранее опубликованными законодательными актами.

5. Результаты рассмотрения законопроекта в Сенате или Кабинете царя, исправления и дополнения его, «ремарки», обычно писались по тексту обсуждаемого проекта самим Петром или обер-секретарем Сената. В сравнительно редких случаях к проекту прибавлялись отдельные листы, содержавшие дополнения и изменения текста законопроекта, сделанные в государственных коллегиях или отдельными консультантами. Такие ремарки, при отсутствии протокольных записей обсуждения законопроектов, являются особенно ценными свидетельствами для изучения хода и направления правотворческой работы при Петре I.

6. Выработка законодательных актов в эпоху Петра, несмотря на огромное их количество, не была спешной и торопливой. Законодательная работа над отдельными актами продолжалась не только месяцами, но и годами. Сроки обсуждения и окончательной выработки законов всегда определялись самим Петром. В правотворческой работе царь и его Сенат придерживались правила: «дабы еще осмотреться, ежели что переменить, прибавить или убавить», еще и еще раз вернуться к обсуждению вопроса.

7. Вследствие неизменного проведения Петром правотворческого приема «еще думать сей факт» законодательные его акты всегда имеют большое количество последовательных редакций. Каждое чтение и обсуждение закона оставляло след в виде отдельного варианта. Таких последовательных редакций – вариантов важнейшие законы Петра имеют, как правило, до шести, некоторые – меньше, но не менее трех, а Генеральный регламент, ввиду огромного его значения, имел двенадцать таких редакций.

8. Наиболее важные законодательные акты Петра, имевшие, по его выражению, генеральное значение, «решительные», были не только написаны, но и исправлены во всех последовательных редакциях исключительно рукою самого царя, например: «Должность генерала-прокурора», «Должность прокурора Адмиралтейской коллегии», указ «О крепком хранении прав гражданских», указ о сохранении внешнего порядка в государственных учреждениях (пять редакций), указ «О форме суда» (четыре редакции) и прочие. Таким образом, эти и многие другие законодательные акты являются всецело плодом правотворчества самого Петра.

9. При исправлении Петром законопроектов, написанных в государственных коллегиях, а также отдельными лицами, отчетливо вырисовываются те же черты, что и при составлении им лично первоначального проекта закона, – прежде всего, наличие основных, руководящих идей, проходящих через весь закон, с начала и до конца. Эти его идеи всегда были просты, жизненны, прогрессивны и потому плодотворны. При свете их Петр рассматривал все разнообразие жизненных явлений, подлежавших регулированию законом, и устанавливал нормы, обеспечивавшие возможность их [этих основных идей] развития.

10. Такими руководящими идеями Петра были [следующие положения]: государство и его учреждения должны служить общему благу и иметь основанием право, закон, обязательный для всех; неисполнение закона, злоупотребление им, пренебрежение государственными интересами являются тягчайшими преступлениями; каждое преступление против установленного закона должно встречать неумолимую кару со стороны государственной власти; государственные учреждения при точном разграничении дел и установлении инстанций должны действовать безволокитно, на основании уставов и регламентов; исполнение своего долга и труд являются обязанностью каждого; тунеядство – преступление; знатность лица определяется не рождением, а заслугами его перед государством и годностью на служебном поприще, а также образованием; промышленность и торговля должны быть предметом постоянных забот со стороны государственной власти; одним из средств к поднятию этих отраслей должно служить установление органов самоуправления в городах; «поселяне суть артерии государства ‹…› чего ради надлежит оных беречь и не отягчать чрез меру»; представители церковных властей не должны вмешиваться в дела гражданского управления; имущества церкви должны употребляться не на прокормление тунеядцев, а для служения обществу и т. д.

11. Сенат, участвуя в правотворчестве Петра как орган законосовещательный, наоборот, придерживался охранительных тенденций, особенно при установлении законов, затрагивавших крепостные отношения, вотчинную юстицию, а также право участия представителей общественных классов в органах самоуправления. Придерживаясь такого направления, Сенат исправлял проекты, написанные иноземцами, разрабатывал детали будущего закона, переданного царем на его [Сената] рассмотрение, согласовывал его [будущий закон] с ранее установленными административными порядками и действовавшими законодательными актами. Этой стороной своей работы Сенат если и не прокладывал новых путей и не устанавливал новых порядков, то, во всяком случае, оказывал значительное содействие законодательным мероприятиям Петра, придавая им черты большей проработанности, делая их более способными действенно влиять на общественную жизнь.

12. Одним из приемов законодательной работы Сената было представление докладов царю по поводу тех законодательных предположений, которые или были вовсе неприемлемы для Сената, или не вызывали его полного одобрения. Разрешение Петром подобных вопросов при докладе следовало обычно после ознакомления царя с мнением Сената.

13. Окончательная редакция значительного количества законов, таким образом, была плодом творчества не отдельного лица или учреждения, а являлась результатом многократного совместного обсуждения и исправления их [законов] несколькими органами: законодательным и законосовещательными. И тем не менее как весь закон в целом, так и отдельные его нормы входили в жизнь только после тщательной оценки и одобрения их Петром I.

14. Несмотря на то что в распоряжениях Петра содержались определенные указания на шведские и другие иностранные законы как на основной источник при выработке многих русских законопроектов и несмотря на составление некоторых проектов законов иноземцами, тем не менее законодательные акты Петра I в окончательной редакции становились вполне русскими, национальными законами. Они соответствовали «ситуации сего государства», в них по-своему ставились задачи и цели, вытекавшие из потребностей тогдашней России, рекомендовались и проводились приемы и средства к осуществлению их [этих задач и целей], соответствовавшие характеру и культурному уровню русских людей того времени.

Глава VI

Утверждение закона и публикация его

 Сделать закладку на этом месте книги

После долгой и серьезной работы над проектами законов они обычно поступали на утверждение верховной власти. Подготовка законопроекта к подписанию имела место или в Кабинете Петра I, или в Сенате – в зависимости от того, где разрабатывался законопроект.

Изучение архивных материалов обнаруживает, что и к этой стадии правотворчества законодатель был внимателен, так что и этот момент не был только формальным актом. При подписании закона Петр обыкновенно прочитывал его в последний раз и часто делал дополнения, уточнения, а иногда приводил новые обоснования. Исключением в этом отношении не являлись даже и те законы, над которыми ранее велась продолжительная работа. Укажем на примеры подобных исправлений белового текста: в «Должности генерала-прокурора», в главе X редакции Е[821]; в Регламенте Мануфактур-коллегии, глава XXIII[822]; в «Пунктах» к Табели о рангах, главы XII, XIV и XV[823]; в «Инструкции вальдмейстеру», главы III, VI, VIII и X[824]; в «Инструкции герольдмейстеру», глава II[825].

Эти дополнения и вставки Петра были иногда весьма принципиальны. Например, в Уставе от 5 февраля 1722 года об изменении порядка наследования императорского престола в России, в пункте 5, в текст, переписанный писцом: «Чего для за благо рассудили мы сей Устав учинить, дабы сие было всегда в воли правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство», Петр прибавил: «…и определенному, видя какое непотребство, паки отменить»[826]. В указе об установлении Духовной коллегии к тексту: «Того ради образом прежних, как в Ветхом, так и в Новом завете, благочестивых царей, восприяв попечение о исправлении чина духовного, а не видя лутчего к тому способа, паче соборного правительства, уставляем Духовную колегию» – Петр собственноручно прибавил в обоснование: «Понеже в единой персоне не без страсти бывает, к тому же не наследственная власть, того ради вятше не брегут»[827].

Кроме дополнений и обоснований, Петр на подписываемых им актах иногда делал распоряжения о способах публикования закона, о сроках введения его в жизнь, о внесении вновь публикуемого указа в систему ранее изданных законов, о надзоре за исполнением устанавливаемого закона, давал определение объема его применения и прочее.

Приведем примеры таких распоряжений, написанных как на издаваемых вновь актах, так и на сопроводительных к ним указах.

В марте 1714 года Петр подписал указ о разделении движимых и недвижимых имений и сопроводил его отдельным, специальным указом, адресованным «господам губернаторам», – о рассылке указа, о прибитии печатных его экземпляров у церквей и о содержании «в великом осмотрении» пункта 16 указа, чтобы не дать возможности ябедникам «своими вымыслы» и этот важный указ испортить[828].

Посылая из Данцига[829] сенаторам утвержденную им «книгу Воинский устав» в марте 1716 года, Петр вслед направляет им же 10 апреля указ[830], в котором определяет способы публикования закона, в частности напечатание его в количестве тысячи экземпляров на русском языке и трехсот – на [русском и] немецком для иноземцев, служивших в русской армии. Это распоряжение Петра, а также и черновые материалы, относящиеся к законодательной работе над Воинским уставом и сохранившиеся в большом количестве в 37-й книге I отделения Кабинета Петра Великого, разрешают спор в нашей исторической литературе о том, на каком языке вырабатывался Воинский устав – на русском или на немецком. Судя по архивным источникам[831], Воинский устав, этот первый крупнейший законодательный акт Петра I, вырабатывался им на русском языке и в окончательной редакции, в беловом тексте, был подписан Петром «в Данцихе» 31 марта 1716 года также на русском языке. Подлинный экземпляр Воинского устава – с подписью Петра, единственный подлинный текст, – до 1917 года хранился в Петрограде, в Библиотеке Генерального штаба; после революции был передан в Библиотеку РККА[832] и в настоящее время, вместе с другими рукописями названной библиотеки, хранится в Московской публичной библиотеке имени Ленина[833]. Там же находится черновой список Воинских артикулов с весьма важными поправками Петра[834]. Колебания исследователей в вопросе о языке законодательной выработки Устава воинского возникли вследствие его напечатания в томе V, № 3006, ПСЗ на русском и немецком языках. Ознакомление с подлинными материалами, с которых печатался в указанном издании Устав, в фонде Архива бывшего Государственного совета (Кодификационный отдел) в Ленинграде обнаруживает, что печатание в ПСЗ производилось без предварительных архивных разысканий – с печатного экземпляра «Воинского Устава с Артикулом Военным» на русском и немецком языках, на титульной странице которого обозначено: «Печатан при Императорской Академии наук 1748 года»[835].

В сопроводительном указе Петра I «господам Сенату» был определен объем действия и приложения Воинского устава: «И понеже оной, хотя основанием воинских людей, однакож касается и до всех правителей земских (как из оного сами усмотрите), того для, когда напечатают, то разошлите по препорции во все корпосы войск наших, также и по губерниям и по канцеляриям, дабы неведением никто не отговаривался»[836]. Такое же распоряжение о доведении издаваемого закона до сведения населения всего государства Петр положил на беловом экземпляре «Указа о фискалах»: «Сей указ напечатать и послать по губерниям во все государство»[837].

В утверждаемом законе иногда содержались специальные распоряжения царя о сроке введения в действие [этого] публикуемого закона, например в указе «О форме суда» от 5 ноября 1723 года: «Суды по сей форме начать судить с приходящего 1724 году с начала»[838]. Исправив последнюю, шестую – Е – редакцию Регламента Главного магистрата 16 декабря 1720 года, Петр тогда же написал собственной рукой указ о немедленном учреждении магистрата в Петербурге на основании законченного выработкой Регламента: «Учинить немедленно форму правления магистрата здешнего города»[839].

При подписании закона Петр иногда указывал место его в системе ранее изданных законов. Особенно часто такие определения относились к сепаратным указам. Так, подписывая указ о сохранении внешнего порядка и чинности служащими в государственных учреждениях от 22 января 1724 года в пятой – Д – редакции, Петр прибавил распоряжение: «К стоячему указу»[840]. Под «стоячим указом» Петр разумел закон [от] 17 апреля 1722 года «О крепком хранении прав гражданских»[841].

В том же, 1722 году, вскоре после издания «Инструкции рекетмейстеру», Петр написал собственноручно два указа. Первый, от 17 апреля 1722 года, – о представлении ему лично жалоб челобитчиков, задержанных в государственных учреждениях, куда они обращались со своими ходатайствами, – на котором царь сделал дополнительное распоряжение: «Внесть в Должность рекетмейстера»[842]. Второй касался еще одного важного явления, [а] именно развития промышленности в России, которому Петр придавал исключительное значение, надзор и контроль над которым стремился держать в своих руках. В особом указе рекетмейстеру, написанном собственноручно Петром, – о представлении им царю челобитий с жалобами на препятствия, обиды и налоги при сыске руд и построении заводов и фабрик – Петр 19 апреля 1722 года сделал распоряжение: «Внесть в Инструкцию»[843].

Утверждение закона – санкция его – состояло в подписании имени царя, «Петр», или повеления «Быть по сему», с обозначением места написания или утверждения закона и с проставлением даты. Место издания закона и дата обычно проставлялись царем лично, реже – обер-секретарем Сената.

Большая часть законов, особенно крупных, имеет собственноручную подпись Петра. Однако, наряду с такими указами, в фонде «Подлинных именных высочайших указов и повелений» в бывшем Сенатском архиве имеется значительное количество указов, написанных собственноручно Петром, но им не подписанных. Примеры. Указ Петра I губернаторам о производстве переписи дворов крестьянских и деловых людей написан был лично царем, но не подписан им и не датирован. В таких случаях думный дворянин и печатник Н. М. Зотов, а впоследствии обер-секретари Сената делали на подлинных царских указах пометки о передаче их в Ближнюю канцелярию или в Сенат, после чего указы вступали в действие. «Таково письмо думному дворянину и печатнику Н. М. Зотову отдал в Преображенском, в хоромех, Алексей Макарьев[844] февраля 12[‐го] 1710 года»[845]. Или: «Сей указ получен декабря 8[‐го] дня 1710 г. в Санкт-Питербурге»[846]. «Таковы пункты даны Ивану Бибикову в 29[‐й] д[ень] генваря без подписи 1723 г. на Генералном дворе»[847].

Также не были подписаны указы Петра I: о сочинении коллегиями законопроектов своих регламентов на основании шведских законов, от 28 апреля 1718 года[848]; о составлении проектов морских уставов, от 4 апреля 1718 года[849]; указ Сенату о составлении государственными коллегиями регламентов для своих учреждений на основании ранее изданного Регламента Адмиралтейской коллегии, от 11 мая 1722 года[850], и многие другие, приведенные в нашей работе «Законодательные акты Петра Великого», том I, раздел 1 – «О законе и правотворчестве». Между тем иные – казалось бы, менее важные и менее принципиальные – указы, например об искоренении злоупотреблений при продаже соли населению, о явках дворян на смотры, о даровании привилегий отдельным фабрикантам и прочие, имеют подпись царя.

Это явление объясняется взглядами самого Петра на необязательность полной письменной формы для некоторых видов указов при их издании и публикации. Эти взгляды царя были изложены им самим в десятой – К – редакции Генерального регламента в 1720 году. При законодательной выработке этого регламента Петр написал собственноручно на отдельном вставном листе, потом подклеенном обер-секретарем Сената к указанной редакции Регламента, определение о письменной и устной форме указов. На нем есть пометка: «Прибавлен сей пункт генваря 15[‐го] 1720 года»[851]. В следующей редакции обер-секретарем было записано и название этой главы – «Об исполнении указов».

По определению Петра, указы по форме их издания распадаются на две категории: а) письменные и «заручёные»[852] и б) «словесные». В особом «толковании» царь указал и условия, при которых указ должен был иметь форму акта письменного и «заручёного», и когда он мог быть только словесным. В указанной главе Регламента Петр написал: «Дела разумеются, о которых надлежит письменный указ, те, которые в действо произв


убрать рекламу




убрать рекламу



одить, а не те, которые к сочинению действа надлежат; например, надлежит собрать деньги или провиант – тогда и словами приказать мочно, чтоб о том советовать, как учинить; но, когда положат, тогда доложить, так ли быть. И, когда апробуется, тогда не производить в дело без письменного указу»[853].

Эта редакция главы, после дополнений в следующих чтениях проекта, была помещена в окончательном тексте Генерального регламента как глава IV – «Об исполнении указов»[854]. Из приведенного определения Петра следует, что письменными и «заручёными» указами должны быть акты, которыми устанавливается какая-либо норма, обязательная для проведения в жизнь, повеление, запрет. Если же царский указ, а также и сенатский, в пределах компетенции Сената, содержит только повеление составить проект закона, обсудить его, если он направлен только к «сочинению действа», тогда указ может быть словесным. Мы полагаем, что к последней категории можно отнести [и] указы хотя и письменные, но не «заручёные», не подписанные царем. Поэтому названные выше несколько указов Петра, имевшие своей задачей «сочинение действа», хотя и были написаны царем собственноручно, но не были им подписаны, «заручёны». Список подобных указов можно было бы весьма значительно расширить.

Вторая категория указов, хотя и менее принципиальных, но имевших своей задачей осуществить в жизни, «произвести в действо» установленные законодателем или высшими административными органами нормы, обычно была ими подписана.

К первой категории указов, адресованных органам, близко стоявшим к верховной власти, и направленных к «сочинению действа» и поэтому не имевших полной формы, нужно отнести указы Петра, сообщенные им Сенату или Синоду через близких царю лиц. Такими «персонами» были, например, генерал-фельдмаршал А. Д. Меншиков, генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс, кабинет-секретарь А. В. Макаров, епископы Феофан Прокопович, Феодосий Яновский и другие. Приведем несколько устных указов царя по различным ведомствам, переданных этими лицами. 8 марта 1721 года Сенат записал в протокол постановление: «Великий государь (титул. – Н. В. ) указал, по имянному своему, в[еликого] г[осударя], указу, донским, и яицким, и гребенским казакам во всех управлениях быть в ведении Военной колегии. И о том в ту и в Иностранную колегию и куда надлежит послать указы». Далее записано: «Сей указ в Сенате объявил генерал-адмирал и генерал-губернатор граф Ф[едор] М[атвеевич] Апраксин сего марта 8[‐го] дня»[855].

В 1723 году, 14 февраля, С