Название книги в оригинале: Костюхина Марина. Записки куклы. Модное воспитание в литературе для девиц конца XVIII – начала XX века

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Костюхина Марина » Записки куклы. Модное воспитание в литературе для девиц конца XVIII – начала XX века.



убрать рекламу



Читать онлайн Записки куклы. Модное воспитание в литературе для девиц конца XVIII – начала XX века. Костюхина Марина.

Марина Костюхина

Записки куклы. Модное воспитание в литературе для девиц конца XVIII – начала XX века

 Сделать закладку на этом месте книги

Кукольные истории в лицах и эпохах

 Сделать закладку на этом месте книги

Картинка вместо эпиграфа


Игры дворянских девочек с различными типами кукол (литография П. Вдовичева, 1830–1840-е)


Старинная литография изображает детскую комнату в русском дворянском доме. Сделал рисунок и вырезал на камне Петр Вдовичев, гравер и владелец мастерской, существовавшей в Петербурге в 1830–1840-е годы. Вдовичев занимался изготовлением литографических картин и картонажных игр, среди которых были разрезные картины (пазлы). Для их изготовления печатались литографии, наклеивавшиеся на картон и разрезавшиеся на замысловатые фигуры. Возможно, литография с видом детской комнаты и играющих детей была выполнена Вдовичевым для настольной игры.

Куклы и аксессуары для кукольной игры воспроизведены литографом с точностью и в деталях – именно такие игрушки продавались в игрушечных лавках обеих столиц и привозились русскими дворянами из зарубежных вояжей. У кукол, которые сидят в коляске или лежат в кроватке, восковые головки с нарисованными лицами и тряпичное тело, обшитое лайкой. Части кукольного тела соединены тканью или кожей, что делает их удобными для игры в дочки-матери. Куклы со съемной одеждой подходят для уроков по шитью и рукоделию, обязательных для каждой девочки. Иное предназначение у кукол, закрепленных на подставке: они радуют глаз модным французским платьем или живописным крестьянским нарядом. Такие игрушки украшают домашнюю половину дома подобно картинам, вазам и скульптурам.

Пространство картинки, изображающей девичью игру с куклами, замкнуто стенами детской. За ее пределами располагается мир взрослых. Замкнутость пространства нарушает вошедшая дама (мать или гувернантка): она пришла, чтобы позвать к себе старшую из девочек (книги в руках у обеих напоминают о взрослых обязанностях). Девочке не хочется отрываться от игры, да и наставница словно медлит в дверях: створка двери на взрослую половину не распахнута, а только приоткрыта.

Такой предстает игра в куклы на литографии старого петербургского мастера. Так ли было на самом деле? Мемуары и исторические документы свидетельствуют: социальные практики, воспитательные методы и семейные обстоятельства в русских семьях были разными. В 1820–1840-х годах у девочек из семей петербургских аристократов, а именно такая семья изображена на картинке, имелись дорогие куклы и аксессуары для кукольной игры. В семьях провинциального дворянства подобные игрушки были редкостью. Но и там, где они встречались, куклы не часто попадали в детские руки, ведь восковые или фарфоровые головки легко бьются, ручки-ножки быстро ломаются. На литографии, изображающей детскую, воцарился рай – девочки могут вдоволь наслаждаться игрушками и кукольной игрой.

Выражение «девочка и кукла» стало формулой, закрепившей предметно-символическую связь между игрушкой и ее обладательницей. В этнографических, психологических и социальных науках существует множество трактовок этой связи. При всей разности подходов между ними есть принципиально общее. Связь «девочки и куклы» основана на экзистенциальной, возрастной, социальной «незавершенности» участниц игры: кукла больше, чем предмет, а девочка меньше, чем женщина. В игре осуществляется потенциальная завершенность: кукла как бы оживает, а девочка как бы становится взрослой женщиной. В этом «как бы» – отражение магических представлений о кукле как предмете для ритуальных действий и обрядовых практик. Участницы игры в куклы растворяются в придуманных ролях и воображаемых образах.

Описание девочки с куклой – устойчивый мотив в культуре. Коннотации данного мотива разведены по разным эмоциональным и семантическим полюсам – от невинного любования до сексуального желания, от сладкой грезы до приземленной реальности, от эстетического наслаждения до потребления. Этот диапазон сужается в текстах для детского чтения: набор мотивов ограничен, а толкования не выходят за пределы общепринятых истин. Ограничения и упрощения образа искупаются богатством житейских и психологических деталей. Статус события в текстах для детей получают бесценные «мелочи жизни», будь то именины куклы или шитье кукольной одежды. Простота историй для детского чтения осложняется взрослой рефлексией над принципами воспитания.

Судьба куклы-персонажа тесно связана с историей куклы как предмета для детской игры, украшения интерьера и демонстрации моды. Длительный период создания и производства кукол дает для этого обширный материал, в отношении отечественных кукол мало исследованный. Кукла представляет собой уменьшенную копию человека, и все развитие кукольного производства было направлено на то, чтобы сделать эту копию достоверной. Тело, лицо и одежда мануфактурных, а после фабричных кукол несли информацию о материально-предметном и социальном мире. Носителями информации служили многочисленные аксессуары для кукольной игры (мебель, посуда, белье), копировавшие предметы домашнего обихода. Кукла являлась частью предметно-бытового мира, а кукольное хозяйство – его зеркальным повторением. О «зеркальной» функции игрушек писал знаток и собиратель игрушки Н. Бартрам: «Игрушка всегда была „зеркалом жизни“, и старинные игрушки, отражая на себе свое время, быт, их окружавший, – дают возможность подойти с совершенно еще новой, незатронутой стороны, к интимной жизни прошлого, образно характеризуя его и в общем, и в мелочах»[1].




Дамы в гостиной занимаются рукоделием и воспитанием детей. Заботы о грудном ребенке доверены кормилице (литография П. Вдовичева, 1830–1840-е)




Детская в дворянском доме объединяет детей разного пола и возраста (литография П. Вдовичева, 1830–1840-е)


Первые книжные издания, посвященные куклам, увидели свет в середине XVIII века одновременно с распространением кукол в европейском досуге. Тогда же появились первые выпуски картонажных кукол с наборами сменных нарядов[2]. Куклы предметные и печатные были в равной степени дорогим и малодоступным удовольствием. Поэтому героинями первых кукольных историй стали юные аристократки и дочери крупных негоциантов – настоящие обладательницы кукольного богатства.

Расширение мануфактурного, а затем фабричного производства во второй половине XIX века привело к распространению кукол в играх детей из разных социальных слоев. В обиходе ребенка женского пола из состоятельной семьи было до двух-трех десятков кукол различного типа и размера. Общепринятой практикой стала традиция дарить девочкам кукол на именины и Рождество, такой подарок считался приличным в буржуазной среде. Из забавы аристократов кукла превратилась в игрушку для детей среднего класса. Но и в этом качестве она продолжала сохранять вид респектабельной игрушки, что льстило ее обладателям. Значительно доступнее стали издания детских книг и бумажных кукол, адресованные детям «образованных» сословий. Соответственно, изменились героини кукольных историй – ими стали девочки из буржуазных семей среднего достатка. Кукла этого времени органично вписалась в домашний мир немецкого бидермайера и французской Второй империи, и именно этот период считается золотым веком куклы. Вторая половина XIX века стала временем распространения кукольного шаблона (в производстве кукол и их изображении в литературе), рассчитанного на вкусы широкой публики.




Вручение ребенку фарфоровой куклы обставлялось взрослыми с торжественностью (Андреевская В.П. Записки куклы. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: Ф.А. Битепаж, 1898)


Одновременно с демократизацией кукол в конце XIX века продолжалось производство дорогих и очень дорогих игрушек: появились модели кукол, которые могли «говорить» и «ходить», совершать движения частями тела. «Оживление» кукол оказалось возможно благодаря использованию новых технологий и материалов. В создании кукол начали принимать участие модные дизайнеры и профессиональные художники. Некоторые из изделий поражали сходством с живым ребенком, другие впечатляли художественным изяществом. Куколки аристократов XVIII века казались пустячными поделками рядом с игрушками детей финансовых магнатов и крупных фабрикантов начала XX века. Элитарность, всегда отличавшая эту игрушку, стала еще заметнее в эпоху кукол для всех.

Элитарность куклы остро ощущалась в русском быту, поскольку привезенные из Европы изделия были дороги и малодоступны, а собственного производства фарфоровых кукол в России не было. Название «парижская» или «французская» кукла стало типовым названием дорогой игрушки (оно сохранялось и русскими производителями). О дороговизне «настоящей» куклы свидетельствует факт из воспоминаний Анны Керн, семья которой принадлежала к среднепоместному дворянству. Бабушка предложила внучке выбрать в качестве подарка куклу из французского магазина или деревню (события происходили в 1800-е годы). Выбор девочки был предрешен: вместо «обычной» деревни она выбрала необыкновенную куклу. Три-четыре десятилетия спустя ситуация изменилась: у девочек из состоятельных семей появилось много разнообразных по типу и стоимости кукол. По свидетельству одной из жительниц Петербурга середины XIX века, в детской дворянской девочки находилось около двух десятков кукол. Но игрушек из дорогих магазинов в этом наборе было мало. В ситуации малой доступности презентация куклы в книжных изданиях для детей была особенно значима. Литературные истории о «настоящих» куклах приоткрывали для русского читателя заманчивый мир дорогих игрушек и богатых детей.

Образ куклы в литературе для детей создавался с непрерывной оглядкой на предметные реалии. Прототипы стояли на полках игрушечных лавок и в витринах модных магазинов, их привозили из заграничных вояжей. Это были куклы мануфактурного, а позднее фабричного производства, разнообразные по материалам и типажам, одетые и неодетые (с предметами для шитья). Вместе с куклами на прилавках магазинов выставлялась кукольная продукция: мебель, посуда, одежда, аксессуары. Вот пример описания кукольного раздела из каталога столичного магазина игрушек последней трети XIX века:

1. Куклы: неодетые, деревянные, резиновые, фарфоровые, ватные – одетые в костюмы разных профессий и национальностей.

2. Обстановка кукол: гостиная, спальня, кухня, ванная, прачечная, купальня, дом, ферма, магазин, станция.

3. Обиход куклы: посуда чайная, столовая, кухонная, принадлежности туалета, кабинета, ванной и т. д.[3]



Образцы кукол (Каталог изданий и изделий магазина «Детское воспитание»; нач. XX в.)


Купить все это богатство можно было в магазинах игрушек обеих столиц. Магазинная торговля куклами стала налаживаться в России во второй половине XIX века. В Петербурге «парижскими» куклами торговали в Гостином дворе. Самый крупный гостинодворский магазин принадлежал С.И. Дойникову, предлагая большой выбор кукол разного производства. Кустарными игрушками торговали в лавках Апраксина двора. В последней трети XIX века в Петербурге появилось много магазинчиков, владельцы которых (часто дамы) содержали мастериц, занимавшихся обшиванием заграничных кукол и изготовлением для них приданого. Известно, что куклы с приданым продавались в петербургских лавках В.Р. Жуковской, Е.Ф. Николаевой, Н.А. Вороновой и др. Предлагаемые изделия отличались изяществом и были отмечены дипломами на Выставках игрушек[4]. Дешевых кукол выставляли перед входом в игрушечную лавку, привлекая внимание гуляющих детей. Дорогие куклы демонстрировались в красочно оформленных витринах. По праздникам витрины крупных магазинов представляли собой сцены из кукольной жизни с большим количеством персонажей и аксессуаров. Магазинные куклы продавались в нарядных коробках с отделениями для кукольного приданого или в украшенных бантами и кружевом подарочных корзинах. Указание магазина и адреса, где приобретена кукла, служило верной характеристикой типа игрушки и ее стоимости. Фраза «кукла с Невского проспекта» говорила современникам о многом.

Выбор игрушечной продукции был намного скромнее в провинции: барышни наравне с дворовыми девочками играли самодельными или кустарными игрушками, купленными на ярмарках. Особой популярностью пользовались куклы-талии, одетые на манер модниц в платье и шляпки[5]. Фигурка такой куклы выточена из дерева, а лицо выполнено из мастики. Куколки под названием скелетки, представлявшие собой деревянные фигурки, закрепленные на дощечке, продавались без одежды – девочки сами придумывали им разнообразные наряды. Большое количество кустарных кукол продавалось на базарах во время Вербной недели, куда приходили за игрушками дети разных сословий.

В дворянских усадьбах предметы для кукольной игры изготавливали домашние мастера, и некоторые из этих изделий можно назвать настоящими произведениями искусства (кукольная мебель, кухни, наряды и т. д.). Но в литературе упоминаний об этих замечательных предметах нет. Издатели предпочитали описывать кукольную продукцию столичных магазинов – продававшиеся там модные куклы соответствовали литературным типажам и сами служили образцами для них.

С модных кукол срисовывались фасоны нарядов, модными моделями определялись стандарты кукольной красоты, формы игрушечного тела и стиль прически. Натурализм в описаниях игрушки авторы детской литературы объясняли стремлением быть «правдивыми». Часто такое объяснение служило оправданием литературной неумелости, но причина появления «натуралистических описаний» не только в этом. Авторам и издателям приходилось учитывать интерес детей к куклам, их пристальное внимание к мелочам и деталям в образе игрушки. Книга использовалась как приложение к игрушке и детской игре. Этому же способствовали производители игрушек: они выпускали брошюры с рассказами про кукол своей торговой марки[6]. Печатались также книжечки для «чтения» куклам, журналы для кукол, кукольные альманахи и т. д.[7]

На страницах изданий наряду с описанием кукол сообщалась информация о нарядах, модных сочетаниях цветов, стильных фасонах, прическах и изысканных аксессуарах, ведь модной деталью выходного наряда девочки была и сама кукла. В эпоху малой распространенности модных журналов книжный текст служил источником утилитарной, но значимой для читательниц информации. Не является случайным совпадением, что сочинители кукольных историй были одновременно издателями модных журналов (как, например, немецкий писатель и издатель Ф.Ю. Бертух). Достоверностью отличались также изображения нарядов на иллюстрациях в детских книгах. Интерес к подробностям туалета противоречил поучающему характеру изображения: премиленькое платье и модная шляпка надеты на героиню дурного нрава. Однако стремление наглядно представить модные тенденции пересиливало необходимость назидать.

Мир модно одетых кукол продолжал манить и тогда, когда информация о модах стала более доступной. О неспадающем интересе к модным куклам свидетельствовали рост их производства и организация выставок. С конца XIX века такие выставки становятся регулярными. Так, на выставке 1912 года, проводившейся в Лейпциге, выставлялись среди прочего кукольные дамы-спортсменки, а также дамы-модели. Каждая деталь их наряда, по свидетельству корреспондента, вызывала у публики огромный интерес и становилась предметом обсуждения. Куклы были «в шикарных черных бархатных костюмах с меховой опушкой, с остроконечными шапочками на модных прическах и в высоких коричневых ботинках с крохотными коньками в руке. Здесь же мы можем любоваться роскошными туалетами, сработанными по последней парижской моде, которые могут даже служить моделями. Стоит упомянуть о лиловом бархатном платье декольте, вышитом бисером, с серой легкой накидкой и о светло-зеленом шелковом платье, заложенном красивыми складками и украшенном штофными розочками, – характерная мода этого сезона»[8]. Не менее привлекательными казались интимные предметы нарядов игрушечных дам[9]. В описаниях кукольных мод (в том числе в профессиональных журналах для модельеров и игрушечников) использовались литературные клише, заимствованные из массовых изданий. На протяжении двух столетий кукла, мода и детская книга существовали в тесной взаимосвязи.

История куклы отразилась в смене кукольных образов, созданных в литературе. Героинями изданий XVIII века были куклы, произведенные в знаменитых мастерских Нюрнберга. Головки и ручки-ножки кукол этого времени делались из воска или папье-маше, тела шились из лайки и набивались отрубями. На смену им в середине XIX века пришла кукольная классика, производившаяся на французских и немецких мануфактурах: головка из фарфора и тонкая прорисовка аристократического лица свидетельствовали о сословной культуре тех, кому эти куклы предназначались. Конец XIX – начало XX века характеризуется роскошью пышных кукольных форм и броской внешностью фабричных кукол, что стало признаком наступающего демократизма. Затем последовала эпоха революционного авангарда 1920-х годов, с ее резкими чертами деревянной куклы, простонародной или самодельной. Ее сменил период резиновых заводских болванок, выносливых в условиях военного и послевоенного времени. Далее в обиход вошла пластмассовая и целлулоидная неоклассика кукол советской эпохи 1960–1980-х годов. На смену советской эпохе приходит политическая и экономическая перестройка с лицом Барби. Смена кукольных образов запечатлевается в литературе и в памяти современников как эпохальное событие (с положительными или отрицательными коннотациями).

Как бы ни менялись идейные взгляды и художественные позиции, кукла оставалась воплощением представлений о женской красоте и девичьей привлекательности, служила идеальным образцом модного и телесного, а имплицитно и сексуального. К кукле относятся слова: «детские игрушки, при всей своей хрупкости, отличаются долговечностью, являются как бы живым воплощением присущей нам всем мечты о вечной весне»[10]. В свою очередь кукла участвовала в создании семантики женских и девичьих образов в жизни, культуре и моде: одни из них бледны, словно «восковые», другие прельщают свежестью «фарфора», третьи кажутся грубовато «деревянными», а четвертые напоминают о дешевизне «пластмассы».

Между куклой-изделием и куклой-персонажем существует немалый зазор. Популярная игрушка не всегда оказывалась персонажем литературы или становилась им в другую эпоху либо оставалась не замеченной вовсе. Была среди персонажей и кукла-фаворитка, господствовавшая во все литературные эпохи. Ею стала дорогостоящая кукла из воска или фарфора, представлявшая модно одетую даму. Такие куклы, созданные для детской игры, одновременно служили для демонстрации наряда, стиля жизни и социального статуса ее обладателей. С дорогими куклами девочки являлись на детские праздники и светские рауты, выходили на прогулки в парки и на бульвары. С куклами в руках дети позировали художникам, а позднее фотографам[11]. Дорогая игрушка демонстрировала социальные возможности семьи, была материальным эквивалентом любви взрослых к ребенку. Демонстрационные функции кукла-дама выполняла и в детской игре, где она служила образцом женской красоты, респектабельности и модного изящества. Считалось, что такая игрушка, подобно скульптуре или картине, способствует развитию художественного вкуса у детей[12]. Восковые и фарфоровые дамы царили в детских комнатах и в детских книгах, где они изображались любимицами детей и предметами их страстных мечтаний.

Однако литературные предпочтения расходились с житейскими практиками. В обиходе девочек от трех до четырнадцати лет дорогая кукла не была единственной и тем более любимой игрушкой. Сошлемся на документальное свидетельство начала XX века – периода относительной доступности кукол: «У нас было три сорта кукол: 1) „большие“, это покупные куклы с фарфоровыми или мастичными головками, 2) „средние“, сделанные самими или кем-нибудь из старших сестер и братьев, куклы из твердой бумаги с головками и лицами с наклеенных картинок… 3) „маленькие“, сделанные из бумаги самими нами»[13]. По свидетельству мемуаристки, они с сестрами любили играть в детстве со «средними» и «маленькими» куклами: эти игрушки подходили для игрушечных домиков и городков, которые они сооружали. С мнением девочки из буржуазной семьи среднего достатка были согласны дети дворянской и чиновничьей элиты – они тоже предпочитали играть с куклами попроще. Причин тому можно назвать несколько. Прежде всего – хрупкость куклы и ломкость деталей из воска или фарфора. Игра с бьющейся игрушкой предполагала осторожность, граничащую с пиететом и страхом. Подставка, надежно закреплявшая куклу на железном штыре, затрудняла манипуляции с куклой, ограничивала контакты с ней. Мешали в игре и большие размеры игрушки. Носить на руках «аршинную» куклу утомительно, а таскать по полу – предосудительно. Помехой для ребенка были пышные наряды куклы, усложненность гардероба, составленного из множества деталей. Особенное неудобство причиняли шляпы с перьями – обязательный аксессуар костюма куклы-дамы. Эстетика дорогой игрушки, с тонкой прорисовкой лица и изысканной прической, была больше рассчитана на вкусы взрослых, чем на симпатии детей[14]. Взрослыми же диктовались правила игры с куклой: гувернанткам вменялось в обязанность присутствовать при игре, да и родители не выпускали из глаз дорогое изделие[15]. Ограничения в игре приводили порой к детским бунтам, когда девочка демонстративно отказывалась играть с подаренной ей куклой, и примеров таких бунтов против кукол не мало. Игры с кустарными и бумажными куклами отличались большей свободой и разнообразием. С ними можно было заниматься тайком от родителей и воспитателей, пряча под передник, в парту или в учебную книгу.




Картонажная кукла с набором одежды и аксессуаров (надписи на англ., фр., нем. и рус. языках; вт. пол. XIX в.)


Однако фактом культуры и литературы стала дорогая, громоздкая и неудобная для детской игры фарфоровая кукла-дама. То, что мешало в игре (хрупкость, неудобные размеры, сложность гардероба, высокая цена), стало привлекательным в искусстве и публицистике. Обладание куклой имело статус событийности, прерывавшей череду типичного и обыденного. Претенциозность фарфоровой игрушки уводила за пределы житейской прагматики, а сходство с человеком служило основой для литературного мифотворчества или педагогического воздействия. Игрушка «не для всех» была индикатором социальных потребностей, материальных возможностей и сословных амбиций. Эти же качества делали куклу «девочкой для битья» в различные этапы русского демократического движения.

Авторами первых кукольных историй были европейские издатели, педагоги и писатели конца XVIII века. «Детская библиотека» Иахима Кампе, «Друг детей» Жозефины Вейсс и Арнольда Беркена, сборники рассказов Жан-Николя Буйи, повести для детей мадам Жанлис и Марии Эджеворт на протяжении столетия пользовались непререкаемым педагогическим и читательским авторитетом[16]. Из этих произведений, разнообразных по жанрам, составился интернациональный свод сюжетов для детских сборников и периодических изданий. В России он послужил основой для создания отечественной литературы для детей. Истории про кукол занимали в ней не последнее место. В изданиях XVIII века куклы фигурировали в качестве поучительного примера, часто отрицательного: бездушная кукла противопоставлялась человеку. Противопоставление живого и бездушного стало устойчивым мотивом в духовно-назидательной литературе[17]. Впрочем, отрицательная оценка куклы не снижала интереса к изысканной игрушке. Филантропы и просветители оставили нам самые подробные описания кукол и их нарядов. Свой вклад в литературную историю куклы внесли и русские авторы: они переводили иностранные тексты, переделывая их на свой лад. Вольные пересказы становились таким же отечественным «изделием», как и французская кукла, обшитая в русских мастерских[18].

Значительная часть кукольных историй находилась в стороне от большой литературы. Их авторы сделали себе имя в журналистской, издательской или педагогической среде, выступая моралистами и блюстителями нравов. Часто истинными «хозяевами» литературных текстов были издатели, хорошо знавшие запросы публики и бесцеремонно диктовавшие писателям «правила игры». Авторы и издатели ориентировались на воспитательные и досуговые практики детей из «достаточных» («образованных») сословий, так как достаток и образование позволяли приобретать книги и игрушки, нанимать гувернанток для занятий с детьми. Сословный характер изданий диктовал выбор тем, набор персонажей и манеру общения с читателем. «Детский писатель должен подчиниться следующим правилам: каждая мысль его должна быть верная и удобопонятная для детей, должна быть выражена приятно и заманчиво для воображения, которое беспрестанно ждет нового и, наконец, должна быть способна убедить ребенка, чтобы заставить его поступать так, как сказано»[19]. Стремясь выражаться «приятно и заманчиво», авторы текстов для детей воспроизводили стиль общения с ребенком, принятый в дворянской детской («нянюшкин» тон, уменьшительно-ласкательная лексика, наставительные интонации и т. д.). Естественное в речевом обиходе выглядело нарочито сентиментальным в печатном тексте, но своего языка у русской детской литературы XVIII – первой половины XIX века не было. Несмотря на литературную несамостоятельность, русские издания для детей помогали осваивать культурные формы общения с ребенком и корректировали стиль Домостроя, царивший в русском семейном быту.

Рассказы о девочках и их куклах считались увлекательным и полезным чтением. Современники полагали, что «читать их похождения, значит, как бы видеть оные в действии»[20]. Кукольные истории наставляли, как лучше и полезнее проводить досуг, подсказывали «правильные» сюжеты для игр, учили бережному отношению к дорогой игрушке, давали на примерах кукол азы гендерного, сословного и духовно-нравственного воспитания. Литературные тексты транслировали не только религиозно-этические идеи и просветительские образцы, но также житейские суеверия и сословные предрассудки (их хватало в избытке у самых просвещенных авторов).

Первоначальный корпус кукольных историй составился из произведений назидательных жанров (рассказов, повестей, бесед, притч и аллегорических сказок), ставших нравственным чтением для всех членов семьи. Притчевая природа обеспечивала нравоучительным текстам долгую жизнь, а содержавшиеся в них наставления отвечали «вечным» задачам воспитания. Писатель-моралист XVIII века утверждал: «…я думаю, что ничего нет приятнее, как видеть детей хорошего поведения, с ревностью исправляющих свои должности, и кои при том умеют забавляться, не нанося своими забавами другим беспокойствия»[21]. О том же самом радели издатели последующих эпох. Они использовали готовый нравоучительный материал, не стремясь к сюжетной новизне, зато живо откликались на реалии повседневного быта и моды, стараясь быть занимательными в житейских подробностях. Это сближало кукольные истории с бытовой повестью, богатой «натуральными» деталями и тоже назидательной.

Своей литературной славе кукла обязана культуре романтизма, в которой детская игрушка впервые предстала живой. Назидательная и просветительская традиция отказывала кукле в жизни, считая чем-то предосудительным детское воображение, оживляющее игрушку. Первые переводы на русский язык сказки Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король» содержали множество наставительных оговорок: малолетних дворянок убеждали в том, что кукла не может думать и говорить, а девочке из хорошей семьи неприлично давать волю своим фантазиям. Романтизм «оживил» куклу и провозгласил право ребенка на воображение. Со временем ожившие куклы стали типичными персонажами детских книг, но без «страстей» и «крайностей», присущих литературе романтизма.

Увлечения романтиков куклой разделяли защитники женских прав, заявившие о себе в публицистике и романистике 1840–1850-х годов. Историк и публицист Ж. Мишле, произведениями которого зачитывались в России, в трактате «Женщина» описал привязанность девочки к кукле как сильное, страстное чувство («страсть к кукле – страсть серьезная, с нею не следует шутить»). Он рассказал драматическую историю девочки, для которой кукла стала единственной утешительницей. «Страстно, горяч


убрать рекламу




убрать рекламу



о любила она эту куклу; та отвечала ей и разговаривала с ней самым нежным голоском». Неприязнь окружающих привела к тому, что девочка лишилась своей куклы. В этом сюжете реализуется романтическое противопоставление мечты и грубой реальности. «Столько раз обманутая в своих мечтах, она отчаялась в жизни, едва вкусив ее. Она умерла, возбудив глубокое сожаление во всех, кто знал ее, кроткое, невинное создание, такое несчастное и в то же время такое нежное и любящее»[22]. Восторженную страсть к кукле переживала и маленькая Козетта, героиня романа В. Гюго «Отверженные».

Пока авторы-романтики поэтизировали женские страсти и привязанности, авторы назидательных историй призывали к соблюдению гендерных ограничений и патриархальных норм. Свои наставления они помещали в изданиях, имевших четкую гендерную направленность: зеркала для девиц, отцовские наставления дочери, беседы матери с дочерьми, повести для девиц, рассказы для девочек и т. д. Некоторые произведения назидательного характера были кодифицированы как учебные тексты, обязательные для чтения в казенных стенах женских воспитательных заведений. В институтах Ведомства императрицы Марии воспитанницам надлежало читать «Отеческие советы моей дочери», написанные известным немецким педагогом Иоахимом Кампе[23]. В семейном кругу «нравственную беллетристику» родители читали вместе с детьми. Старшие члены семьи черпали в изданиях для детей советы по воспитанию, а также проверяли содержание книг, предназначенных детям. Особо строго контролировалось девичье чтение (читать «для себя» девочкам разрешалось с 13–14 лет)[24]. Возрастные ограничения искупались привилегиями детства: в книгах для девочек допускалась игра с нормативами женского поведения, чего не дозволялось в литературе для барышень (в ней господствовали требования приличия и этикетности).

К разряду гендерной литературы относятся «записки куклы» – литературно-издательский формат, где в роли повествователя выступает кукла. Хотя «Записки куклы» предназначались для девочек, их читателем мог быть кто угодно. Необычайная популярность «записок» в течение всего XIX века выделяет их среди прочих изданий. Тематика кукольных «записок» не ограничивалась игровым досугом. Большое место в них занимали вопросы, связанные с обучением шитью и рукоделием, отношением к одежде и моде. Поначалу этими вопросами ведали моралисты мужского пола – они брались за перо, составляя отеческие наставления для девиц. Но потом кукольной тематикой завладели дамы-писательницы. Они со знанием дела описывали предметно-материальный мир «маленьких женщин», не боясь упреков в пристрастии к бытовым мелочам.




Картинки из жизни дворянских девочек. Ребенок, не приученный к порядку, не допущен к играм и занятиям. Дети одеты в модные платья с элементами русского костюма. Лошади и охотничьи собаки на заднем плане маркируют мир мужских занятий (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)


Назидательно-гендерный формат – один из литературных «нарядов» куклы. Куклу описывали в мемуарной прозе, где она – любимый друг детства или, напротив, напоминание о тяжелых переживаниях. В реалистических очерках и повестях для детского чтения кукла репрезентировала материальные и общественные контрасты, характерные для многоярусного с социальной точки зрения русского детства. В сказках эпохи романтизма с ее оппозицией «светского» и «естественного» образы девочки и куклы сопровождались целым веером коннотаций – от отрицательных до восторженных. В культуре Серебряного века поэтизировалась игра девочки с куклой, а сама кукла воплощала хрупкость и бренность красоты, обреченной на поругание.

На фоне сменяющихся художественных направлений назидательные истории для девиц сохраняли свою жанровую и идеологическую неизменность. В течение нескольких культурных эпох они транслировали традиционные представления о должном применительно к воспитанию представительниц женского пола. Роль назидательных текстов для юношества была не столь значима (мальчики подвергались воспитательной дрессуре в учебных заведениях). В жизни девочек, обучавшихся, как правило, в домашних стенах, гендерное чтение играло важную роль. Куклы и нравоучительные книги являлись «учителями жизни» малолетней дворянки. То, что детская игрушка репрезентировала предметно, в детской книге выражалось словесно. Устная и письменная артикуляция нравственных нормативов была общепринятой воспитательной практикой. В книгах, надписях, записках и письмах детям «проговаривались» правила общежития, религиозные наставления и многочисленные запреты. Согласно установленным в обществе нормам утверждалось, что куклы нужны девочкам для освоения женских умений (шитья и рукоделия), репетиции будущих женских ролей, воспитания хорошего вкуса, умения одеваться и соблюдать красивую осанку. Значение этих норм в назидательных текстах мифологизировалось: их соблюдение гарантировало женщине благополучие от рождения до могилы. Нарушение же трактовалось либо как детская глупость, допустимая в силу возраста, либо как проявление врожденной или привнесенной плохим воспитанием порочности, либо как осознанный протест. Для каждого из этих вариантов существовал свой набор литературных сюжетов и типовых персонажей. Их развязка всегда была предрешена – малолетние взрослели, порочные исправлялись, протестующие смирялись или умирали в раскаянии.

Героинями «записок» были восковые или фарфоровые куклы, представлявшие типичных для своего круга дам среднего достатка. Достаток в литературе для девиц трактовался как возможность реализовать истинное предназначение женщины: подчеркивать достоинства мужа, быть хозяйкой дома и доброй матерью. Поэтому в «записках» не идет речь о куклах в образе балерины или актрисы. Такие куклы производились и охотно покупались, но персонажами нравственных нарративов они не стали. История восковой балеринки или фарфоровой актрисы не могла служить жизненным примером для малолетней дворянки.

Для поучительных историй отбирались не только те или иные типы кукол, но и определенные виды детских игр с ними. Предпочтение отдавалось играм, отражавшим важнейшие события женской жизни (игра в свадьбу, в дочки-матери), бытовые сцены (визиты и приемы гостей, игра в доктора), а также женские занятия (обшивание кукол, игра в хозяйство). Зато любимые девочками игры в барыню и в принцесс оставались без внимания. Считалось, что эти игры развивают у детей тщеславие и желание повелевать – качества, которые полагалось искоренять в ребенке. В детских изданиях не нашлось места играм на основе литературных сюжетов. Казалось бы, эти игры должны были стать предметом особого внимания писателей, ведь многие матери поощряли своих дочерей разыгрывать прочитанное, да и самим девочкам это нравилось[25]. Но для задач гендерного воспитания книжные сюжеты были помехой, потому что отвлекали девочку от ее предназначения быть хорошей хозяйкой и разумной матерью. Веру в то, что игра с куклой напрямую связана с будущей судьбой девочки, поколебали ученые-психологи в начале XX века. Их исследования развеяли бытовые и литературные мифы, окружавшие игру с куклой. Однако к этому времени кукольные «записки», как и вся нравоучительная литература для девиц, являвшаяся главным источником мифотворчества, завершили свою историю.

Литературная история куклы создавалась на фоне бурных споров о назначении женщины. Особенно остро такие споры разгорелись во второй половине XIX века, в период обсуждения женского вопроса и эмансипации женщины. Публицистические, педагогические, а с конца XIX века и психологические издания писали о воспитании женщин и роли кукол в жизни девочек. Кто только не высказывался по поводу кукол и женского воспитания! Объем текстов, посвященных этим вопросам, намного превышает объем литературных историй, но не превосходит их в значимости. Те, кто играл в куклы, читал детские книги, а не публицистические комментарии к кукольной игре.

Этот очевидный факт послужил поводом для пристального прочтения кукольных историй. В отличие от «взрослой» публицистики и мемуаристики «детские» тексты оказались вне поля зрения отечественных исследователей. Между тем «записки куклы» – один из самых репрезентативных форматов в чтении «маленьких женщин» XIX – начала XX века. Русским читательницам из образованных сословий не представляло труда познакомиться с «записками» на французском, немецком или английском языках. Однако русские издания кукольных «записок» вносили национальный дискурс в отечественную гендерную культуру. Ее изучению посвящены современные работы российских и зарубежных исследователей[26]. Истории женских текстов (дневников и меморатов) не обходятся без упоминаний о куклах, которыми забавлялись или от которых отказывались мемуаристки в детстве. Кукольная игра рассматривается исследователями как одно из средств гендерной дрессуры, назначение которой – подготовить девочку к вхождению в мир взрослых женщин. Этой же цели служат прочитанные в детстве кукольные истории. Но детская игра не сводится к дрессуре, а детская книга к дидактике. В пространстве игры, как и в пространстве литературы, сосуществуют контроль и произвол, норма и отказ от нее.

В предлагаемом читателю исследовании речь идет о литературной репрезентации мира «маленьких женщин» и их кукол. Оно основано на материале историй про кукол, опубликованных в России в конце XVIII – начале XX века. Некоторые из изданий, размещавших на своих страницах такие истории, посвящены утилитарно-житейским темам (шитье и рукоделие, культура одежды и культура тела, модное воспитание), другие – благотворительным практикам, третьи – собственно игровому досугу детей. Наиболее полно регистр девичьих тем представлен в «записках куклы». Это название не следует воспринимать как обозначение только конкретного произведения или одиночного издания. Речь идет о целом корпусе отечественных и переводных текстов, изданных в форме «записок», «дневников» и «переписок» кукол. К ним примыкает разнообразная беллетристическая литература, посвященная игре с куклой, а также издания практического характера (будь то «поваренная книга кукол» или странички рукоделия в журналах для девочек). Тематика кукольных изданий определила принцип отбора материала и его деления на главы.

В кукольных «записках», как и во всей литературе для девиц, велика роль предметного мира. Утилитарному в них придается статус судьбоносного и духовно значимого (цвет наряда свидетельствует о нравственных наклонностях девочки, а вырез на платье определяет ее будущую судьбу). Говорящими являются детали одежды куклы, форма тела и выражение ее лица. Опыт культурологического изучения одежно-вещевой семантики в контексте русской литературы XIX века оказался успешным[27], однако на этом фоне материально-предметный мир детской и нравоучительной литературы остается terra incognita. Исследование предметно-вещевого мира кукольных историй – новый опыт в этой области.

При изучении текстов для детского чтения нельзя обойти проблему их рецепции. О восприятии текстов, предназначенных для детского чтения, мы знаем еще меньше, чем о куклах и детских модах. Этика патернализма, которой придерживались детские писатели XIX века, не позволяла им вступать в литературные дискуссии. Молчат и мемуаристки, ограничиваясь упоминанием отдельных изданий: чтение детской беллетристики считалось малозначительным фактом, недостойным упоминания в биографии. В действительности значение книжной нравственности для формирования поведенческих практик и жизненных стратегий женщин-читательниц было очень велико. Прочитанное в детстве влияло на выбор чтения дочерям и внучкам. Некоторые из дам, помня свои читательские впечатления, сами брались за перо, чтобы написать продолжения полюбившихся в детстве книг. Таким образом, истории про кукол проходили через всю женскую жизнь, и это немаловажный факт гендерной биографии.

Обилие переводных изданий кукольных «записок» не должно смущать тех, кто интересуется преимущественно историей отечественной куклы и ее репрезентацией в русских книгах. Корпус переводных текстов для детского чтения получил многолетнюю прописку в русских семьях из образованных сословий. Переводы и пересказы кукольных историй свидетельствуют о важности предметов и понятий, которые принесла с собой модная кукла в русский быт и досуговую культуру XIX – начала XX века. Нарочитое подчеркивание иноземной природы куклы, ее чуждости русской жизни – не более чем полемический прием, к которому часто прибегали современники, но который не должен вводить в заблуждение исследователей.

Последнее издание «записок куклы» вышло в 1920-е годы, после чего фарфоровая кукла лишилась своего статуса в советской литературе для детей. Появились произведения о детях нового времени и новых игрушках, среди которых модной кукле не было места. Но вопреки идейным посылам, производственным практикам и жизненным реалиям продолжала жить мечта о дорогой, красивой и нарядно одетой кукле. О том, как эта детская мечта реализовывалась в реалиях советского быта и сталинской культуры (к ее элементам относится и детская книга), рассказывается в последнем разделе книги.

Кукла в роли сочинительницы

 Сделать закладку на этом месте книги

Автором первых «кукольных записок» была французская писательница Луиза Ольней (Louise d’Aulnay, 1810–1891), писавшая под псевдонимом Юлия Гуро (Julie Gouraud). Ее книга «Мемуары куклы» («Mémoires d’une poupée») вышла во Франции в 1839 году[28]. «Мемуары куклы» стали таким же типовым французским «изделием», как и сама фарфоровая кукла: их переводили, им подражали, их переделывали. В Германии были изданы «Мемуары берлинской куклы», а в Англии «Мемуары куклы», написанные от лица куклы-англичанки[29]. Успехом пользовались кукольные «записки» и в России: в 1841 году в Петербурге вышло первое русское издание «записок» («Памятные записки куклы. Повести для маленьких девушек, взятые с французского В.К. Сомогоровым»), пять лет спустя появился новый перевод книги (Записки куклы / Пер. с фр. К.Е. Ольского. СПб., 1846). Через четверть века наблюдался всплеск переизданий «записок» (Записки петербургской куклы. СПб., 1872 (два издания); История одной куклы. М., 1878; Андреевская В. Записки куклы. СПб., 1898; она же. Кукла Милочка и ее подруги. СПб., 1911; Булгакова Е. Из дневника куклы. М., 1908), завершившийся изданием кукольных «мемуаров» в 1920-е годы.

Публикуя «записки», русские издатели не считали нужным упоминать имя французской сочинительницы. В результате мистификации авторства французская кукла и писательница-француженка стали для русского читателя словно одним лицом. Похожую мистификацию разыгрывали английские и немецкие издатели, помещая в своих книгах два предисловия: одно от лица издателя, а другое – от лица самой куклы (и опять же без упоминания имени создательницы). Подобная форма повествования не потеряла занимательности и тогда, когда юные читатели «записок» выросли и захотели перечитать их своим детям (об этом свидетельствовали новые издания «записок»)[30].

Привязанность сюжета «записок» к условиям французского быта и традициям воспитания не помешала популярности книг Л. Ольней за пределами Франции. В быту и светской жизни русские дворяне ориентировались на европейские образцы. Схожими в приличном обществе были требования этикета и поведения, а также нормы гендерного воспитания[31]. Общеевропейским типажам следовали также производители кукол, да и сама игрушка была интернациональным созданием – фарфоровые головки изготавливались в одной стране, образцы модной одежды заимствовались из другой, а обшивали игрушку в третьей.

Первыми читательницами «записок куклы» были дети из обеспеченных слоев французского общества (из семей аристократов, богатых негоциантов и крупных чиновников). Обладание дорогой игрушкой служило в этой среде маркером материального достатка и социального статуса. Дети 6–12 лет – в этих возрастных границах девочке прилично играть в куклы – встречались на детских балах, именинах и праздниках, куда приходили со своими игрушками. Ограничения, которые накладывал на девочек пол и возраст, искупались свободой общения в кругу ровесниц, единством интересов, игр и книг. Взрослые поощряли такое поведение. Традиции детского сообщества были особенно развиты во Франции. Совместная игра детей ценилась так же высоко, как беседа между взрослыми людьми, поскольку в процессе игры девочки набирались светского опыта и закрепляли социальные контакты. «Маленькому женскому обществу», как оно именовалось в «записках куклы», и предназначала Л. Ольней свое издание («маленьким мужчинам» она посвятила другие книги, оказавшиеся менее востребованными).

«Записки куклы» написаны в традициях французских беллетристических изданий. Их отличали сюжетная новизна, разнообразие повествовательных приемов и легкая фронда по отношению к воспитательным догмам и светским правилам[32]. Чего стоило утверждение малолетней героини из повести графини де Сегюр (урожденной Ростопчиной) «Приключения Сонички»: «Я постараюсь исправиться, но слушаться – такая скука!»[33] Русские авторы и издатели предпочитали ориентироваться на немецкие моралистические издания, жертвуя занимательностью в пользу назидательности. Если в моде и развлечениях господствовал французский стиль, то нравственно просвещать детей нужно было «по-немецки». «Записки куклы» эту традицию потеснили, причем не только в русских изданиях для детей, но и в самой немецкой литературе. Переводчицей «записок» на немецкий язык стала популярная писательница Антония фон Космар (A. von Cosmar), она же была издательницей модных обозрений («Berliner Modenspiegel»).

Модным был и сам жанр литературных «записок». Изданные от имени великих или малых мира сего, записки (мемуары) выражали личный взгляд на историю и современность, открывали то, что оставалось за границами официально известного[34]. Это могли быть «записки» реальной светской дамы или ее мнимой камеристки, известного литератора или его ученого кота[35] – важна была позиция наблюдателя, находящегося в пределах домашнего, интимного пространства. Таким наблюдателем детской жизни в «записках» Л. Ольней выступает кукла.

Повествование начинается с того, что мать собирается прочесть своим дочерям «нечто особенное». Чтение она предваряет словами: «Одна умная кукла выучилась писать и написала свои собственные записки». Столь фантастическое предположение, высказанное образованной дамой, оправдано тем, что чтение «записок» происходит во время рождественских праздников, с их атмосферой праздника и игры[36]. Мистификация завершается в конце книги открытием, которое сделала девочка, хозяйка куклы: «Открыв ее письменный стол, я нашла несколько маленьких тетрадей, исписанных так мелко, что мне нужно было вооружить глаза свои увеличительным стеклом, чтобы прочитать написанное. Тетради эти названы: „Памятные записки куклы“. Подле них лежало перышко от колибри, на котором засохли чернила»[37].

Казалось бы, повествование от лица куклы – такая же условность, как и рассказ от лица любого другого персонажа. Однако кукольная мистификация в глазах детей претендовала на правдоподобие. Тому, кто играет с куклой, легко поверить в ее способность писать. Так и произошло, когда «записки» увидели свет. Обсуждение их авторства в детском читательском кругу стало настоящим событием. «Одни, притом и большинство, говорят, что не Снежана [имя куклы. – М.К. ] написала эти записки; другие приписывают их маменьке, еще другие, наконец, говорят, что тут вмешался домовой ; везде только и говорят о Снежане и о ее Памятных Записках»[38]. Приходилось разубеждать слишком доверчивых читателей, наивно думающих, что кукла живая. «Вот я читала сама записки какой-то куклы, а разве она в состоянии была видеть и понимать что-нибудь, а между тем она письменно уверяла, что все понимает и все видит. – А ты веришь этому? – Конечно, верю. – Да как же кукла может писать? – Она занималась ночью письмом и записки свои, написанные пером колибри, прятала под постель свою. – Не верь этим глупостям, бедная моя Лиза, записки куклы написаны какою-то дамой, она для большего интереса сама себя назвала куклой, и под этим именем выдала книгу. – Так ты полагаешь, что писательница записок была не настоящая кукла? – Конечно, не настоящая. Ну как же может безжизненная кукла, сделанная из дерева, лайки и набитая отрубями, как может она рассуждать, видеть, слышать и писать?»[39] Примечательно, что разговор о правдоподобии ведется в книге под названием «Записки осла» С. де Сегюр. Условность повествования от имени такого персонажа не подвергалась сомнению, а вот рассуждения от лица куклы могли ввести в заблуждение доверчивых любительниц кукольной игры.




Обложка книги «Записки куклы», изданной в революционной Москве 1918 года (изд. И. Кнебель)


Бороться с заблуждениями детского воображения считали нужным и русские писательницы. Александра Ишимова, издательница журналов для девочек «Звездочка» (1842–1863) и «Лучи» (1850–1860), была сторонницей «правдивых» рассказов для детей, без фантастических элементов и сказочных преувеличений. В «Разговоре о новых книгах», помещенном в «Звездочке» за 1844 год, брат и сестра рассказывают о своих читательских предпочтениях. Мальчик расхваливает книгу «Путешествия Гулливера», от которой он пришел в полный восторг. Наставница возражает: что хорошо для мальчика, не подходит для его младшей сестры. «Она получила бы самые ложные и смешные понятия, которые надобно было бы потом с трудом искоренять в ней». Сестрица послушно соглашается: «Да и гораздо веселее читать о том, что в самом деле бывает на свете, нежели о том, что никогда не бывало и не будет»[40]. Ишимова не упоминала на страницах своих журналов о «записках куклы», но от назидательных рассказов с участием кукол она не отказывалась.

«Записки куклы» посвящены рассказу о странствиях парижской куклы «по морю житейскому». Во время странствий кукла несколько раз меняет своих хозяек – девочек, различающихся характерами, социальным положением и материальным достатком. Многократная смена хозяев дорогостоящей игрушки была житейской практикой (кукол из магазинов часто передавали родным и знакомым по мере взросления детей, а также жертвовали малоимущим по мере износа куклы)[41]. Путешествие куклы по этажам социальной лестницы – повод рассказать о жизни разных слоев общества: от аристократов и образованных господ до городских люмпенов и крестьян.

Свой жизненный путь кукла начинает в магазине игрушек, который подобен институту для девиц, где все равны и полны надежд на будущее. Из этого девичьего «монастыря» кукла попадает в семью с хорошим доходом и разумным воспитанием детей. Затем куклу продают на детском благотворительном аукционе, после чего она оказывается в доме юной аристократки, богатой и невоспитанной девочки. Испорченную небрежением игрушку богачка отдает дочери горничной. Трудолюбивая девочка находит время для того, чтобы позаботиться о кукле. Затем социальная среда вновь меняется – читатель знакомится с семьей чиновника среднего достатка, откуда кукла отправляется на европейский курорт. Там ее похищает американка и увозит с собой в пансион для девочек. Раскаявшись, виновница возвращает куклу прежней хозяйке, семья которой вынуждена переехать в деревню из-за финансовых проблем. Девочка вместе с куклой проводит время в благотворительных трудах среди скромных поселян. На последних страницах книги метафора «море жизни» становится настоящим морем, в волнах которого оканчивает свою жизнь фарфоровая кукла. Смерть куклы, о чем сообщается в эпилоге «записок», не воспринимается как трагическая: девочка стала взрослой барышней и кукла ей больше не нужна. В продолжениях «записок», написанных подражателями Л. Ольней, чудо-куколка счастливо спасалась из воды и вновь попадала в круговорот детской жизни.

Отрывочные дневниковые записи, на которые разбито повествование, создают пеструю картину калейдоскопа жизни: «Подарок на Новый год», «Лотерея», «Несчастья», «Болезнь», «Прогулка в Тюльерийском саду», «Болезнь. Выздоровление. Свадьба», «Прогулка в Ахен», «Пансион», «Признание», «Несчастье», «Деревня», «Старуха», «Буря»[42]. В русском издании, увидевшем свет полвека спустя, то же мелькание глав с событиями из кукольной жизни: «Мое первое вступление в свет», «Лотерея», «У Маши», «Моя болезнь», «В городском саду», «Моя свадьба», «Меня похитили», «В пансионе», «Раскаяние», «Опять у Сони», «Как я удила рыбу», «Бедная старушка», «Как меня испугала мышь», «На волосок от смерти»[43] и т. д.

Русские издатели позволяли себе вольно обращаться с иностранным текстом: они то укорачивали его, превращая в назидательный рассказ, то наращивали до объема приключенческой повести. Правда, авантюрных приключений в «записках» куклы не так уж много, в основном это бытописательные картины из жизни разных слоев парижского (лондонского, берлинского, петербургского) общества, куда волею судеб попадает кукла. Так, в английских изданиях рассказывалось, как кукла, сделанная в Нюрнберге, была куплена англичанином для своей дочери, потом попала в Индию вместе с семьей негоцианта, затем перевезена в Чикаго, а после оказалась в Париже («Воспоминания куклы», 1885). Русские издатели ориентировались на реалии отечественного житья-бытья: вместо каникул в бретонском замке – дача в Парголово («Записки петербургской куклы», 1872) и хутор в Малороссии (Андреевская В. «Записки куклы», 1898), вместо плавания по океану и путешествия в Индию – прогулки по Летнему саду и лечение на водах в Пятигорске («Записки куклы», 1846).

В роли автора «записок» выступает дорогая кукла из воска или фарфора. По кукольному ранжиру, это дама-аристократка, о чем свидетельствует ее роскошный наряд и высокая цена, указанная на ярлыке[44]. Однако литературный прототип «сочинительницы» лучше искать среди дам полусвета, побывавших в разных житейских передрягах. В произведениях, написанных от лица французской камелии или русской содержанки, по-разному варьировался образ женщины-куклы, оказавшейся жертвой рока или пикантных обстоятельств[45]. Именно в этом контексте рассматривали «записки куклы» взрослые читатели, находившие занимательность в таком чтении.

Отношение к женщине как бездушной вещице или игрушке становилось предметом осуждения в назидательной, реалистической и бульварной литературе. Однако объяснения этому печальному факту предлагались разные: авторы бульварных романов были не прочь порассуждать о притягательной для женщины «прелести порока», в то время как прогрессисты указывали на социальную зависимость, превращавшую женщину в «куклу» в руках мужчины. О положении женщин составлялись социологические отчеты и делались неутешительные прогнозы[46]. К концу XIX века «прогрессивные» идеи попали и на страницы девичьих романов. Их героини бурно протестуют против мужских комплиментов, считая их унизительными. Так, девица в повести В. Желиховской с многозначительным названием «Кукла» боится показаться «хорошенькой куколкой» в глазах жениха и всячески подчеркивает свою независимость. Это было популярное изложение феминистских идей и жизненного кредо самой писательницы. Между тем задолго до юных героинь Желиховской протест против отношения к женщине как игрушке был высказан в «записках куклы».

В России первыми переводчиками «Записок кукол» были авторы, далекие от гендерных проблем: К. Сомогоров издавал литературные анекдоты, а Е. Классен – бытописательные романы и пособия по цветоводству (одновременно он занимался педагогической деятельностью и издавал исследования в области происхождения русского языка). Их интерес к книге французской писательницы был вызван желанием поиграть с женским (на их взгляд, анекдотичным) взглядом на жизнь. Дамы-писательницы открыли для себя «мемуары куклы» значительно позже. «Недавно я имела случай прочитать записки одной парижской куклы, которые меня очень заинтересовали, – славную штуку придумала эта француженка, сколько детей, я думаю, она потешила, не попробовать ли и мне написать свою биографию, как будто одна французская болтовня хороша – и русский рассказ имеет свою прелесть»[47].

Запоздалый интерес русских писательниц к жанру «кукольных записок» объясняется стереотипами писательских ролей в отечественных изданиях для детей: их сочинительницы предпочитали рядиться в одежды умудренных опытом «старушек» (А. Ишимовой в пору написания «Записок старушки» было немногим за тридцать[48]) или благочестивых матерей, наставляющих своих дочерей на смертном одре. И те и другие (в силу преклонного возраста или тяжелой болезни) свободны от слабостей, присущих женскому полу, что давало им право наставлять девиц, вступающих в жизнь. «Большею частию дамы-писательницы скромны: они посвящают свои труды на пользу детей и пишут книг


убрать рекламу




убрать рекламу



и, относящиеся к воспитанию. Ты согласишься, что никто лучше женщины-матери не может написать таких сочинений», – убеждает свою воспитанницу гувернантка[49]. Умудренность в понимании жизни сочеталась со свойственной дамам детской наивностью и простотой письма, которые, с точки зрения современников, выгодно отличали женское письмо от мужского[50].

В «Записках куклы» слово принадлежит женщине в расцвете молодости и красоты. Кукольная красота не меркнет с годами, о чем говорится с легкой иронией («…мы, куклы, счастливее людей, век можем прожить, не стареясь, только знай – меняй головы. Нам не страшно глядеть в зеркало, оно не покажет нам ни морщин, ни седин, почему и не за что будет на него сердиться, как часто делают это люди, обвиняя бедное, невинное зеркало в неверности»[51]). Кукла не стыдится своей эмоциональности, давая волю женским вздохам и восклицаниям, наивности и кокетству. Правда, надежного счастья кукольная красавица так и не находит. Увы, такова судьба всякой женщины, красота и молодость которой преходящи, а легкомыслие и ветреность наказуемы. На сходство кукольной и женской судеб намекают сентенции, которыми пестрят «записки» куклы («тщетные сожаления – сожаления куклы» или «как непрочна красота куклы!»). Сравнение женщины с куклой стало клише в литературе и речевом обиходе[52]. Кукла не прочь посетовать на трудную судьбу («Я – кукла, я – всего лишь кукла, но я столько пережила, что не могу отказать себе в удовольствии изложить все это на бумаге»[53]). Назначение кукольных сетований и вздохов – предостеречь девочек от будущих страстей и свойственного женщинам легкомыслия («Жизнь кукол – увы – подвержена бездне случайностей и тысяче капризов. Последнее, по-моему, горше первого»[54]). Взлеты и падения кукольной судьбы должны были напомнить читателям о бренности земной роскоши. Особенно это касалось женщин, чье благополучие зависело от служебного и материального положения мужчины (отца или мужа). Умейте сохранить достоинство и в этой ситуации – призывали авторы-моралисты, приводя примеры женского трудолюбия и смирения. Однако предостережения, высказанные от лица куклы, выглядят так соблазнительно! Да и весь антураж из мира взрослой женщины, которым окружена фарфоровая дама, казался юным читательницам таким привлекательным.




Модная кукла демонстрирует платье для детского бала (Фос Я. Детский кружок. Сборник для детей. Кн. 1. СПб.: тип. К. Вульфа, 1860)


Не претендуя на славу, к которой стремятся писатели-мужчины, кукла довольствуется приватным положением. В такой позиции есть немалые преимущества: «Если б я писала эти записки для публики, то, может быть, была бы не так откровенна и скромнее в своих суждениях. Но я убеждена, что кукла, пишущая для собственного удовольствия , может говорить все, что ей придет в голову»[55]. Кукле приходит в голову всякое: от женских глупостей до вполне разумных мыслей (и тогда кукла самодовольно заявляет: «Я самая разумная кукла в мире»). Кукла замечает то, что скрыто от посторонних взглядов за стенами великосветских особняков. «Ах, если бы люди знали, что мы видим ежедневно! Сколько обжор, сколько ленивиц не заслужили бы тех похвал, которых удостаиваются в гостиной!» Рассказывая об увиденном, кукла взывает к лучшим чувствам детей, выставляя себя настоящей моралисткой («Будьте добры и любезны, милые дети; нам маменьки, нянюшки и даже куклы беспрестанно твердят об этом» – эпиграф к изданиям «записок»).

Морализаторством «записки куклы» напоминали стиль «записок матери» – дидактических текстов для девиц, написанных в форме материнских наставлений дочери[56]. Куклы, подобно матерям, выступают в роли резонерок, оценивающих недостатки своих дочерей. Эти недостатки разного свойства. Одни из них «природные», свойственные детям по малолетству, другие – «прививные», полученные в результате плохого материнского воспитания. «Разве мы можем преобразовать весь род людской, учить матерей? – восклицает кукла, а затем добавляет: – Но и мы можем кое-что сделать умными замечаниями»[57]. Умные замечания предназначены дамам, занимающимся воспитанием своих дочерей (на это особо указывалось в предисловиях к «запискам»). Однако в «Записках» эти наставления из уст куклы становятся игрой[58].

В оценке женского поведения кукла всегда остается сторонницей традиционных представлений о роли женщины как «слабейшего пола», определенного Богом и обществом к ведению домашнего хозяйства. Нравственная беллетристика повторяла утверждения, прописанные в официальных текстах. Устав женских воспитательных учреждений, одобренный принцем Ольденбургским, гласил: «Главное назначение женщины есть семейство: женщина как создание нежное, назначенное природою быть в зависимости от других, должна знать, что ей суждено не повелевать, а покоряться мужу, и что строгим лишь исполнением обязанностей семейных она упрочит свое счастье и приобретет любовь и уважение, как в кругу семейном, так и вне оного»[59]. Поэтому кукла осуждает излишнюю ученость, которой стараются блеснуть некоторые дамы и девицы («Я прихожу в ужас от кукол, знающих по-гречески и по-латыни! Живые языки – другое дело, они полезны в путешествиях; при том всегда приятно следить за разговором, хоть сама и молчишь»)[60]. Устами куклы высказывались утверждения о вреде серьезного образования для женщин, которые в книгах для малолетних девиц подавались как бесспорные истины[61].

В то же время утверждалось, что девочка не должна походить на «парикмахерскую» куклу – воплощение женской глупости. «У парикмахеров есть также куклы в лавках; они вечно стоят на месте, и лица у них преглупые. И не мудрено, никто ими не занимается. А мы, Милка, мы путешествуем, учимся истории и географии»[62]. Со временем менялись представления о том, что именно нужно знать воспитанной девице. «Если ты вздумаешь рассуждать так, как рассуждали старички прошедшего столетия, что прожили же люди, не зная и не читая ничего об искусствах, литературе, музыке, что и ты также можешь прожить без этого, то при этом ты должна вспомнить, что теперь все и всё идут вперед, а не назад, что ты с таким отсталым понятием и мнением не будешь считаться ни умной, ни образованной девушкой»[63]. Читательницам внушали, что знания нужны девице исключительно для того, чтобы стать хорошей женой и помощницей своего мужа. Впрочем, в большинстве случаев так оно и было.




Эпизоды из книги «История одной куклы. Рассказ для детей» (М.: А.Д. Преснов, 1878)


Кукла – знаток светских приличий, которыми следовало обладать девице, вступающей в свет. Согласно уставам женских заведений, необходимо «избегать всего того, что могло бы оскорблять скромность пола и возраста и что было бы противно приличию и нравственности»[64]. Лучшей школой для освоения этих приличий служит «разумное домашнее воспитание и усвоенная в семейном быту привычка ко всему тому, что называется «хорошим тоном»[65]. Кукла берется наставлять своих читательниц в сфере нравственности и этикетности. Делается это на примерах из жизни хороших и плохих девиц. К последним относятся аристократки, которые «не испорчены, а избалованы счастием»[66]. Для таких девочек придумывались изощренные приемы исправления, в том числе с помощью дорогих кукол. В одной из историй родители подарили дочери красивую восковую куклу. Игрушка была одета в богатое платье с передником, на котором вышита нравоучительная надпись: «Для той, которая сознается в своих дурных поступках и будет стараться исправить свой дурной характер» (исправить надлежало девочку, кидавшую в служанок банки из-под помады)[67]. Другой девочке мать подарила куклу, которая жестами показывала, что нужно делать: играть на фортепьяно, читать, писать, молиться. Когда пришли гости, кукла изобразила, как девочка берет чужие вещи и подслушивает. Разыгранной игрушкой спектакль так потряс хозяйку куклы, что она тут же исправилась. Оказалось, что внутри игрушки были кнопки и пружины, с помощью которых мать заводила куклу и та выполняла нужные манипуляции[68]. Все эти истории печатались как «правдивые» рассказы из детской жизни, и описания чудо-кукол поражали детское воображение.




Девичьи мечты о кукле. (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)




Кукла-дама – долгожданный подарок для девочки. (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)


Авторы «записок» напоминали своим читательницам о важности нравственного просвещения девочки. В противном случае слово «кукла» станет обидным, но, увы, справедливым прозвищем для особы женского пола, щегольски одетой, но недалекой. «Дорогие дети, вспомните, что, если вы не сделаетесь добры, образованы и трудолюбивы, вас сравнят позже с этими игрушками вашего детства и скажут: она прекрасна, но бесполезна как кукла»[69].

Служить на пользу девочке кукла могла только до известного возраста ее хозяйки. Затем барышня должна была расстаться с игрушкой и заняться подготовкой к выходу в свет. Возрастной переход маркировался резкой сменой наряда, досуга и этикета, которые у девочки и у барышни принципиально различались. Пятнадцатилетие было официальным пределом перехода (в бытовых практиках «невеститься» начинали с 12–13 лет). Поэтические вирши, написанные от лица девиц, воспевали момент вхождения в мир женщин.


                              В пятнадцать лет мне бегать уж неможно
                               По рощам, по лугам;
                              Должна сидеть я стройно, осторожно
                               В собраньях между дам,

                              И как старик суровым, строгим взором
                               Приветный взор встречать,
                              И целый час пред зеркалом, с убором,
                               В волненье провожать <…>

                              Пусть я еще игрушками играю
                               Надолго, без сует!
                              Пусть медленно ко мне подходят, умоляю,
                              Мои пятнадцать лет![70]

В кукольных «записках» напоминалось, что воспитанная барышня должна своевременно прощаться с куклой. Юные дворянки становились невестами, еще играя с куклами, поэтому наставление было не лишним[71]. От лица куклы высказывались по этому поводу сентиментальные сентенции. «Хотя Изабелла иногда и взглядывала на меня случайно, но стыдилась играть со мною и называть своей дочкой. Это очень грустная черта в жизни кукол: мы не меняемся к нашим госпожам и всегда готовы забавлять их, но оне с летами начинают пренебрегать нами, и мы перестаем существовать для них…»[72] Шутливые сожаления становятся серьезным наставлением в том случае, если девочка не торопится расстаться с игрушкой. Мать заявляет дочери: «Ты уже слишком велика, чтобы играть в куклы, и пора тебе более серьезно учиться», и девочка, обливаясь слезами, оставляет любимую куклу[73]. Общаться с игрушкой девочка может теперь только как воспитательница своих младших сестер, которые еще играют в куклы.

Пестрит советами и другая книга Л. Ольней «Переписка двух кукол» (1864), в которой одна из кукол-корреспонденток то и дело совершает промахи, а другая на правах старшей дает ей советы. «Младшая» эти советы с готовностью принимает. «У тебя ума хватит на двоих. Обращайся со мной, как с дочкой, жури меня, поучай, я обещаю слушаться». Переписка детей – популярный жанр в детских изданиях XIX века[74]. Считалось, что поучение от лица ровесника избавит повествование от излишнего ригоризма, хотя вряд ли можно говорить о правдоподобии образов малолетних резонеров. Когда же «переписку» ведут куклы, назидание окрашивается юмором и приобретает игровой характер.

Юмор и игра сочетались с серьезностью нравственных посылов, содержащихся в текстах для девиц. Французская система воспитания, широко распространенная в семьях русских дворян, отличалась многословным артикулированием правил и нравственных догм. Наставления были приняты как в беседах родителей с детьми, так и в речи гувернанток, на глазах которых проходила вся жизнь девочек. «Заместительницей» гувернантки служит кукла, которая, подобно надзирательнице, знает о тайных грехах и дурных поступках девочек. То, что кукла все видит и слышит, многократно повторялось в «записках» – матери внушали это своим дочерям в назидательных целях. Хорошим девочкам подобный контроль не мешает, а плохие испытывают неприязнь к немому свидетелю их «преступлений» и ищут повод избавиться от куклы (ломают ее или выбрасывают).

Подобное желание испытывали не только книжные герои, но и девочки в реальной жизни, тяготившиеся контролем над игрой с куклой. Взрослые же приходили в восторг, видя, как дети старательно играют с купленными для них куклами. Это был «оптический обман» педагогической идиллии. Одна из мемуаристок писала: «Нас хвалили и награждали, когда мы „играли хорошо“, нас бранили и наказывали, когда мы вяло исполняли программу обязательных игр»: упреки взрослых («вы не умеете ценить») отбивали всякое желание играть с дорогими игрушками[75].

Тягостными (и малоэффективными) были многословные нотации, повторявшиеся как из уст воспитателей, так и на страницах нравственно-дидактических изданий. Такая метода, заимствованная из иностранных воспитательных практик, давала обратные результаты. О том же свидетельствовала другая мемуаристка. «Девочек воспитывали строго и с приложением той не совсем удачной французской системы, которая путем бесконечных разговоров о долге (le devoir) низводила это понятие до повседневных мелочей и вместо внедрения моральной ответственности достигала обратного: дети пропускали эти внушения мимо ушей, и понятие „долга“ совершенно дискредитировалось»[76]. Сентенции, произнесенные от лица куклы, должны были внести разнообразие в этот риторический поток.

Популярность формата кукольных «записок» и «переписок» поддерживалась обязательными эпистолярными практиками: дворянские девушки должны были уметь вести записки, дневники, еженедельники, писать письма. Эпистолярная деятельность охватывала разные стороны жизни европейской женщины из образованных сословий[77]. Добрая мать сообщает своей дочери: «Есть у меня книга, называемая Записками , куда более десяти лет я заношу все важнейшее в моей жизни»[78]. К важнейшему относились выписки нравоучительного характера и размышления по их поводу, а также бытовые и хозяйственные записи. Материнский пример вдохновляет дочь, которая также берется за перо и начинает вести журнал.

Освоение дневниковых практик начиналось с 10–12 лет и обставлялось родительскими дарами: девочка получала в подарок (обычно на именины) альбом, журнал для записей и чернильницу с пером, а иногда собственный письменный столик. Получение альбома было радостным событием, поскольку означало приближение к заманчивому периоду взросления. В «Отрывках из дневника Маши» В. Одоевского описаны восторги девочки при получении книги и чернильницы со звонком. «Сегодня мне исполнилось десять лет… Маменька хочет, чтобы я с сего же дня начала писать то, что она называет журналом, то есть она хочет, чтобы я записывала каждый день все, что со мною случится… Признаюсь, я этому очень рада. Это значит, что я уже большая девушка!..»[79] Родители контролировали эпистолярную деятельность девочек и всячески поощряли их занятия с дневником и журналом, прежде всего в целях совершенствования письма и умения излагать свои мысли на бумаге. «В переписке двух кукол старалась я, в маленьких рассказах, взятых большею частию из жизни, выставить разные характеры девочек с их хорошими и дурными качествами. Форма писем принята с той целию, чтобы дать хотя б приблизительно понятие о том, что письма должны быть простым рассказом событий, случающимися с нами»[80]. Помимо практической пользы, дневник имел воспитательное значение. Считалось, что дневниковая запись – это разновидность исповеди, полезной для нравственного самовоспитания девицы (дневниковые записи принято было показывать родителям). Разумная мать объясняет дочери цели ведения дневника: «Он пишется для того, чтобы в нем находилось все, что человек делает в продолжении дня, чтобы потом, прочитывая записанное, он не забывал о своих дурных поступках и старался бы исправиться. Это называется… отдавать себе отчет в своей жизни»[81]. Поскольку письма и дневники читались взрослыми, девочки старались соответствовать в своих записях родительским ожиданиям[82]. Примерная героиня заканчивает свой дневник словами: «Прощай, мой журнал! Благодарю тебя за то, что ты внушил мне добрые мысли»[83]. Воспитательную функцию выполняли также материнские дневники, в которых мать описывает проступки детей. Моралисты утверждали, что совместное чтение родительских записей помогает девочкам исправиться, и приводили примеры этого в своих произведениях[84].

В свою очередь, девочки учат кукол вести дневниковые записи, повторяя во время игры слова и интонации своих матерей. Маленькая Соня сажает куклу за стол, кладет перед ней разлинованную тетрадку и призывает куклу вести дневник: «Дорогая Милочка, будь умница, напиши в этой тетрадке все, что с тобою случалось в продолжении твоей жизни»[85]. Примером такой игры для девочек служили кукольные «записки».

Несмотря на популярность «записок куклы» в читательской среде, журнальные критики и публицисты оставили кукольную «мемуаристику» без внимания. Считалось, что этот чужеземный гендерный формат не играет большой роли в чтении русских детей. Критиками не принималось во внимание, что издания «записок» были семейным чтением во многих домах. Пренебрежение литературных экспертов искупалось рекомендательной активностью авторов. На страницах своих произведений они советовали девочкам читать «записки куклы». Так, в «Катиной книжке» (1864) А. Карелиной[86] от лица маленькой девочки пересказывается английское издание «записок куклы». Восторгаются «записками» маленькие героини повести В. Андреевской «Кукла Милочка» (они ссылаются на немецкое издание «кукольных записок»). Подобные восторги не были выдумкой писательницы. Кукольные истории глубоко переживались их читательницами. В расхожих образах и типичных примерах девочки находили сходство с собой и своей жизнью. «…Мне казалось, что в этой книге рассказана моя собственная история, так как в описании наружности героини повести, Розины, я находила сходство с собой, да к тому ж на одной картинке она была представлена с большой куклой в руках, – точь-в-точь как я с Мими. Двух, трех черт в этом роде достаточно было, чтобы мое воображение дополнило остальное»[87]. «Записки куклы» с удовольствием читали и те, кто вырос из игры в куклы. Взрослые барышни, матери и бабушки, как признаются авторы «записок», сохраняют любовь к куклам на всю жизнь («кто не знает, что матери и даже бабушки с удовольствием вспоминают о том времени, когда они играли в куклы»[88]).

Восторги любительниц кукол и кукольных «записок» сталкивались с неприязнью их противников. На страницы «кукольных историй» выплескивались споры о роли кукол в воспитании девиц, не утихавшие на протяжении всего XIX века. И противники, и сторонники эмансипации равно использовали образ куклы в обличительной риторике. Кукол упрекали в «развращении» девочек, приучении их к роскоши и расточительству, легкомыслию и праздности, кокетству и прочим женским порокам (антисветская риторика). «Каждая красивая кукла делает одну девочку высокомерной и сто других завистливыми», – утверждали педагоги[89] (педагогическая риторика). Вторили им детские писатели, считавшие, что кукла искажает чистый образ ребенка (романтическая риторика)[90]. Прогрессистов возмущала способность куклы пробуждать в девочке праздные фантазии, не реализуемые в жизни (нигилистическая риторика)[91]. За «идейными» борцами с куклой скрывались часто ненавистники женского пола. Они проклинали куклу за ее сходство с обидевшей их женщиной (ярый обличитель кукол признался, что ненавистная игрушка напоминает ему даму, задевшую в детстве самолюбие мальчика). С мужским высокомерием писали о кукле даже не склонные к преувеличениям ученые люди. Например, доктор И.А. Сикорский называл игры девочек с куклами «рутинными» и утверждал, что «у мальчиков гораздо больше фантазии»[92].







В книге «Записки петербургской куклы» (СПб.: тип. И.И. Глазунова, 1872) запечатлены картинки из русской жизни: дача в Парголово и крестьянский дом в окрестностях Петербурга (гравер Н. Куньев)


Неприязнь к кукле испытывали также сторонники воспитания дворянских девочек в народном духе (народническая риторика). Противником приобретения кукол для своих детей был Лев Толстой[93]. Правда, выдержать систему воспитания без игрушек ему так и не удалось – под давлением женской половины семьи (жены и няни) у девочек появились куклы, а у мальчиков лошадки. Сам Толстой лишь однажды отступил от своего правила: во время болезни дочери Татьяны писатель подарил девочке набор из семи фарфоровых куколок и ванночку для их купания. Риторическое обличение кукол и житейское отношение к ним при воспитании собственных детей расходились довольно часто.

Неприятие кукол демонстрировали и представительницы женского сообщества. В дневниках и мемуарах они противопоставляли игру с куклами чтению книг (предпочтение книг свидетельствовало о духовных приоритетах дамы или девицы)[94]. Анна Керн утверждала, что книги заменяли ей в детские годы игру в куклы. «Куклы, на мой взгляд, разговоры с ними и прочее, приучают детей верить в представления своего собственного воображения, как в действительность, и делают детей самообольщающими себя, мечтательными, обманывающими самих себя»[95]. Мемуаристка считала себя свободной от подобных грехов. Отрекались от игрушек своего детства и эмансипированные дамы – кукол они ставили в один ряд с «пошлыми» нарядами и «безнравственными» украшениями. Некоторые из мемуаристок не без основания видели в навязывании кукол способ гендерного «программирования» девочек (феминистическая риторика). Сошлемся на воспоминания Марии Безобразовой, активной деятельницы русского женского движения. «Я не только никогда не играла в куклы, но возненавидела повод, по которому их дарят, – елку. На елку приезжали те старшие родные, для которых мои молодые родители не были законодателями и не могли им сказать „не дарите“. Эти старшие заваливали меня, как первенца, аршинными куклами, их кроватками, шкапиками и другой дребеденью, а я была несчастна не потому только, что все это было мне не нужно, а по совсем другой причине. Мне надо было показать благодарность, даже радость»[96]. Признаться в любви к кукле в эпоху обсуждения женского вопроса решались немногие дамы. Формой признания были не публицистические статьи или воспоминания, а посвященные куклам издания для детского чтения. От имени фарфоровой игрушки авторы «записок» и «переписок» защищали кукол, называя их лучшими подругами девочек и их незаменимыми воспитательницами.

Полезные игрушки для девиц

 Сделать закладку на этом месте книги

– Мы, женщины, должны прежде всего стараться приобретать общую любовь кротостью нрава, терпением и участием в судьбе несчастных. Нет ничего прелестнее молоденькой девицы, умеющей с пользою употреблять время, знающей цели труда и прелесть искусства, но истинное достоинство ее познается в свете только по скромности ее.

– Маменька, вы только что сказали: мы женщины , разве я также женщина?

– Ты маленькая девочка, но через десять лет будешь женщиною.

«Неделя маленькой Маргариты», 1841

Все кукольные «записки» начинаются с того, что фарфоровую куклу, выставленную в витрине магазина игрушек, приобретает дама в подарок своей дочери. Дело происходит накануне Рождества, традиционного времени дарения девочкам кукол из дорогих магазинов. Даме приходится расплатиться за покупку сполна, так как все попытки снизить цену или отсрочить оплату, что было обычной практикой в модных лавках, не достигают успеха. Вручение подарка сопровождается заключением своеобразного договора между матерью и дочерью. «Обходись с ней осторожно, потому что это не простая кукла. Она стоит очень дорого, и я надеюсь, что ты будешь долго беречь ее»[97]. Материнская любовь сочетается с расчетом, что выражало идеал просвещенной матери: дорогая игрушка принесет пользу в воспитании и обучении девочки.

Представление о кукле как полезной игрушке сложилось в европейских воспитательных практиках XVIII века и пропагандировалось через педагогические трактаты и нравоучительные сборники. Филантропы и просветители, а вслед за ними детские авторы и публицисты XIX века, призывали детей играть с пользой («играйте, научаясь»). Под пользой понимались как хозяйственные навыки, так и благотворительные практики[98]. Считалось, что наибольшую пользу девочкам могут принести куклы[99].

Создатели восковых и фарфоровых кукол предназначали свои изделия для воспитания будущей женщины. Нормативный портрет такой женщины был представлен в воспитательных трактатах XVIII века. Согласно утверждениям немецких филантропов, каждая женщина должна быть «совершенной швеей, ткачихой, чулочницей и кухаркой». Русские просветители вторили немецким наставникам: «женщина, которая не радит об упражнениях, приличных ее полу и состоянию, есть самая презрительная и несчастная тварь»[100]. Чтобы избежать этого, девочка должна упражняться в хозяйстве с раннего детства. Игра в куклы будет тому способствовать: «Аннушка, хотя любит играть своею куклою, но забавы ее всегда так расположены, чтоб они вместе с игрою приносили ей какую-нибудь пользу; ибо удовольствие только тогда совершенно, когда соединено с пользою»[101]. Аннушка из книги «Гостинец прекрасным малюткам или наставление молодым девицам в разных рукоделиях и домашнем хозяйстве» (1821) – это русский вариант добродетельной дочери по имени Каролинушка, героини книги «Lottchen oder Die gute Tochter» («Лоттхен или хорошая дочь») немецкого писателя и педагога И. Кампе. Книга Кампе была первой энциклопедией домашнего хозяйства для малолетних девиц. В ней описаны и представлены в рисунках предметы для стирки, уборки, готовки и сервировки стола. Героиня, маленькая девочка, которой издатели давали разные имена, учится управляться с этими предметами[102]. «Каролина была доброе и послушное дитя, которое с великим рачением старалось доставлять удовольствие своей маминьке прилежанием и покорностию. Под руководством доброй своей матери привыкла она заблаговременно к полезной деятельности и чрез то научилась женским рукоделиям, чтобы помогать маминьке в хозяйстве, ибо она часто слыхала, что женский пол определен управлять хозяйством и домоводством, к чему должно привыкать с малолетства»[103]. Девочка славно хозяйничает на кухне среди кастрюль и сковородок, в прачечной среди котлов и ведер, в столовой при праздничном обеде. В Рождество дети получают от любезных родителей подарки, среди которых есть и кукла. «Как конек, барабан и волторна суть игрушки для мальчиков, то равным образом Аннушка и Наденька получили от маменьки своей в подарок по кукле. Вот Аннушка водит за руки свою куклу, по примеру Прасковьи, которая учит ходить Катеньку»[104].






убрать рекламу



.jpg">

В детской энциклопедии изображены дети с игрушками, предназначенными для своего пола (Каролинушка, или добрая дочь. Повесть, служащая наставлением девицам в различных предметах хозяйства и домоводства / Пер. с нем. в С. – Петербурге в тип. Департамента внешней торговли, 1819. С. 5). В нижней части представлены кофейный и чайный приборы, мельница, медная ступка и самовар


Героини немецких изданий служили образцом хозяйственности для русских девочек-дворянок. Правда, реализовать свои хозяйственные таланты русским барышням, окруженным многочисленной дворней, было сложно. Да и не в русских традициях было давать девице самостоятельность в доме. Сословный уклад жизни препятствовал обучению девиц простым работам. Первый опыт такого обучения русские барышни получали от иностранных гувернанток. Вооруженные педагогическими идеями и европейским опытом, они приучали девочек убирать комнату, самостоятельно одеваться и работать в саду. Гувернантки были инициаторами приобретения для своих воспитанниц хозяйственных игрушек.

Методику хозяйственных игр с куклами пропагандировала знаменитая французская писательница мадам Жанлис, автор не только популярных романов, но и книг для воспитания девиц. Вдохновленные ее романами русские дамы читали своим дочерям наставления любимой писательницы. В ее книге «Новый способ наставления малолетних детей» описана оригинальная метода воспитания с использованием кукол. Мать предлагает дочери играть так, чтобы «в самой точности подражать всему, что бывает в хозяйстве»[105]. Дочь ей возражает: «Ведь мы то и делаем», имея в виду любимые детьми игры в кукольное хозяйство. Мать отвергает эти игры («вы представляете, а надо настоящее») и выстраивает целый план занятий, в которых дети исполняют должности кухарок, прачек, горничных, слуг и учителей (на роль последних предлагаются мальчики). Хозяйственные игры мать сравнивает с искусством комедии, где «каждый принимает на себя другое название и представляет вымышленное лицо». Ролевая игра начинается с создания кухонной расходной книги, «в коей показано до самой мелочи все нужды для обеда на пять или шесть персон, и для небольшого ужина, и указана цена каждой вещи». Дочери шести лет от роду надо знать стоимость фунта хлеба, масла, говядины, баранины, телятины, сахара, кофе, а также сколько стоит цыпленок и кувшин молока. Девочка с готовностью отвечает: «Я тотчас все вытвержу». Правда, дитя еще не знает арифметики, но в процессе игры ее выучит. Малышка может приготовить «травный» или молочный суп, яичницу, разные огородные овощи, пирожное, смолоть кофе из ячменя на мельнице. Мать придумывает, как сделать червонцы и рубли из золотой и серебряной бумаги, и готова дать для игры полный кошелек мелких денег (дитя восклицает: «Ах, Боже мой! Как это будет натурально»). Также в рамках игры будут получены навыки стирки, глаженья белья, обучения и лечения кукол. Все предметы для игры мать собирается приобрести в лавках, где продаются игрушки для воспитания. В таких лавках можно найти маленькие аптеки, травники для кукол, сундучки с лекарствами, кукольные атласы и физические кабинеты (для обучения кукол), а также предметы для игры в хозяйство. Дитя в восторге от того, что так много придумано для детской игры: «Как люди милостивы и добры, что столько наделали для детей!»




Девочка принимает посильное участие в разборе съестных припасов, принесенных кухаркой с рынка (там же. С. 23). В нижней части изображены необходимые для домашнего хозяйства вещи




Девочка присутствует на кухне при приготовлении кушаний и помогает поварихе (там же. С. 63). В нижней части изображена различная посуда для приготовления еды.




Девочка развешивает белье, выстиранное прачками (там же. С. 75). В нижней части представлены вещи для стирки и глаженья белья


В эпоху мадам Жанлис изготовлением кукольных хозяйств занимались в мастерских, расположенных в крупных европейских центрах по производству игрушек. Моделью домашнего хозяйства служили кукольные домики с кухнями, детскими, спальнями и гостиными. В шкафчиках хранились наряды и белье, в игрушечной столовой самовары, кофейники, чайники, шоколадники, чашки, молочники, сахарницы с щипчиками, таганчик с угольками и многое другое. Несмотря на миниатюрные размеры, все эти предметы можно было использовать по назначению: в кофейничке сварить кофе, в маслобойной кадочке взбить масло, на игрушечной мельнице смолоть муку, а в маленькой печке приготовить пирожное. Подобные изделия, изготовленные на заграничных мануфактурах, доступны были немногим[106]. Вот и брались русские литераторы описывать чудо-игрушки. Детский писатель В. Бурнашев подробно описал содержание игрушечного магазина, на полках которого собраны полезные игрушки для мальчиков (солдатики, конное снаряжение и кораблики) и кукольное хозяйство для девочек[107]. Бурнашев интересовался сельским хозяйством и экономикой, так что его увлечение идеей полезных игрушек было вполне искренним. Во второй половине XIX века игрушки для детского труда (как они стали называться) получили широкое распространение.

Все виды полезных игрушек четко делились по гендерному принципу: мальчики обучаются в игре мужским обязанностям, а девочки – женским. В популярной русской «Азбуке» А. Дараган описан типовой набор рождественских подарков. «Под елкой, на большом столе, накрытом белой скатертью, будут лежать разные игрушки: солдаты, барабан, лошадки для мальчиков; а для девочек коробка с кухонной посудой, рабочий ящичек и кукла с настоящими волосами, в белом платье и с соломенной шляпкой на голове»[108]. Несколько иным выглядит гендерный набор полезных игрушек в книге для чтения А. Пчельниковой. Мальчику предлагается заняться мирными делами (верховая езда, строительство), а девочке – хозяйством и шитьем. «У Сережи была прекрасная лошадка на колесах, с английским седлом, на котором он любил катать свою сестру и сам преважно разъезжал по комнате. У Лизаньки было полное хозяйство: кухонная посуда, фарфоровые сервизы, столовый прибор и пр. Игры у них были вот какие: Сережа бывал иногда каменщиком, а иногда архитектором. Лизанька все больше занималась шитьем. Сережа строил и перестраивал домик, а домик этот раскладывался на маленькие части, которые все плотно приходились друг к дружке и были точно как настоящие кирпичи. Лизанька перебирала в маленьком комоде вещи своей куклы и рассматривала, не нужно ли пришить где-нибудь тесемочку или заштопать дырочку. Сегодня они делали бал, и Лизанька сама приготовляла пирожное, так как у наших маленьких друзей была крошечная печка»[109]. Мальчики стремятся получить знания и берутся наставлять своих младших сестер, занятых тесемками и пирожными. Смущенные сестры винятся в незнании азов материальной культуры: «Мне очень стыдно! Но ведь я все училась дома, мне и не приходило в голову подумать, откуда привозится все к нам, как и кто все делает. Да и могло ли мне прийти в голову, например, любуясь красивыми шелковыми материями или кушая вкусный хлеб, что все это приготовлено руками тех, на вид таких грубых, неученых, в запачканных тулупах мужичков, от которых я всегда старалась быть подальше, которых боялась почему-то!»[110]




На фоне национального пейзажа представлен набор игр для воспитания русских дворянских детей обоего пола (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)


Гендерная определенность не всегда соответствовала подлинным интересам детей: мальчики были не прочь поиграть в кукольную посудку, а девочки мечтали о сабельках и лошадках[111]. Дочь Михаила Сперанского Лиза жаловалась в письмах отцу на гендерную кабалу. Опальный министр утешал свою дочь: «Запрещено тебе желать быть мальчиком, ты рождена именно для того, что быть моею Елизаветою, и десять мальчиков за сие я не возьму»[112]. По поводу же всевозможных ограничений, которыми обставлена жизнь девочек, он писал, что это «само по себе часто неправильно и непостоянно, а иногда и глупо, но всегда повелительно».

Для маленьких аристократок «гендерная кабала» в выборе игр оборачивалась приятной забавой с дорогостоящими хозяйственными наборами. Эти забавы описывались в изысканных книжечках, героини которых демонстрировали не только свою хозяйственность, но и модные наряды, подходящие к каждому виду занятий. «Берта, эта добродетельная девочка, получила от своей тетиньки в подарок маленькую кухню, в которой находятся сковорода, горшки, чумичка, терка, треножник, решето и все необходимые вещи для кухни»[113]. На игрушечной кухне Берта, одетая в платье с кружевом, готовит угощение для своих подруг. «Маленькая Эрнестина с розовыми щечками имела маленький кофейный сервиз, состоящий из ящика, кофейной мельницы, кофейника, молочника, сахарницы и шести чашек. Она его получила от маменьки в день Рождества Христова»[114]. Эрнестина приглашает девочек к себе в гости на чашечку кофе. Маленькая Флора, в белом платье с высокой талией, обшитом цветной лентой по подолу, взбивает в маслобойной кадочке масло и накрывает в беседке завтрак с молоком и свежеиспеченными булочками. Возможно, эти булочки испечены из муки, которую смололи мальчики на игрушечной мельнице[115].

Описания игрушечных хозяйств в детских книгах знакомили девочек с материально-предметным миром и позволяли привлечь внимание родителей к полезным игрушкам[116]. С этой целью А. Ишимова поместила в журнале «Звездочка» рассказ «Кухня маленькой Миночки». На Рождество девочка получила в подарок игрушечную кухню. В ее состав входили посуда, печка, очаг, таганчик с котелком, кастрюльки, шкафик, вилки, ложки, жестяные фонари, кухонный стол, полки, на стенах гвоздики для посуды, сковороды и многое другое. На игрушечной кухне Миночка готовит жаркое и печет пирожные.

Умилительный рассказ об игрушечной кухне Ишимова относила к разряду полезной литературы по домоводству. Выбор такой литературы был невелик, в основном переводились немецкие издания. Со временем появились детские пособия по хозяйству и кулинарии, оформленные как приложения к кукольной игре. Они представляли собой малоформатные книжечки с изображениями кукол и играющих детей. Опубликованные в них рецепты позволяли приготовить несложные угощения для приема подруг[117].

В детских книгах рассказывалось не только о применении, но и о происхождении хозяйственных предметов. Знание истории материальной культуры, пусть и в пределах домашнего хозяйства, считалось полезным для девочки. Каролинушка «не довольствуется тем, что только знать, что то или другое в хозяйстве употребляется и хорошо вкусом, она непременно хочет иметь познание, отчего оно происходит и как составляется, по сему получает нужные к сему сведения от отца или матери»[118]. Предметом материальной культуры может служить и кукла, при создании которой использовались самые разные материалы и технологии. Мать девятилетней Катерины пользовалась любым случаем, чтобы образовать ум своей дочери. Кукла, подаренная девочке, стала поводом для рассказа о производстве игрушки и изготовлении деталей ее одежды. Тело куклы сделано из тонкого картона (папье-маше) и мягкой ткани, глаза из финифти – разновидности дорогого стекла, окрашенного в различные цвета. Сорочка куклы пошита из батиста, украшенного валансенскими кружевами, юбка из мериносовой шерсти, наряд завершает перкалевый пеньюар. Описание каждого элемента одежды мать сопровождает рассказом об особенностях его производства. Перкаль (коленкор) – это бумажная ткань высшего качества, которая вырабатывается из хлопчатника, выращенного в жарких странах. Чулки и перчатки куклы сделаны из шелка, платье – атласное (далее следует история изготовления шелковых тканей и разведения тутовых шелкопрядов). Ожерелья и браслеты выполнены из искусственного жемчуга (в тексте следует изложение истории добычи жемчуга)[119], шляпка из итальянской соломки (читателю рассказывают способы ее изготовления), а башмаки из сафьяна, то есть окрашенной кожи телят. Сведения о материалах перемежаются рассказами о разделении труда, его оплате и судьбе простых тружеников. Автор напоминает, что те, кто делает дорогие ткани и украшения, ходят в обносках. «Ты не можешь себе представить, милое дитя, какое множество рук и различных промыслов требовало составление наряда этой игрушки»[120]. В отечественных изданиях сообщалось также о том, как русские мастерицы одевают иноземных кукол в швейных мастерских Москвы и Петербурга[121]. «Мы не знаем точно, сколько семейств у нас в Петербурге занимается, почти исключительно, шитьем кукольных платьев, но без сомнения их много, как и во всех больших городах. В Париже 2000 семейств находят в этом занятии средства к пропитанию».




Игрушечная кухня маленькой аристократки (Детские игры и занятия или собрание нравоучительных повестей. М.: тип. Августа Семена при Имп. медико-хирург. академии, 1826)


Еще один познавательный сюжет – сравнение двух типов кукол (мануфактурной и фабричной) – служит поводом для рассказа об истории кукольного производства. Фабричная кукла середины XIX века казалась современникам верхом технического совершенства, в отличие от ее предшественницы полувековой давности. У новой куклы «хорошенькое, свежее розовое личико с прелестными белокурыми кудрями, падавшими ей на плечи, и маленькие ножки в щегольских башмачках»[122] (игрушка одета в костюм нормандки). Лицо из фарфора сияло свежестью красок, прическа была из настоящих волос, глаза выполнены из стекла, а ручки-ножки могли двигаться. Рядом с таким чудом фабричного производства мануфактурная кукла, грубовато сшитая из кожи и набитая опилками, с нарисованными глазами и волосами, казалась убожеством. Но всего полвека назад она считалась изысканной игрушкой, купить которую можно было только в лучших игрушечных магазинах Нюрнберга и Парижа. «У меня была красивая картонная голова, очень красные щеки, очень голубые глаза и великолепная с виду прическа, нарисованная на затылке черной краской. Костюм мой состоял из куска розовой шелковой материи, и оттуда выставлялись мои голые ноги и руки, которые теперь сравнивают с лапами лягушки или жабы»[123].




Юная аристократка – любительница цветов (Там же)


Материально-предметная история куклы не обходилась без призывов к состраданию. Обладательница фарфоровой куклы с сочувствием берет в руки свою старую игрушку. «Большие голубые глаза на полинявшем картонном лице, прежде казавшиеся ей глупыми и мутными, взглянули на нее с выражением такой трогательной просьбы и доброты, что сердце Адриенны наполнилось горячей любовью и, забыв всех нарядных нормандок, она горячо поцеловала старушку», отчего старая ткань порвалась, и из тела куклы посыпались опилки.

Помимо знакомства с материально-хозяйственным миром, игра с куклой приучала девочек к наведению порядка в кукольном хозяйстве, и в этом также была немалая польза от игры. Кукольное приданое, состоящее из множества мелких вещиц, требует неустанного внимания от девочки, ведь вещи должны быть чистыми и лежать на своих местах. И. Кампе наставлял родительниц: «К сему-то должны служить куклы девушкам; то есть оне должны руководствовать их к тому, чтоб, одевая и раздевая своих кукол, приучались они к нужному порядку и опрятности в одежде, а притом и сами без помощи других могли одеваться. Дети должны на своих куклах учиться шить себе платья, белье, уборы и тому подобное, чтобы чрез то научиться самим приготовлять себе нужное»[124]. О том же писали дамы-наставницы: «Известно каждой матери, какую пользу можно извлечь из игры с куклой; привычка складывать платья, первое обращение с иголкой, вкус, все драгоценные сии качества для полу нашего приобретаются играми ими»[125].

О хозяйственных умениях маленькой девочки можно судить по тому, как она ведет кукольное хозяйство: одевает и кормит куклу, расставляет посудку и убирает ее, печется о приданом куклы. «Записки куклы» давали положительные и отрицательные примеры такой игры. Дочери английского негоцианта подарили дорогую куклу, которая могла двигаться, говорить «мама» и ходить по комнатам. В середине XIX века такие куклы были новинкой. Девочка сумела оценить дорогой подарок и окружила куклу заботой («…приходила ко мне, поднимала меня, умывала, утирала чистым полотенцем, сменяла мне белье и одевала меня в другое платье. После этого она наливала чай в маленькие чашечки и готовила мне кушанье из миндалю, орехов, изюму и яблоков»[126]). Одним словом, маленькая Эми была превосходной хозяйкой. Подобное отношение к игре радовало и взрослых: «Так шла наша жизнь в правильном порядке: никому мы не мешали. Никто никогда нас не бранил и все нас любили». Попав в другой дом, кукла оказалась в полном небрежении: новая хозяйка не следила за дорогой игрушкой и отказывалась вести кукольное хозяйство.

Описывая прегрешения бесхозяйственных девочек, моралисты не касались психологии детской игры с ее необязательностью и спонтанностью. Каждому проступку играющего ребенка они придавали нравственное толкование: раз девочка не убирает кукольную посудку, значит, она будет плохой хозяйкой и, в перспективе, плохой женой. Чтобы этой беды не произошло, детские авторы подробно описывали кукольное хозяйство со всем его содержимым и давали советы по его размещению в игрушечных шкафиках и комодах:


В верхнем ящике комода оказались:

1 круглая соломенная шляпа с маленьким белым пером и черными бархатными лентами;

1 зеленый зонтик с ручкой из слоновой кости;

6 пар перчаток;

4 пары полусапожек;

2 шелковых шарфа;

1 горностаевая муфта и воротник.


Во втором ящике:

6 денных рубашек;

6 ночных рубашек;

6 пар панталон;

6 пар юбок с фестонами и кружевными прошивками;

6 пар чулок;

6 платков;

6 ночных чепчиков;

6 воротничков;

6 пар рукавчиков;

2 корсета;

2 фланелевые юбки;

8 полотенец;

8 простынь;

6 наволочек;

6 тряпочек;

сак, в котором были губки, гребешки, частый гребешок, головная щетка, щетка чистить гребни.


В третьем ящике были платья, бурнусы и мантильи, а именно:

1 платье шотландского кашемира;

1 платье розовое поплиновое;

1 черное тафтяное платье;

1 голубое матерчатое платье;

1 белое кисейное платье;

1 пикейное платье;

1 утреннее платье, лиловое, тафтяное;

1 серый драповый казак;

1 черная бархатная тальма,

1 голубая бархатная мантилья;

1 вышитая белая кисейная мантилья[127].

Список кукольных вещей оформлен в виде записи из хозяйственной книги (вести такие книги было обязанностью хозяйки дома). Скучное перечисление предметов девочки читали как увлекательную поэму, а читателям мужского пола все это казалось полной тарабарщиной. Владение особым женским знанием было предметом девичьей гордости[128].

В литературном описании кукольных вещей упоминаются среди прочего «неприличные» предметы (панталоны, корсет, ночная рубашка). Употребление таких слов в публичных изданиях считалось крайне неприличным, а в детских книгах допускалось. Раскладывая вещички по полочкам и шкафчикам, девочка осваивала азы бельевого хозяйства. Иметь такое богатство – удел «избалованных счастьем», но и пара кукольного белья может порадовать маленькую хозяйку. «Около кукол лежало три перемены белья и по два платья. Белье тонкое, белое-пребелое, и все обшито узеньким кружевом». Девочки, счастливые обладательницы этих сокровищ, уложили белье в комод, а кукольные платьица и мелочи одежды поместили в сундучки[129]. Детская писательница Софья Макарова, хорошо понимавшая детей, описывает возню с кукольным приданым как безграничную радость для девочек. Каждая из играющих девочек воображает себя настоящей хозяйкой. Похожие чувства девочки испытывали не только на страницах книг, но и в жизни. И пусть Елизавета Сперанская жаловалась на свою девичью долю, она признавалась отцу, что мечтает стать в будущем хорошей хозяйкой. Это признание дочери умиляло ее отца: «ты хочешь быть хозяйкою, эта мысль всегда меня утешала»[130] (хозяйственность Сперанский считал наиважнейшим проявлением женского ума).

Авторы детских книг, писавшие о девочках, ставили знак равенства между хозяйственностью и умом. Одно из изданий так и называлось – «Кукла умненькой девочки». «Умненькая» девочка устроила игру с куклой себе на пользу. «Каждый день игры с куклой доставлял Целине случай узнавать какую-нибудь полезную истину под занимательными историями. Делая ей новые наряды, она изощрялась во вкусе и проворстве, источнике экономии; приводя в порядок это маленькое приданое, приучалась сама к порядку, лучшему украшению молодых девушек»[131].

Французские моралисты, немецкие филантропы и русские просветители обосновали в назидательных текстах роль полезных игр в жизни девочки, демонстрируя гуманный подход к воспитанию ребенка. Отчасти он совпадал с народным опытом воспитания: в крестьянской среде на игры девочек с куклами смотрели как на нужное занятие, и взрослые оказывали помощь в изготовлении предметов для кукольной игры[132]. Не редки были случаи совместных игр барышень и дворовых девочек в самодельное кукольное хозяйство (обстановка русской усадьбы располагала к контактам господских и крестьянских детей). Однако сословная этика не позволяла писать в детских книгах о совместных играх и ссылаться на опыт народного воспитания. Несмотря на изменения социально-педагогических приоритетов в последней трети XIX века, в гендерно-назидательных текстах они остались прежними.

В отличие от народного, очень практического представления о женщине-хозяйке, образ маленькой дворянки в назидательных текстах идеализировался: хозяйственные навыки идеальная девица сочетает с познаниями в языках, искусствах и светском этикете и участием в благотворительной деятельности. Юная Розали, как следует из описания французской писательницы Жанлис, «рисует, поет, играет на арфе, на клавикордах и на гитаре. Она много читает, выписывает из книг, выучена всему, что только можно знать тринадцатилетней девице. Она знает по-французски, по-английски, по-испански, по-итальянски, весьма хорошо вышивает и никто не может лучше ее шить. Она сама шьет себе платье, правит домом, имеет в руках все счеты, и у ней хранятся ключи от всех поставов. Она одна приготовляет в деревне покои для путешествующих, а во время жатвы дает работникам есть, присутствует при всех сельских работах и вместо награждения за все сии попечения есть довольно того, что она раздает милостыню, посещает бедных и помогает оным»[133]. Среди добродетелей Розали главная – ее хозяйственность, и этим она выгодно отличается от девиц, стремящихся удивить окружающих своей образованностью[134]. Свидетельством хозяйственного настроя Розали служат карманы на платье. Только легкомысленные девицы, слепо копирующие модный «античный стиль», восстают против карманов. Такова Мелания, отказывающаяся от платьев с карманами (девочка в восторге от модных туник, которые спадают естественными складками)[135]. Вместе с карманами приходится отказаться от связки ключей, а значит – от ведения хозяйства. «В таковых государствах, какова, например, Германия, где хотят, чтобы женщины были хорошие хозяйки и умели бы варить кушанья, без сумнения должно носить карманы, ибо уже не может быть хорошею хозяйкою та, которая теряет свой платок или связку ключей, когда надобно что-нибудь вынуть»[136]. В отличие от Мелании Розали имеет на платье карманы, в которых у нее лежит не только связка ключей, но и две книжки: одна для чтения, другая для записи непредвиденных расходов (большая счетная книга хранится у девочки в кабинете). Такова Розали в малолетнем возрасте, в двадцать же лет она станет «совершеннейшею женщиною».




Девочки в нарядах горничных показывают матери накрытый для кукол стол (Андреевская В.П. Олины затеи. Рассказ для девочек от 6 до 10 лет. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1888)


Образ Розали – дань романтической эпохе, воспевавшей девиц с книгами в руках и ключами в кармане (русские читательницы всех возрастов были в восторге от героинь Жанлис[137]). Предшественники французской писательницы обходились без романтических преувеличений: «Что касается до девиц, говорят: не надобно им быть ученым, любопытность делает их тщеславными и щеголихами; довольно им знать в свое время домостроительство и повиноваться своим мужьям без всякого умствования»[138]. Полвека спустя русский переводчик наставлений госпожи Кампан высказался об этом в сентиментальном тоне: «Привыкши предпочитать всем обязанностям набожность, скромность, благопристойность, полезные познания, будет она любить домашнюю жизнь и устроит в оной порядок и хозяйство. Пусть присоединит она к качествам сим науки без педанства, дарования без тщеславия, приятность без жеманства, и пусть будет благоразумна, не гордясь тем, и тогда будет счастлива в уединении, довольна, не имея обожателей, доброй супругой, превосходной хозяйкой и чадолюбивой матерью семейства»[139]. Всеми этими качествами должно обладать в превосходной степени. «Все, что выходит из рук моей девицы, должно быть чисто, правильно и превосходно»[140]. Литературные образцы нравоучительных текстов, несмотря на их полусказочную условность (чего стоит бездонный карман у Розали!), воспринимались читательницами XVIII–XIX веков как поведенческие нормативы, которым нужно следовать в реальной жизни[141].

Дидактическая нормативность в литературе для девиц со временем уступила место комическому описанию маленьких хозяек. Образцы умильных крошек, играющих в прачек и кухарок, были созданы иллюстратором Оскаром Плетчем и растиражированы во всех европейских изданиях. Рисунки Плетча получили широкое распространение и в русских изданиях для детей[142]. Девочки из буржуазной семьи с трогательной серьезностью стирают одежду своих кукол. В такой же комической манере изображены кухонные заботы маленьких хозяек, старательно подражающих прачкам и кухаркам. Подражание женщинам из простонародья – одно из удовольствий детской игры в хозяйство. Многие матери наблюдали в своих детях настоящую страсть к стирке кукольного белья, готовке и уборке. Девочкам нравилось повторять колоритную манеру речи простолюдинок, которую они слышали от приходящей прислуги. В русских изданиях конца XIX века описания таких игр служили поводом для выражения симпатии к простым труженицам. Маленькие героини рассказа «Две подруги» затеяли игру в прачки. «Что-то оне там, сердечные, соскучились без нас, пожалуй, – заметила Нюта, стараясь говорить нараспев слово „сердечные“, чтобы речь ее походила на речь простой женщины. Верочка улыбнулась; игра в прачки ей очень нравилась, она хотела бы навсегда остаться прачкой „Марьей“, чтобы полоскаться в воде и думать о том, с какой радостью встретят ее детки, когда она вернется домой с работы и принесет им молочка да булочки»[143]. В игре двух подруг лидером стала та, чья мать сама делает заказы кухарке и отдает белье прачке. Девочки с удовольствием взялись изображать купцов, стоявших за стойкой и отпускающих товар покупателям (игры в торговую лавку были любимыми у детей обоего пола)[144].

Игры в хозяйство привлекали девочек не только игрушками, но и возможностью облачиться в подходящие по случаю наряды. Переодевания в горничных и кухарок превращали полезную забаву в настоящий маскарад. Аристократки XVIII века и для кухонной игры одевались как на великосветский прием. Зато девочки из буржуазных семей были в восторге от нарядов горничных. «К Наде, или говоря иначе, нянюшке Дуни, очень шла миниатюрная белая куафюрка с изящным розовым бантиком, на манер тех, которые носит женская прислуга за границей; а Оля, тоже от природы весьма хорошенькая, казалась еще красивее в своем полосатом голубом переднике и таком же головном уборе – она называла себя кухаркой Аннушкой»[145]. Не меньший восторг вызывала одежда прачек, ходивших в передниках и широких юбках с небрежно заткнутыми подолами. «Мытье кукольного белья было для нас чем-то вроде праздника. Облекшись в утренние хо


убрать рекламу




убрать рекламу



лстинковые капотики и полотняные белые фартуки с лифом, сшитые нарочно для копанья в огороде, мы приносили в большую детскую… целый ворох тряпок и кукольных платьев. <…> У нас были свои жестяные ведерца, коромысла, вальки, все, что нужно для мытья»[146]. Подоткнув подолы, как настоящие прачки, девочки стирают белье и колотят его вальками, а мальчики отвозят выстиранную кукольную одежку на тележках.

Детские занятия с кукольным хозяйством приветствовались в назидательных изданиях как полезная игра. Но за рамками игры царили не воспитательные идеалы переводных книжек, а русские сословные предрассудки. Не многие дамы из образованных сословий готовы были их преодолеть. Прогрессивная мать эпохи 1860-х годов не боялась соприкосновения своей дочери с прислугой, поэтому ее дочь часто бывала на кухне. Из общения с кухарками девочка вынесла много полезного: с семи лет она ходила в лавку за покупками, а с девяти была помощницей в хозяйстве (Конради Е. «Исповедь матери»). В предыдущие десятилетия подобная форма воспитания была редкостью в русском обществе. В. Одоевский, много занимавшийся вопросами воспитания, в том числе и женского, описал типичную для дворянского общества 1840-х годов ситуацию. Героиня его рассказа получила в подарок полезную игрушку: «Сегодня маменька подарила мне маленький кухонный набор. Это для того, сказала она, чтобы я знала все, что нужно для кухни: как какая посуда называется и для чего ее употребляют, ибо хозяйке это необходимо знать. Я вне себя от восхищения!..» Во время детского бала в аристократическом доме рассказчица стала свидетельницей насмешек над девочкой, которая из-за недостатка средств в семье вынуждена заниматься кухней. Мнение светских девиц оказалось сильнее принципов семейного воспитания. «Я видела, что все презирали Таню за то, чего именно от меня требовала маменька и что сама любила, но не имела силы подвергнуть себя общим насмешкам»[147].




Маленькие прачки. (Андреевская В.П. Две подруги. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1898)




Маленькие кухарки. (Андреевская В.П. Две подруги. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1898)




Дочери просят прощения у матери за то, что нарушили «запрет на лакомство» (иллюстрация к рассказу «Пирожное» из книги «75 рассказов для детей младшего возраста. Составлено по Ф. Гофману С. Макаровой». 2-е изд. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1886)


Описывая игры в кукольное хозяйство, авторы напоминали детям о границах дозволенного в игре. Маленькой Соне на день рождения подарили игрушечный чайный сервиз из фарфора. Мать не разрешила поить из него чаем подруг («Нет, вы разольете сливки и забрызгаете все вашим чаем. Вообрази себе, что вы в самом деле пьете, это тоже будет занимательно»[148]). Тогда девочка приготовила «чай» сама, смешав с водой мел и краски. Этим «напитком» она угостила подруг, и возмущению девочек не было предела. Детской наивности дается комическое толкование, завершающееся предостережением: игра игрой, а гостей надо принимать по-настоящему.

Юмор сменяется назидательной интонацией, когда речь идет о нарушениях родительских запретов во время детской игры. Среди особо контролируемых – запрет на лакомства, носивший не столько физиологический, сколько религиозно-нравственный характер. Девочка-сластена напоминает библейскую Еву с яблоком: поэтому авторы суровы и к баловству сластями… Но приготовление сладких блюд – это всегда тяжелое испытание для маленькой кулинарки. Несмотря на предупреждения матери, Маруся съела несколько миндалин (Макарова С. «75 рассказов для детей младшего возраста», 1886). Прекрасные пирожные, которые готовила мать, оказались погубленными. Печальный итог трудно объяснить с бытовой точки зрения: не так уж велик урон, нанесенный двумя съеденными орехами. Но в назидательном рассказе пристрастие к сладостям уподобляется греху сладострастия, поэтому наказание должно быть строгим[149]. Героиня одного из произведений, опубликованных в журнале «Звездочка», съела сахар, приготовленный для пирожных. Старшие дети пригрозили малышке, что в следующий раз они убьют ее из ружья, и никто из взрослых не одернул ретивых кулинаров, считая, что подобная угроза пойдет сладкоежке на пользу.

Куклы для шитья и рукоделия

 Сделать закладку на этом месте книги

Приобретая дорогую куклу, разумная мать пеклась о том, чтобы с помощью игрушки дочь освоила рукодельные навыки. Рукоделие было обязательным занятием, входившим в программу домашнего и казенного обучения девочек разных сословий. Родители поощряли такое времяпрепровождение и словом, и кошельком[150]. Такое внимание к рукоделию было продиктовано житейскими потребностями: до наступления эпохи фабричного шитья значительная часть гардероба изготавливалась домашним способом. Рукоделие позволяло проявиться художественным талантам женщин и являлось предметом социального одобрения и престижа. В мемуарной литературе сохранились описания изделий, часть которых были настоящими произведениями искусства[151]. Рукодельные работы продавались на благотворительных аукционах, что также повышало социальную статусность этого занятия[152]. Выставки рукоделий устраивались в учебных заведениях для разных сословий, в том числе для девиц дворянского рода. Старшие воспитанницы учреждений императрицы Марии Федоровны должны были носить изготовленные собственноручно швейные и вязаные изделия. Чтобы совместить швейные работы с обучением, в институтах благородных девиц практиковалось заучивание уроков с обязательным шитьем или вязанием в руках. Высокие покровительницы женских институтов являлись на экзамены с рукоделием, которым они занимались во время прослушивания[153].

К женским рукодельным работам относилось изготовление кукол из тканых материалов. Этим умением блестяще владели многие дворянские девочки и взрослые женщины. Тряпичные куклы, пошитые бабушками и матерями, были и любимыми игрушками детей. Одежда для таких кукол также изготавливалась самостоятельно. Девочки с удовольствием занимались шитьем одежды для кукол. По воспоминаниям мемуаристок, им очень нравилось воспроизводить в миниатюре вещи, которые они сами носили[154]. Куклы, обшитые своими руками, хранились иногда на протяжении всей жизни как особо ценный талисман. В целом ряде текстов одним из самых трогательных является эпизод, когда взрослая дочь находит в старом комоде материнскую куклу. Встреча с прошлым пробуждает в ней воспоминания детства.

В некоторых семьях, как правило, с европейскими корнями, рукоделию учили не только девочек, но и мальчиков. Так было, например, в семье собирателя русского фольклора Владимира Даля. По свидетельству его дочери, «бабушка учила одинаково сыновей и дочерей наукам и рукодельям, чем отец был впоследствии особенно доволен; он часто говаривал, что никогда не быть бы ему таким искусным хирургом, если бы пальцы его не были приучены к мелкой женской работе»[155]. Рукодельные работы рекомендовались маленьким мальчикам для развития мелкой моторики. Но в литературу такие факты не попадали – авторы книг придерживались гендерных стереотипов, согласно которым рукоделие и шитье – удел женщин[156].

Значимость рукоделия для девочек определялась не только утилитарной целью, но и рассматривалась как духовно-нравственное и обучающее этикету занятие. Хорошо воспитанная девица всегда должна быть занята, что позволит ей избежать многих женских пороков (от болтливости до развращенности). Рукоделие располагает к размышлениям и не оставляет времени на скуку[157]. Особенно полезным считалось вязание, требующее счета и молчаливой сосредоточенности. О том, что «умение молчать – очень хорошее качество для девочки», рассказывалось во многих назидательных историях, героини которых были наказаны за болтливость.

Воспитательные идеалы, почерпнутые из европейских источников, и русские житейские практики значительно расходились: юных дворянок обшивали крепостные швеи, так что нужды садиться за шитье у них не было[158]. Сословные правила диктовали выбор лучших портних, а не самостоятельной швейной работы. Считалось, что отказ от услуг профессиональных портних наносит ущерб престижу аристократической семьи. Мешали и барские замашки русских барышень, стыдившихся взяться за иголку, иногда вопреки тяжелому материальному положению в семье.

Сторонники разумного воспитания призывали русских аристократок учиться экономии у европейцев. А. Ишимова считала образцовым отношение к шитью, принятое в английских семьях. «Всякая девочка, богатая и бедная, знатная и незнатная, должна иметь понятие о рукодельях разного рода, и особенно о шитье, этом простейшем и необходимейшем занятии для женщины. Англичане, которые так известны хорошим воспитанием женщины и происходящим от того счастием семейной жизни, считают шитье одним из самых важных знаний для молодой девицы; им не стыдятся заниматься у них и дочери знатных лордов» (статья «Шитье»)[159]. До двенадцатилетнего возраста маленькие англичанки учатся шить белье для своих кукол, причем занимаются этим по всем правилам. «Миниатюрные вещицы шьются не так, как часто делается у наших русских девочек. Да (скажу вам на ушко), кукла маленькой англичанки одета с головы до ног почти так, что каждую вещь ее одежды можно взять многим из наших девочек за образец хорошего шитья». Ишимова приводит в пример случай, когда молодая англичанка зло посмеялась над одиннадцатилетней девочкой, которая неграмотно вшила рукав рубашки – одежда предназначалась для игрушечного паяца ее брата.

Разрыв между реалиями дворянской жизни и назидательными примерами давал девочкам право на сомнение в пользе швейных занятий. Дочь, которую мать усадила за обрубание концов большого кисейного платка, резонно заявляет: «Что же касается до обрубливания и шитья, то сколько я этому ни училась, право, не вижу от этого никакой пользы; а между тем вы сделаете большое благодеяние, если такую работу будете отдавать бедным девушкам, которые только тем и снискивают себе пропитание»[160]. Мать напоминает дочери о том, как резко может измениться материальное положение семьи в силу финансовых проблем отца (мужа или брата). В этом случае женское рукоделие поможет сэкономить или принести доход. Подобная участь могла ожидать даже девушек из состоятельных семей. О «превратностях судьбы» напоминали детям авторы назидательной литературы, призывая своих читательниц взяться за шитье с малых лет. Мудрая старушка, от лица которой писала Ишимова, призывала девиц скромного достатка заняться шитьем в экономию себе и своей семье. «Шитье надобно считать одним из главных занятий небогатой девушки. Как приятно сделать для себя даром точно такой наряд, за который богатая барышня платит магазинщице-француженке вчетверо более того, чего он стоит. Как весело надеть такой наряд и как извинительно такое веселье!»[161] Десятилетняя героиня рассказа, которую мать усаживает за шитье, указывает на свою подругу двенадцати лет, которая не блещет умением шить. На это мать возражает: «Ей это и не так нужно, как тебе, душенька. Верочка Алинская всегда может платить за шитье своих платьев и нарядов»[162]. Заметим, что изысканное имя указывает на аристократическое происхождение Верочки, а в назидательной литературе и на аристократические замашки девицы.

Но и вполне благополучная жизнь требует знания о работах, выполнение которых дворянка поручает своим портнихам и кухаркам. «Перемены щастия, властные лишить женщину всех средств к существованию, кроме работы рук своих, которые однако ж довольно часто случаются. Но быв в прекраснейшем состоянии, быв окружена множеством слуг, разве она не должна иметь понятия о работах, чтобы уметь назначить сообразно способностям каждого, снискивать с них то, что они в силах сделать»[163]. В статье «Приятность трудолюбия» госпожа Занятина объясняет дочери Агашиньке, что труды для богатых женщин необходимы так же, как и для бедных: нужно уметь назначать слуг, защищаться от их обманов, спасать себя от разорения и уметь тратить доход на благотворительность и образование детей.

Умение рукодельничать избавляет женщину от несносной скуки, дает ей достойное развлечение в любой ситуации. В том же номере «Друга детей» помещена история о госпоже с говорящей фамилией Делина, взявшей в дорогу свой рабочий мешочек с рукоделием. Это помогло даме скоротать время на долгих стоянках, в то время как ее дочь страдала от несносной скуки. Спасаться от скуки приходится и в домашней жизни. «Мужчина, глубже вникающий во все, всегда занят в обществе разговором о современных событиях; даже во время нездоровья находит отраду в книгах. Женщина не в состоянии сделать этого. Предположение и обсуждение отвлеченного какого-либо вопроса для нее затруднительны; рассудок ее не имеет столько силы над сердцем, чтобы во время нездоровья думать и рассуждать о чем-нибудь другом, кроме своего настоящего положения. Что же ей остается делать, если она не любит заниматься работами?»[164] Мать рассказывает историю двух дворянских девочек, которые после смерти отца не получили наследства, зато остались «вера, хорошее воспитание и рукоделие». Именно эти качества помогли сестрам удачно выйти замуж, ибо «доброе сердце и охота к труду – истиное приданое молодой девушки». Рассуждения о пользе рукоделия умирающая мать завершает восклицанием: «Заклинаю тебя, милая Лиза, занимайся прилежно домашним хозяйством и женскими работами».

Примеры правильного воспитания девиц приводятся в книгах Анны Зонтаг (урожд. Юшкова). Писательница ориентировалась на образцы английской воспитательной литературы, в первую очередь на книги Марии Эджеворт. Зонтаг занялась их переводами по совету В. Жуковского, с которым была связана родственными и дружескими связями. Маменька рано выучила свою дочь читать и заниматься работой. Поэтому Лиза, героиня повести «Андрюша и Лизанька», уже в шесть лет могла заниматься одна. «Она могла работать кое-что для себя и братца; иногда же, за хорошее поведение ее, позволяли ей сработать что-нибудь для маменьки или для папеньки. Маменька подарила ей маленький наперсток, который она надевала на пальчик, когда шила, чтобы не уколоть своего пальчика; еще маменька подарила ей игольник, куда прятать иголки, маленькие ножницы и корзину, чтобы класть туда работу»[165]. Рукодельные и сердобольные дворянки оказывают помощь бедной сироте, снабжая ее лоскутками и заказами для работы (повесть «Оленька и бабушка ее Назарьевна»). Шитьем девочка зарабатывает деньги на покупку удобного кресла для старой бабушки, и такой способ зарабатывания денег признан в обществе молодых дворянок достойным. Прототипами героинь «швейной» истории послужили знакомые А. Зонтаг дамы и девицы из провинциального города Белева.










Маленькие аристократки, одетые по моде, прилежно занимаются шитьем, вязанием и глажением одежды (Детские игры и занятия или собрание нравоучительных повестей. М.: тип. Августа Семена при Имп. медико-хирург. академии, 1826)


Писатели приводили примеры того, как пренебрежение материнскими наказами оказывается губительным для девицы. Героиня басни А. Измайлова «Лиза» недовольна уроками шитья.


                              «Что это за житье? Терпенья, право, нет!»
                              Так Лиза, девушка четырнадцати лет,
                              Сама с собою говорила:
                              Все хочет Маменька, чтоб я училась, шила,
                              Не даст пойти и погулять.
                              Едва ль три раза в год бываю я на бале,
                              А то вертись себе без кавалера в зале[166].

Своевольная девица решила выпустить на волю птичку, сидящую в клетке. Птичка тут же погибла в когтях кошки. Печальный конец птички послужил предостережением девочке, любительнице балов и противнице уроков шитья.

Примерные героини назидательных историй, следуя советам матерей, с детства осваивают шитье и рукоделие. Свои работы, а также материалы для шитья, иглы, спицы и прочее они хранят в полном порядке. Комната такой барышни – это образец трудолюбия и порядка, достойный особого описания. «Комнатка ее [Машеньки. – М.К. ] была полна книг и разного рукоделья. Тут стояли большие пяльцы с начатым ковром, там лежала маленькая работа, назначенная в подарок отцу или матери. В большой плетеной корзине сложено было несколько скроенных рубашек и платьицев из толстой домашней ткани, для детей бедных дворовых женщин. Два, три вязанья лежали на столе. И все это было чисто, мило, опрятно, все убрано, все на своем месте. Машенькина комната была просто загляденье»[167]. Загляденье и сама Машенька – скромная и трудолюбивая девица, достойная семейного счастья.

Куклы оказывают малолетним портнихам немалую помощь в освоении азов шитья. Игрушка, повторяющая в миниатюре формы женского тела, идеально подходила для обучения этому ремеслу. Подставка позволяла использовать куклу в качестве манекена для швейных штудий. Их рекомендовалось начинать девочкам с четырех-пяти лет и продолжать до возраста невесты. «Эта игра всего более приличествует малому и нежному возрасту детей, однако же нередко видим, что и молодые девушки, от двенадцати до четырнадцати лет, занимаются куклами: те, кои искусны, шьют для них платья, шапочки, шляпки и даже заводят для них полный гардероб. Матери семейств с удовольствием потрафляют вкусу детей своих, которые делаются проворными и приучаются, в добрый час, к трудам, попечению и опрятности»[168]. Матери не только потрафляют дочерям, покупая для них кукол, но и сами дают девочкам первые уроки шитья. «Аннушка получает иногда от своей маменьки лоскуточки бумажных и шелковых материй, кружев, лент и проч. Притом маменька учит ее, как из того кроить и шить платья, рубашечки, шляпки и чепцы для кукол; но как вязанье есть главнейшее женское рукоделье, к которому девушки с молоду должны приучаться, то Аннушка выучилась у маменьки своей вязать чулки, кошельки, колпаки и тому подобное. Аннушка, как добрая и послушная девочка, всегда старалась с большим вниманием учиться, и потому знала уже довольно как сие, так и другое женское рукоделье; она могла чистенько шить и хорошо вязать самые тонкие чулки, не только для куклы, но и для себя»[169].

Успехи Аннушки в шитье свидетельствуют о том, что эта девочка – пример покорной дочери. Под руководством матери девочка примеряет на себя роль взрослой женщины, она шьет приданое для своей дочери-куклы. «Будь же ты хорошей матерью для своей куклы, одевай ее и приготовляй приданое. Это будет для тебя хороший случай выучиться шить для детей твоих, когда ты будешь иметь их»[170]. Тематическая связь уроков шитья и материнского наставничества устойчива в книгах для детей. В повседневной жизни уроками шитья с девочками занимались гувернантки: обучение рукоделию входило в их обязанности. Такие занятия способствовали сближению воспитанниц с наставницами. По воспоминаниям Анны Керн, именно гувернантка-англичанка обучила девочку шитью. «Мы любили наши уроки и всякие занятия вроде вязанья и шитья подле m-lle Бенуа, потому что любили, уважали ее и благоговели перед ее властью над нами, исключавшей всякую другую власть. Нам никто не смел сказать ни слова»[171]. В нравоучительной литературе подобные права на девочку имеет только любящая мать.

Подобно матери, девочка готовит для своей кукольной дочери приданое. В его состав входил богатый гардероб, повторяющий в миниатюре гардероб девочки. Дорогие куклы продавались с полным набором одежды, домашней и для выхода. Типичный гардероб фарфоровой куклы из парижского магазина середины XIX века состоял из соломенной шляпы, пары полусапожек, шелкового шарфа, горностаевой муфты, рубашек, юбок нескольких видов, чулок, чепцов и перчаток. Самостоятельное изготовление столь разнообразного кукольного гардероба представляло немалую сложность. Примеры девочек, способных на такую работу, должны были вдохновить читательниц. «Я приведу в пример Фредерику: эта миленькая девочка всегда повиновалась воле своей маминьки, и будучи четырех лет очень хорошо уже вязала чулки. У Фредерики была кукла, составлявшая всю ее забаву; старшие сестры обязаны были шить для нее разные платья. Одна убирала ей голову, другая надевала новое платье, а третья шила фартук; но Фредерике хотелось самой что-нибудь сделать для своей милой куклы»[172]. Прилежная девочка просит сестер обучить ее вязанию, и за месяц она связала чулки для своей куклы. «С тех пор Фредерика так полюбила вязанье, что даже занимается сею работой и гуляя в саду» (рассказ «Прилежная вязея»). Маленькая Нина научилась хорошо шить, будучи семи лет от роду. «Каким же образом такая маленькая девочка научилась так скоро шить? Без сомнения, во время детских игр»[173]. Среди вещей, сшитых Ниной для своей куклы, – чепчик, фартук, шемизетка (блузка, надевавшаяся под одежду) и верхнее платье (рассказ «Шьющая Нина»). Кукла в таких историях уподобляется сказочной помощнице, которая вдохновляет девочку на швейные подвиги и помогает ей справиться с самыми сложными работами.

Другая образцовая мастерица шьет кукольное приданое не только для своей куклы, но и для игрушек младших сестер. Готовую работу она раскладывает перед отцом на коврике, тоже рукодельном. «Приданое это состояло из двух обрубленных простынек, с намеченным на уголку именем Кати; четырех рубашек с длинными рукавчиками в виде пудермантеля; четырех спальных кофточек, двух спальных чепчиков, обшитых лильскими кружевами, и четырех платочков с красными метками»[174]. Папенька счастлив заботливостью старшей из своих дочерей. Согласно сюжету рассказа, девочки растут без матери, так что Катенькина забота о младших сестрах особенно трогательна.

Противоположным примером служит история девочки Лиды, которая, «будучи от природы ленива и не любивши женских рукоделий», не готовила для своей куклы приданого. Мать прозвала несчастную куклу «бесприданницей» (Смирнова В. «Бесприданница», 1842). Разумная подруга Соня принесла героине рассказа выкройки и предложила заняться шитьем одежды для куклы. Ее пример вдохновил девочку: уже к концу месяца у нее набралась полная картонка белья, платьев, накидок и даже шляп. Окружающие перестали называть куклу Лиды обидным прозвищем «бесприданница»[175].




Одевание куклы (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)




Обшивание куклы под руководством матери (Вечера на Карповке. Чтение для маленьких детей. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1861)


Шитье кукольного приданого становилось необходимостью, если девочки получали в подарок неодетую куклу. Именно такую игрушку подарила своей дочери разумная мать в «Записках куклы». Практика продажи неодетых кукол была особенно распространена в первой половине XIX века. К игрушке прикладывались ящички со швейными принадлежностями, куда входили: отрезки тканей, кружева и тесьмы, нитки, иголки и подушечки для них, наперсток, пяльцы, ножницы нескольких типов. Выпускались даже специальные куклы-футляры для хранения швейных принадлежностей. Неодетых кукол чаще приобретали те покупатели, чьи средства были ограничены. Матери брались за шитье кукольной одежды в целях экономии. Как бы ни была занята мать, она находила время пошить необходимые для куклы вещи. Самый скромный гардероб состоял из платья, капора, чулок, рубашки.




Образец женской сумочки для занятий рукоделием. (Рукоделья-забавы. Альбом всевозможных приятных и увеселительных дамских работ, служащих к украшению письменного и туалетного столика, будуара и гостиной. Составлен девицей Эсбе. СПб.: тип. Штаба военно-учебных заведений, 1859)




Изготовление детского башмачка предлагается для «маленьких, еще не очень опытных мастериц» (Рукоделья-забавы. Альбом всевозможных приятных и увеселительных дамских работ, служащих к украшению письменного и туалетного столика, будуара и гостиной. Составлен девицей Эсбе. СПб.: тип. Штаба военно-учебных заведений, 1859)


Наборы для шитья и рукоделия были непременной принадлежностью женского быта и воспитания. Многократно упоминаясь в текстах для детского чтения, они были рассчитаны на внимание как дочерей, так и их родителей. Детская писательница Любовь Ярцова представила образцовую русскую семью в книге «Счастливое семейство», получившей премию Российской академии наук за «глубокое содержание». Шестилетняя Сашенька, героиня повести, получает от дядюшки замечательные подарки: «розовую кисею на платье, голубой кушачок, рабочий ящичек со всем прибором, с ножницами, с игольником, с золотым наперстком и даже с аршином, сделанным из ленточки; внутри же ящичка играла музыка, а вдобавок тут была большая восковая кукла в розовом атласном платье и в шляпке с перьями, которая ходила по столу, вокруг рабочего ящичка и как бы танцевала под играющую в нем музыку»[176]. Упоминание швейного ящичка Ярцова сопроводила описанием чудо-куклы, которая должна вдохновить маленькую героиню начать шить.

Подробного описания удостаивались дорогие и изысканные наборы – предмет читательского восхищения и интереса. «Ящичек был сделан из черепахи с золотом; внутри он был обклеен голубым бархатом; в нем находилось все нужное для работы, и все было из золота; там был наперсток, ножницы, провертка, катушки, ножик, перочинный ножичек, небольшие щипчики и продевальная иголка. В другом отделении находилось: игольник, ящичек с позолоченными булавками, запас шелку различных цветов, нитки разной толщины, шнурки, ленты и тому подобное»[177]. Хорош и атласный кисет, вышитый золотом. В таком кисете находятся: «коробочка с иглами и шелком, серебряный наперсток, пара ножниц из чистой стали и сверх того косынка, вышитая по прекрасному рисунку»[178]. Прекрасные швейные ящички, похожие на сказочные ларцы, приводят девочек в полный восторг: «Наперсток пришелся как раз по пальцу. Попробовала она вырезать несколько фестонов новыми ножницами, оказалось, что они режут отлично. А бисеру сколько, и каких все ярких, прекрасных цветов! А вот под легкими и красивыми узорами, которые так и манили начать подставочку или подушечку для булавок, Аня нашла несколько мотков берлинской шерсти. И как хорошо, казалось, были подобраны тени, так бы и вышила розан или незабудочку! Ящичек с пуговками был не менее заманчив. <…> Открыла ножичек, – оказалось два лезвия: одно пошире, для того, чтобы пороть что-нибудь, другое для карандаша. <…> Вот несколько начатых мелких вязаний: показано, как вязать прошивочки и кружева»[179].

Встречались и вовсе экзотические швейные наборы и готовальни с приспособлениями для шитья. Девочка мечтала о новой кукле, но мать решительно воспротивилась – пора заниматься шитьем, а не играть в игрушки. В Рождество произошло чудо. «Стоит под елкой большая и очень красивая кукла, только совершено просто одетая: ситцевое платье, черный люстриновый передник, белый простой воротник без кружев, на голове белый чепец без лент». Простой наряд пробуждает в девочке стремление разодеть куклу: «Я бы сняла это простое платье и чепец и разодела бы ее на славу, нашила бы всяких нарядов – и платьев, и мантилий, и шляп, и накидок…» (рассказ «Куколка»)[180]. Правда, обещанного швейного набора под елкой не нашлось. Мамаша нажала пружину под передником куклы – и, о чудо! – внутри оказалась готовальня, ящички с бисером, шелком и другими мелочами. Готовальню можно было доставать из куклы, перемежая занятие шитьем и игру.

Рабочий ящик в детских книгах уподобляется сказочному сундучку: он помогает справиться с трудными заданиями, которые получает девочка. Реалии, связанные с использованием такого дорогого и многосоставного предмета, оставались за границами назидательных нарративов. Одна


убрать рекламу




убрать рекламу



из мемуаристок описала «радости», связанные с получением в подарок рабочего ящичка. На внутренней стороне крышки этого ящичка было зеркало. Перебирая многочисленные предметы ящичка, девочка неловко уложила наперсток. Когда она закрывала крышку, то наперсток продавил зеркало. «На другой день после моего преступления мне вручили тетрадку, в которой, за описанием моего поступка, следовало обстоятельное изложение всего того, что мне было сказано по поводу его во время трехчасовой проповеди. Мне объявили, что эту тетрадку я должна читать для своего назидания, про себя, каждое утро – и, таким образом, пытка моя продлилась на целую неделю»[181]. Суровое наказание считалось разумным педагогическим приемом (по мнению мемуаристки, лучше была «патриархальная простота, с легким сердцем раздававшая при первом удобном случае затрещины»). В бытовой практике способом стимулирования вязальной работы был клубок с замотанной в середине монеткой или угощением. В одном из рассказов, изданных под редакцией В. Даля (возможно, автором текста была жена писателя), описан «волшебный клубочек» с замотанными в него конфектами или новым наперстком. Такой клубочек, принятый для воспитания девочки в немецких семьях, не только поддерживает интерес к вязанию, но и учит умению сдерживать любопытство[182]. В рассказе В. Андреевской «Красный клубочек» маленькая девочка с достоинством выдерживает искушение и не разматывает клубочек (мать замотала в него грецкий орех). «Тоня добиралась до него по-прежнему с нетерпением и таким образом, добираясь несколько дней кряду, научилась вязать ровно, хорошо, аккуратно и до того полюбила эту работу, что не только никогда не тяготилась ею, но даже предпочитала куклам и игрушкам»[183]. Другая мать замотала в клубок приглашение на цирковое представление. Ленивая девочка перепоручила вязание неграмотной простолюдинке. Та выполнила свою работу, но, дойдя до записки, не смогла ее прочесть. В итоге ленивая барышня не попала на представление и тем самым была наказана за лень и обман (Макарова С. «Мама не узнает», 1886).




Готовальня с предметами для шитья, помещенная в куклу-футляр (Макарова С.М. Зимние вечера, рассказы для маленьких детей. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1882. С. 70–71)




Девочка сурово наказана матерью за взятый без разрешения швейный набор (Сегюр С.Ф. Приключения Сонички, соч. графини де Сегюр, урожд. Ростопчиной / Пер. Н. Ушакова. СПб.: Общественная польза, 1864)


В то время как в литературе описывались счастливые обладательницы швейных ящичков, в реальности девочки с радостью довольствовались обрезками лент, тканей и кружев. Мемуаристка вспоминала, что при посещении дома бабушки, бывшей фрейлины, они с сестрой старались получить от дворовых портних лоскутки разных тканей. «Пока няня болтает с Дуняшей и Настей, мы роемся в этих шелковых тряпочках и глядим картинки мод; затем нас щедро наделяют этими лоскутьями для наших кукол; наберешь эти сокровища в фартучек и удаляешься уже коридором восвояси, с сердцем, исполненным блаженной радости»[184] – путь коридором позволял миновать парадные комнаты, где находились старшие. Разумные матери сами отдают дочерям лоскутки. «Каролинушка получает иногда от своей маменьки лоскуточки холста, флеру, шелковой материи, кружев и проч., притом маменька учит ее, как из того кроить и шить платье, рубашечку, платочек, головной убор для куклы». Девицы, небрежно относящиеся к драгоценным тряпочкам, заслуживают осуждения. Не менее сурово наказываются те, кто самовольно пытается добыть лоскутки, отрезая их от тканей или изделий[185].

Любящая мать, покупая для дочери необшитую куклу, ссылается на опыт собственного детства: «Я некогда была так же, как и ты, маленькою девушкою, и еще теперь очень хорошо помню, с каким удовольствием шила наряды для своей куклы»[186]. Об этом же говорится словами куклы: «Сказать правду, только куклы развивают в девушках охоту к работе и порядку, и я уверена, что люди, которые презирают нашу породу, очень ошибаются»[187].

Девочка испытывает ужас при мысли, что придется сшить для куклы целый гардероб одежды, и в слезах отказывается от подарка. Но желание «быть доброю и доставлять удовольствие маменьке» пересиливает страх. Со временем оказывается, что игра, навязанная старшими, не только полезная, но и приятная затея: девочке доставляет радость одеть «бедняжку» и позаботиться о ее постели, то есть сшить постельное белье. За короткий срок маленькая мастерица сшила для своей куклы фуфайки, ночной чепец, шелковые платья, боа, муфты и бархатные капоты. Благодарность, адресованная матери, звучит вполне искренне: «Благодарю вас, маменька, что вы заставили меня выбрать эту куклу».

В последних главах «записок» рассказывается о том, как навыки шитья, полученные в игре с куклой, помогли, когда для семьи настали трудные времена. Девочка стойко вынесла известие о расстроенных делах отца и выказала готовность помогать во всем матери. Семья переселяется в скромное деревенское имение, где надо обходиться без услуг горничной и портнихи. Оказавшись в деревне, девочка берется за рукоделие, но теперь не ради игры в куклы: ей приходится обшивать себя, чтобы сэкономить на нарядах и белье (о, как она благодарна маменьке за полученные уроки!). Как убеждают авторы «записок», терпение и трудолюбие всегда вознаграждаются, а материальное положение семьи восстанавливается.




Сонина кукла. Корзина с куклой, несессером, материалом для шитья кукольного белья и руководством (Каталог изданий и изделий магазина «Детское воспитание»; нач. XX в.)


Сшитые добрыми дочерьми изделия обладают волшебной силой – они спасают от нищеты и болезней, как будто в них воплощается вся сила дочерней любви. В рассказе С. Макаровой «Воротничок» девочка шьет на продажу воротничок, чтобы на вырученные деньги сделать подарок к именинам матери. Бывшая горничная сумела выгодно продать сшитый воротничок. На эти деньги девочка купила матери цветы как напоминание о былой роскоши и ботинки, предмет острой необходимости. Чудесное свойство сшитого воротничка этим не ограничивается: благодаря ему нашлась подруга детства матери, готовая оказать материальную поддержку своей прежней благодетельнице[188].

Иной жизненный итог ожидает девиц, предпочитающих развлекаться с куклами вместо того, чтобы взяться за иголку. Две сестры, героини повести М. Эджеворт «Надежда и Агнеса, или леность и труд», получили в подарок по кукле и по рабочему ящичку с богатым содержимым: в нем хранились «холстина, кисея, тафта, голубая, красная сафьяновая и белые ленты, ножницы, щетки, нитки, иголки, булавки, весь прибор для шитья и убора»[189]. Трудолюбивая Агнесса сразу взялась за шитье, следуя материнским советам. Ленивая Надежда предпочла играть с куклой, пренебрегая шитьем ее гардероба. Она обернула куклу холстиною, заколов ткань булавками (это была якобы рубашка), из обрезка кисеи девочка таким же образом смастерила юбку. Несколько дольше шилось платье из голубой тафты, которую ленивица сметала широкими небрежными стежками. Наряд куклы завершался белою лентою, небрежно повязанной вместо пояса. И дело с концом! Неприятности начались при первом же смотре кукол, устроенном отцом. В назидательной литературе отец всегда выступает в роли судьи, даже если речь идет о кукольных нарядах. Торопясь представить родителю результаты своих трудов, ленивая девочка уколола палец о булавку и измазала кровью тафту. Отец не без иронии спросил: «Твоя кукла ранена?» Девочке этот вопрос показался смешным («Из деревянной куклы течет кровь!»), но, когда Надежда увидела испачканное «платье», ей стало не до смеха. Неприятности продолжились с приходом малолетних братьев и сестер. Дети стали играть в куклы, выпачкав грязными руками кукольные наряды. Агнесса выстирала кукольную одежду, и та стала как новая. Надежда же в гневе ударила братца, выхватив из его рук куклу в испорченном наряде. Попытки выстирать сколотое булавками платье полностью погубили наряд – кукла оказалась без одежды, что неприемлемо и стыдно как для куклы, так и для девочки. Повесть завершается суровым приговором: «Когда Надежда выросла, в доме у нее царил вечный беспорядок, а слуги во всем подражали своей нерадивой хозяйке». Эта английская история о хорошо и плохо одетых куклах стала образцовым воспитательным текстом в русских изданиях для девиц.

Рукодельницы вознаграждены по заслугам, а ленивицы наказаны – таков закон нравоучительных историй[190]. В комедии «Модное воспитание» дворянин с говорящей фамилией Старрусин осуждает образ жизни своей племянницы. Воспитанная на модный манер девица рассказывает дядюшке: «Я встаю в одиннадцать часов; часа два пройдет в том, чтобы одеться и позавтракать; тут начнут приезжать учители: рисованью, танцам, в четыре часа садимся за стол, в шесть часов приезжает учитель на арфе, к восьми часам надо одеться или ехать на вечер, или к нам кто приедет, вот и весь день»[191]. Братец Гриша пытается ей возразить: «А разве знатной девушке не должно иметь полезных знаний, иметь сведений о хозяйстве?», но получает отпор: «Знатному человеку нужно не знание в рукоделии, а деньги». Мудрый дядюшка подводит итог спору: «Тетушка дала тебе очень дурное воспитание. Чему она тебя научила? Лепетать по-французски, бренчать на арфе, петь арийки да песенки, рисовать картинки, и то с помощью учителя, танцевать; а о полезных науках и об необходимых женских рукоделиях она и не помышляла», выносит приговор: «Какой благоразумный человек захочет жениться на такой девушке, которая кроме песенки спеть да протанцевать ничему не научена?» В финале пьесы дядюшка отдает имение братцу, а не его легкомысленной сестрице.

Давая оценку бесхозяйственности девочек, авторы текстов прямолинейно связывали порядок с порядочностью. «Порядок – одна из первых добродетелей женщины, а никогда не будешь порядочной, если не приучишься к этому с детства»[192]. О порядочности свидетельствовала чистота платья – метафора чистоты души. Богатое платье в нравоучительных текстах противопоставлялось скромному, но идеально чистому наряду. Одной из двух сестер, внешне привлекательной, поручают вручить цветы знатной даме. Но героиня произведения, будучи небрежной, запачкала свое платье. Родители произносят приговор: «Чистота лучше красоты. Тебе помочь уж нельзя». Авторская позиция заключается в утверждении, что нравственный проступок нельзя исправить на житейский манер, как, например, вычистить платье. Некрасивая сестра заменила на светском приеме сестру-красавицу и очаровала публику чистейшим платьем и хорошим воспитанием[193].

Способы приучения девочки к порядку (и порядочности) были основательно разработаны в воспитательных практиках. Особенно усердствовали начальницы пансионов и классные дамы. «Надо устроить так, чтобы ей попались на глаза – мягкое кресло, в которое она не замедлит броситься, и какая-нибудь интересная книга, которой она захочет развлечься»[194]. В это время появляется горничная со словами «сударыня, принесли белье, не угодно ли принять?». «Вскочить, отбросить интересное чтение и идти по приглашению должно быть делом одного мгновенья для ученицы», воспитывающейся в идеальном пансионе для девочек. Идея Руссо о постоянно прерываемом девичьем досуге активно воплощалась в педагогическом процессе XVIII–XIX веков. Жесткость в принуждении к занятиям рукоделиями была характерна как в педагогических практиках, так и в нравоучительном дискурсе. Иным был дискурс дамских изданий с характерным для них игривым тоном и легкой необязательностью. В такой манере Софья Бурнашева разговаривала с читательницами альбома рукоделий. Занятия шитьем она называла «приятными упражнениями в праздные от всякого занятия минуты». Издательница обещала, что девушка, едва знающая, как приняться за рукоделье, легко и без усилий превратится «в рукодельную фею»[195]. Практические издания были рассчитаны отнюдь не на идеальных дам и девиц, что требовало от издательницы этикетного обхождения с читательницами.




Отец награждает дочь куклой. (Детская азбука с нравоучительными картинками. М.: тип. В. Кирилова, 1849)




Небрежное отношение девочки к своей одежде строго наказуемо (Детская азбука с нравоучительными картинками. М.: тип. В. Кирилова, 1849)


Авторы назидательной прозы для девиц с читателем не заигрывали. В текстах произведений множатся примеры беспрекословного подчинения правилам, которым героиня следует в течение всего дня. Пока мальчик с учителем занимается историей и математикой, девочка с матерью занимается шитьем[196]. По указанию матери Маша берет иголки, клубок ниток и берется вязать подвязку. «Когда Маша окончит эту подвязку, то будет вязать чулочки братцам, сестрице, папе и маме»[197]. Вязать чулки – главное женское занятие, не изменившееся со времен первых филантропов. Так как «вязание есть важнейшее женское рукоделие, к которому девушки заблаговременно должны приучаться, то Каролинушка выучилась у маменьки своей вязать чулки»[198]. Добрая дочь научилась вязать чулки не только для своей куклы, но и для любимого отца в подарок к его именинам («Как обрадуется добрый отец, получа сей подарок, который будет доказательством прилежания любезной его дочери»). Через полвека так же будет рукодельничать другая дворянская девочка Маша. Шести лет от роду, она «знала довольно рукоделий, потому что готовилась быть женщиной, а женщине рукоделие едва ли не полезнее книг. Она очень хорошо вязала чулок, даже могла вывесть пятку; шила порядочно и начинала уже кое-что вышивать…»[199] Вновь на страницах рассказа возникает чудесный ящичек, с ножичками, наперстком, игольницей с иглами разной величины, подушечкой, тремя клубками ниток и футлярчиком с вязальными спицами. Герои рассказа – дети не из аристократической семьи, поэтому в произведении фигурирует более простой ящичек для рукоделия. Все эти приспособления призваны облегчить труд малютки по изготовлению чулок – даже в дамских журналах вязание чулок называлось сложной работой. Приходится поражаться не только терпению шестилетней героини, но и ее умению хорошо считать: в самом начале работы девочке пришлось отсчитать 136 петель и связать 5 рядов гладко, затем 1 ряд ажурный и вновь 5 рядов гладко. Затем нужно было связать двойную кайму из 7 рядов. К 39 рядам, связанным 2 петли наизнанку и 2 петли направо, надо было прибавить 7 основных рядов, получив всего 46 рядов, и это лишь треть накинутых Машей петель! Неудивительно, что в мемуарных текстах, написанных женщинами, прорывалось восклицание о «ненавистном вязании чулок», отравившем им все детство. Бывало и так, что воспитанницы мстили своим наставницам, давая выход раздражению и скуке[200].




Отец – главный судья и наставник дочери. Иллюстрация из сборника назидательных рассказов кон. XVIII в.


Назидательные тексты были призваны смирить, успокоить и вдохновить. Однако они не могли помочь справиться с вязанием – практических советов в них не предлагалось. В книгах для обучения грамоте дворянских девочек призывали посмотреть на изготовление чулок как на приятную необходимость. В азбуке «Елка» (1846), которую начальница Сиротского института Анна Дараган посвятила «августейшим детям Его Императорского величества Государыни Великой княгини цесаревны», был помещен маленький рассказ для первоначального чтения: «Маменька подарила своей старшей дочери куклу. Она вяжет своей кукле чулки. Добрая девочка бережет свою куклу». «Чулочная тема» из издания 1846 года перекочевала в последующие переиздания азбуки Дараган и воспроизводилась вплоть до 1904 года.

Принуждение девочки к вязанию чулок было продиктовано не только житейской необходимостью. Чулки принадлежали к интимным деталям одежды, которую юные кокетки могли игриво демонстрировать, во всяком случае именно это стремление постоянно приписывалось девицам. Поэтому считалось, что после долгих и тяжелых часов вязания у девушек пропадало всякое желание пококетничать, демонстрируя стройную ножку в ажурном чулке[201].

Однако героиням детских рассказов не до кокетства. Изготавливая чулки, они страдают не только от усталости, но и от боли. Рукодельная работа требует владения опасными для ребенка колющими предметами – иглами, ножницами, спицами, крючками. Однако писатели словно не замечают этого, хотя в детских книгах непослушные дети нередко умирают от ничтожных причин, например от съеденного без спроса яблока[202]. Пролитая за шитьем кровь становится ключевым элементом «женской инициации», а сама иголка является метонимическим женским образом. Описание иголки, например, в загадках имеет телесно-женские коннотации: «Хотя имею я небольшую дыру, собою гладка, тонка и чиста; но великую оною приношу пользу, а без нее была бы совсем не нужна. Не имея силы, одним искусством своим отправляю славные и превосходные дела. Мое тело покоится в чистом домике; кто не умеет со мною обходиться, тому часто отворяю кровь»[203]. Штопальная игра в одноименной сказке Г.Х. Андерсена наказана по заслугам за холодность и высокомерие, но в гендерных нарративах все персонажи из швейного мира имеют положительные коннотации.

Малютка Катенька в рассказе А. Пчельниковой «Вот как девочки учатся шить» уколола пальчик и плачет: «За шитьем всегда так устаю! И притом беспрестанно колю себе пальцы». Мать напоминает дочери об уговоре: «Ты не будешь играть с твоей большой куклой до тех пор, пока не будешь в состоянии помочь мне сшить ей приданое». На это девочка отвечает: «Помню, маменька, но мне кажется, что я разлюбила мою куклу с тех пор, как начала учиться подрублять для нее»[204]. Стимулом для занятий шитьем становится посещение детского приюта – характерный для назидательных произведений эпизод. Этот воспитательный прием приводит к желаемому результату. При виде того, как безропотно трудятся приютские дети, маленькая дворянка берется за шитье. Другой способ побудить юных героинь заняться шитьем – продать сшитую ими кукольную одежду и вырученные деньги направить на нужды неимущих. Разумные матери нарочно вкладывают в ящички для рукоделия куски грубого холста, чтобы девочки шили из этого материала одежду для бедных. «Я желаю, чтобы вы час в день употребляли на шитье бедным», и это желание воспринимается дочерьми как приказ[205].

Малолетние дворянки идут на немалые жертвы ради помощи неимущим. Юная аристократка Лидия берется сшить для бедняков передник из толстого полотна. Ее высокородная подружка в ужасе: «Я удивляюсь, как матушка твоя допустила тебя, чтобы ты употребляла свои прекрасные пальчики для шитья такого толстого полотна. Сия работа приличествует более твоей служанке. Куды как прекрасное упражнение для благородной девицы! Шить фартуки крестьянским девкам!»[206] Разумная мать пресекает подобные разговоры: «Я надеюсь, что во всю твою жизнь будешь ты почитать за величайшее удовольствие делать благодеяние».




Девочка гладит белье для куклы, не слушая предостережений старших, что приводит к ожогу (Сегюр С.Ф. Приключения Сонички, соч. графини де Сегюр, урожд. Ростопчиной /Пер. Н. Ушакова. СПб.: Общественная польза, 1864)


Благотворительность превращает девочку в чудо-мастерицу, способную сшить выходное платье не только для куклы, но и для себя, а сэкономленные на отказе от услуг портнихи деньги отдаются бедным. «Неделю спустя на блестящем вечере все приятельницы Оленьки восхищались ее платьем. «Кто шил тебе?» – спрашивали они. «Я сама, – отвечала девочка с самодовольствием, а в глубине души, со смирением она думала: „Благодарю Тебя, Господи, что наставил меня; теперь бедные люди спать будут спокойно в теплой постели. Они этим мне обязаны! – О, как мысль о добром деле радует сердце! Мне кажется, что я никогда не танцевала с таким удовольствием“» (рассказ «Бальное платье»)[207]. Швейное чудо – небывало быстрое освоение девочкой премудростей шитья – порождает целую цепочку чудес: бедные богатеют, больные выздоравливают.

В повседневной жизни русских семей шитью обучали совсем иначе, чем в книгах. Тем достовернее история, рассказанная в «Первой русской книге для чтения» Л.Н. Толстого. Подбирая материал для рассказа из жизни девочки, Толстой не мог обойти тему освоения швейных навыков, изложив ее в форме рассказа от первого лица. «Когда мне было шесть лет, я просила мать дать мне шить. Она сказала: „Ты еще мала, ты только пальцы наколешь“; а я все приставала. Мать достала из сундука красный лоскут и дала мне; потом вдела в иголку красную нитку и показала мне, как держать. Я стала шить, но не могла делать ровных стежков; один стежок выходил большой, а другой попадал на самый край и прорывался насквозь. Потом я уколола палец и хотела не заплакать, да мать спросила меня: „Что ты?“ – я не удержалась и заплакала. Тогда мать велела мне идти играть» («Как тетушка рассказывала о том, как она выучилась шить»)[208].

В назидательных историях царил «швейный миф». Фантастические возможности приписывались малюткам, только начинавшим осваивать шитье. Даже строгая к девицам госпожа Кампан рекомендовала начинать обучаться рукоделию не ранее шести лет, ограничиваясь простыми швами и канвой[209]. Иначе рассуждают матери в назидательных текстах. Госпожа Реан, являющаяся образцом идеальной матери, убеждена, что ее дочери, которой «скоро минет четыре года», самое время браться за шитье. Нянюшка, согласно сюжету произведения, ничего не смыслящая в воспитании, пытается возразить: «Но что может учиться работать, сударыня, такой маленький ребенок?» И тогда великосветская дама сама берется показать дочери, как следует держать иголку и делать стежки. «Сначала дело не клеилось, но, по прошествии некоторого времени, шитье было лучше, и Соня нашла, что это чрезвычайно занимательная работа»[210].

Между тем отношение русского общества к детскому рукоделию не оставалось неизменным. С 1860-х годов оно оказалось в центре обсуждения «женского вопроса». В критических статьях высказывались протесты против публикаций рукоделий для девочек, «извращающих спинной хребет и развивающих у девочек чахотку и другие болезни, кроме нравственных недугов, связанных с механическою работою, не требующею напряжения физических сил»[211]. Вызывала сомнение и экономическая польза от рукодельных работ. В условиях промышленного производства одежды чулки, связанные домашним образом, с учетом временных и материальных затрат, оказывались не дешевле купленных. В статьях М. Вернадской ставился вопрос о необходимости разделения женского труда, при котором вовсе не каждая девушка должна быть и может быть рукодельницей и мастерицей на все руки[212].

Производители игрушек по-своему отреагировали на изменение общественно-экономической ситуации, отказавшись от выпуска неодетых кукол и передав пошив кукольной одежды в руки профессиональных мастериц. Для их обучения открывались специальные швейные курсы, что становилось хорошим подспорьем для получения заработка. Под эгидой «Общества распространения практических знаний между образованными женщинами» были открыты школы кройки и шитья, а также школы рукоделий, обучавшие вязанию и вышиванию.

Экономические реалии, приводившие к замене рукодельного труда промышленным, не уменьшили популярности швейного мифа в нравственной литературе. Переиздания «записок кукол» и историй для девиц изображали уроки шитья как лучший способ воспитания девочек. Мамаша запретила своим дочерям идти в сад, пока они не свяжут по десяти дорожек в чулке (рассказ С. Макаровой «Чулок»). Ленивая дочь возмущена бессмысленностью скучного занятия: «Ах, как мне надоел этот чулок! И к чему вязать чулки, когда так дешево готовят их теперь на машине»[213]. Возражение проникло в детский текст в связи с очевидными для 1880-х годов преимуществами промышленного производства чулок. Но в разговоре торжествует не сестра-прогрессистка, а сестра-традиционалистка: «Мама говорила тете, что вязанье чулка приучает к терпению». Новый взрыв негодования («Какое уж терпенье! От этого вязанья сделаешься еще нетерпеливее») только замедлил работу девочки и отодвинул время свободной игры в саду. Писательницы изощрялись, придумывая убедительные примеры для эмансипированных девочек, поскольку страшные истории про не взятых замуж белоручек уходили в прошлое. Одну из героинь, которая наотрез отказалась вывязывать чулочную пятку, вдохновил вид паутины, сплетенной пауком. «Я не могла оторвать глаз от его работы, и чем дольше на него смотрела, тем неприятнее мне было видеть и знать, что такое крошечное ничтожное существо, как паук, которого я сама могу придавить в одну минуту, мастерит узоры, а я не умею вязать простого чулка»[214].

Постепенно в русском обществе менялось отношение не только к урокам рукоделия, но и к самой детской игре. Приходилось признать, что навязанное девочкам шитье кукольного гардероба является формой вмешательства взрослых в игры детей. Упрекая девочку за небрежно одетую и плохо обшитую куклу, родители взывали к общественному мнению: «Несносная девчонка! Сейчас одень Свежану: я хочу, чтобы она была вечером в зале, и пусть твои подруги, когда соберутся, по ней судят о твоем нерадении»[215]. Публичное осуждение дочери, оказавшейся плохой портнихой, рекомендовалось как действенное воспитательное средство («Иногда я принуждена буду делать тебе выговор при большом собрании для того, чтоб урок мой был тебе чувствительным»[216]). Описывался в книгах и такой способ воспитания: родители устраивают публичное театрализованное представление для пристыжения нерадивых дочерей[217]. Стоит ли удивляться, что ребенок вообще отказывался играть с фарфоровой куклой (в одной из историй девочка в сердцах бьет куклу за то, что взрослые заставляют в нее играть). Когда русский посол граф Шувалов подарил дочери графа Витте дорогую куклу, ей пришлось сделать вид, будто она рада подарку. При этом сама девочка хорошо понимала, что подаренная кукла – это обуза («если ею не заниматься, мисс и все скажут, что девочка неряха»)[218]. Зато игра в бумажных куколок давала полную свободу, которой с удовольствием пользовалась дочь всесильного министра. Больше всего девочке нравилось самой изготовлять бумажных кукол и играть с ними.

В качестве литературного антагониста «девочкам с шитьем» предстала знаменитая кавалерист-девица[219]. Мемуары Дуровой были опубликованы в 1830-е годы, но повести для юношества, ей посвященные, появились только в эпоху женской эмансипации. Нелюбовь будущей героини 1812 года к занятиям шитьем сурово каралась ее матерью, что отвечало общепринятым практикам воспитания девочек. Сто лет спустя такое поведение родительницы стало предметом осуждения. «Бедная девочка принуждена была день деньской сидеть в комнате и плесть кружева; она [мать. – М.К. ] сама настоятельно учила ее шитью, вязанью и, видя, что девочка не имеет ни охоты, ни склонности к этим упражнениям, что все в ее руках рвется и ломается, она сердилась, выходила из себя и била очень больно дочурку по рукам»[220]. Ни о каких «симпатиях» и «склонностях» девиц во времена детства Дуровой не могло быть и речи. Зато в эпоху повестей Лидии Чарской с их настроениями девичьего недовольства стало возможным писать о рукоделии с откровенной неприязнью: «Перед ней безобразный валек, на котором вьется между двумя рядами коклюшек бесконечная полоса кружев, неровная, грязная, затасканная детскими ручонками»[221]. Появились рассказы о бунтовщицах-пансионерках в институтских повестях, мстивших надзирательницам за уроки шитья. Да и среди воспитательниц в повестях для девиц появились противницы шитья. Одна из них критически оценивает свою излишне ретивую напарницу, поручившую девочкам связать за лето по три пары чулок: «Не все ли равно ей, в сущности, как и кем свяжутся эти чулки? Нет, страсть мучить и добиваться, чтобы каждая сама, чуть ли не при ней вязала их…»[222]




В детские годы кавалерист-девица Надежда Дурова выглядела как примерная дворянская барышня (Записки Александрова (Дуровой). Добавление к девице-кавалерист. М.: тип. Ник. Степанова, 1839)


Иначе относ


убрать рекламу




убрать рекламу



ились девочки к обшиванию маленьких куколок, купленных у кустарей на ярмарках. Персонажами детских книг такие куколки не становились, зато в мемуарах они описывались с неизменной любовью. Дочь Л.Н. Толстого Татьяна вспоминала, как обшивались куколки, называвшиеся «скелетцами». Это были «неодетые деревянные куклы, которые гнулись только в бедрах. Головка с крашенными черными волосами и очень розовыми щеками была сделана заодно с туловищем»[223]. «Скелетцы», в силу дешевизны, закупались к рождественским елкам в большом количестве. Одевать таких куколок было просто (хотя и здесь требовалось участие взрослых), кроме того, оставался простор для фантазии: «одевали мы их девочками, и мальчиками, и ангелами, и царями, и царицами, и наряжали в разные национальные костюмы: тут были и русские крестьянки, шотландцы, и итальянцы и итальянки». И главное – никакого счета петель и отчета перед взрослыми!




Куклы-скелетцы подходили для незамысловатого детского шитья (Наши куклы. Б.д. Изд-во Сытина)


К началу XX века рукоделие все больше становилось сферой свободного творчества и способом получения дохода для женщин разных сословий. В прошлое уходили назидательные рассказы о том, как девочка, не сумевшая сшить нагрудную косынку, становилась на путь порока. Шитье кукольного гардероба в детских книгах конца XIX – начала XX века описывалось как увлекательная забава, в которой участвует целая компания девочек. Можно провести параллель между описанием работы швейных мастерских Веры Павловны в романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?» и изображением в детской литературе коллективных занятий шитьем. Описание таких швейных компаний появилось впервые в сборниках переводных рассказов. Одну из историй опубликовала А. Ишимова под названием «Живые куклы». Мать ведет свою дочь посмотреть, как трудятся девочки, организовавшие общество для шитья детского белья бедным людям. «На столе лежало множество рабочих мешков, игольников, ниток и прочих принадлежностей шитья; также куски фланели, коленкора, канифаса и старого полотна; одна из девочек шила шапочку, другая юбочку, третья платьице, старшие резали полотно, самые маленькие протягивали ручки, чтобы держать моточки ниток, которые другие наматывали. Ни одна не была без дела»[224].







Выкройки детской и кукольной одежды (Karin, denlittadocksömmerskan. K.E. Holmsförlag (вт. пол. XIX в.)


Старая история, рассказывающая о благотворительности, была использована для создания текста «Сонина кукла», выпущенного магазином «Детское воспитание». Эта история служила приложением к игрушечному набору «Сонина кукла» (корзина с куклой, несессер, материал для шитья кукольного белья и выкройки). Сохранилось восторженное описание игрушки. «В искусно вплененных петельках-гнездах находились небольшие тупоносые ножницы, игольник с набором иголок, футляры с простыми булавками и наперсток, годный для пальчика семи-восьмилетней девочки. На дне корзинки лежала кукла, по величине и внешнему виду напоминающая целлулоидного пупса. Кукла скрывалась под массой лоскутьев материи, главным образом тонкой белой и бумазейной. Там же находились отрезы узких кружев, лент, тесьмы, не более 5 мм ширины, маленькие пуговицы и коробочка с разноцветными катушками, тоже малюсенькими»[225]. Вложенная в набор книжка включала в себя практические советы в виде иллюстраций разных швейных работ, выкроек, а также беллетристический рассказ о девочках-швеях. Героини этой истории организуют швейную компанию, чтобы научиться шить кукольную одежду размером с маленького ребенка (рубашонки, чулочки, вязаные башмачки, лифчики с панталончиками и верхнее платьице). К весне игрушечному младенцу (в процессе игры кукла «взрослела») сшили пикейный капот и белую шляпу для уличных прогулок[226]. Высшей похвалой для Сони стали слова брата-гимназиста: «Я в этом ничего не понимаю, но вижу, что ты, Соня, прилежная мастерица». Все выкройки и модели, придуманные девочками во время игры, имели практическую пользу, поскольку ими воспользовалась молодая мать для своего новорожденного ребенка. Вдохновительницами кружков по обшиванию кукол рекомендовалось делать девочек старшего возраста: играть в куклы им уже неприлично, а заняться кукольным шитьем – самое время[227]. Когда все участницы швейной компании выросли, было решено отдать одетую куклу в модный магазин на Большой Морской улице для демонстрации детского платья.

В последней трети XIX – начале XX века в детских изданиях стали печатать выкройки кукольной одежды, что существенно помогало юным рукодельницам. Потребность в модных выкройках была очень велика, поскольку назидательные издания для девиц по-прежнему морализаторствовали, избегая публиковать материалы, посвященные женскому досугу. А. Ишимова первой из издательниц стала печатать странички рукоделия в журналах «Звездочка» и «Лучи». Рисунки рукоделий, узоры и вышивки появлялись также в журнале «Час досуга»[228]. Этот журнал издавали дамы, в числе которых была детская писательница Софья Бурнашева. «Мой журнал» («литературный и модный журнал для девочек») стал выходить позднее, когда уже сложился тип популярного женского журнала с отделами моды (издатель Николай Аловерт). Издание содержало несколько разделов по рукоделию («У рабочего столика», «Курс женских рукоделий»). В них печатали рисунки нарядов для кукол с их подробным описанием и выкройкой, рисунки канвовых работ, уроки кройки, шитья, вышивания и вязания. Первый номер журнала, вышедший в 1885 году, открывался анонсом: «Кукла есть неразлучный друг каждой девочки: для нее она кроит, шьет и вяжет, над ней она упражняет свой вкус и свою фантазию; ей она поверяет свои мысли и желания, свое горе и свои радости. Воспользоваться этой забавой каждой девочки и незаметно для нее самой еще больше заинтересовать, научить ее тому, что необходимо знать каждой женщине – всем женским рукоделиям, развить в ней изящный вкус, а также дать ей в руки, без боязни за доброкачественность, интересный материал для чтения и забавы – такова задача издания „Мой журнал“». На обложке журнала были изображены модно одетые девочки, рядом с которыми нарисована кукла – предмет игры и рукодельных занятий[229]. В 1888 году журнал объявил конкурс на лучшую швейную работу, выполненную девочками в возрасте от 10 до 14 лет. Странички для шитья появились и в таких детских журналах, как «Светлячок» (редактор А. Федоров-Давыдов). Поскольку журнал предназначался для детей обоего пола, редакция выпустила отдельное приложение под названием «Кукольная портниха. Руководство кройки и шитья белья и платья для кукол» (1908) с выкройками и рисунками моделей.







Образцы одежды для школьных уроков шитья и вязания (Групе М. Новое рукоделие. Книга для школы и семьи, составленная согласно с новыми программами для женских средних школ, учительских семинарий и т. д. Вып. 1 / Пер. с нем. Н. Оеттли. М., 1912)


Идею обшивания кукол популяризировали также методические издания для уроков труда в школах и гимназиях, авторами которых были учительницы рукоделия. Они по собственному опыту знали, как кукла оживляет урок рукоделия. «Желание снабдить свое детище всем необходимым и принарядить его является, пожалуй, самым сильным импульсом для работы»[230]. Авторы пособий для школ считали самым подходящим для шитья на кукол возраст девочек от 11 до 13 лет, тогда как назидательные нарративы призывали к этому виду деятельности четырех-шестилетних детей. По мнению педагогов начала XX века, шитье кукольной одежды способствует всестороннему развитию девочки. Поэтому ни о каких дисциплинарных воздействиях в таких изданиях не говорилось – речь шла о важности освоения швейного дела, приобретении полезных навыков и общем развитии школьниц.




Обложка издания «Мой журнал» (изд. Н. Аловерт). Рукоделие, игра в куклы и чтение составляют досуг девочки


По мере того как обязательное девичье рукоделие уходило в прошлое, все больше поэтизировался образ юной рукодельницы, обшивающей свою куклу. В повести А. Толстого «Детство Никиты» (1921) среди картин «потерянного» усадебного рая есть описание девочки, сидящей в кресле за шитьем кукольной одежды. Очарованному мальчику рукоделие его маленькой подруги кажется священнодействием, перед которым он испытывает сердечный трепет.

Модные наряды для кукол и девиц

 Сделать закладку на этом месте книги

Восковые и фарфоровые куклы, ставшие героинями русских изданий кукольных «записок», были иностранками: их привозили в Россию из Франции и Германии. И хотя немецкие куклы были больше в ходу, чем французские, в силу относительной дешевизны, в литературе говорилось всегда о «французской» («парижской») кукле как о подлинном образце изящества и моды (или наоборот, как о вопиющем примере безвкусия и пошлости)[231]. Авторы подчеркивали иностранное происхождение кукол, давая им имена на французский манер (Лили, Зизи, Эми, Мими, Матильда). Выбор светского имени диктовала литературная мода, а не житейская практика. В повседневной жизни дети предпочитали давать куклам «родные» имена. Так, дочь Льва Толстого Татьяна называла Машей всех подаренных дядей заморских кукол. Машами они становились в честь его дочери Марии, участницы совместных игр[232]. Дядя покупал кукол для дочери и племянницы в лучших магазинах игрушек. У «иностранок» были прически из настоящих волос, закрывающиеся глаза, они могли говорить «мама, папа» (для этого надо было дернуть веревочку, открывавшую клапан). Иноземные игрушки приводили девочку в смущение, а знакомое имя «Маша» делало их родными.

Иностранному имени куклы соответствовал ее наряд, выполненный с французским шиком. В «записках» кукла представлялась законодательницей мод и истинной парижанкой: «Зимой и летом славлюсь я первой модницей в Сен-Жерменском предместье». Восторженные описания кукольных нарядов в книжных изданиях не были преувеличением – дорогие изделия обшивали профессиональные портнихи, в мельчайших деталях воспроизводившие элементы одежды. Для пошива кукольных одежд использовались подлинные кружева ручной работы и качественные ткани, а фасоны повторяли новинки женской моды. Специальные курьеры привозили модные картинки из Парижа – их использовали при подготовке куклы к продаже. Каждый сезон платья, шляпы и прически кукол менялись в соответствии с модой. Чем дороже была кукла, тем точнее ее наряд соответствовал последним новинкам моды. Лев Оршанский, занимавшийся историей создания и производства кукол, писал: «Дорогие игрушки сильнее подчиняются моде, чем дешевые. Изящно и богато одетая кукла меняет каждый год свой туалет. У кукол так, как у людей»[233].

Портнихи, обшивавшие парижских кукол в разных странах Европы, учитывали национальные предпочтения в выборе одежды. Современник свидетельствовал: «…Кукла нарядом своим везде соответствует общественному вкусу; так, кукла, одетая в Лондоне, например, будет по наряду англичанка, в Вене будет немка, в Париже – француженка и т. д.»[234] Несмотря на различия в моделях одежды и разные места производства, за куклой сохранялось название «парижской» (значит, одетой по моде). Выражение «парижская кукла» стало устойчивым в русском речевом обиходе XIX – начала XX века. Так называли и дорогую игрушку из магазина, и модно одетую женщину или девочку (с отрицательными или положительными коннотациями).

Желая удовлетворить модные интересы дам и девиц, авторы кукольных историй подробно описывали наряды кукол, фасоны их платьев, цвет и фактуру ткани. Так, наряд куклы Авроры состоял из зеленого бархатного платья, турецкой шали, розового атласного капота и перчаток[235]. Кукла-дама одета в блондовый чепец и шаль, кукла-девица причесана а la grecque в шелковом розовом платье с фуляровым передником, а другая в модной шляпке из итальянской соломки с цветами[236]. У фарфоровой дамы «очень тонкое белье, роскошное голубое платьице, белая жакетка и белая кружевная шляпа с розовым бантиком»[237]. Даже если на кукле «простенький наряд», его описание дается весьма подробно («перкалевое платье с фестонами, голубой кушак, бумажные чулки и полусапожки из черной лакированной кожи» – на простоту наряда указывает перкаль, ткань, из которой детям шили домашние платья)[238].

Натурализм в описании кукольных нарядов ценился авторами детских изданий выше поэтической образности. Лишь немногие из писателей стремились к художественной выразительности. А. Ишимова поместила в «Звездочке» историю про куклу Аврору. Описанию игрушки издательница придала поэтический ореол. Восковое личико куклы «походило на лилии, смешанные с розами». Платье на кукле было чудесного розового цвета, а покрывало на голове украшали золотые звездочки. Романтическое имя куклы писательница связала с ее прелестным платьем. «Она должна называться Авророю, т. е. зарей , потому что у нее платье точно утренняя заря на небе»[239].

Европейские романтики, чьи произведения переводились в России, избегали детальной информации о модных нарядах. Ее вносили в текст русские издатели. Так, В. Бурнашев, пересказавший для русских детей сказку Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король», включил в описание платья героини деталь, позаимствованную из модных журналов: героиня романтической сказки получила в подарок «прекрасное кисейное платьице с разноцветными лентами a la Tenella» (у Гофмана упоминается лишь тот факт, что платье было в полоску)[240]. В таких модных платьях (ряды шелковых лент нашиты по подолу платья из кисеи) юные читательницы Бурнашева приходили на детские балы.

В описаниях кукольных нарядов авторы в высшей степени достоверны, как и производители игрушек, видевшие в кукле уменьшенную копию человека и его материально-предметного мира. Кукла обладала всеми возможными аксессуарами из мира взрослой женщины (от шляп и перчаток до визиток и письменных принадлежностей). Особое внимание производители и издатели уделяли кукольным шляпам. Как писали модные журналы, шляпа – главнейший предмет женского гардероба, который удовлетворяет «двум человеческим потребностям – вкусу и удобству». Мода на кукольные шляпки менялась столь же быстро, как и на женские головные уборы. Не отставали от моды и кукольные башмачки, которые изготовлялись из разных материалов (ткани или кожи) и украшались розетками, бантами, пряжками[241].

Украшения для дорогих кукол выполнялись с таким изяществом, что могли выглядеть как настоящие. Такое сходство служило поводом для создания литературных сюжетов. Героиня назидательной повести получила в подарок модную куклу в платье из белого атласа, отделанного французскими кружевами ручной работы. К кукле прилагался ящичек, в котором находилось «прекрасное ожерелье из мелких бус с замочком, осыпанном четырьмя розетками, которые походили на брильянты, так искусно они были отшлифованы»[242]. Несколько лет спустя, когда семья обеднела, девица надела на бал украшения своей прежней куклы, выдавая их за настоящие. Попытка скрыть нищету закончилась печально. Игрушечные бусы рассыпались на глазах у публики, а гордячка была наказана за прежнее высокомерие. Выйти в свет, надев поддельные украшения, считалось проявлением дурного тона, так что, по мнению автора, девица получила по заслугам[243].

Множество модных деталей можно найти в изображениях картонажных кукол. Куклы для вырезания печатались на отдельных литографических листах, их покупали в магазинах игрушек и в лавках беловых товаров. Набор состоял из картонной куклы, нарядов на разные случаи жизни и аксессуаров к ним. Бумажные куклы имели также прически разных видов, их подбирали к нарядам и меняли в процессе игры. Иногда прилагались картонные фигуры кавалеров с набором мужских нарядов. Бумажная одежда крепилась к кукле, ее легко было снять[244]. Картонные фигуры изображали представительниц высшего света в блеске нарядов и украшений (при этом никаких условностей в рисованных нарядах не было – картинку можно было отдавать модистке, что и делалось на практике). Как правило, сюжетом для игры служили истории о девицах, в силу жизненных обстоятельств не раз сменивших свое социальное положение, а значит, наряд, прическу и украшения.

В XIX веке модными были не только наряды кукол, изображавших дам, но и одежда для малюток. Такие куколки продавались с кроватками для «новорожденных». Описание кукольных кроваток из повести «Lidie de Gersin» А. Беркена многократно перепечатывалось русскими издателями, и такое внимание к фрагменту произведения неслучайно. Писать о новорожденных и предметах по уходу за ними считалось неприличным. Естественный интерес девочек к этой теме утолялся описанием кукольных младенцев, их одежды и кроваток. «На одной был занавес из шитой кисеи, с розовыми лентами и такою же бахромою. В ней кукла одета мальчиком, в розовом атласном платье; на шляпе лента светло-зеленая; кушак такого же цвета. На другой занавес также из шитой кисеи с лиловыми лентами и бахромою; в ней кукла одета девочкою, в лиловом атласном платье; на голове голубая лента, кушак белый»[245]. Цветовая гамма описаний начала XIX века не имела общепринятой гендерной маркировки (голубой цвет для мальчиков, розовый для девочек). За этим стояло представление о новорожденном как о бесполом существе. Необычное сочетание цветов (розовый и светло-зеленый) отражает модные пристрастия своего времени[246]. Издатели следующих десятилетий обновили наряд новорожденных. Кукла-мальчик предстала одетой в «платье из розового атласу, с блондовой косынкой, с белою шелковою шляпкою на голове, обвязанною вокруг лентой светло-зеленого цвета, с гирляндой маргариток», а кукла-девочка – «в платье из лилового атласу, с палевою наколкой на голове и подпоясана белым поясом, с палевым газовым шарфом»[247]. Блондовая косынка и палевая наколка были модными деталями в одежде 1840–1850-х годов.




Различные типы женской одежды для игры с бумажными куклами (Приятный и полезный подарок на Новый год малым детям для приятного препровождения времени, заключающего в себе разные приключения маленького дитяти / Пер. с фр., в тип. Решетникова. 1832)


Информацию о модных сочетаниях цветов можно было получить не только из журналов, но и из детских книг. Модница десяти лет от роду вышла на прогулку в шелковом платье коричневого цвета, поверх надела большой голубой платок, соломенную шляпку с белыми лентами и взяла в ручки зеленый зонтик. Автор этого текста, писательница Анна Беляева, была известна склонностью к морализаторству, что не помешало ей отметить в одежде своей героини модные сочетания цветов – коричневый, голубой, зеленый («Подарок моим племянницам», 1858). Модный наряд служит свидетельством маменькиной заботы и мерилом папенькиного кошелька – этот факт является моральным оправданием внимания детских писателей к столь бездуховному предмету. В. Бурнашев подробно описал внешний вид девочки из хорошей семьи (повесть «Белокурая коса»). «Она довольно большого роста, стройна, весела, резва, на ней коротенькое кисейное платьице, белое, с широкими зелеными полосами, фуларовый разных цветов передник, пелерина, розовый платочек от загара, панталончики и серые ботинки, а в руках: в правой пестрый зонтик, в левой индиспансабль с полотняным платочком и пустым бисерным кошельком»[248]. Описание героини свидетельствует о добросердечии родителей Юлиньки, их умении подобрать для дочери модный и приличный наряд (увы, дочь оказалось недостойна родительских забот).




Модные наряды для куклы-дамы и куклы-младенца и модели кукольных пальто. Прилагаются выкройки для пошива (Мой журнал. 1888. № 1)


Модные новинки, будь то цветовые сочетания или особенности кроя, учитывались при переиздании кукольных историй. Так, немецкий издатель, готовя в 1860-х годах продолжение книги про чудо-куколку, учел модные вкусы читательниц «эпохи кринолинов» (читательницы первых «записок» одевались в платья с высоко поднятой талией). Редактирование описаний модных нарядов – отличительная черта нравоучительных изданий для девиц. Героиня повести «Счастливое семейство» Л. Ярцовой получает в подарок «большую восковую куклу, одетую в красное бархатное платье, с золотою бахромою и в шляпе с перьями и цветами»[249]. При переиздании книги в 1850-е годы кукла сменила наряд: вместо тяжеловесного бархата с золотой бахромой по моде 1830-х годов она одета в розовый атлас и носит легкую шляпку (перья на головном уборе куклы остались неизменными)[250].




Изображения модно одетых девочек украшают обложку книги (Книга для девочек на русском и французском языках. Изд. Федора Наливкина. М.: тип. В. Готье, 1853)


Cтиль описания нарядов менялся вместе с языком модных журналов. Деловое перечисление тканей, фасонов и деталей кроя перемежалось в сугубо практических изданиях литературными формулами восхищения и сентиментального любования[251]. В свою очередь издатели детских книг широко пользовались модной терминологией, обильно используя ее в описаниях нарядов кукол и детей. С ростом популярности патриотических идей отечественные авторы перешли на русские названия одежды и цвета (хотя общепринятыми оставались французские термины)[252].

Несмотря на то что наряд куклы периодически обновлялся, в его литературном описании присутствовали постоянные элементы: соломенная шляпка, розовый цвет в одежде или в отделке и светлые локоны, уложенные на манер естественной простоты. Детские издатели приложили руку к установлению стандарта кукольной моды. Этот стандарт составился из элементов разных эпох и стилей. Так, локоны a’la Нинон, пик моды на которые пришелся в 1810-е годы, сохранялись в кукольных прическах до конца XIX века. Модные новинки производители кукол сочетали с культурным стандартом, который царил в сознании публики[253].

Особую роль в литературных описаниях играл розовый цвет. В житейских практиках этот цвет ассоциировался с юностью, а также считался знаком роскоши. Знатоки секретов дамского туалета утверждали, что «белое и розовое платье более всего идет молодости»[254], и обращали внимание на несовместимость розового с некоторыми цветами («розовая шляпка, как бы ни была хороша, с голубым платьем смешна»). Розовый цвет одежды означал, что девочка становится барышней и вступает в светскую жизнь. Екатерина Половцова, урожденная княжна Кропоткина, описала свой наряд, полученный для выхода из института в 1853 году. «Платье мне прислали розовое из легкой материи, вроде барежа, все в оборочках. К нему белая шляпа, подбитая розовым шелком, вся на шнурочках. Густая мармотка из узких розовых ленточек должна была окружать мое круглое румяное лицо. В довершении костюма белая шелковая мантилья как необходимая по тогдашней моде принадлежность туалета. В общем я должна была походить на бебе»[255]. Детским в этом наряде был только розовый цвет, пикантно сочетавшийся с дорогим дамским нарядом (особенно потрясло всех присутствовавших роскошное бархатное манто, надетое поверх розового платья).

Розовый цвет часто использовался для пошива дорогих нарядов, что увеличивало в глазах детей ценность лоскутков и обрезков из розовой ткани. Дети буквально охотились за ними для своих кукол. Один из мемуаристов вспоминал, что в 1850-е годы была мода на мужское белье розового цвета. Мальчик, любивший играть с сестрами в куклы, ради наряда «короля» (в виду всегдашней нехватки кукол мужского пола «короля» дети сделали сами) пробрался с ножницами в отцовский гардероб и отрезал кусок розовой ткани от отцовских кальсон[256]. Подобная история никогда не могла бы стать сюжетом назидательного рассказа: ради куска розовой ткани на преступление идут только девочки. Так, избалованная Лина мечтала о платье для куклы непременно розового цвета. Чтобы добыть розовые лоскутки, она изрезала цельный кусок розовой ткани, а вину свалила на свою кузину, девочку бедную и порядочную («Похождения двух кукол», 1868).

В назидательной литературе запрещение носить розовое являлось дисциплинирующей мерой. «Алоиза, маленькая девочка, носила уже три месяца синее платье, которого цвет ей очень не нравился. Она желала иметь платье розового цвета, как у Адели, одной из ее приятельниц» (рассказ «Платье розового цвета»). Получив отказ от матери, девочка в сердцах порвала ненавистное платье. В наказание ей пришлось долго ходить в этом испорченном платье. И только когда девочка исправилась, она получила желанное розовое платье. В играх с куклой Алоиза повторяла слова матери: «Дочка  моя, твое платье очень худо, ты, как я думаю, желаешь иметь розового цвета, не правда ли? И так, будь умна, не плачь, когда тебя заставляют прочесть лишнее, не ройся в песке, что ты очень часто делаешь, и слушайся меня тотчас по приказании моем, будь согласна со своей сестрицей, и когда мой муж даст мне денег, то я тебе постараюсь, если можно будет, купить платье розового цвета»[257]. Повторение материнских советов в кукольной игре пошло на пользу самой девочке.

Девочка, готовая пожертвовать шляпкой розового цвета, достойна особой похвалы (Беляева А. «Розовая шляпка»)[258]. Правда, подарив нищенке модную шляпку, Полинька ввергла ее в крупные неприятности (бедняжку обвинили в воровстве). Но эти страдания только увеличили размеры благодеяния, которое оказали нищенке родители сострадательной Полиньки: бедная девочка получила от них вознаграждение и стала впоследствии управляющей магазина.

Со временем розовый цвет приобрел негативные коннотации, обозначая все «кукольное». Девочке начала XX века кукла в тарлатановом платье ярко-розового цвета внушает отвращение «и своим неестественным цветом лица, и неподвижностью глаз, и раскрашенной головой, без намека даже на настоящие волосы, и ярким платьем, подобных которому я не видала в жизни (наверно, яркие цвета уже выходили тогда из моды), но более всего, что она стояла на подставке, которая, как кол, втыкалась в нее»[259]. И розовый цвет платья, и подставка, превращавшая куклу в манекен для демонстрации наряда, – все это принадлежало эпохе «кисейных» барышень, от которых отличала себя девочка эпохи эмансипации.

В свою очередь, «кисейные» барышни 1850–1860-х годов с иронией относились к модам предшествующих эпох. Взглядом знатока девочка оценивает наряд бабушки, запечатленный на ее портрете. «На портрете бабушка тоже в лиловом платье с таким бесподобным отливом, что глаз не отведешь от него. Около талии белый атласный пояс. Плечи и грудь покрыты газом. Бабушка, должно быть, была очень стройна, потому что эта ужасная, коротенькая талия не обезобразила ее стана. Признаюсь, мне лучше бы хотелось видеть ее в костюме Екатерининского века, но бабушкины лучшие годы совпали с греческими прическами, узкими платьями и сандалиями, которые, кажется, в России введены не были. Бабушкин лоб украшен бесчисленными колечками. Это красиво, но пудреные и высоко-зачесаные волосы были бы великолепнее и более шли бы к ее гордому лицу» («Журнал молодой девицы», 1858)[260]. Свои рассуждения девица высказывает на страничках личного журнала – публичное обсуждение нарядов старших дам было не принято. Нарушение этого запрета всегда свидетельствует о плохом воспитании или злом сердце героини[261].




Девочка в неподобающем возрасту наряде изображает старую женщину, что вызывает осуждение у матери (Ренвиль С. Детские шалости или материнское снисхождение. Нравоучительные историйки и повести для детей обоего пола / Пер. с фр. П. Милованова. Орел: тип. Сытина, 1824)


При выборе собственной одежды девочка полностью зависела от предпочтений старших – патриархальный деспотизм вмешивался в девичьи моды. Екатерина Ростопчина, воспитывавшая своих внучек в католической строгости, решительно боролась с модными нарядами. Она рассчитала молоденькую гувернантку только за то,


убрать рекламу




убрать рекламу



что та решилась надеть розовое платье в полоску с длинной талией. Эту парижскую новость бабушка расценила как «покушение на целомудрие и опасный пример для девочек». Зато мода времен ее молодости (платья с высоким лифом и глубоким вырезом на груди) казалась бабушке целомудренной и подходящей для маленьких девочек[262]. Приличными считались также длинные панталоны в сочетании с очень короткими юбочками – в таком наряде малолетние девочки являлись в свет даже в торжественных случаях[263]. Никого не смущали оголенные плечи и глубокие декольте детских платьев, зато чуть приоткрытые колени считались несмываемым позором для девочки. Ситуация изменилась только в конце XIX века: колени открылись, а «панталонная» мода стала считаться неприличной (как всякое нижнее белье)[264]. Фарфоровые куклы не расставались с панталончиками на протяжении всей своей истории. У куклы-дамы эта деталь одежды была скрыта длинным платьем.

Детские выходные наряды копировали фасоны дамских платьев (за исключением их длины), а одежда куклы служила уменьшенной копией детских фасонов. Такое дублирование модного фасона в женском, детском и кукольном платье усиливало его эффектность и зрелищность. Считалось стильным одеть девочку и куклу в одинаковые платья. В 1820-е годы девочка выходила в свет в платье с высоким лифом и вырезом, и точно такое же платье, включая веночек на голове, надевали на куклу, которую она держала в руках. В 1840–1850-е годы вошли в моду кринолины. У маленьких девочек в таком наряде из-под платьев виднелись ажурные чулки, кукол также одели в кринолины и кружевные чулочки. Манера одевать ребенка и куклу в одинаковые наряды вызывала восторг у дам-писательниц. Шестилетняя Надя одета в белую блузочку, скрепленную на плечах голубыми бантиками. Кукла, с которой девочка вышла на прогулку, одета «в точно такую же белую блузочку с голубыми лентами, как кажется, сшитую даже из одной и той же материи»[265]. Действительно, детская и кукольная одежда шились часто из одной ткани и по одному фасону; кукла служила приложением к модному детскому наряду[266].

Одевая куклу в наряды, копирующие настоящие, девочка училась разбираться в деталях одежды, подбирать модные аксессуары и менять их. Как и на хозяйке, в течение дня одежда менялась на кукле несколько раз. Считалось, что знание моды в мельчайших деталях – это важное достоинство женщины, позволяющее выступать ей в роли эксперта. Разбираться в модных нарядах нужно и девочке. Даже «ученые люди» были сторонниками модного просвещения девиц: «необходимо стараться приучать девушек к тому, чтобы они сами браковали те произведения моды, которые противоречат понятию о красоте и хорошему вкусу»[267]. Авторы детских книг следовали этим наставлениям. Они приписывали малолетним героиням умение оценивать наряды с мастерством взрослых женщин и тем самым приучали читательниц быть внимательными к одежде. «Надя с любопытством разглядывала каждую безделицу, потому что все, начиная с драпового пальто и кончая простыми нитяными чулками, было сделано превосходно: шелковое платье, убранное кружевами… оказалось действительно верхом совершенства»[268]. От глаз девочки не ускользает ни одна модная деталь. Пристальное внимание к нарядам, кукольным и настоящим, воспитывалось в повседневной и светской жизни, а также на литературных примерах.

Внимание к моде в изданиях для девиц соседствовало с осуждением интереса к ней, тогда как интерес к рукоделию и швейным занятиям поощрялся. То, что в жизни было взаимосвязано – шили и вязали по модным образцам, – в литературе было разведено по разным ценностным полюсам: связанные девочкой чулки открывали ряд добродетелей, а купленные шляпки завершали перечень пороков. Антимодные риторические формулы черпались из сатирической и назидательной литературы XVIII века. Манера модно одеваться трактовалась в них как общественный порок, который ведет к разорению семейств, обеднению народа и обострению отношений между сословиями. Но если в сатирах объектом насмешки были в основном щеголи мужского пола, то десятилетиями спустя главной мишенью стали дамы и девицы. «Недавно во многих честных домах и самые взрослые девицы спрашивали и узнавали, как должно одеться по моде, а ныне и та из них малолетняя, которая не выучила еще французских складов, умеет уже есть ли не себя, то, по крайней мере, куклу  нарядить с ног до головы в последнем вкусе . Недавно девицы носили платье, а ныне платьем щеголяют, недавно хвалили рукоделье, а нынче моду. Недавно девицы имели только два полезные выезда: церковь и дом родственников или друзей, а ныне ежедневно родители трясут их в каретах, знакомят со множеством домов, развозят по гостям, театрам, зрелищам, маскерадам, гуляньям; одним словом, употребляют все средства на то, чтобы скорее отучить их от кукол и заставить вместо всех выбрать одну живую, т. е. мужа »[269].

Моралисты XVIII – середины XIX века, вдохновленные Руссо, были далеки от того, чтобы разбираться в феномене моды (между модой и роскошью ставился знак равенства). Готовность заплатить высокую цену за платье (500 рублей серебром!), которое сезон спустя уйдет за бесценок, трактовалось как проявление порочной тяги к роскоши. Госпожа Жанлис наставляла малолетних девиц: «Любить роскошь значит любить самые маловажные вещи, богатое платье, драгоценности, хороший экипаж и проч.: страсть сия есть таких людей, кои имеют много гордости, а мало ума»[270]. К «пустякам» дама-писательница относила «красоту телесную, алмазы, драгоценные вещи, наряды и проч. суть пустые вещи»[271]. Одно только перечисление этих «пустых» вещей тешило девичье сердце (антимодная риторика служила сразу нескольким целям).




Избалованная аристократка предпочитает игру с кошкой заботам о кукле (Записки петербургской куклы. СПб.: тип. И.И. Глазунова, 1872)


«Всякая роскошь – безнравственна, несправедлива, бесчеловечна»[272], – повторяли моралисты, начиная со времен сатир Кантемира и завершая плакатами эпохи социализма. Терпимее всего к моде, как ни странно, относились авторы старинных трактатов. Объявив моду «неизбежным злом», они признавали за ней важное свойство: мода помогает женскому полу быть привлекательным для мужчин (важнейшая обязанность для будущей женщины). Поэтому аббат Фенелон, письма которого о воспитании девиц были весьма почитаемы в России, моду не осуждал, но советовал избегать чрезмерной роскоши. «Будь так одета, сказал бы я молодой девице, чтобы нельзя было порицать тебя за недостаток вкуса, за неопрятность, за нерадение, но чтобы любовь к блеску и роскоши не располагала твоим нарядом: тогда увидят, что ты украшаешься всего более рассудком и добродетелью, следуешь только обычаю и не раболепствуешь перед идолом мнения. Я старался бы изъяснять молодой девице, что роскошь равняет все состояния и поставляет человека, дурно воспитанного и обогащенного непозволительными средствами, свыше человека отличного достоинствами и воспитанием»[273]. В главе с выразительным названием «Суетное попечение о красоте и уборах» он давал совет: «Старайся показать девицам, сколь почтительнее честь, приобретаемая хорошим поведением и разумом, нежели которую от своих волос и одежды получают»[274]. Наставник внуков Людовика XIV советовал демонстрировать убожество модного наряда на примерах дам: «Осмеивай пред детьми пустые уборы, к коим некоторые женщины весьма пристращаются и которые нечувствительно приводят их к расходам весьма бесполезным»[275]. Разумеется, что осмеивать позволительно наряды молодых особ, поскольку дамы в возрасте были вне критики.

Наставления Фенелона русские баснописцы сопровождали примерами из русских нравов. В басне А. Измайлова «Арина, или Чиж и Павлин» девочка предпочла весело поющему чижу безгласного павлина, пышно украшенного перьями. Потом бедняжка горько сожалела о своем неразумном выборе:


                              Бедность платья не порок.
                              Помни, помни ввек, Арина,
                              Случай Чижа и Павлина;
                              Опыт твой и их урок.

                              Знай, что можно украшаться
                              Не одеждой, но умом;
                              И не должно нам пленяться
                              Без достоинства лицом[276].

В альманахе Марии Даргомыжской «Подарок моей дочери», напечатанном в типографии Российской академии наук, любящая мать призывает свою дочь ценить не пышные наряды, а ум и образованность:


                              Вот видишь, в золотом уборе
                              И кукла очень хороша:
                              Но поищи же в разговоре,
                              Где ум у ней? – И где душа?

                              И так прошу тебя стараться
                              Себя от кукол отличать;
                              Нарядом меньше заниматься,
                              А больше ум образовать[277].



Слева: Недовольное лицо портит вид девочки, одетой в модное нарядное платье. Справа: Пример небрежного отношения к кукле (Книга для девочек на русском и французском языках. Изд. Федора Наливкина. М.: тип. В. Готье, 1853. С. 24)


Громогласное осуждение пристрастия девочек к моде перемежалось практическими советами при подготовке девиц к выходу в свет. Решительное слово принадлежало отцу как знатоку светских приличий: «Поставь себе за непременное правило, что между особами разных  полов дружба существовать не может», а «недоверие к мущинам есть лучшая защита девицы»[278]. В то же время приходится признать, что «пол ваш как будто создан на то, чтоб нам нравиться». В этой ситуации девице на выданье нет смысла отвергать моду, которую отец уподобляет «благоразумному Деспоту ». Желая выгодно пристроить свою дочь, отец рассуждает прагматично: «Вольно мыслить всякому, что в старину одевались лучше, но одеться по старинному было бы смешно: в свете много предрассудков, свыше коих ставить себя никак не должно»[279].

Наряжаясь так, как диктуют правила света, девочка должна избегать хвастовства. Только дурно воспитанная девица может заявить во всеуслышание: «Мое платье стоит сто франков! У меня три шляпы». По мнению издателей «записок», эти слова служат проявлением щегольства. Нарочитая демонстрация своего наряда лишает девочку естественности – главного украшения малолетней барышни. Куда счастливее ребенок, который носит простые и удобные для игры платья. «Поглядите, как моя Люлюза прыгает и скачет летом в кисейной блузе, зимой – в шерстяном платьице! Ей свободно, легко в них. Зато какая она здоровенькая, свеженькая! Драгоценных вещей у нее никаких» (браслет из зернышек, серьги из вишенок)[280].

А. Ишимова на страницах «Звездочки» призывала маленьких читательниц из дворянского круга не стремиться к щегольству. «Есть дети, которые очень любят щеголять своими платьями и даже гордиться ими. Это доказывает самое смешное тщеславие: остерегайтесь его, чтобы не стали над вами смеяться. Мы говорим это особенно вам, маленькие читательницы наши, потому что, если сказать правду, ведь вы подвержены более этой слабости, нежели мальчики. Надобно выбирать материи на платья не по дорогой цене их и не по яркости их цвета, но более всего по той привлекательной простоте, которая всегда бывает согласнее с хорошим вкусом и приличнее для молоденьких девочек. Видали ли вы что-нибудь страннее малютки, разряженной в атлас и блонды, увешанной золотом и брильянтами? Не правда ли, что такая фигурка очень похожа на куклу? Какая разница с милою простотою, которая так идет к вашим детским чертам, к вашему простодушному виду!»[281]

В качестве образцового Ишимова приводила наряд великой княжны Ольги Николаевны. Во время летнего гулянья в Петергофе юная девушка была в белом платье, мантилье из сиреневого гроденапля и белой шляпке. «Простой и прекрасный наряд» великой княжны привел петербургскую публику в полный восторг. Хороший вкус исключал модные блонды, тяжелые атласные материи и брильянты на юных девицах.

Следование девичьему дресс-коду – знак высокой аристократической культуры (белый цвет, легкие шелковые ткани, модный фасон). В русской провинции царили другие нравы: дворянских девочек одевали с пышностью взрослых дам и вовсе не по модным журналам. Ишимова описала наряд девицы на балу в доме у городничего («Рассказы старушки», 1839). Девочка лет восьми была причесана как взрослая барышня: коса сзади, букли по щекам, а на лбу букет роз, приколотый к черному бархатцу золотыми булавками и гребенками с камнями. Из-за этого букета Глафиринька (все называли девочку Глафирой Павловной) не могла свободно двигаться. На девочке было шелковое, темно-зеленое платье, поверх которого накинут большой красный платок, который она, вслед за взрослыми, называла шалью. В таких же шалях явились на праздник дамы почтенного возраста. По мнению Ишимовой, наряд девочки свидетельствовал о тщеславии местных дворян. Объяснением его тяжеловесности может быть и тот факт, что провинциальное дворянство имело слабое представление о детской моде и модных тенденциях в целом. Поэтому детей там одевали как взрослых.

Осуждая модное тщеславие, Ишимова следовала общепринятому предубеждению: девочки больше интересуются модной одеждой, нежели мальчики. Однако юные дворяне не были к ней равнодушны. Знание модных тенденций и умение модно одеваться приближало их к заманчивому миру светских молодых людей, и каждому хотелось войти в этот мир как можно раньше. Литература стыдливо умалчивала о модных пристрастиях мальчиков или писала об этом с мягким юмором. Так, на обвинения в кокетстве сестра говорит брату: «А что ты скажешь, братец, о мальчиках, которые не спят от радости, если им сошьют бархатную блузу, которые десять раз на день тормошат няню, чтобы перевязывала им галстух, берут тайком у куклы гребенку и делают себе пробор, наконец, помадятся перед зеркалом»[282]. Но брат не согласен со словами сестры, стыдясь признаться в «девичьей слабости». Такое поведение – результат гендерного воспитания мальчиков, которых убеждали в том, что внимание к красивым нарядам, как и игра в куклы, недостойно их внимания[283].




Мальчик в восторге от игрушечного коня, девочка радуется новому платью (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)


Филантропы и просветители искали истоки порочных стремлений к роскоши в неразумном воспитании. По их мнению, родители, которые закладывают в душу дитяти тщеславное желание хвалиться своим нарядом, достойны осуждения. «Вы его одеваете, украшаете разными уборами и приводите к зеркалу, удивляясь ему и похваляя его в ту пору, как он глядится и жеманится. Сия неповинная, по вашему мнению, для дитяти забава не служит ли ему поводом к суетности и безмерному самолюбию? Дабы особливым образом воспитать дитя, или так, как требует свойство доброго воспитания, то не надобно повреждать детского вкуса прихотьми, излишне распещренными платьем и тому подобным»[284]. Немецкому моралисту Г. Геллерту вторит француженка госпожа Кампан: «К чему расхваливать наряд молодой девушки? Должно похвалить только опрятность ее»[285]. Спустя полвека ту же идею повторяет русский духовный пастырь. «Ничто так не засаривает женские головы, ничто так не охлаждает их сердца к исполнению их святых обязанностей, как страсть к нарядам; и ничто так не питает, не распаляет этой страсти как мода… женщина, пристрастная к щегольству и модам, – плохая жена, мать и хозяйка дома»[286]. Особенно опасно «утешаться нарядами детей», созданными в ущерб естественной красоте детского возраста. Наряжая ребенка, мать дает выход своей страсти к нарядам. «В маленькой девочке, приученной к модным нарядам, скоро возникают все семена женских страстей, все задатки дурной и пустой женщины. <…> Если год от году будет возрастать у нас число девочек, одеваемых по моде, – это значит, что увеличивается впереди запас записных щеголих и модниц, и вместе с тем увеличивается недостаток в добрых и умных матерях и в хороших хозяйках»[287].

Начиная с XVIII века в детских повестях приводились примеры немодного, но практичного и скромного наряда для малолетних девиц («простое платьице, соломенная шляпка, вуаль, перчатки; все новенькое, отличной белизны, вот наряд молоденькой девочки»). Главная деталь в наряде добродетельной героини – платье белого цвета. У Эмилии «тонкая роба блистающей белизны», «целая и не замаранная, которая показывает едва ее талию, но и то только с благородностию». Описание образцовой девицы завершается словами: Эмилия «не имеет ни игрушек, ни платьев, но добра и добродетельна». Платья и куклы оказались в одном ряду как предметы непозволительной роскоши[288]. Белизна платья свидетельствует о чистоплотности девицы (в гигиеническом и нравственном отношении) и ее бережливости (несмотря на то что белое платье пошито из дорогого атласа или роскошной тафты). Белый цвет не знает модных оттенков, которыми отличается одежда других расцветок (их постоянная смена приводила к бесконечным тратам). Иметь модную одежду из белых тканей позволяли себе только очень состоятельные люди. Белый цвет использовался также в дорогих аксессуарах – шляпах, перьях, кружевах, бальных венках. В платья белого цвета наряжали кукол для продажи в дорогих лавках игрушек[289]. В назидательной же литературе белый цвет, в отличие от розового, имел положительные коннотации и свидетельствовал о скромности героини.

Чтобы предостеречь девиц от пристрастия к щегольству, детские писатели рассказывали истории о преждевременной гибели модниц от болезней. Авторы сатирической литературы XVIII века грозили смертью щеголям обоего пола. Молодых людей губил нездоровый образ жизни (игра в карты и любовные похождения). Опасность для девиц представляли модные наряды, не защищавшие от холода и сквозняка. Сам факт частой смены платья вредно сказывался на душевном и физическом здоровье. «Мода есть божество, которое своей власти и своенравию все порабощает. Для нее придаются принуждению, жертвуют покоем, подвергают здоровье, а часто и самую жизнь опасности. Особенно властвует она над женщинами»[290]. Примеры погубленных модой девиц русские издатели брали из произведений популярных французских беллетристов. На протяжении всего XIX века наибольшим успехом у русского читателя пользовались повести Ж. – Н. Буйи (в русских изданиях он навсегда остался Бульи). Эмма, героиня повести Бульи «Модный журнал», была «одной из самых покорных услужниц сего божества, которое сколько прелести, столько же и мучения доставляет красавицам. Что бы новое ни появилось в Париже, Эмма тотчас спешила оное достать. <…> В собраниях смотрели на нее, как на самую верную блюстительницу всего того, что мода ни производила: поступь, обувь, цвет и покрой платья, даже до последнего лоскутка, все на ней замечали»[291]. И, как замечает Бульи, «такая слава и внимание льстили суетности Эммы». Ее платья, согласно моде, выглядели как «узкий мешок» – то была эпоха нарядов в стиле ампир: «Сии прелестные платья ни спереди, ни сзади не закрывали шеи, так чтобы половина спины была вся наружу. <…>…Рубашке надобно быть без рукавов, под ней же ничего не должно поддевать, кроме коротенькой батистовой исподницы; зато руки будут обнажены до плеч, поясница мало прикрыта, грудь будет на виду и возвысится посредством корсета, который, сжимая талию, препятствует свободному дыханию»[292]. Все неудобства, причиняемые нарядом («если что упало, то уж не поднять»), объяснялись одной фразой «Это мода!».

Осуждая увлечение модой в стиле ампир, писатель-моралист повторял общие места из французских сатирических изданий, а вот история о болезнях девочки написана рукой автора-педагога. Эмма простужалась и чахла на глазах, и отцу пришлось увезти бедняжку в провинцию. Там вместо античных платьев девочка стала носить «теплый корсет, перкалевую с длинными рукавами сорочку и плотную, из шерсти связанную исподницу», а также «простую бархатную шляпку», «платье тафтяное или атласное», «плотные башмаки или теплые полусапожки». К Эмме вернулись румянец и здоровье. Но весной модница опять взялась за старое. И тогда отец придумал, как спасти дочь. В кругу французских дам был в величайшей славе «Модный журнал», выходивший раз в неделю и состоявший из 16 страниц с картинками и описаниями модных нарядов (сколько русских дворянок мечтали о таком журнале!). По просьбе отца издатель журнала печатал отдельные листы специально для Эммы. Жители городка были потрясены тем, что юная парижанка стала носить «теплые и спокойные платья: то мериносовый рединкот, подбитый горностаевым мехом, который закрывал руки и сходился на груди, или просторный спенсер из амарантового левантина, с астракановою оторочкою, обхватывал всю шею и доходил до самого низу»[293] (подробное описание наряда, пошитого по английской моде). Для нравственного излечения дочери отец придумал «амазонский наряд», который доверчивая Эмма надела по приезде в Парижскую оперу (трехцветная пуховая шляпа, подвязанная как драгунские и кирасирские каски, платье зеленого сукна, которое с правого бока поднималось на шнурках так, что была видна коленка, желтые гусарские сапожки, борейторские перчатки и хлыст в руках). Смех окружающих навсегда излечил бедняжку от желания быть модной.




«Евгения, резвясь, разорвала свое платье; но она с таким чистосердечием признается в этом проступке маменьке, которая ее и прощает охотно» (Детская азбука с нравоучительными картинками. М.: тип. В. Кирилова, 1849)


В литературе отцы склонны давать своим дочерям самые суровые уроки. В рассказе «Маланьин роброн» («Золотое зеркало для детей», 1787) отец отрезал ножницами длинный хвост у платья дочери, выставив малолетнюю модницу на поругание. Героиня другого назидательного произведения была наказана отцом за высокомерие: не желая пачкать свой богатый наряд, она отказалась помочь торговцу, зато потом девушке пришлось добираться в его тележке (повесть Бульи «Опрокинутая коляска»). Отец усилил муки дочери, заставив ее проехать в этой тележке до самых ворот замка, на позор всем гостям. Очевидно, что здесь используется фольклорный мотив, известный из сказок о короле Дроздобороде. Другой отец («Кукла умненькой девочки», 1850) был возмущен тем, что его дочь запачкала за неделю семь нарядных платьев (во время отсутствия матери девочка каждый день меняла наряд). В наказание он привел дочь на светский раут в платье из грубой материи (из такой ткани шилась одежда для детей, еще не выходивших в свет). Выход в свет в этом наряде стал позором для девочки, которая «уже не дитя, ей двенадцать лет и шесть месяцев» (потенциальный возраст невесты). Крупный торговец тканями не имел много времени на исправление дочери, которая вечно крутилась у зеркала (рассказ «Маленькая модница»). Он подарил девочке обезьянку, которая стала повторять ужимки своей хозяйки. Пристыженная девочка увидела свое сходство с обезьяной и исправилась. Эту историю опубликовала в своей книжке «Ласточки-думки» (1860) Раиса Варламова, автор четырехтомного «Семейного магазина». Ее энциклопедия домашних советов носила практический характер, а в назидательных текстах издательница предпочитала создавать далекие от реальной жизни сюжеты.




Испорченная светским воспитанием девочка небрежно относится к бедной подруге и своей кукле (Андреевская В.П. Записки куклы. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: Ф.А. Битепаж, 1898)


Опасна не сама мода, а преждевременно развившееся стремление следовать модным тенденциям. Не только утверждения моралистов, но и житейский опыт подсказывали, что умение носить модное платье приходит только с возрастом. «Тут нужно не искусство портного, а собственное уменье носить новое платье»[294], так что не стоит торопиться щеголять в модных нарядах. Героиня повести «Первый бал», едва достигнув шестнадцатилетия, рвется на бал. Брат приносит ей модные картинки для выбора фасона, а дядя готов оплатить стоимость наряда. Всего за две недели удалось пошить великолепное платье. «У Леони было розовое тафтяное платье, сверх которого одета короткая туника из розового крепа, корсаж a la grecque был обшит сверху серебряным шнурком; шелковый розовый пояс с серебром два раза обвивал стройную ее талию и спускался на тунику, которая с обеих сторон была вырезана полукружием; на голове три повязки из серебряного шнурка поддерживали прекрасный головной убор a la grecque»[295]. Дядя героини остался не вполне доволен нарядом: его племянница брюнетка, поэтому розовый цвет, по мнению светского льва, ей вовсе не к лицу. Но не розовый цвет омрачил жизнь юной любительнице балов: никто не приглашал ее танцевать. Молоденькая девушка знала только те танцы, которым ее учили в пансионе (контраданс), но не знала модного вальса, да и болтать с пансионеркой бойким кавалерам было не о чем[296].

Один из наиболее часто встречающихся приемов в произведениях авторов-моралистов – противопоставление двух характеров, являющихся нравственными антагонистами. Английская писательница М. Эджеворт в истории о двух сестрах описала два типа отношений к модным нарядам. Репсиния возмущена скромным нарядом, приготовленным ей для предстоящего праздника (белое кисейное платье с белой лентой на поясе, соломенная шляпка и черные башмаки). По ее мнению, это нарушение светского дресс-кода, согласно которому нужно явиться на бал украшенной цветами, в платье с цветным поясом и в шелковых башмаках. Сестра Софья разумно возражает: «Что ж такое?.. Мы не меньше их будем танцевать»[297].Потанцевать девицам так и не удалось, потому что праздник отменили из-за болезни братца. Софья сумела справиться с огорчением, зато ее неразумная сестра была в полном отчаянии. Лишь со временем Репсиния научилась подавлять свои желания, став примером «терпения и безропотной покорности».

Своевольные девицы в назидательных рассказах считают, что модные платья могут сделать их счастливыми в дальнейшей жизни: «Я бы желала, чтобы у меня были часто хорошенькие новые платья, такие хорошенькие, чтобы я всегда лучше всех была одета, чтобы меня не бранили, когда я гляжусь в зеркало, и позволили мне заниматься моими нарядами и выбирать их самой; о тогда я вполне была бы счастлива» (рассказ «Три желания»)[298]. Разумная мать убеждает дочь: «Что смешнее видеть девочку, занятую одной собой, своими нарядами и личиком!» Скромность и сдержанность в разговоре – вот украшение девицы в свете. Об этом же напоминает своей юной хозяйке кукла. Не дождавшись от игрушки светских разговоров, девочка в сердцах бросает куклу в огонь. «И тогда из огня раздается голос: «Трепещи! Недалеко то время, когда достойные нас преемники [щеголи. – М.К. ] станут губить тебя неугомонным своим болтанием» (рассказ «Молодая девица и кукла»)[299].

По мнению издателей детской литературы, наставления имеют особый вес, когда звучат из уст знатных матерей. Императрице Жозефине, прославившейся на всю Европу модными нарядами и бесчисленными драгоценностями, приписывается трогательный рассказ про башмаки. У Гортензии, малолетней дочери Жозефины, во время плавания на корабле порвались шелковые туфельки – девочка танцевала в них на радость простым матросам. И тогда старый боцман сшил из грубой кожи башмачки для малютки. По словам императрицы, обладательницы самой дорогостоящей коллекции обуви в Европе, эти скромные башмаки были для нее самым дорогим подарком (рассказ «Башмачки)[300].

О скромности нарядов представителей знати, великих деятелей прошлого и настоящего рассказывалось в увлекательных повестях Бульи, которые читали не только барышни пушкинской поры, но и их внучки. Неизменным успехом у читателей пользовался рассказ «Платье из гвингала»[301]. Скромно одетая дама и ее юная спутница в платье из гвингала, бумажного полотна грубой выделки, попросили гостеприимства в доме, хозяйка которого имела двух дочерей. Одна из сестер, любительница модных нарядов и пышных шляп, с небрежностью отнеслась к визитерам. Другая сестра, ценившая людей за душевные качества, с полным почтением встретила незнакомок. Как оказалось, и


убрать рекламу




убрать рекламу



м выпала честь принимать наследную принцессу и ее мать, заблудившихся в незнакомых местах. Как же было обидно высокомерной Дельфинии получить в «подарок» обрезки платья из гвингала, в то время как ее сестра Евгения была одарена за гостеприимство роскошным подарком! Жизненный урок получили и те девицы, которые с насмешкой отнеслись к скромному наряду госпожи Коттен, известной в Париже писательницы. Сопровождая своих приемных дочерей на балы, эта дама не любила наряжаться. Насмешки окружающих над ее старомодным нарядом (платье цвета «feuille morte» – цвет увядших листьев) заставили знаменитую француженку представиться публике, что стало серьезным уроком для дочери хозяйки бала («Желтый капот г-жи Коттен»[302]).

Восхваление привычки носить простые башмаки, скромные платья и капоты не было поводом лишать читательниц описаний модной одежды. Бульи, осуждавший девиц за порочное пристрастие к модным нарядам, весьма подробен в перечислении модных деталей. Так, на героине одной из нравоучительных повестей надето «платье из берлинского трикота, пояс из белого атласа с золотой петлицей, коралловое ожерелье, из итальянской соломки шляпка, украшенная гирляндой из васильков, белая кашемировая шаль, обложенная по краям розами, и самая лучшая обувь»[303]. Ну как тут не восхититься новинками моды и удержаться от желания их примерить!

Внимание французского автора и русского переводчика к деталям модного наряда объяснимо: книжные издания стремились быть полезными своим читательницам, а модная информация всегда в цене. В дамских кругах принято было обмениваться ею. Публикуемые в журналах произведения в жанре переписки двух подруг часто содержали описания фасонов, цветов и аксессуаров. Приметой женского стиля писем были описания модной одежды. «Я была в голубом тарлатановом платье с туникою; на голове у меня была гирлянда из белых роз с золотыми листочками, на груди брильянтовая брошка и букет в руках»[304]. В изданиях для женского чтения отношение к таким деталям было вполне сочувственное – о чем же еще писать подруге?

Авторы, критиковавшие приверженность модным тенденциям, использовали факты из мира моды для резко ироничной характеристики молодой девицы. Барон Брамбеус составил портрет петербургской барышни по выпискам из журнала мод: «Вот она!.. В гроденаплевом клоке с двумя длинными зубчатыми воротниками, украшенными широкою гирляндою, вышитою шелком, в малой атласной шляпке розового цвета с черною бархатною подкладкою!.. Вчера только пришел по почте обожаемый журнал „La Mode“: сегодня уже видите вы на ней точно такой клок и такую шляпку, какие предписаны модою»[305]. Упоминание парижского журнала сопровождается ироничными замечаниями. Этой же цели служит сравнение столичной барышни с парижской куклой. В альманахе «Комета Белы» была напечатана повесть О. Сомова, героиня которой госпожа Витаева пользуется в свете немалым успехом. Но сравнение с куклой заставляет читателей по-иному взглянуть на ее привлекательную внешность. «Это сущая безжизненная кукла на пружинах. Однако ж, вы согласитесь, что она прекрасна? О, конечно! бела и румяна, причесана и одета по последней моде… именно, как те восковые куклы, которые присылаются к нам из Парижа, чтобы служить образчиками новых мод»[306]. Романтический юноша выбирает не «куклу», а прелестную в своей простоте и естественности госпожу Раеву – имя указывает на обещание райской жизни в супружестве с ней. В том же альманахе «Комета Белы» напечатана «Сказка о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту» В. Одоевского (под псевдонимом Владимир Глинский). В ее основе – фантастическая история о превращении славянской барышни в модную куклу-иностранку. В составе «рецепта», составленного колдуном-басурманином: иноземные наряды, чужеземные формы досуга и воспитания, отеческие нравы и петербургские сплетни. Все это вместе (а не только иностранная мода) превращает русскую красавицу в бездушную куклу. Одоевский не говорит подробно о модных деталях, считая своей художественной задачей указать на причины социального зла.




Продавец-иностранец превращает русскую красавицу в бездушную светскую куклу. Ил. к «Сказке о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту» В.Ф. Одоевского (Комета Белы, альманах на 1833 год. СПб.: тип. вдовы Плюшара с сыном, 1833)


Иначе принято было критиковать модниц в изданиях для девиц. Тексты, содержащие осуждение модниц, соседствовали с текстами, просвещающими в области моды. К. Лукашевич, детская писательница начала XX века, сопоставляет характеры двух подруг – избалованной Дези Островской и добродетельной Наташи Славиной из небогатой семьи. В произведении обеим девочкам исполнилось по тринадцать лет. Письма первой героини, девочки из состоятельной семьи, полны описаний полученных нарядов. «Я забыла тебе сообщить самое главное: мама мне заказала три новых платья, затем черную юбку и к ней три батистовых кофточки. Одно платье голубое французского сатина с белыми прошивками и в них продеты черные бархотки; другое из розового татарского полотна с белыми кружевами и розовыми лентами; третье платье из чесунчи с зеленым бархатным воротником, с таким же кушаком и рукава сделаны из трех оборочек. <…> Шляпку мне купили очень хорошенькую: всю белую, с большими загнутыми полями и цельными страусовыми перьями, а другую попроще: из желтой соломы с розовыми бутонами и с белым газом. Накидку мне сделали из светло-шоколадного сукна на шелку и с большим модным воротником»[307]. Модный наряд девочки завершает стильный зонтик (шелковый крем с перламутровой ручкой, на которой привязан кремовый бантик и букетик из розовых бутонов). Cкромный наряд Наташи описан очень скупо: малороссийский костюм с вышивкой на праздник, а в будни простые ситцевые юбки и блузки (в таких нарядах любила ходить сама писательница). И хотя Наташа добра, а Дези эгоистична, изучать культуру моды читательницам предлагается по платьям легкомысленной девочки.

Критикуя пристрастие девиц и их мамаш к модной одежде, авторы назидательных историй никогда не касались утомительных обязанностей, связанных с ношением одежды и переодеванием, – освещение этих вопросов было табуировано. Ношение корсета, который Руссо называл источником всех бед в воспитании женщин, не обсуждалось: девочки шнуруются, застегиваются и завязываются как по приказу. Само слово «корсет» считалось неприличным и не упоминалось в тексте. Попытки девочек возразить против частых переодеваний, обусловленных этикетом и распорядком дня, жестко пресекаются воспитательницами. Одежда маркирует социальный статус и материальное положение, а переодевание дисциплинирует с детства[308].

Не посягая на социальные регламентации, связанные с одеждой, литература XVIII–XIX веков любила играть с ними. Смена статусного наряда или отказ от него – основа многих сюжетов. Герцогиня Амелия удочерила девочку «из хижины», где та обитала с бедным отцом (повесть Жанлис «Роза, или палаты и хижина»). Добрая дочь не забывает навещать отца. Переход из дворца в отцовскую хижину сопровождается сменой наряда. «Когда Роза шла в хижину , она скидала с себя богатое платье и все украшения, кроме Амелиина портрета; надевала белую юбку, корсет, соломенную шляпку и казалась еще прелестнее, нежели в шелковом и кисейном левите : казалась Вергилиевою или Гесперовою пастушкою»[309]. На бал Роза явилась в белом платье, сшитом из атласа, отделанном флером и украшенном полевыми васильками. Скромные полевые цветы на платье были дорогим украшением, так как требовались специальные приспособления, чтобы их прикрепить и сохранить в свежести. Когда же Розе пришлось окончательно решать свою судьбу, она выбрала скромную отцовскую хижину с подходящим для нее «крестьянским платьем из кисеи и шелковых материй». Отец Розы одобрил решение дочери стать простой поселянкой: «Мы будем всегда жить просто, будем скромны и человеколюбивы», добавив при этом: «предпочитая сельскую жизнь, ты мстишь за нас гордой знатности»[310].




Примерная девочка – наставница младшей сестры в играх с куклой (Детская азбука с нравоучительными картинками. М.: тип. В. Кирилова, 1849)


Мотив перемены дворянского платья на крестьянское выражает социальную фронду: крестьянку в барском платье не отличить от барышни, а барышня в простеньком наряде выглядит не хуже, чем в светском платье. Вариация мотива «барышни-крестьянки» была использована А.С. Пушкиным в «Повестях Белкина». В детских и назидательных изданиях сословные маскарады осуждались. Так, две барышни сделали из бедной девочки забавную игрушку: они укоротили ей сарафан, обшили его бархатом и кусочками кружев (повесть «Анюта»)[311]. Затем они выучили простолюдинку разным приветствиям и ответам на вопросы, а также показали, как надо кланяться. Девочки хвастаются ролью воспитательниц до той поры, пока Анюта не съела паштет, приготовленный гостям. Этот эпизод должен был напомнить читателям о неистребимой дикости простолюдинов.

Там же, где крестьянки находятся в естественной для себя среде, они разумнее господских барышень. Смеявшиеся над «нелепостью» крестьянского платья барышни получили от поселянок достойную отповедь. «Барышни, поберегитесь, ветер начинается, а у вас шляпы или татры на головах привязаны, то чтобы не унес их ветер, да и вас вместе с ними, ибо вы все такие маленькие и легкие. Как, милые мои, неужели вы думаете, что мы так несчастливы, что будем игралищем бури, непогоды и ветра?»[312] Юная путешественница, ведущая дневник по пути из Москвы в Петербург, записывает в нем: «Я же подумала, что простая и легкая одежда, покрывающая сих трудолюбивых крестьянок, в очах наших должна казаться драгоценнее одежды, придающей единоминутный блеск гордой роскоши неразумного богача. Ибо одежда поселянок сих орошается потом, коему мы одолжены питательными растениями, вспомоществующими к продолжению нашего бытия под солнцем». Пятнадцатилетняя барышня готова осудить всевластную моду, укрыться от которой можно только в Китайской империи[313].

Менять наряды и социальные роли можно было в играх с бумажными куклами. В картонажные наборы входили наряды для сословного маскарада: рядом с бальным платьем могла лежать одежда молочницы или торговки цветами, и такая игра с картонными «барышнями-крестьянками» была излюбленным занятием девочек-дворянок.

Кукольные истории на свой лад разрабатывали тему роскоши и моды. В переписке с подругой кукла-наставница критиковала роскошь. Она сожалела, что на смену скромным поделкам игрушечников-кустарей пришли роскошные фарфоровые игрушки. Подарят девочке богатую куклу – и не жди других игрушек («…безобразная мода роскошничать много повредила куклам и удовольствиям детей. Но что делать?..»[314]). Филантропы и моралисты высказывались по поводу роскошных кукол с большей определенностью. Они утверждали, что кукла, разодетая в модные наряды, соблазняет девочку своим привлекательным видом. Родители Софьюшки (рассказ «История бедной Софьюшки») были состоятельными людьми, а потому покупали своей дочери самые дорогие игрушки, среди которых были «прекрасно убранные куколки». «На иной кукле в самом деле было штофное платье, особливый прекрасный головной убор, шелковые башмаки с отменным шитьем, словом, иная одета была совершенно по моде»[315]. Автор критически отзывается о богатом убранстве кукол, ведь они «неодушевленные вещи, к чему их так убирать». Игра с пышно наряженными куклами негативно повлияла на дочь. «Забавляясь беспрестанно таким образом куклами, пышно одетыми, привыкли софьюшкины глаза мало-помалу к пышным уборам. <…> А понеже куклы ее были прекрасно наряжены, то и самой ей хотелось такою же показаться»[316]. Дочь любила наряжаться в материнские платья уже в трехлетнем возрасте. Софьюшка расхаживала в дамских нарядах по комнатам, вопрошая: «Не правда ли, матушка, что я теперь очень хороша?»[317] Отец, чей образ в назидательной литературе воплощает здравый смысл, был против богатых нарядов, которые делала мать Софьюшке для визитов. Но мать девочки убеждала супруга, говоря, что платье старинного покроя вызывает насмешки, а это наносит «ущерб чести дочери твоей». Супруга утверждала, что одевать не по моде – «это было бы своенравие, а может быть еще и гордость некоторая»[318]. Отец не имел сил вступать в противоречия с матерью девочки. «Маленькое тщеславное сердечко» Софьюшки привело к большой беде: выданная за богатого банкира, она разорила мужа своим пристрастием к пышным нарядам.




Барышня и крестьянка – участницы совместных игр (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)


Назидательные истории неоднократно напоминали детям, что женская тяга к роскоши может разорить семью. Девочка отказывается носить бабушкины часы, сделанные, по ее словам, «при царе Горохе». Дворянин по имени Рассудин объясняет дочери, что новые золотые часы с брильянтами – роскошь, ведущая к разорению. «Посмотри, сколько старинных дворян стонут сегодня в горестной нищете от того, что вчера спустили последние остатки наследственного недвижимого имения, хотя и посредственного, но достаточного для умеренной жизни» («Часы, или суетность»)[319].

Девочку губят не только нарядные куклы и дорогие наряды, но и модные журналы. Хотя отечественных журналов, посвященных моде, в середине XIX века издавалось очень мало, публицисты писали об опасности влияния модных изданий на воспитание русских девиц. Так, героиня повести А. Беляевой «Наследство» Елена больше всего любила заниматься своим туалетом. Она выписывала модные журналы, примеряла и перешивала платья. По словам писательницы-моралистки, «весь ее ум, все способности, казалось, обращены на этот пустой предмет: зато на ней не было никогда ни одной складочки, ни смятого волоса! одетая со тщанием, накрахмаленная, изящно обутая, похожая на тех нарядных кукол, которых выставляют на окнах магазинов, она выходила из дома, ведя на ленточке маленькую собачку»[320]. Полученное девочкой состояние было растрачено на наряды и украшения; затем последовали неудачный брак и разорение. Зато Ольга, получившая в наследство иголки, открыла школу рукоделия и удачно вышла замуж за священника. Обнищавшая и измученная болезнями Елена добирается до дома сестры и только там, среди детей, шитья и рукоделия, обретает покой.

Рассадниками модной заразы объявлялись модистки из Парижа и гувернантки-француженки. О вреде французского воспитания неоднократно писали в русской прессе со времен А. Сумарокова. Франция считалась законодательницей моды, но в отношении детской одежды во французских семьях, в том числе аристократических, существовали разумные ограничения, которых не придерживались в семьях русских аристократов. Иностранные бонны и гувернантки были противницами чрезмерной роскоши и баловства, характерных для русского барского воспитания. Они прививали русским барышням хороший вкус, учили их ценить одежду не за цену, а за ее изящество. Эта ситуация, характерная для жизни русского общества, стала предметом изображения в детской литературе. В одной из книг описан разговор двух девочек-аристократок, обсуждающих покупку нового наряда:

– Верно, в Английском магазине куплено?

– Право, не знаю, мамаша мне что-то много накупила обновок, особенно понравилось мне серенькое альпока.

– Но ведь эта материя дороже альпока – это шелковый поплин.

– Да, может быть, эта и дороже, но та мне больше нравится.

– Какая вы странная, Ольга, вы не умеете ценить вещей.

– Дело не в цене, – говорит мисс Кентон, – а в изяществе вещи[321].

Обе девочки хорошо разбираются в тканях и фасонах, а вот отношение к модной одежде у них разное. Гувернантка мисс Кентон научила свою русскую воспитанницу не только ценить хорошие вещи, но и носить их с изяществом, не становясь при этом рабой своего наряда. Будучи одета в великолепный модный костюм (короткое платье с турнюром), девочка готова помочь упавшему бедному ребенку и поднимает его с мостовой. Подруг Ольги ужасает ее поступок, ведь наклоняться в таком наряде «просто неприлично». В свою очередь, добродетельная девочка осуждает товарок за трату денег на покупку нарядов для кукол: «Вот стоит тратить на это деньги; сама ей сшей, или отдай сшить какой-нибудь бедной девочке, так, по крайней мере, деньги не пропадут даром». По словам избалованной Лили, она так и сделала, но все приданое кукле было испорчено («безвкусицу такую нашила, что стыдно было надеть»). Мать девочки посчитала это поводом заплатить маленькой швее вдвое меньше обещанного.

В отечественных книгах, написанных патриотически настроенными авторами, дети, одетые по-французски, сравниваются с бездушными куклами. Десятилетняя Лили кажется старше своих лет и держится как светская дама. «Белокурая, с большими, точно вытаращенными, серыми глазами, вздернутым носиком и необыкновенно маленькими ручками и ножками, она походила скорее на куклу, чем на живую девочку». Она носит еще не виданную в провинции самую модную прическу a la chinoise, когда волосы, заплетенные в тугую косу, собраны на макушке, а на висках оставлены две тонкие пряди волос, завитые в колечки[322]. Мальчики сразу окрестили жеманницу «французской куклой», обидным прозвищем нарядных, но глуповатых девочек[323]. На изнеженную куклу похож и братец Лили. Мальчик-франт проводит зиму в Париже и хорошо осведомлен в моде. Он смеется над детьми из провинции, которые, на его взгляд, дурно одеты: «Девочки в буклях и сеточке!.. А ваши платья?.. А эти буфы? Кто нынче носит?» Осмеянию подвергается распространенный в обществе наряд для девочек (волосы убраны под плетеную сеточку, а платье пошито с рукавами-буфами) и казинетовые сюртучки мальчиков (сам герой произведения щеголяет в курточке с блестящими пуговицами). Простота провинциального наряда, а главное, его дешевизна по сравнению с модными платьями не мешает подвижным играм, а дети во французских платьях не могут свободно двигаться и попадают в самые жалкие ситуации: их одежда рвется, мнется и пачкается в грязи.

Писатели приводили в пример образцовых дворянских детей, воспитанных в русской традиции: они одеты в русское платье и играют в народные игры (качели, горелки, прятки). Вот как выглядят счастливые дети в изображении Л. Ярцовой: «Все были одеты по-русски; мальчики в синих кафтанах с галунами и со шляпами в руках, украшенными павлиными перьями и лентами. Девочки в сарафанах также с золотыми галунами, в повязках на голове, вышитыми разноцветными камешками и блестками; тонкие кисейные покрывала, обшитые золотою бахромою, довершали убранство»[324].

Однако жизнь была далека от литературных образцов. Иностранным воспитателям бросались в глаза излишняя скованность и церемонное поведение детей из русских дворянских семей. С точки зрения француженки, «русские девочки слишком скоро становятся похожими на девушек. Это отнимает у них грацию и простодушие»[325]. В доказательство своей правоты она рассказывает о детском празднике, участницей которого оказалась юная Клотильда. «Гувернантки и молодые маменьки вводят в залу детей разных возрастов: все они разодеты как куклы» («Русский детский бал»). Не только девочки, но и мальчики одеты богато – на них манишки, украшенные дорогими кружевами, шитые курточки, на самых маленьких панталоны с вышивкой понизу, у всех лайковые перчатки. «С неизъяснимым удивлением видит Клотильда роскошь, которая окружает ее в этом собрании, где она надеялась прыгать и резвиться, как следует маленькой девочке; костюм ее [белое платье из кисеи. – М.К. ] позволяет ей всевозможные движения и придает ей развязанность, между тем, как богатый наряд русских барышень беспокоит их и делает неуклюжими»[326]. В итоге русская «жертва моды» падает в обморок, а француженка возвращает несчастную к жизни, ослабив на ней тугую шнуровку. Когда же юная француженка собирается на маскарад в Зимний дворец, ее облачают в сарафан из голубого бархата, повойник такого же цвета, белую сорочку с широкими рукавами и башмачки, шитые золотом. От роскоши русского наряда парижская барышня была в полном восторге, правда, потанцевать в таком наряде ей так и не удалось.




Образцовый домашний наряд для девочки. Небрежность позы объясняется переживаниями героини по поводу гибели птички (Чистяков М.Б. Весна. Новые повести и рассказы, преимущественно из русского быта. Изд. вт. СПб.: изд. М.О. Вольфа, 1874)


Неумение русских барышень держаться легко и раскованно отмечали и русские авторы. А. Ишимова описала сцену, свидетелем которой она оказалась во время поездки из Петербурга в Москву. Взрослые дамы делают попытку познакомить двух девочек-ровесниц. Обе покраснели, насупились и долго не могли разговориться. Положение спасла гувернантка-француженка, сумевшая сблизить девочек. «В этом надобно отдать преимущество иностранцам: девушки с самым обыкновенным воспитанием у них в этом случае гораздо ловче и развязнее наших, самым лучшим образом воспитанных. Может быть, это происходит от натуральной скромности характера русского»[327]. Отмечая достоинства иностранного воспитания, Ишимова в то же время дает выход своим патриотическим чувствам. «Ах! Бедные, бедные русские! Я не могу без жалости думать об этом унижении их перед другими народами, не могу не пожелать им не только благородной горделивости, но даже настоящей гордости, чтобы только избавить их от этого несносного порабощения. Да, я восхищалась бы такою гордостью, особенно если бы женщины первые показали ее»[328].

Некоторые русские дамы демонстрировали патриотизм, отказываясь от французских нарядов. Мария Вернадская высказала сомнение в разумности такого патриотического жеста. В рассказе «Свобода мены (дамский разговор)» писательница передает разговор двух дам. Одна из них говорит о том, что любит свое отечество и поэтому «всегда, как только возможно, покупает себе все русское». Другая возражает ей: «Мне, впрочем, кажется, что можно любить свое отечество и покупать заграничные материи на платье: одно другому совсем не мешает». Первая дама настаивает, что «в таком случае наша промышленность совсем уничтожится», но собеседница парирует: «Не бойтесь, никогда она не уничтожится, а только обратится к тому, на что больше запроса внутри страны, к чему мы более способны и на что имеем более средств, а право, в России найдется много предметов для обработки и торговли, и кроме шелковых материй»[329].

Пристрастие к иностранным модам критиковали не только русские авторы. С точки зрения французов, австрийская кукла «носит престранные наряды, например, синий лиф и зеленое платье, на голове у нее ничего нет, у нее вечно чулок в руках»[330]. В свою очередь немка презрительно отзывается о тонкой талии парижанки: «Я не понимаю, что хорошего находят в этой кукле? Посмотрите, стянута в рюмочку, прямая как палка, нельзя ни согнуть, ни посадить, настоящая француженка»[331]. Обитатели кукольного шведского дома не хотят брать замуж куклу-парижанку, считая, что в доме «нужна образцовая хозяйка, а не картинка из модного журнала»[332]. Обличая французскую куклу, литераторы воевали с мифом, созданным литературой. Сами французские писатели не были пропагандистами ни дорогих игрушек, ни роскошных нарядов. Движимые житейским расчетом, они рекомендовали одевать детей попроще и приобретать кукол в простых платьях. Согласно советам де Сегюр, кукле подходит кембриковое платье с голубым поясом, бумажные чулочки и лакированные черные полусапожки – образец скромного детского наряда на каждый день.

Игрушки в национальных нарядах позволяли найти компромисс между утверждением патриотических идеалов и интересом к заграничным куклам. В XIX веке изготовление и продажа этнографических кукол получили широкое распространение в России. Особенную популярность приобрели европейские куклы-тирольки в коротеньких платьицах с передниками; в пару им тирольцы были одеты в короткие штаны и курточки. В магазинах продавались куклы в костюмах турок, китайцев, цыган, венгров, поляков, шотландцев и еще несколько десятков национальностей. Маркером национальной принадлежности куклы служил только ее наряд, а фарфоровые головки были типовыми. Русские мастерицы шили для привозившихся из-за границы кукол наряды, детально повторявшие народные костюмы. Среди российских этнографических типов встречались экземпляры: куклы-малороссы, самоеды, камчадалы, татары, казаки (последние – в коротком полукафтанье и шапке из барашка с красным верхом). Чуть ли не в каждой детской можно было найти куклу-кормилицу в кокошнике и расшитом сарафане и куклу-кучера с бородой в красной шапке и синем кафтане. Педагоги и писатели сходились на том, что занятия с этнографическими куклами знакомят ребенка с географией и этнографией. «Прежде, нежели играть этими куклами, представляющими почти всех обитателей земного шара, надобно хорошо, очень хорошо пройти все, что учено в классе по географии, припомнив все, что рассказывал учитель, и приняться за прочтение кое-каких книжек, которые между этими игрушками находятся»[333]. У великих княжон был большой набор кукол в костюмах народностей, населявших Российскую империю. Для девочек из императорского дома игра с ними была способом «приобщения к самобытному миру народов своей страны»[334].

Одну из этно-исторических кукол описала А. Ишимова в рассказе «Кончака, царевна татарская». Прототипом Кончаки послужила игрушка, которую писательница могла видеть у одной из своих высокопоставленных учениц (с ними писательница занималась русским языком). Это была дорогая восковая кукла, одетая в национальный наряд молодой татарки: «Прекрасно было ее платье из голубой тафты: светло горело золото на кацавейке и головном уборе; красиво отделялись нитки белых бус от черных волос ее, заплетенных в длинные косы»[335]. Владелицей игрушки была дворянская девочка, хорошо знавшая русскую историю. Она назвала куклу именем татарской княжны Кончаки, принявшей христианство и ставшей женой русского князя. Во время рассказа о превращении Кончаки в русскую княжну Агафию девочка незаметно для своих юных слушательниц поменяла наряд куклы. «Татарское платье ее превратилось в русский, старинный и всегда прелестный наряд наш: пунцовый сарафан обвивал стройный стан ее, золотая глазетовая повязка еще более шла к ее миловидному личику, нежели татарская шапочка, а легкая и в то же время блестящая фата, так воздушно осеняла всю ее хорошенькую фигурку»[336]. Русский наряд куклы, описанный А. Ишимовой, копировал тип официального платья для дворцовых приемов. Писательница же делала акцент на простоте «народного» костюма в противовес пышным нарядам кукол-парижанок.

Еще один сюжет Ишимова заимствовала из рассказа французского автора Е. Фуине «Нюрембергская кукла», где подробно описана кукла в костюме средневековой дамы. «Вообразите же широкий с обеих сторон головной убор, сделанный из позолоченной проволоки, легко и искусно перевитой. Между каждой ниткой висела мишурная, круглая бить, которая при малейшем движении трепетала и играла разными отливами. Под этим убором с обеих сторон ниспадали косы черных волос, со вкусом приподнятые и резко оттеняющие прекрасный цвет ее лица. <…> Платье на кукле было черное с длинной талией и с золотым снурком по швам: оно было убрано черными же атласными лентами, а узкие рукава спускались до самой кисти руки. На нее, сверх платья, была надета кружевная пелеринка, округленная сзади и спускавшаяся до самой спины. Довольно короткая юбка была обшита внизу черным кружевом и золотым снурком. Вот прелестный наряд для маскарада!»[337] Помимо роскошного наряда, кукла имела еще сложный заводной механизм.

Но и без всякого механизма куклы в национальных одеждах были очень дорогим изделием, так как обшивались не по типовым лекалам, а по индивидуальным заказам, с использованием натуральных материалов. Крупный промышленник Савва Мамонтов преподнес дочери министра С.Ю. Витте куклу-самоедку, в наряде которой были представлены образцы меха северных животных (увы, девочка не оценила дорогой подарок и не захотела играть с куклой). Учиться географии или истории по таким куклам могли только дети богатых родителей. М. Вернадская высказывалась за доступность кукол в национальных одеждах и расширение их тематического диапазона[338]. Об этом же радели гувернантки и частные учительницы. «Для исторических игр кукольный гардероб был снабжен надлежащим комплектом костюмов различных веков; для вящей наглядности этнографических сведений, те


убрать рекламу




убрать рекламу



же куклы облекались в наряды, свойственные тем странам земного шара, по которым конспект игры предписывал нам путешествовать и т. д.»[339] С точки зрения Е. Конради, игры с такими куклами носили принудительный характер, не принося большой пользы ребенку. Однако общепринятым оставалось мнение о полезности исторических и этнографических кукол. Их рекомендовалось дарить девочкам по случаю праздников и именин. Образцовый подарок на именины описан в «Истории маленькой девочки» Е. Сысоевой. Подарок состоял из куклы в костюме Жанны д’Арк, с вышитым знаменем в руке, в латах с шлемом и в красной бархатной короткой юбке, русской истории в картинках, двух немецких книг и кожаного рабочего ящика. Такой подарок пробуждал интерес к мировой и русской истории, помогал при изучении иностранных языков и служил подспорьем для рукоделия – вся совокупность культурных навыков, востребованных при воспитании русской дворянской девочки[340].







Куклы в историческом и национальном нарядах считались полезной игрушкой для девочки (Ишимова А.О. Кончака, царевна татарская. СПб.: тип. военных учебных заведений, 1847)


Призывы к простоте, звучавшие в нравственно-воспитательных книгах и на страницах публицистических изданий, не были слышны на светских праздниках и балах, где дети обоего пола щеголяли в модных нарядах. Госпожа Кампан сетовала по этому поводу: «Детские балы в моде, а мода управляет всем». Детские балы радовали взрослых, любовавшихся нарядными детьми. Чтобы доставить дамам особое удовольствие, объявлялись тематические детские балы – на них дети являлись в нарядах той или иной эпохи. Одна из дочерей де Сегюров, чье детство пришлось на 1830–1840-е годы, вспоминала, как часто их с сестрой приглашали на детские балы. К примеру, на бал у графини де Шастен девочки явились одетыми в платья из белого муслина с розовыми или голубыми бантами, в белых перчатках и в белых атласных туфельках «на котурнах» (этот наряд был в моде в начале XIX века, и все приглашенные дети должны были придерживаться заданного стиля). Но де Сегюры не любили отпускать своих дочерей на балы и в утешение дарили им игрушки[341].

Юные участники детских балов повторяли не только наряды, но и манеры взрослых, далеко небезупречные. Подобно своим матерям, дети сплетничали по поводу ровесников и их нарядов и вели себя при этом по-детски жестоко. В мемуарах В. Нарышкиной-Витте рассказывается о тяжелой обиде, которую нанесли девочке на детском празднике. Вера явилась на бал, нарядно одетая, но сразу почувствовала недоброжелательство со стороны других детей. Один из старших мальчиков откровенно высказал ей мнение своей подруги: «Эта маленькая девочка поручила мне вам сказать, что вы слишком некрасивы и поэтому никто с вами не будет танцевать»[342]. Виной всему было розовое платье и шляпа из итальянской соломки с бантом (такой наряд, пошитый в Петербурге, считался немодным на европейском курорте).

Со временем детские балы стали устраивать не только для аристократической публики, но и для детей мелкой буржуазии. Эти балы служили признаком демократизации эпохи: во время праздника демонстрировались наряды и знание хороших манер детьми из семей, принадлежавших к среднему классу. Посещение такого бала описывалось как самое яркое воспоминание детства (Шипина Ю. «Детство Мани», 1895). Семилетняя Маня является на праздник, устроенный в Благородном собрании, с веночком на голове, в белом тюлевом платье, украшенном оборочками, белых башмачках и розовом кушаке, с веером в руке (платье сшили сами, башмачки заказали, веер вырезали из детского журнала). Девочка имеет вид «настоящей парижской куколки», которая грациозно танцует, делает реверансы и ведет себя как представительница высшего общества. И хотя бал был рассчитан на публику с невысоким доходом, родителям Мани пришлось серьезно потратиться на наряд – отец девочки тяжело вздохнул, узнав о готовящейся затее.

Русские издания социально-критической направленности убеждали матерей сократить расходы на модные наряды – взрослые и детские, но не экономить на образовании дочерей. М. Вернадская призывала: «Умерьте роскошь вашего туалета, и вы в состоянии будете дать большее жалованье няньке и, следственно, выбрать для ухода за вашими детьми порядочную женщину и т. д.»[343] Особое внимание следовало обратить на кукол. «С самого малолетства девочка, вечно занятая куклами, наряжающая их, шьющая на них, мало-помалу научается призадумываться, рассчитывать на то, как удивятся ее подруги богатому наряду куклы-любимицы, как весело будет удивить их новинкою, как хорошо было бы, если б у ней самой были такие же наряды и пр. пр. Играя в куклы, она не действует, она мечтает»[344]. По мнению автора, порочный круг замыкается, когда девочка становится матерью: свою дочь она наряжает как куклу.

Педагог Иван Белов, ссылаясь на свой учительский опыт, приводил в пример девиц из семей с достатком, отказавшихся от модных дорогих нарядов. На вопрос, любят ли девочки носить модные платья, учитель получил отрицательный ответ («в модном платье не смей пошевелиться»). Но в реальной жизни позиция взрослых оказывается сильнее естественных желаний детей. Автор делает вывод: «Всякому ребенку невыразимо скучны бесконечные одеванья и раздеванья; скучно быть куклой, когда хочется быть живым существом, но потом постепенно дети свыкаются со своею ролью; блеск платьев, искусственная прелесть нарядов, вечные похвалы родных и знакомых тому или другому наряду. Присущее женщине желание нравиться окончательно побеждает молодую девушку; она делается барышней в полном смысле слова»[345]. Естественность и свобода ребенка подавляются социальной средой. Судьбы маленьких модниц обсуждались не только в педагогических статьях, но и на страницах детских книг, написанных в расчете на чтение матерей. Героиня повести «Две матери» девица Катя Зыбина одевалась по новейшей моде и держалась на манер взрослой барышни, хотя девочке было всего двенадцать лет. «Она была разряжена как кукла на выставке в модном магазине игрушек, куда стекается множество богатых людей нашей северной столицы, приготовляясь делать сюрпризы и елку на Новый год»[346]. И хотя в руках этой девицы портмоне, туго набитое деньгами, она достойна только сожаления («жалкое несчастное дитя, избалованное беззаботной тщеславной матерью!»). Поведению матери нравоучительный автор дает суровую оценку: эта дама увлечена модным светом и пренебрегает материнскими обязанностями, вверив единственную дочь нанятым воспитателям. Мать другой девочки, Сони, занята благотворительностью и не торопится давать дочери деньги на карманные расходы. Результаты воспитания сказались на истории жизни обеих девочек. Богатая модница изводит имущество мужа бесконечными тратами, ее мать умирает в горячке, а сама Катя идет в монастырь. Катину дочь определяют в пансион, где служит воспитательницей Соня, получившая образование гувернантки. Разумеется, Соня позаботится о том, чтобы дочь подруги не увлекалась модными журналами и не страдала «изящностью вкуса», погубившей ее мать.

Но даже самые разумные матери, как показывают назидательные истории, не могут избавить своих дочерей от светских предрассудков. Искушение похвастаться модной одеждой оказывается для девочки слишком велико. Несмотря на уроки своей матери, Маша «не могла удержаться, чтоб не подумать о торжестве шелковой шляпки и шелкового манто над страшным старым бурнусом и старой соломенной шляпой бедной, но доброй Кати Миловой»[347]. Только бескорыстная помощь помогла исправить высокомерную девочку. Когда опрокинулась карета и Маша повредила ногу, бедная, но добрая Катя стала преданно ухаживать за подругой. Сюжет произведения завершается весьма традиционно: бедные оказывают жертвенные услуги богатым, чем способствуют нравственному перерождению последних.

Чудес не происходит в реалистических рассказах, где бедным детям приходится до дна испить чашу унижения. Юные барышни являются на бульвары одетыми по последней моде. На них надеты шубки, капоры, перчатки. «И какие это нарядные, прелестные девочки! Вы там редко встретите две одинаковые шубки. Нет, шубки все разные и самых разнообразных цветов, от светло-голубых и белых до пунцовых и темно-зеленых. Но особенно красивы капоры. <…> Тут есть роскошные атласные капоры с пышной оборкой, есть темные с шелковым тюлем, синие и розовые, плюшевые и атласные, от нежного цвета крем до темно-оливкового. У одной девочки был громадный остроконечный капор из белой мерлушки, и к обладательнице этого мохнатого капора все девочки относились с особой нежностью»[348]. Среди этого великолепия дочь портного, одетая в «простенькое серенькое пальтицо и серенький новый платочек», чувствует себя несчастной. Попытка разговора с нарядными барышнями кончается неудачей: девочка в белом атласном капоре и лайковых перчатках (о ее характере свидетельствуют «капризно вздутые губки») отказывается играть с бедной Наташей[349].

Отрицательное отношение к модной одежде получило наиболее сильное выражение в эпоху женской эмансипации. Героиня повести Лидии Чарской «За что?» является на праздник в детском наряде принцессы. «Белое в кружевных воланах и прошивках платье с голубым поясом, цвета весеннего неба, было прелестно. Русые кудри принцессы тщательно причесаны и на них наколот голубой бант в виде кокарды. Шелковые чулки нежного голубого цвета, такие же туфельки на ногах…»[350] Девочке кажется, что в таком образе она прекрасна. Но девицы постарше считают «сказочный» наряд по-детски смешным и немодным. Насмешница Лили одета в английскую спортивную фуфайку и белую матроску. На ногах у нее сандалии и короткие гольфы, открывающие ноги. Четырнадцатилетняя Лили хвастливо называет такой костюм «последним словом моды» (до этого она щеголяла в модной шотландской юбке с открытыми коленями). Лидия Вронская дает богатой моднице отпор: лучше быть одетой в детское платье «принцессы», чем в модном наряде выставлять напоказ голые ноги. Детскую одежду спортивного стиля покупали в Английском магазине, и стоила она дорого. Л. Чарская, следуя традициям назидательной литературы XIX века, осуждает девицу, которая хвастает дорогим платьем. Но сам стиль платья-матроски, появившийся в детской моде 1870-х годов, нравился писательнице. Иллюстрации к повести изображают главную героиню в темно-синей юбке с белым верхом и матросским воротником. В таком наряде она не смущаясь расхаживает перед чопорными девочками-англичанками[351].

Во второй половине XIX века на модную куклу обрушились не только обличители моды, но и представители демократического лагеря. Не интересуясь глубоко вопросами воспитания ребенка, они считали куклу воплощением светских пороков: «Ребенок держал в руках разодетую по последней моде куклу, завитую, со взбитыми волосами, с шиньоном, в перчатках и ботинках. На ее фарфоровом лице блестели непомерной величины глаза, окруженные черной полосой ресниц; розовые щеки и ярко-красные губы дополняли окраску лица. <…> В тайне будущая женщина мечтала и надеялась походить когда-то на нее, на эту куклу, когда, по примеру своей матери и прочих дам ее круга, она скроет под румянами и белилами настоящую свежесть своего лица»[352]. Резкую критику вызывают как вульгарная красота куклы, так и ее пышный наряд. «Нежная мамаша приносит из магазина нечто, напоминающее человека, с нарумяненными щеками, подведенными бровями, стеклянными бессмысленными глазами и дает ребенку. Это – кукла . Кукла в полном смысле этого слова, нарядная, в кружевах и бархате, декольтированная, в громадной модной шляпке и т. д. Ребенку нередко еще говорят при этом, что кукла красива, модно одета, объясняют ему все эти кружевца, складочки, вырезы, воланы и т. д. – и ребенок, особенно девочка, уже одним этим направляется в мир дамских туалетов, нарядов, декольте, и вся ее детская, чистая и наивная фантазия обращена теперь на тряпки и наряды»[353].

Предметом критики в 1860-е годы стали публикации в журналах А. Ишимовой «Звездочка» и «Лучи», до этого времени считавшиеся образцовыми изданиями для девочек. Издательница была сторонницей разумного женского воспитания, без излишеств, но даже скромные модели рукодельных изделий вызывали протест «прогрессистов». «Прилагаются для девочек вышивки, прошивки, фасоны для манишек, модных галстучков, наставления, как делать колье и браслеты из раковинок, кушаки и пр. При этом для вящего поощрения к деланию подобных пошлостей, говорится, что кушак такой-то «в большой моде». Неужели г-жа издательница еще не додумалась до тех простых истин, что мода есть чудовищно-нелепое порождение алчных модисток и пустоголовых светских барынь; что внушать уважение к моде детям значит – внушать им неуважение к здравому смыслу, к карману родителей и позже к шкатулке мужей; что страсть женщин к нарядам порождает в нашем обществе множество пороков, каковы: взяточничество мужа, торг красотой, зависть, разъединение общества. <…> Мы предостерегаем против ее журнала разумных матерей, которые хотят воспитать из своих дочерей жен и матерей семейства, а не дикарок, живущих для того, чтобы наряжаться»[354]. Прогрессивные литераторы заявляли, что мужчинам наскучили «красивые куклы» («Кроме красоты, вежливости и почтительности мы ищем в женщине еще кое-что»[355]). Публицистам вторили психофизиологи, остерегавшие девочек от любви к нарядам. «Если в награду девочке дать красивую шляпку или платье, то последствием этого может явиться в ней любовь к нарядам, которая и станет мотивом ее поступков»[356]. Блюстители нравов и борцы с проституцией предрекали девицам – любительницам модной одежды судьбу уличных женщин[357].

Воспитанные эмансипированными матерями, девочки с подчеркнутой небрежностью относились к своему внешнему виду: «Неприлично надевать такое платье и так одеваться, когда столько людей голодают». Предметом осуждения стали шелковое платье, кольцо и брошка, которые требовалось заменить люстриновым платьем с передником[358]. Рваный башлык, мятое платье с грязным воротничком – так считали возможным одевать детей в эмансипированном кругу. Взрослые эмансипе стригли волосы и одевались в черные платья, единственным украшением которых был узкий белый воротничок[359].

В семьях «новых людей» не было места и куклам. Оказавшись в такой семье, Е. Водовозова стала расспрашивать семилетнюю девочку о ее куклах. «На мой вопрос, играет ли она в куклы, Зина, к моему крайнему удивлению, притащила что-то вроде обрубка палки, на одном конце которой было грубо размалевано лицо, а остальная часть была завернута в разноцветные тряпки. Несмотря на примитивность своей куклы, Зина с трогательною нежностью укачивала ее на руках, прижимала к груди, укладывала спать, напевая ей песенки». Мать девочки лишила дочь игрушек под давлением своей старшей сестры-«прогрессистки», утверждавшей, что кукла приучает к кокетству и развивает любовь к нарядам. Противница кукол считала компромиссом даже деревянный обрубок, который она, вместо куклы, допустила в детскую Зины, но рассчитывает, что он все-таки «не может уже так развратить девочку, как настоящая кукла»[360].

Под влиянием новых идей писатели разрабатывали сюжеты, в которых находили куклам идейную пользу. Так, автор книги «Кукла Милочка и ее подруги» (1911) В. Андреевская написала драматическую историю о том, как внучка сторожа остановила поезд с помощью красного платья куклы. Писательница использовала распространенный сюжет, в котором герой с риском для собственной жизни останавливает поезд.

Страсти по поводу «развращенности» модой лишь частично отражали реальное положение вещей. В семьях со скромным доходом и разумными установками в воспитании было принято регламентировать одежду для девочек: коричневое платье, белая пелеринка и черный фартучек с лифом больше походили на мундир, чем на детскую одежду. Е. Сысоева вспоминала, что все свое детство она проходила в таком «мундире». Когда девочка получила в подарок креповое розовое платье, вышитое гладью, тетушка, сторонница прогрессивного воспитания, тотчас убрала его в шкаф. Суровое решение вызвало у девочки горькие слезы, и только став взрослой, рассказчица примирилась с ним. «Я еще не осознавала тогда, что для девятилетней девочки, постоянно ходившей в холстинковых платьях или в своем коричневом мундире, а по праздникам облекавшейся в белое декосовое и редко в кисейное платье, был совершенно некстати такой подарок»[361]. Сторонником детских «мундиров» был Лев Толстой: он настаивал на том, чтобы его дети ходили дома во фланелевых блузах[362]. Такой наряд могли носить дети обоего пола (вот почему героиня «Семейства Тальниковых» А. Панаевой ощущала себя в детстве «лицом среднего рода, не то девочка, не то мальчик»).




Модно одетые дети – любимые герои глянцевых изданий (Андреевская В.П. Вместо игрушки. Рассказы из детской жизни для детей младшего возраста. СПб.: изд. Ф.А. Битепажа, 1890)


Ношение скромной одежды свидетельствовало о хорошем воспитании девочки, поэтому даже в семьях аристократов или богатых фабрикантов старались соблюдать сдержанность в одежде. Дети железнодорожного магната фон Мекка носили одежду, в которой не было ничего вычурного. По воскресеньям девочкам надевали плиссированную юбку из пике или чесучи и русскую рубашку из того же материала с поясом. По праздникам к пикейным платьям, в которых девочки ходили в будни, пристегивался английский воротник, украшенный вышивкой[363].

Если девочка появлялась в общественном месте, одетая во взрослый наряд, это заставляло усомниться в ее скромности. К. Мердер, наставник цесаревича, одобрил суровую оценку, которую будущий император Александр II дал дочерям госпожи Ожеро после завершения детского бала. «Оне очень хорошенькие, но нахожу, что одеты с большими претензиями – они одеты как большие»[364]. Критически отзывается о женских нарядах герой романа Ф. Достоевского «Подросток» – модные платья дам и девиц притягивают и одновременно раздражают подростка[365].

Изменить свой довольно однообразный гардероб девочка могла только по наступлении совершеннолетия. В мемуарной литературе это событие отмечалось как самое запоминающееся. Особенно долгожданным оно было для институток, обязанных носить униформу все годы обучения, – менялись только цвет и детали одежды. Униформа была не только на ученицах, но и на куклах, которых обшивали воспитанницы на уроках рукоделия: куклы в униформе учебного заведения служили для официальных подарков благотворителям и богатым посетителям. Обладательницей такой куклы стала маленькая институтка в повести Л. Чарской. «Огромная французская кукла в костюме институтки стояла передо мною в зеленом камлотовом платье, в манжах, белом фартуке и пелерине. Я ненавидела кукол, но кукла-институтка мне ужасно пришлась кстати. У нас, седьмушек, была мода на кукол-институток: у всех было по кукле…»[366] Куклы, которых обшивали девочки из Сиротского дома, были одеты намного скромнее (платье из серой ткани и белый платочек на голове). Как правило, такие куклы использовались в качестве подарков для дам-благотворительниц и их детей.

Скромность костюма институтки с неизменным фартуком была воспета в литературе.


                              О! Все мы отдадим, и перлы, и алмаз,
                              И блонды, и цветы, и бархат, и атлас,
                               Пиры, театр, прогулки, балы

                              За платье белое, за фартучек простой,
                              В которых, птичками, мы с утренней зарей
                               Порхали по полю бывало

(«Сожаление девушки, которая вышла в свет»)[367].

Отмена жестких ограничений в нарядах юных девиц в последней трети XIX века воспринималась женщинами старшего поколения как большая потеря – ушло притягательное ожидание первого взрослого наряда и прически как у больших. В одном из педагогических этюдов описывается ситуация, когда учительница музыки спрашивает у своей ученицы совета по поводу нового платья, а та ей менторским тоном толкует, что «тюники выходят из моды». Гувернантка вопрошает: «Если у нее уж в эти годы такой туалет – какой же нужен будет впоследствии, когда ей будет 16 лет?.. Ее уже ничем не удивишь, а помните, как мы волновались, надевая в 16 лет наши первые шелковые платья – какая это была эпоха!»[368]

Так выглядела ситуация с точки зрения взрослой женщины, а вот девочкам ожидание взрослого платья казалось бесконечным. Двенадцатилетняя Таня Кузминская вспоминала, как ее старшим сестрам, сразу после сдачи экзамена, сшили длинные платья и позволили переменить прическу. Взрослый вид довершали подаренные девицам часы. «Я почувствовала, что отделилась от них, что осталась одна учащимся подростком, в коротком платье, играющая с куклой Мими»[369]. Наряжая куклу во «взрослое» платье, девочка стремилась приблизиться к заманчивому миру настоящих женщин.

Жертвы детской благотворительности

 Сделать закладку на этом месте книги

С участия в благотворительности формировалась привычка ограничивать страсть девицы к модным нарядам. Наряду с послушанием родителям и любезностью в обращении благотворительность входила в кодекс воспитания дворян обоего пола. Посильно участвуя в пожертвованиях бедным, ребенок из состоятельной семьи приобретал первые навыки религиозно-нравственного воспитания и проявлял милосердие на деле. Примеры из детских книг вдохновляли их читателей на добрые дела и благородные жертвы.

В назидательных историях речь шла о материальных формах проявления заботы о бедных. Типичным можно назвать эпизод отказа героинь-дворянок от модных платьев и дорогих кукол из чувства сострадания к несчастным. Мальчики и в этом случае служили примером для своих сестер. В одном из рассказов А.Ф. Вельтмана, предназначенного «для образующегося юношества», изложена история сердобольного брата, который отдал погорельцам деньги, приготовленные на шитье праздничного наряда. Маленькая скупая сестра посмеялась над милосердным поступком брата, ведь мальчику предстояло явиться перед гостями в старом наряде. Сама же она принарядилась в новое платье, которое тут же было испорчено, так что праздничный наряд пришлось заменить будничным. В назидательных произведениях случайно испорченное платье – всегда наказание свыше. Сестра утешала себя мыслью, что и брат явится в старом платье. Каково же было ее горе, когда братец вышел в роскошном, шитом золотом по бархату камзоле. На вопрос о происхождении наряда брат скромно ответил: «Бог дал, я нашел его в своей комнате с запискою, в которой было написано: „Благодеяние не остается без вознаграждения“» (родители не пожалели средств, чтобы вознаградить сына за добрый поступок)[370].

Мальчик жертвует своим нарядом, а добродетельная девочка – платьем для куклы. Родители Ульянушки с малолетства приучали свою дочь заботиться о бедных детях, а не тратить деньги на кукольные наряды. Средства, отпущенные на покупку одежды для куклы, надлежит «определить для бедной какой-нибудь девочки, у которой не достанет нужного платья, она бы еще порадовалась бы сему; а куклы вить радоваться не могут, потому что они недвижны и всегда остаются на одном месте, коль скоро никто их не трогает»[371]. Ткань, определенная для благотворительных целей, обладает волшебными свойствами: из лоскутков, оставшихся от кукольного платья, удается пошить одежду для бедного ребенка[372].




Девочки-благотворительницы навещают бедное семейство (Ярцова Л.А. Счастливое семейство, или полезное чтение для детей. СПб.: тип. Академии наук, 1854)


Отказ от покупки модного платья или наряда для куклы является посильной жертвой для маленькой дворянки. «Обмен небольшой забавы на превеликое удовольствие» – название одного из детских рассказов. Дочери госпожи Благотворовой растроганы видом бедной девочки и хотели бы помочь ей. Мать ставит условие: «Я принуждена буду брать из тех денег, которые предназначены для ваших платий. Я собиралась сшить вам нарядные тафтяные платьицы, принуждена буду сделать коленкоровые, хотела купить английские шляпки, должна буду взять московские. А вседневные ваши платьицы должны быть тогда миткалиные»[373]. Дети оказываются перед тяжелым выбором, ведь миткалиные платья шьются из неотбеленной хлопчатобумажной ткани, без украшений и рисунка, да и коленкор на выходное платье плох в сравнении с шелковой тафтой. Особенно тяжело отказаться от модных шляпок, купленных в Английском магазине. Однако дочери готовы пойти на такие жертвы: «Если я не нарядна буду в миткалином платье, то бедная девочка, конечно, уж не прекрасна в своих лохмотьях». Этими жертвами дочери госпожи Благотворовой не ограничиваются. Девочки берут нищего ребенка на воспитание. По мнению матери, это хороший способ приучения детей к бережливости.

Жертва для девочки особенно тяжела, если приходится отказываться от самой куклы. Дочь столяра Маша, героиня пьесы «Восковая кукла, или добрая дочь», заработала тяжелым трудом деньги на покупку восковой куклы: два месяца, не разгибая спины, девочка шила белье. Другой героине этой пьесы, девочке из состоятельной семьи, нет нужды трудиться, достаточно пообещать вести себя хорошо. Но избалованный ребенок не держит слова, ругая за все случившиеся неприятности куклу. «„Ты обещала не шалить, когда тебе купят восковую куклу, зачем не держишь своего слова? Ты хотела прилежно учить уроки, когда у тебя будет кукла, зачем же обманываешь?“ Словом, мне этой куклой не дают покоя, лучше бы, если б это знала, не покупала бы ее». К укорам родных присоединяются упреки жены столяра: зачем барышня уговорила Машу купить куклу («жалко, что деньги, которые достала с трудом, она бросает на вздорную куклу, а не на что-нибудь полезное»). Но упреки эти беспочвенны: дочь тратит заработанные деньги на покупку теплого платка для матери и шапки для отца. Добрый поступок и в этом случае не остался без награды: Маша получает в подарок от добродетельной юной дворянки куклу. Завершением кукольной истории служат слова столяра: «Возьми и сохрани эту куклу, в воспоминание того, что она открыла отцу доброе сердце дочери и составила счастие семейства»[374]. Нерадивая Даша, оставшаяся ни с чем (ее кукла разбилась), виновато добавляет: «Прибавь еще, добрый Василий, что она исправила дурную девочку»[375]. Увы, бедной Маше играть с подаренной куклой не придется: отец потребовал от дочери сохранить куклу на предмет «приятных воспоминаний».

Описывая благотворительные поступки, авторы-моралисты рассуждали прагматично: куклы легко бьются, дорогие платья быстро пачкаются, поэтому стоит подумать о более разумном вложении денег. Разбитая кукла и испорченное платье служили наказанием за грех тщеславия и безнравственно потраченные деньги. Высокая мораль соседствовала с низким бытом – за испорченные вещи детей сурово наказывали. Софья де Сегюр (Ростопчина) в повести «Примерные девочки» описывает эпизод из жизни французских дворян: состоятельная дама, будучи в гостях, наказывает свою падчерицу за запачканное платье. Она сечет девочку до тех пор, пока не сломались розги. Гуманные дамы, бывшие свидетельницами происходящего, не решаются остановить экзекуцию, поскольку по закону родители и опекуны могли безгранично пользоваться правом телесных наказаний в отношении своих детей и воспитанников. Писательница осуждает жестокое отношение к провинившейся девочке, но многие авторы, вслед за родителями, считали розгу заслуженным наказанием за испорченный наряд[376]. Даже очень просвещенные родители прибегали к телесным наказаниям, когда речь шла об одежде. Александра Толстая, младшая дочь Л.Н. Толстого, с горечью вспоминала, как мать-графиня наказала ее за испачканное во время игры в салки бумазейное платье с перламутровыми пуговицами, – ощущение боли в волосах на затылке сохранилось в памяти мемуаристки на всю жизнь.




Доброе дитя отдает нищему деньги, предназначенные для покупки куклы (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)


Назидательные истории приучали детей тратить карманные деньги на добрые


убрать рекламу




убрать рекламу



дела согласно требованиям нравственности. Иногда это была довольно большая сумма, и девочки торопились потратить деньги на наряды и игрушки. Писатели, на правах умудренных опытом наставников, осуждали такое легкомыслие. В рассказе С. Макаровой «Обновка» подруги, встретившись после каникул, хвастаются своими приобретениями, и только одна из них, Таня, не участвует в разговоре. «Через два месяца кукла Раиньки валялась разбитой, колечко Доры потерялось, галстучек Юли износился, да и у всех остальных девочек все прихотные вещи перепорчены и деньги их как в воду канули, никому от них пользы не было»[377]. Танины же деньги помогли семье мастерового в трудной для бедняков ситуации.

Чтобы смягчить «тяжесть благодеяния», писатели с наивной простотой старались вознаградить своих героинь за проявленное добросердечие. Так девочке, продавшей куклу ради помощи бедному старику, мать готова купить самую дорогую игрушку. Полученная награда превышает стоимость самой куклы, но цена примерного поступка в назидательном тексте всегда высока. В целом ряде произведений высшей формой вознаграждения благотворительницы является брак с состоятельным человеком[378]. Если скромные девицы молчат о добром поступке, то всегда найдутся свидетели (няня, воспитательница, жених), благодаря которым тайное благодеяние станет явным. Благотворительные истории вызывали ядовитые насмешки критиков, например В. Белинского, который по долгу службы рецензировал детские книги в журнале «Отечественные записки»[379]. Впрочем, критические стрелы не мешали переизданию нравоучительных сборников.

Еще одна форма благотворительной деятельности – продажа куклы на детском аукционе в пользу бедного семейства. Подобные аукционы устраивались среди состоятельных детей. Выбор между помощью неимущим и куклой был непростым для ребенка. Так, в одном из изданий «записок куклы» описана продажа игрушки на аукционе, средства от которого пойдут на помощь беднякам, не имеющим средств добраться в свою деревню. «Я жалею об них, я люблю их… но Снежана! – сказала бедная малютка, бросаясь на шею матери и не выпуская меня из рук. – Хорошенький гардероб ее… Я так люблю свою куклу!»[380] Однако слезы дочери не трогают мать: она напоминает девочке о сиюминутности земных радостей и о вечности добродетельных поступков («Если б ты знала радость, какую доставит тебе это благодеяние, ты не колебалась бы ни минуту»). Продажа куклы на аукционе оказывается вполне выгодным делом – кукла, купленная в магазине за 60 рублей, продана на аукционе за 450 рублей – этой суммы хватило для помощи бедному семейству.




Барышня-благотворительница дарит бедной девочке свою куклу (Детский праздник. Приятное и полезное чтение для детей всех возрастов. Собрание разговоров, детских сцен, сказок, стихотворений и игр. С шестью хромолитографическими картинами. Сост. М. Евстигнеев. М.: А.И. Стрельцов, 1878)


Кукла, подобно своей хозяйке, не остается равнодушной к судьбе бедняков. Охваченная состраданием героиня «записок» восклицает: «Если бы было можно, я сейчас бы, сию минуту открыла свой комодик, достала оттуда часть белья и поделилась бы с несчастными малютками. Но ведь я не человек, я кукла, у меня нет ни воли, ни возможности двигаться, шевелиться, я делаю только то, что меня заставляют делать!..»[381] Юная героиня В. Андреевской разрывается между жалостью к бедной женщине и любовью к кукле, и сострадание оказывается сильнее. Поступок доброй девочки становится предметом всеобщего восхищения. Во время прогулки в Летнем саду публика обсуждает доброту Наты: «Это чудная девочка. Для доброго дела она не остановится ни перед какой жертвой; а разлука с Милочкой [имя куклы. – М.К. ] была для нее действительно жертвой». Признание дамского общества оказывается важнее детской игры.

Аукционы, которые организовывают девочки, – это первый опыт женской благотворительности. Для успешного их проведения требовались изобретательность и умение взяться за дело. В литературе для девиц приводились примеры удачных аукционов, устроенных «маленьким женским сообществом». Героини одной из повестей использовали для благой цели механическую куклу: чудо-игрушка протягивала руку и благодарила поклоном за пожертвованные деньги. Слухи об оригинальной затее широко распространились, посетители рвались увидеть чудо-куклу, и успех юным благотворительницам был обеспечен. С возрастом девичье умение оказывать благодеяние совершенствуется. Когда кукла, героиня «записок», вновь встречает свою хозяйку, та ведет себя как взрослая барышня и опытная благотворительница. Все началось когда-то с продажи любимой куклы, но в шестнадцать лет «она уже не дитя, а подруга своей матери, добра, проста, великодушна; она отдает нищим деньги, которые другие на ея месте истратили бы на свои прихоти»[382]. О пролитых слезах девица вспоминает с легкой улыбкой.

Авторы детских книг учили своих читательниц разумным пожертвованиям, осуждая чересчур эмоциональных и неразумных девиц. В повести В. Бурнашева «Белокурая коса» (1835) бабушка пообещала внучке подарить дорогую куклу с такими же волосами, как у самой Юлиньки (белокурой косой девочки восхищаются все окружающие). Стремясь помочь бедному семейству, девочка продает парикмахеру свои прекрасные волосы, которые пошли на изготовление парика для куклы. Подаренная бабушкой игрушка служит напоминанием о безрассудном поступке девочки. История о кукле и ее хозяйке впечатлила строгого критика В. Белинского. Барышня, готовая отрезать свою косу ради благого дела, выделялась на фоне литературных резонерок. Критик счел эмоциональный жест героини проявлением истинно русского характера, хотя «Белокурая коса» была пересказом повести Ж. – Н. Буйи.

В детской литературе были широко распространены сюжеты, в которых куклы приносились в жертву человеколюбию. Меняющиеся реалии жизни (снижение стоимости кукол, их большая доступность) не сказывались на частотности их публикаций в детских изданиях. Эти сюжеты разрабатывали также писатели реалистического направления. Не отвергая значения благотворительности в воспитании детей из достаточных сословий, они трезво смотрели на возможности детских благодеяний. В знаменитой повести В. Короленко «В дурном обществе» (1885) сын судьи принес больной девочке, обитающей в подземелье, дорогую куклу своей сестры. Для этого мальчику пришлось переступить социальные барьеры и семейные запреты. Увы, «фаянсовая барышня» не смогла спасти умирающего ребенка, но чудо все-таки произошло: благотворительный поступок помог преодолеть отчуждение между мальчиком и его отцом, наступившее после смерти матери.

Авторы-моралисты не заботились о правдоподобии придуманных историй. Их цель – создать привлекательный образ юных благотворительниц. Не последнюю роль в этом играли описания внешности и наряда. Одна из героинь является в приют, чтобы одарить бедных сироток подарками. Сиротки в восхищении от прелестной посетительницы. «…Некоторые никак не хотели верить, что Любочка простая смертная девочка, одна малюточка наотрез объявила, что это ангел Божий слетел с неба, чтобы доставить им столько радости и счастья»[383]. На сходство с ангелом намекал изысканный наряд девочки (светлое платье, украшенное кружевом и бантами), который она сочла уместным надеть по случаю посещения сиротского дома. Другая героиня по имени Леля пожертвовала куклу кухаркиной дочери Дуне, сопроводив подарок словами: «Я тебе отдам все самое лучшее». Кукла принесла бедной Дуне одни неприятности – девочку обвинили в воровстве. Да и играть с такой куклой кухаркина дочь не умела: неловкими руками она пыталась снять с куклы ее наряд, порядком измяв платье. Иное дело Леля, к которой, в итоге, вернулась кукла. «Она принялась раздевать меня своими ловкими, умелыми ручками, положила меня в мою роскошную кроватку и долго сидела надо мной, покрывая поцелуями мои золотые кудри»[384]. «Умелые ручки» девочки способны только на то, чтобы играть с куклой, но именно это качество вызывает восторг у детской писательницы.

Назидательные истории, несмотря на их неправдоподобие, вдохновляли детей из состоятельных семей на благотворительные поступки. Под влиянием книг или, возможно, наставляющих бесед княжна Ирина Александровна Романова выступила в роли благотворительницы. Во время прогулки по лавкам и магазинам Гостиного двора она стала свидетелем разговора между бабушкой и внучкой. Девочка просила бабушку купить куклу, а та уговаривала внучку отказаться от игрушки и купить на эти деньги книжку для брата. По воспоминаниям графини Камаровской, гувернантки при великой княжне, «Ирина Александровна быстро вынула 10 руб. золотом и также быстро сунула в руку девочке, выбежав из магазина. Я последовала за ней и тихо сказала ей: „Молодец!“»[385] Правда, та же Камаровская жаловалась на то, что княжна была совершенно не ограничена в своих тратах. Чтобы приучить воспитанницу к экономии, графиня обратилась к родителям с просьбой ограничить карманные расходы девочки до 25 рублей (мать давала дочери по 200 рублей за раз). О состоянии кошельков девочек-благотворительниц авторы назидательных историй всегда умалчивали. Зато жесты, портреты и наряды создавали трафаретный образ, построенный на сравнении юной героини с ангелом. Ходульными были и образы бедных сироток, утешающихся благодеяниями благотворителей. Противоречивое соединение страдания и довольства судьбой имело свое объяснение: деление на бедных и богатых заведено от Бога; он же позаботился о том, чтобы сделать бедняков выносливыми для тяжелого труда и страдания. Дворянка Полина удивлена тем, что крестьянская девочка не носит башмаков. Та ей возражает: «А это на что? Мне Бог дал такую крепкую и толстую подошву, что лучше всяких башмаков» (повесть «Полина»)[386]. Бедняки смиренно ждут благодеяний и счастливы, получив в подарок дорогую куклу или модную шляпку. В реальной жизни дети бедняков чуждались господских игрушек, а вид больших кукол пугал их: не знакомые с такими предметами, они принимали кукол за живых людей и суеверно открещивались от них. Еще больше пугала угроза быть наказанными дома за барские игрушки. В автобиографической повести А. Бруштейн «Дорога уходит в даль» отец, возмущенный тем, что дочь хвастается говорящей куклой перед дворовыми девочками, отдает им игрушку. Смущенные девочки пытаются отговориться от навязанного подарка, за который наверняка дома отругают, но отец неумолим. Образ сурового отца, борющегося с классовыми предрассудками дочери, характерен для литературы советского периода. Той же эпохе принадлежат описания не книжных, а реальных детей, которые не хотят иметь проблем из-за дорогой куклы. В нравоучительных же текстах бедняки с радостью принимают подарки и готовы претерпеть наказание за минутное обладание барскими дарами. Они застывают в немом восторге перед игрушкой, а после кидаются целовать ручки у доброй барышни. При этом барышня ведет себя как взрослая дама, а крестьянская девочка как неразумное дитя. В «Записках петербургской куклы» юная благотворительница Лидия разрешает крестьянской девочке оставить у себя найденную в лесу куклу. Кукла рассказывает, как Матреша, неглупая и умелая девочка, «то целовала ручки Лидиньке, то обнимала меня, то чему-то весело смеялась, – восторгам ее не было конца»[387]. До начала XX века в детских изданиях сохранялась традиция описания рабской благодарности с целованием рук, поклонами до земли и внезапными потоками слез[388]. Подобные концовки льстили самолюбию читательниц благотворительных историй. При этом не допускалось мысли о том, что дети из низших сословий могут быть довольны игрушками своего социального круга. На самом деле кустарные куклы идеально подходили для традиционных детских игр, а уж свободе обращения с ними барышни могли только позавидовать[389].




Девочка, пожалевшая денег для старика-нищего, изображена похожей на куклу (Вечера на Карповке. Чтение для маленьких детей. СПб.: изд. М.О. Вольфа, 1861)


Нравоучительные истории описывали мир дворянских детей как рай, попасть в который ребенок-простолюдин мог только в качестве игрушки, и такая перспектива рассматривалась как награда за усердие и труды. Малолетняя дворянка порхает в саду среди птичек и цветочков (рассказ «Настинька и Палаша»). «Настинька так была восхищена сими предметами, что радостные слезы омывали ее прекрасные глаза, не выступая из оных. Сердце ее, в столь приятных забавах, ощущало нежность и склонность к благотворению»[390]. Увидя бедную девочку, барынька рвется оказать ей благодеяние. Та убегает, но Настинька ловит бедняжку, как перед этим ловила бабочек и птичек: «Теперь-то ты моя пленница! О! я тебя держу, и ты у меня уж не вырвешься». Этот эпизод повторяет сюжет сентиментальных повестей, в которых бедная поселянка становится жертвой барских посягательств[391]. Вырваться Палаше не удалось, и она принуждена стать участницей всех игр Настиньки. Когда барынька заболела заразной болезнью (оспа), то верная Палаша стала ее «сберегательницей». Рискуя жизнью, крестьянская девочка выхаживала больную («Я не могу жить, не любя ее»). Когда барынька поправилась, то Палаше в награду за труды и преданность пошили новое платье.

Немало историй посвящено тому, как барышни берутся опекать и обшивать хорошенького крестьянского ребенка. Такая затея изображалась как нравственное и полезное времяпрепровождение (о драматической судьбе тех, кому выпало стать барской «игрушкой», писали авторы реалистических повестей). Девочка в книге А. Деревицкой «Живая кукла» (1857) мечтает о живой кукле. Ее тяготит бессмысленное шитье кукольных нарядов и скучная игра с бессловесной игрушкой[392]. Мать берет для воспитания и развлечения своей дочери малютку. Девочка забавляется с живой куклой: расчесывает золотые локоны, наряжает, выводит на прогулку, является на детские праздники, вызывая зависть всех подруг. Впоследствии малышка заболевает от простуды и умирает (виновата в этом ее мать-простолюдинка, не уследившая за ребенком)[393].

Смена социальных реалий в русской жизни начала XX века мало что изменила в благотворительных сюжетах детских книг. Ответом на вызовы времени стало появление агрессивных черт в образах детей-люмпенов, заявлявших о своих правах. Так, в одном из нравоучительных текстов эпохи первой революции маленькая нищенка кидает камнем в девочек, играющих с фарфоровыми куклами. При этом барышни-благотворительницы оставались кроткими ангелами и мудрыми наставницами, усмирявшими малолетних люмпенов[394].

В детских книгах рассказывалось о том, как девочки разыгрывали благотворительные сюжеты со своими куклами. Добросердечная дама, имея родную дочь, взяла на воспитание бедную девочку Олю, и у дочери появилась преданная подруга для игр. Малышка вносит в быт семьи много радости. Девочки вместе играют в куклы. Они рассаживают за стол своих игрушечных дочек, а кукла по имени Наталья Павловна (так зовут даму-благотворительницу) выполняет роль хозяйки дома. Кукла одета в темное, полосатое платье и белый кружевной чепчик с длинными лопастями, точь-в-точь как настоящая хозяйка дома. Девочка Оля рассказывает про свою кукольную дочку: «Наталья Павловна взяла ее к себе, точно так, как вы взяли меня, и точно так же бережет и любит»[395]. Для приемной дочери игра с куклой – это повод высказать благодарность своей покровительнице.




Девочка с овечкой, подобно пастушке, нуждается в покровительстве брата (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука и постепенное чтение. Изд. 10-е, с 120 политипажами Плетча, Фрелиха и др. и 8 раскрашенными таблицами по рис. Пилати. СПб.: изд. М. Вольфа, 1874)


Придумывая разные формы благотворительности, авторы назидательных историй старались избежать рассказов о формальных денежных подаяниях. Дарение куклы или своего платья, то есть предметов, близких к сердцу и телу, символически обозначало вступление в телесный контакт с несчастными. Юная дворянка (героиня очерка И. Панаева) приняла близко к сердцу судьбу маленькой нищенки и подарила ей много разных вещей. Все это так растрогало бедную девочку, что она со слезами бросилась к благотворительнице, чтобы поцеловать у нее руку. В ответ на это Сонечка отдернула руку и поцеловала маленькую нищенку. Происходящее привело в негодование гувернантку-англичанку. «Она приказала сейчас нищей выйти вон и, обратясь к своей воспитаннице, прочла ей длинное, строгое и красноречивое наставление, мысль которого заключалась в том, что, хотя благотворительность – дело похвальное и хотя помогать бедным должно, но водить к себе в комнату нищих, обниматься и целоваться с ними девушке столь высокого происхождения неприлично и непростительно»[396]. Разумные соображения трактуются как проявление холодности и расчетливости, приписываемые иностранным воспитателям. При этом отечественные сословные предрассудки, целование барыньке ручек и поклоны в ножки считались естественными (подобное поведение смущало и пугало детей, приезжавших в Россию из Европы).

Признавая социальное неравенство как норму жизни, авторы детских книг всячески осуждали аристократический гонор. Согласно трафаретам нравственной литературы, дети аристократов не блещут нравственными достоинствами. Оказавшись в роскошных апартаментах великокняжеского особняка, кукла испытала это на собственном опыте. «Красивая и богато убранная комната княжны была завалена игрушками, каждая новинка занимала ее только сначала, а потом ей все надоедало»[397]. Вид разбросанных и поломанных игрушек наводит куклу на печальные размышления о собственной судьбе: ей также предстоит стать жертвой богатого ребенка. О том же предупреждает куклу няня избалованной девочки: «Натерпишься ты, сердечная, много у нашей барышни»[398]. Слова няни сбылись с лихвой: кукла не умыта, не одета, не причесана.




Бедная пастушка находится под барским покровительством (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука и постепенное чтение. Изд.10-е, с 120 политипажами Плетча, Фрелиха и др. и 8 раскрашенными таблицами по рис. Пилати. СПб.: изд. М. Вольфа, 1874)


Пренебрежение аристократки своей игрушкой повторяется в отношениях с прислугой. И то и другое достойно осуждения. О необходимости гуманного отношения с людьми «низкого звания» напоминали не только нравственные книги, но и правила хорошего тона[399]. Европейские нормы воспитания осуждали грубость по отношению к людям, взятым в услужение. Критика избалованных аристократок должна была показать недопустимость такого поведения: «Природа щедро наградила ее [княжну. – М.К. ] красотой, умом и добрым сердцем, она была только капризна и непослушна. К несчастью богатых детей, родители не бывают постоянно с ними, а поручают воспитание их нянькам и гувернанткам, которые часто очень легко относятся к своим обязанностям, не исправляют недостатки детей, а стараются угождать им и исполняют все их прихоти, почему подобные дети с самого нежного возраста делаются деспотами, какими нередко остаются на всю жизнь»[400]. Печальные последствия невоспитанности кукла испытывает на себе – она глубоко несчастна среди великосветской роскоши. Несчастна не только кукла, но и сами обитатели особняков: они всегда недовольны жизнью, измучены бездельем и светскими условностями.

Нравственной распущенности богатых противостоит скромное довольство бедных. Этот клишированный мотив нравоучительной литературы не устаревал с годами. О жизни бедняков фарфоровая кукла узнает, оказавшись в доме бедной вдовы. Поначалу «лучшая кукла Невского проспекта» угнетена сменой своего положения: «Я знаю, что лучше принадлежать доброй девушке низкого происхождения, чем злой барышне. Однако ж, надобно согласиться с тем, что мне трудно было остаться равнодушною при таком быстром падении… Куклы не умнее людей»[401]. В доме бедняков кукла встречает искреннюю теплоту и заботу. Дети вдовы, воспитанные в скромности и прилежании, берегут и ласкают куклу. «Глаза этих бедных людей с нежностью на тебя смотрят, грубые руки гладят тебя с любовью по шелковистым твоим темным кудрям. До моих золотистых локонов, которые ты так любила, никто не коснулся ласково: и мне холодно, и я одинока в этих роскошных комнатах, сидя на атласной мебели!..»[402] «Я готова была отдать все-все на свете, лишь бы остаться навсегда в бедном жилище дворника и не возвращаться в роскошные комнаты Манички, где я не видела ничего, кроме постоянных оскорблений»[403].

В жизни простых людей, близких к природе, есть свои прелести. Руссоистские радости, воспетые в литературе сентиментализма, доживали свой век в изданиях для детей. Французская кукла в восторге от сельской жизни на лоне природы: став тирольской крестьянкой, она чувствует себя наверху блаженства («я здорова, свежа, весела», – сообщает счастливица в письме к подруге-кукле, «прозябающей» в замке). Авторы отечественных изданий были далеки от идеализации русской деревни. Романтику природной жизни они предпочитали находить среди цыганского табора, куда судьба забрасывает куклу. Забрасывает в прямом смысле слова – кукла оказывается на дереве, откуда ей открывается прекрасный вид: «Полный, серебристый месяц осветил лес, а в нем пестрый табор. Какая чудная очаровательная была картина!»[404]

Когда судьба приводит куклу в деревенскую избу, появляется повод рассказать о трудовой жизни маленьких крестьянок. Крестьянским детям некогда играть, только по праздникам. Когда барышня позабыла в лесу свою куклу, ее нашла деревенская девочка, для которой кукла стала единственной радостью. «Только по праздникам Дуня и отдыхала немного. Утром, как от обедни вернется, – возьмет куклу, уйдет с ней на пустырек, за двор, сядет на траву и начнет с куклой разговаривать, гладить, причесывать ее, всячески ухаживать за ней» («Куколка в лесу»)[405]. Грех забирать у девочки находку – и пристыженная хозяйка куклы отдала ее Дуне.

Авторы «записок» напоминали своим читательницам, что обстоятельства жизни могут измениться и тогда обедневшие аристократки будут нуждаться в помощи тех, кому они оказывают благодеяния. «Записки» и «переписки» дают тому множество примеров. Одна из кукол вынуждена сменить пышный особняк на жизнь в провинции. Она относится к провинциалам со столичной заносчивостью и мечтает о скорейшем возвращении в столицу. Чудо-куколка поучает высокомерную подругу. «Бедная, откуда ты набралась таких заносчивых мыслей? Отчего ты не любишь скромной и честной жизни? Если бы великосветские куклы могли говорить, они рассказали бы многое: про капризы своих госпож, про отсутствие дружбы и близких отношений, про то, что они не знают семейной жизни! Являться три-четыре раза в гостиную, спать на позолоченной постели, но не знать при этом покоя!»[406] Резонерка призывает подругу найти счастье среди простых людей: «Я думаю, что и в купеческом доме кукла, если только у нее здравый смысл в голове, проживет пресчастливо». И действительно, кукла простилась с тоской, занялась трудом и стала «рассудительной куклой»: «Руки у меня красные, обедаю я на кухне, за обедом мне дают кислую капусту, но я здорова, свежа и весела». Став ближе к народу, кукла избавилась от высокомерия и обрела душевное и физическое здоровье.

Лицо и тело куклы

 Сделать закладку на этом месте книги

Во внешнем облике модной куклы сочетаются прелести зрелой женщины с чертами невинного ребенка. У куклы широко раскрытые глаза с длинными ресницами, выразительные брови, пухлые щечки, приоткрытый маленький рот с ярко-алыми губами и белоснежными зубами. Сочетание невинного лица с прелестными ножками, ручками и полной грудью создает по-детски наивный и по-женски привлекательный образ. Вот типичное описание кукольной красавицы: «Щечки у нее были розовые, с маленькими ямочками, глаза голубые, блестящие, шея, грудь и руки, сделанные из воска, полны и красивы»[407]. Соединение ангельского и порочного, по мнению авторов произведений, призвано передать истинную природу женщины.

Трафаретность кукольной внешности имеет объяснение – болванки кукольных головок менялись редко, и расписывались они по традиционным образцам. Фарфоровая кукла воплощала устойчивые представления о женской красоте, расставаться с которыми общество не торопилось. В начале XX века производители стали выпускать кукол с различными типами лиц, черты которых приобретали реалистический характер. По свидетельству современников, публика восхищалась реализмом новых кукол, но предпочитала покупать привычные модели красавиц[408]. Считалось, что именно такие куклы нравятся детям, но, как следовало из высказываний посетителей выставки игрушек, на типовую красоту фарфоровых девиц отзывались прежде всего взрослые.

Провокационное сочетание женского и ангельского было подчеркнуто в демонстрационных куклах, выставленных в витринах магазинов и швейных мастерских. Соблазнительные формы игрушечных дам в сочетании с наивными лицами привлекали внимание покупателей, особенно мужского пола, и располагали к щедрым покупкам. Разновидностью кукол-моделей были парикмахерские куклы – красавицы с роскошным бюстом, пышными прическами и младенчески невинным взглядом. Фривольная игра с такой куклой служила темой водевилей и фарсов[409]. Но и без полуобнаженного бюста кукольная женщина своими телесными формами и броской красотой могла вызывать эротические ассоциации. Страх их возникновения – одна из причин, по которым игра мальчиков с куклами осуждалась как «недостойная»[410].

Портрет куклы в изданиях для детей был составлен из традиционных литературных клише. Основным источником служили любовные романы XVIII века, героини которых (сироты и незаконнорожденные дочери) услаждали мужской глаз невинностью и эротической привлекательностью. Так, новоиспеченный отец искренне любуется приемной дочерью: «…руки ее были наипрекраснейшие, и груди, которых округлость казалася сотворенною от самого бога любви; сверх того были у нее тонкие ноги и маленькие ступни, которые придают цену прелестям всякой красавицы»[411]. Клишированные описания пришлись к месту в изданиях для девиц, где обладательницами «прекрасных рук», «тонких ног» и «маленьких ступней» стали куклы. Телесная эротика старинных романов дополнялась поэтическими метафорами. «Веселие сияет в очах ее. Она улыбается, подобно утру весеннему. На высоком челе ее изображается душевный мир и спокойствие. Неувядающие розы и лилии цветут на ее ланитах. Стан ее подобен прямому стеблю нежного нарцисса. Резвые зефиры, виясь вокруг нее, развивают на ней легкую, белую одежду и распущенными власами ее играют» («Невинность»)[412]. «Жемчужные зубки», «розовый румянец», «сияющие глаза», «лилейная кожа» – эти устойчивые описания-характеристики идеально подходили для создания образа куклы. Их употребление в «кукольном» контексте граничило с буквальным прочтением: при изготовлении кукол использовались жемчуг, лайка, цветное стекло и краски розовых оттенков.




Картонажная мимическая игра (надписи на англ., фр., нем. и рус. языках; вт. пол. XIX в.)


Авторы детских изданий были точны в описании типовых кукольных лиц, а вот фигуру куклы описывали, призывая на помощь воображение. Тело игрушки, с многочисленными швами, шарнирами, креплениями и приспособлениями для воспроизведения голоса или движений, было неэстетичным и неэротичным. Не в пример народным куклам, с гротескно обозначенными женскими формами, на теле куклы, изготовленной на фабрике или в мастерской, отсутствовали какие-либо физиологические детали.

Типовая внешность кукол служила основой комплиментарных сравнений хорошенькой девушки с куклой. Такое сравнение использовали как речевую формулу и в светском общении, и в светской повести[413]. «Точно Лиза была прелестна в эту минуту. Легкое, кисейное белое платье совершенно обрисовывало ее тонкую талью; открытая высокая грудь слегка прикрывалась прозрачной пелеринкой; длинные белые перчатки оставляли наружу два полные локотка, на которых виднелись глубокие ямочки; из-под круглой, пастушеской бастовой шляпки, как бы обсыпанной яблочным цветом, выглядывало милое, свежее личико Лизы; две белые завязки вились по плечам и впутывались в два каштановые, длинные локона, темно-серые большие глаза, вполовину прикрытые ресницами, смотрели на Китина. Она улыбалась и показывала свои белые, ровные зубки»

убрать рекламу




убрать рекламу



f="#n_414">[414]. Все в портрете героини, от описания пастушеской шляпки и до упоминания белых зубок, соответствует «кукольному» стандарту.

Семантика отдельных деталей портрета куклы и девицы с кукольной внешностью в литературе была различной. Белоснежные зубки в описаниях игрушки указывали на высокую стоимость изделия, что считалось безусловным достоинством куклы – дорогая покупка свидетельствовала о родительской любви или благотворительной щедрости. Для изготовления кукольных зубов первоначально использовались дорогие материалы (жемчуг, семена экзотических растений, стекло). В столичных магазинах куклы с зубками появились с 1860-х годов, а к концу века куклы с зубками из фаянса стали типовым, хотя и не дешевым изделием. В повести В. Новицкой «Галя» (1914) такую куклу получила в подарок дочь малоимущей экономки. «Посреди предназначенного для Гали столика сидела большущая белокурая кукла в голубом платье и так улыбалась, что показывала четыре прелестных, белых зубка»[415]. Напоминание о зубках подчеркивало стоимость подарка, который сделал господин с либеральными взглядами. Он с симпатией относится к девочке из простых и во всеуслышание ее хвалит. Дама, склонная к сословным предрассудкам, считает, что у кухаркиной дочери «превульгарное лицо» («откуда ей и быть другой? ведь она из такой среды»). Однако вопреки мрачным прогнозам девочка выросла красивой и умной девушкой.




Изображение полуобнаженной фигуры девочки предназначено для игры с бумажными куклами (Приятный и полезный подарок на Новый год малым детям для приятного препровождения времени, заключающего в себе разные приключения маленького дитяти / Пер. с фр., в тип. Решетникова, 1832)




Резиновые пупсы изготовлялись по иным, чем фарфоровые куклы, телесным стандартам (Т-во российско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник», 1911)


Если зубки украшают куклу-изделие, то в женском портрете эта деталь имела отрицательные коннотации: зубки свидетельствовали о хищной эгоистичной натуре, истинная сущность которой прикрыта хорошенькой внешностью. Авторы литературы для девиц часто пользовались этим разоблачительным приемом: «В Василькове стала часто появляться стройная, хорошенькая девушка, с ослепительным цветом лица, белокурыми, слегка рыжеватыми волосами, с точно выточенными чертами лица, мелкими, блестящими, острыми зубками и совершенно русалочными зелеными глазами»[416]. Говорящая деталь подсказывает читателю, что красавица с кукольной внешностью принесет немало бед другой героине повести В. Новиковой – кухаркиной дочери.

Сравнение красавицы с куклой содержало в себе разные оценки. В литературе реалистического характера кукольная внешность свидетельствовала о заурядности героини. Такова Ольга в «Евгении Онегине», портрет которой составлен А. Пушкиным из романтических клише («Глаза, как небо, голубые / Улыбка, локоны льняные…»). Широко раскрытые глаза, непременная улыбка и светлые волосы, будто сделанные изо льна, – это черты, подходящие как для описания заурядной девицы, так и для типовой куклы.

В произведениях критически настроенных авторов сходство с куклой свидетельствовало о социальной ущербности героини. А. Дружинин многократно обыграл это сходство в повести «Полинька Сакс». В портрете прелестной Полиньки подчеркнуты не только детские, но и кукольные черты. «Отличительная черта полинькиной красоты – это ее детская миловидность. Верхняя ее губа отстает от нижней, красота ребяческая, а не женская. Вся нижняя часть ее лица так кругла, что на ней не видно ни одной ямки»[417]. Портрет словно списан с фарфоровой куклы: приоткрытый ротик, округлое, без характерных черт лицо, едва намеченный подбородок. В повести рассказывается о том, как не осуществился мужской проект создания из Полиньки жены. Помехой стали принятые в обществе стандарты воспитания женщины. М. Вернадская обобщила эти представления: «Мы привыкли смотреть на девушку, как на что-то среднее между прелестным цветком и – милым наивным ребенком»[418]; «Неужели действительно они способны быть только нарядными куклами, одаренными способностью говорить (но не рассуждать)…»[419].

Критическое отношение к шаблонам кукольной красоты было далеко от того, как воспринимали красивую куклу сами дети. В воображении девочек канон кукольной красоты царил безраздельно. С течением времени этот канон почти не менялся. Согласно опросу, который проводился психологами в 1920-е годы, идеальная кукла – это блондинка с длинными вьющимися волосами, большими голубыми глазами, с длинными ресницами, с небольшим носиком, пухленькими щечками, с аленьким, чуть полуоткрытым ротиком, мелкими жемчужными зубками, с подвижными голыми ручками и ножками, на которых обозначены рельефно пальчики, одетая в светлое платье[420]. Портрет идеальной куклы составлен девочками не только по образцам реальных игрушек – куклы с темными волосами производились в большем количестве, чем куклы-блондинки. Мечтая об идеальной кукле, девочки опирались на книжные образы. В детских и назидательных книгах предпочтение всегда отдавалось белокурым красавицам[421]. Светловолосые героини с кукольной внешностью были положительными персонажами повестей и кукольных «записок»[422]. Темные волосы свидетельствовали о бунтарском настрое барышни. Образы бунтарок появились в детской беллетристике в конце XIX века. Однако симпатии юных читателей оставались на стороне ангелоподобных красавиц. Девочки признавались, что хотели быть похожими на них.

Умиление красотой куклы сочеталось с ее осуждением. Девочек убеждали, что человеку, в отличие от куклы, не нужно телесной красоты, ему нужны «доброе сердце, ум, послушание, кротость, желание учиться»[423]. Риторика осуждения всего телесного применительно к женщине демонстрировалась на примерах кукол и девочек. Аббат Фенелон, автор первых трактатов о воспитании девиц, приписывал им преувеличенное внимание ко всему телесному, а также изощренное знание достоинств своего тела и умение их выгодно использовать. В русских назидательных изданиях подобные взгляды излагались со ссылками на Фенелона и считались безусловной истиной. «Что касается до ея тела, то она весьма знает, во всяких случаях оному угождает, украшает и почти боготворит оное; главнейшее дело состоит в том, чтобы подать ей к оному презрение, показывая, что есть в ней нечто лучшее тела»[424]. Однако знание своего тела в эпоху Фенелона и в последующем веке относилось к области табуированного. Общественная и семейная цензура исключала всякое упоминание о телесном как неприличном. К неприличному относились: болезни, беременность, роды, поцарапанные коленки и больной живот (но не уколотый иголкой или порезанный швейными ножницами палец!). Следуя этим правилам, моралисты избегали упоминаний о физиологических процессах, предпочитая общие рассуждения о телесном. Свои наставления Фенелон написал в форме нравственных бесед, цель которых – научить девиц знатного происхождения «презирать роскошь, великолепие и все нежности телесные». Беседы начинались с противопоставления человека и бездушной куклы. «Отец: Отвечает ли тебе эта кукла, когда ты с ней разговариваешь? Дочь: Никак. Отец: Для чего? Потому что она не имеет разума? Конечно, она его не имеет. Следовательно, она не такова, как ты»[425]. Прием противопоставления человека бездушной кукле имел долгую дидактическую историю в русских изданиях для первоначального чтения[426].

Отцу же поручено беседовать с дочерью о бренности человеческого тела: «Заключи, что здешнее наше житье подобно пребыванию путешествующих в гостинице или шатре, что тело скоро исчезнет»[427]. К пониманию этой истины девочку следовало готовить заблаговременно. Поэтому одним из важнейших сюжетных эпизодов в назидательных текстах являлась беседа у постели умирающего[428]. Символом бренности телесной красоты служит образ быстро увядающего цветка. В чем сходство молодой и прекрасной девицы с цветком? – вопрошали авторы назидательных бесед. «Прекрасный цветок прельщает взор и скоро увядает, молодость и красота имеют также приятность и свежесть и таким же образом быстро  увядают»[429] (курсив подчеркивает быстротечность телесной красоты). Отец разыгрывает с дочерью целый воспитательный спектакль. «В красивом садике молоденькой Анюты расцвела первая роза, под животворными лучами июньского солнца. Желая ближе рассмотреть ее, девочка быстро к ней подбежала и на заборе за кустом прочла следующие слова: Так цветет молодость; так блистает невинностью; так улыбается радость.  Радостная слеза оросила свежий цветок, а счастливая девочка, весело прыгая, убежала к подругам. Через несколько дней посетила она розу, но цветок уже не был хорош по-прежнему, и за ним на заборе было написано: Молодость быстро проходит; легко испугать невинность; недолго цветет радость.  Грустная слеза оросила увядающий цветок, а задумчивая девочка тихо удалилась. На другой день вечером пошла она еще раз посетить цветок. Но какая перемена! С розы осыпались листики, а на заборе была следующая надпись: Пользуйся молодостью, береги невинность, охраняй радость.  Душа девочки растрогалась, чистая слеза оросила осыпавшиеся увядающие листики розы, а Анюта упала в объятия отца, который стоял тут же рядом»[430].




Бесплодные попытки поймать бабочку свидетельствуют о бесполезности девичьих мечтаний (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)


Духовно-нравственная риторика расходилась с житейскими практиками – внешнюю привлекательность девиц принято было во всеуслышание обсуждать в свете. Нравоучительные издания призывали наставниц воздерживаться от комплиментов и не идти на поводу у воспитанниц знатного происхождения. «Наружность есть все то, чего я желаю», – заявляет избалованная девица. Воспитательница льстиво вторит ей: «Она, будучи прелестна, не нуждается в дарованиях»[431]. Девица в восторге от этих слов, но люди разумные убеждают мать в пагубности подобного воспитания. Книжные идеалы расходились с повседневной жизнью воспитанниц учебных заведений: хорошенькие пансионерки всегда пользовались благосклонностью у классных дам, а на публичных экзаменах им были гарантированы лучшие результаты.

Авторы детских книг по-своему сохраняли баланс между духовным и телесным. Они превозносили телесные достоинства своих героинь: тонкую талию, грациозную походку, стройность и легкий шаг. «Виктории было пятнадцать лет; трудно было решить, что было в ней прекраснее: лицо или талия»[432]. Может показаться, что такое внимание к девичьему телу противоречит духовным приоритетам нравственных изданий, но это не так. Грациозность и тонкая талия свидетельствовали не столько о природных данных, хвалить которые грешно, сколько об успехах девочки на уроках танцев. Там отрабатывались правила походки и осанки, культура жестов и мимики. Современники иронично замечали, что на этих уроках будущих невест учили не только преподносить свои телесные достоинства, но и скрывать телесные недостатки. К моменту выхода в свет девица должна была безукоризненно владеть своим телом – походкой, осанкой, телодвижениями, мимикой и жестами[433].

Овладение девочкой нормами телесной и поведенческой культуры находилось под постоянным контролем родителей, гувернанток или классных дам. Княгиня Наталья Долгорукова вспоминала: «Меня за то с малу били: ходи прямо!» – в эпоху Анны Иоановны еще не были заведены уроки танцев для девиц, все решалось битьем. Во времена А. Ишимовой танцы вошли в круг обязательных занятий для девочек, хотя методы контроля оставались столь же суровыми: классные дамы часто прибегали к рукоприкладству, используя для этого линейки. Сама же Ишимова призывала детей не пренебрегать занятиями танцами, поскольку они делают человека здоровым, ловким и свободным в обществе[434]. Для большинства родителей вопросы здоровья девочки стояли на втором плане. Врачи и физиологи сетовали на то, что танцевальная выправка и стройная осанка заменяют девочкам полноценное физическое развитие. Важнее было соблюсти сословно-нравственный телесный код, принятый в дворянском обществе. Согласно этому коду, прямая осанка и выправка у мальчиков свидетельствовали о твердости нрава и чистоте помыслов, у девочек – о послушании и добродетели. В бытовых практиках нравственное начало часто упускалось из виду, его заменяли светский лоск и высокомерный вид[435].

В противовес избалованным аристократкам героини назидательных историй сочетают тонкую талию и грациозную походку с душевными достоинствами. «Красота ея еще более возвышалась выражением добродушия, какое мне редко случалось видеть; проходящие не раз оборачивались, чтобы любоваться ее прекрасною талией»[436]. Прекрасная талия и добродушие на лице вкупе с благотворительностью – вот портрет идеальной героини воспитательных историй. Дополняли его полные руки и округлые локти, а также порхающая походка[437]. Барышня подает двугривенный, спасая бедную семью от разорения. Состоятельный джентльмен заметил «красиво обутую ножку и грациозную походку» юной благотворительницы и избрал ее в спутницы жизни. Существенная разница в возрасте героев не должна смущать читательниц, важнее, что будет обеспечено материальное состояние девицы[438]. Выгодное замужество рассматривается как награда за добрый жест, стройную фигуру и порхающую походку – последние давались труднее, чем подача милостыни[439].

Вышколенное тело демонстрировалось на примере кукол, закрепленных на подставках: ступни ног развернуты в сторону, руки вдоль талии, спина прямая, голова высоко поднята – именно такие позы осваивались девочками на уроках танцев. Куклы-дамы с фиксирующим штырем напоминали девочке о необходимости иметь ровную, как стержень, спину. Расставленные в детской комнате куклы служили зримым примером идеальной осанки. Служить наглядным пособием – в этом заключалась еще одна функция куклы.

Следя за своей фигурой и отрабатывая походку, девица ни в коем случае не должна думать о мужчинах. Всякий интерес к лицам другого пола воспринимался как проявление ветрености и распущенности. Эти пороки завершали длинный ряд девичьих грехов, таких как «жадность, нетерпеливость, упрямство, вертопрашество»[440]. Русские авторы цитировали немецкого моралиста Х. Геллерта, автора книги «Чадолюбец»: «…лучше бить до крови детей за их развратность»[441]. Назидательные издания описывали кокеток в самых мрачных тонах, сопровождая описания суровыми и далеко идущими выводами. «Кокетство означает в женщинах мерзкое и законопреступное желание нравиться мужчинам, занимать их собою и быть любимыми более прочих. Кокетка кроме безделиц, нарядов, балов и других собраний ни в чем не находит вкуса, не способна любить ничего добродетельного, глупа, ветрена, завистлива и все желание свое полагает в том, чтобы нравиться и отличаться»[442]. Риторика изданий XVIII века, обличавших кокеток, доживала свой век в кукольных «записках».




«Какую глупую рожу делает Цецилия, смотрясь в зеркало; она тщеславится своим нарядом и чрез то доказывает свою безрассудность» (Детская азбука с нравоучительными картинками. М.: тип. В. Кирилова, 1849)


Кокетство и ветреность – качества, присущие взрослым женщинам, но приобретаются они девочкой чуть ли не с колыбели. Представление об изначальной порочности женщины иллюстрируется примерами из жизни девочек четырех-шести лет от роду. И хотя их трудно заподозрить в желании нравиться мужчинам, находятся прямые свидетельства будущих пороков. Главный из них – желание девочки смотреться в зеркало. О том, что девочке свойственно нарциссическое желание любоваться своим отражением в зеркале, писал Ж. – Ж. Руссо. К этому свойству женской натуры философ относился вполне положительно, ведь привычка ориентироваться на внешний «мужской» взгляд весьма полезна для девочки. В назидательной же традиции упоминание зеркала в названии книги (например, «Золотое зеркало для детей») призвано подчеркнуть отличие «нравственных зерцал», раскрывающих внутреннюю красоту, от тех, которые показывают красоту телесную. Юная Гортензия часто красуется перед зеркалом. «Сей образец избалованного дитяти (почти порочного) походит совершенно на образец кокетки каких бы то ни было лет: потому что сии два состояния имеют между собою сходственнейшие отношения, то есть глупостию, ветренностию и надменностью»[443]. Гортензию ожидает ужасное будущее: «Кто ее возьмет за себя? Глупый и бесчестный человек». Возможность неудачного замужества являлась самым сильным назидательным аргументом в условиях семейной и социальной зависимости женщины. Иное дело Луция – девица кроткая, послушная, умная, чувствительная, благодарная и скромная. Луции всего восемь лет, но малый возраст героини не помеха для прогнозирования ее супружеского счастья: «щастлив тот, кто будет супругом Луции».

Авторы приводили пугающие и поучительные примеры из жизни девиц, имевших привычку смотреться в зеркало. «Евелина, одаренная умом и красотою, была тщеславна, кокетка (любохотна), насмешница» – так начинается история девицы, которая, примеряя чепчик у зеркала, восхищалась собой[444]. Добрая мать рассказывает дочери про красавицу Ирину, ставшую наложницей Магомеда. Она не объясняет дитяти, что значит быть наложницей, зато рассказывает, какими богатствами и почестями окружил Магомед свою невольницу. Ирина восхваляла свою красоту – источник многих удовольствий. Но судьба прелестницы оказалась ужасной: по требованию янычаров Магомед зарубил красавицу. И хотя мать уверяет дочь, что «не все мужчины таковы, как Магомет», девочка охвачена ужасом. «Уверяю вас, что теперь не думаю возбуждать обожание. Сейчас я вам докажу это. – Произнеся сии последние слова, наша молодая кокетка (тщетоохотница) раскинула свой нарядный убор, и с того времени она уже не делает усилия для привлечения похвал, напоминающих ей несчастный конец Ирины»[445].

Журнал «Звездочка» в разделе «Советы маленьким детям» неоднократно предупреждал девочек о печальных последствиях долгого разглядывания себя в зеркале. Издательница давала своим читательницам благоразумные советы: «Сидеть или стоять долго перед зеркалом; учиться принимать разные положения, есть занятие самое смешное. И что еще страшно: оно непременно сделает человека принужденным и кривлякой»[446]. А. Ишимова предостерегала девочек от подражания взрослым девицам и дамам, проводившим у зеркала многие часы.

Склонность девочки к кокетству проявляется в играх с куклой, поэтому матерям советовали прислушиваться к тому, что говорят девочки во время игры. Госпожа Миловидова прозорливо заметила, что ее дочь учит куклу красивым позам и кокетливым жестам, и тут же уличила девочку в кокетстве: «Ты учишь куклу свою кокетству и сама начинаешь брать на себя такие виды» (рассказ «Кокеточка»)[447]. Дочь не видит ничего плохого в «приятных видах»: «Я вчера делала все это перед зеркалом, и мне показалось удивительно как хорошо». Мать возражает: «Неужели ты думаешь, что жеманство и кривлянье лучше природных приятностей?» И объясняет на примере куклы отличие искренних чувств от лживой манерности: «Ты невольно привыкнешь быть принужденной и легко можешь внутренние свои чувства сделать также фальшивыми, как наружный вид»[448].

И вновь книжная мудрость не совпадала с принятым в обществе поведением. Перед выходом в свет девочек убеждали в том, что их лицо должно «изображать добродетель» (концепты «быть» и «изображать» использовались как синонимы)[449]. Умение выглядеть добродетельно свидетельствовало о хорошем воспитании и высоком социальном статусе девицы. Так, приветливое выражение лица – обязательная деталь в описании великих княжон, выходящих на публику. Малолетним дворянкам рекомендовали обучаться мастерству выражения лица с раннего детства. Пока моралисты предостерегали от зеркал, наставницы советовали своим подопечным практиковать мимические умения перед зеркалом, в занятиях с куклами, в том числе и бумажными. В наборах кукол печатались не только разные виды нарядов, но и детали лица, с помощью которых куклам можно было менять выражения. В рассказе «Искусство нравиться» дворянин Добродушин объясняет дочери: «С молодых лет нужно стараться, чтоб в чертах изображалась добродетель». Сообразительная дочь тотчас приводит пример из жизни: на старом дереве трудно вырезать инициалы, зато на молодом стволе они делаются легко. Отец сведущ в физиогномике – популярной теории XVIII века, связанной с именем И. Лафатера. Согласно ей, страсти и грехи отображаются на лице человека и с возрастом искажают его природные черты. «Не ищи в зеркале своем искусства казаться лучше того, нежели какова ты действительно. Но когда почувствуешь, что страсти начнут волновать твое сердце, беги точас к зеркалу и посмотрись в него. Ты увидишь в нем гнусность гнева, или ревности, или зависти, и потом сама себя спроси: можешь ли в этом виде понравиться Богу или кому-нибудь из людей?»[450] В качестве последнего аргумента в разговоре с дочерью отец приводит фразу Сократа, автора изречения «старайся узнать самое себя».

Познание себя поможет справиться со страстями – их действие искажает лицо девочки и портит его красоту. К страстям относились разнообразные чувства и эмоции: радость, печаль, надежда, страх, удивление, гнев, раскаяние[451]. И хотя сами эмоции не являются греховными, их свободное проявление в поведении и внешности девочки осуждалось. Кукла с неизменной приветливостью на восковом или фарфоровом лице и в этом случае служила образцом постоянства[452].

Иначе обстояло дело с невоспитанными героинями нравственных нарративов. Игра страстей сводит на нет их усилия выглядеть привлекательно. Доказательством тому служат примеры из «нравственной физиогномики», относящиеся только к девочкам – о мальчиках судят по их поступкам, а не по выражению лиц. «Несмотря на красивое платье, щегольскую прическу и красоту, она не была привлекательна. Выражение лица все портило: большие карие глаза смотрели неласково, на губах была такая гордая, самодовольная улыбка, что впечатление не могло быть в ее пользу»[453]. Шансов найти хорошую партию у девицы с таким выражением лица немного.

Умение владеть своим лицом и телом свидетельствует о переходе девочки в новую гендерно-возрастную категорию (в русском быту таких девочек 14–15 лет называли «большими барышнями»). Кукла поражена переменами в походке и манерах своей бывшей хозяйки. «Ее прекрасные белокурые волосы не спадали больше длинными локонами на плечи, а были заплетены в косу; вместо того, чтобы резвиться да бесцельно бегать по комнатам, как прежде, она теперь почти постоянно ходила тихо, плавно, как ходят взрослые; большую половину дня употребляла на полезные занятия, т. е. на уроки и на рукоделья: со мною занималась изредка, урывочками и больше по праздникам»[454]. Героиня «Записок петербургской куклы» (1872) сменила игрушки на занятия музыкой: барышня часами сидела за пианино, красиво выпрямив спину и перебирая клавиши руками. Такие перемены в телесном облике и поведении большой барышни свидетельствуют о том, что период детских игр завершился и пора готовиться к выходу в свет.

Писатели, придерживавшиеся романтических взглядов, с иронией относились к результатам светской выучки и ценили в своих героинях спонтанность и естественность. Издатели детских книг не рисковали подвергать сомнению этикетные нормы для девиц (среди мальчиков – персонажей детских книг спонтанных и эмоциональных героев значительно больше). Девочкам же с малолетства рекомендовались сдержанность и ровный характер. Не предусмотренное этикетом пылкое проявление чувств, особенно к представителям мужского пола, за исключением ближайших родственников, строго наказывалось. Так, юная Анна Керн поплатилась длинными волосами только за то, что слишком живо, на взгляд ее бабушки, разговаривала со своим юным родственником и его приятелем. Возможно, бабушка была прозорлива в отношении внучки, но наказание («окромсала волосы по-солдатски») было слишком суровым.

Литература для больших барышень позволяла юным героиням помечтать о прелестях кокетливой игры с мужчинами. Но рядом с легкомысленной мечтательницей обязательно присутствует резонерка, предостерегающая свою подругу. «Я всегда думаю: уж если полюблю кого-нибудь, так тот наверно должен быть моим мужем. – Неужто ты думаешь, что все девицы наряжаются, танцуют, любезничают только для того, чтобы найти себе мужа? Совсем нет, моя милая, это для того, чтобы нравиться… Зачем же противоречить врожденным нашим наклонностям. <…> – Полюбить мужчину, который не может быть моим мужем, значит идти по прекрасному саду, где под увлекательными цветами скрыты пропасти, в которых можно ежеминутно погибнуть»[455]. Разумеется, резонерка была вознаграждена счастливым браком, а любительница фривольной игры погибла в нравственной «пропасти» (виновником ее позора оказался денди с говорящей фамилией Нежитов).

Описывая опасности кокетства и эротической игры, моралисты пользовались витиеватыми эвфемизмами («в начале при чувствовании сердечного влечения мы ощущаем какую-то сладость, которая отвращает от всего того, что называется добродетелью») и поэтической метафорикой («любовь в самом начале показывает тебе одни цветы и скрывает опасность»[456]). Неисчерпаемым источником иносказаний служили произведения французских авторов, мастеров светской игры. По их книгам русские читательницы осваивали правила светского обхождения. Маркиза де Ламберт с высоты зрелого возраста бралась поучать невинных девиц. Об их уме, как и о женском уме вообще, маркиза была невысокого мнения: «Природа рассуждает за них и тем самым избавляет от излишнего ума». Петербургская издательница сочла нужным возразить знаменитой даме, чьи произведения были написаны почти сто лет назад: «…Женщины нашего века, превосходящие воспитанием современниц маркизы де Ламберт, стараются нравиться добродетелью и качествами действительными, они почитают красоту только за приятную принадлежность оных»[457]. Но дама пушкинской эпохи была полностью согласна с дамой эпохи Людовика XIV в том, что светская игра опасна для женского пола. Сходство взглядов она объясняла словами: «Я также мать».

Пугая девочку собственным телом, моралисты старательно избегали какой-либо информации, с телом связанной. Рекомендации по гигиене девочек были полны суеверных запретов[458] (статьи физиологов начали печататься только в последней трети XIX века). Нельзя смачивать голову свежей водой – от этой пагубной привычки происходит головная боль и выпадают волосы, нельзя снимать на ночь чепчик – будет охлаждение крови в голове, нельзя дышать у открытого окна – на лице появится сыпь и т. д. Мистическими запретами окружались все формы физической активности. На занятия гимнастикой институтки приходили в длинных платьях и в передниках, затруднявших движение. Механическое повторение движений убивало всякий интерес к гимнастике. Запретами сопровождались и подвижные игры. Весной предлагалось играть в игры, которые горячат кровь, летом – в те, что дают наслаждение, осенью – успокаивают, а зимой вообще лучше не играть. Педагоги сетовали на то, что запреты и ограничения не позволяют девочкам физически развиваться. «Вечно затянутые в корсеты и другие принадлежности женского одеяния, вечно под страхом получить выговор, а подчас наказание за неприличное  сиденье, стоянье, они с болезненным нетерпением ждали наступления вечера, когда мать их уезжала в гости»[459]. Отдохновение девочки находили на даче в Петергофе, где они, освобождаясь от запретов, неудобных нарядов и кукол, могли предаваться подвижным играм. Педагог обращается к родителям: «Хотите блага своей дочери, то выбросьте из головы нелепую мысль, что женщина слабее физически мужчины, что она требует какого-то особенного, нежного  физического воспитания. <…> Одевая девицу, заботьтесь не о том, чтобы она походила на красивую куклу, а о том, чтобы платье сидело на ней свободно, т. е. не мешало бы развитию всех частей ее тела…»[460] На ограничения девочка жалуется в игре со своей куклой: «Бедная Машенька! Тебе не позволяют бегать! На тебя все сердятся! У, какая твоя мама! Мы будем бегать лет


убрать рекламу




убрать рекламу



ом на даче»[461]. Но побегать девочке так и не удалось. Ранняя смерть унесла ту, которую одевали и берегли как куклу. Русский учитель Белов с горечью восклицает: «Милое, хорошее дитя, так много обещавшее, погибло ты жертвой невежества».

Табуирование телесного на всех этапах женского воспитания давало свои плачевные результаты не только для физического, но и умственного развития девочек. Мемуарная литература знает немало примеров предельной наивности институток[462]. Современники иронизировали над невинностью представлений институток, но в воспитании собственных дочерей следовали общественным нравам и нравоучительным образцам.

При решении матримониальных вопросов юный возраст девочки не считался помехой кокетству. В мемуарной литературе часто встречается характерный для эпохи эпизод: родители выводят дочь из детской, где она играла с куклами, и заставляют вести себя с объявленным женихом как заправскую кокетку[463]. В ход идут все те запрещенные приемы, за которые еще недавно стыдили, ругали и обрезали волосы. «Умильные взгляды, краска на лице, маленький кашель, небрежно спущенная с плеча шаль, маленькая скинутая перчатка, открывающая белизну ручки, романтическое, полузадумчивое положение, полувздохи, блуждающие взоры, тайная улыбка – вот необходимая мимика молодой женщины, желающей показать мужчине, что он ей нравится»[464]. Согласно житейским практикам, с помощью внешности девица может облегчить материальные трудности родительской семьи[465].




Мальчики спасают девочку от грозы (Вечера на Карповке. Чтение для маленьких детей. СПб.: изд. М.О. Вольфа, 1861). Телесная близость оправдана родственными связями детей и опасной ситуацией


В изданиях для девиц велась решительная борьба с телесной красотой. Маленькая Маргарита обращается к матери с просьбой: «Любезная маменька, пожалуйте, уверьте меня, что я хороша: я бы так желала походить на вас». Невинная просьба дочери оказывается испытанием для матери. «Госпожа Гаррель могла бы весьма легко удовлетворить тщеславию своей дочери, потому что в эту минуту физиономия Маргариты украсилась детской миловидностию, всегда прельщающею глаза нежной матери»[466]. Но разумная мать постаралась заглушить в девочке пагубное тщеславие. «Не думая вовсе огорчаться тем, что ты не хороша, я даже иногда тому радуюсь. По крайней мере, говорю я сама себе, дочь моя будет стараться обладать качествами и талантами, которые заставят полюбить ее. Болезнь или малейшее несчастие легко уничтожает красоту, и с чем останешься ты тогда?» Мать критически оценивает внешние данные и мимику дочери. «В тот день, когда ты полюбишь ученье, глаза твои получат восхитительную живость. Судя по твоему рту, подумаешь, что ты беспрестанно дуешься. За все замечания, которые я тебе делаю, ты вытягиваешь губы и обезобразываешь дурным расположением духа выражение твоего лица, которое от природы довольно приятно»[467].

Другие авторы, например графиня де Сегюр (Ростопчина), отказывали маленьким кокеткам в пригожести. «Соня была кокетка; она любила хорошо одеваться и любила, чтобы ее находили хорошенькою. А между тем она вовсе не была хороша: у ней было полное, свежее лицо, всегда веселое; красивые серые глаза, вздернутый, толстый нос, большой рот, который становился еще больше, когда она смеялась, и гладкие светло-русые волосы, коротко обрезанные, как у мальчика»[468]. Читатель может не согласиться с автором: Соня очень мила. Но родители предпочитают говорить девочке о том, что она нехороша собой, одевают дочь в нарочито неизящную одежду: перкалевое платье, простые чулки, черные башмаки и никаких шляп и перчаток. Все попытки девочки украсить себя кончаются плачевно. Соня слышала, как все восхищаются белокурыми волосами ее подруги Камиллы. Желая заиметь такие же красивые волосы, девочка решила вымыть голову под водосточной трубой – волосы встали дыбом. Еще одна выдумка Сони – ровно и красиво подстричь брови – девочка лишилась бровей. Вывод родителей суров: «Вот что значит быть кокеткой! Желая быть красивее, ты, душечка, изуродовала себя». Проявляя строгость к попыткам героини повести украсить себя, писательница следовала наставлениям собственной матери – страстной католички и суровой блюстительницы нравов. От этих наставлений более всего страдали внучки писательницы: дочери сына Андрея, женатого на поэтессе Евдокии Сушковой. Бабушка Ростопчина была недовольна воспитанием своих московских внучек и обличала девочек в распущенности[469].

Детские писатели находили различные способы наказать девочек, склонных к кокетству. «У Зины мордочка была очень красивая; она любила смотреть на себя в зеркало, а когда купалась, смотрела даже в воду»[470]. Упав однажды в воду, девочка «испортила себе лицо». Старший брат с легкой насмешкой утешает сестру: «Это не беда, брат Зина, что лицо не стало так красиво, как было. Главное в том, чтобы душа была красива и в полном порядке». Комические катастрофы, происходящие с юными кокетками, – излюбленная тема юмористических изданий для детей[471]. Их героини оказываются вымазанными краской, в рваных платьях, грязными и чумазыми, они неудачно падают и летят вверх тормашками (шутки над представительницами слабого пола веселили взрослых скрытой эротикой и намеками на непристойные ситуации).

В художественных произведениях юных кокеток настигали серьезные болезни. Один из распространенных сюжетов – потеря привлекательности в результате заболевания оспой, что случалось довольно часто в XVIII–XIX веках. Но не реалистическими деталями, а противопоставлением кокетки и скромницы был важен этот сюжет. Болезни выпадают на долю тех девиц, которые, подобно легкомысленной Машиньке, любят часто смотреться в зеркало.


                                     Все Машинькою любовались,
                                     Прекрасна Машинька была,
                                     Уста улыбкой украшались,
                                     Кудрями волосы по плечам расстилались,
                                     И розою она цвела.
                                     «Как ангел ты мила». Так Маше говорили;
                                     Она привыкла к похвалам;
                                     К ней скоро гордость приманили;
                                     В ней самолюбие росло не по летам;
                                     Она других уж презирала,
                                     О красоте своей мечтала.
                                     Дурных привыкла охуждать;
                                     Почти от самого рассвета
                                     Заботилась у туалета,
                                     Какой наряд к лицу прибрать[472].

Когда девочка заболела оспой, то «нетерпеливою рукой срывала язвушки» – так нетерпелось ей вернуть красоту. Ее история окончилась печально: Машинька «умерла к весней своей, / Никто и не жалел о ней». Зато рассудительная младшая сестра, пусть и не блиставшая красотой, заслужила семейное счастье:


                                     Среди семейственного круга,
                                     Составив счастие супруга,
                                     Блаженство то нашла,
                                     Которого она достойною была[473].

Авторы детских книг избегали хвалебных оценок внешности героинь. О красоте юной барышни читатель узнавал, как правило, из оценок других героев. Нередко красоту героинь по достоинству оценивали их братья. Герой повести Ю. Гуро так описывает свою десятилетнюю сестру: «Большие голубые глаза ее опушены черными ресницами. Когда она плачет, на концах этих ресниц слезы остаются словно жемчужины. Нос у нее небольшой и немного вздернутый. Черные волосы ее вьются сами собой. <…>…у нее маленький рот и маленькая ножка; кожа белая, руки и ноги небольшие, как раз в половину моих. Сестра моя прелестна, даже когда делает гримасу, хотя, правду сказать, с ней этой встречается редко. Она очень весела, поет словно птичка и смеется почти постоянно, а между тем рассудительная девочка»[474]. К достоинствам внешности девочки относятся маленький рост и полнота, у нее по-кукольному тонкие ножки и крохотные ручки. Интонация умиления детским телом господствовала в модных журналах. Издатели подчеркивали телесные прелести юных моделей, даже если речь шла о совсем маленьких девочках. «Этот фасон лифа очень хорош для шести или семилетней девочки, оставляя шейку открытою и грациозно округляя плечики – широкий рукав кокетливо обнаруживает пухленькую ручку ребенка»[475]. Издательницы журнала «Час досуга» потрафляли матерям, желающим «разнообразить туалет своих живых куколок». По их мнению, «такое кокетство им вполне простительно: их куколки так милы и грациозны в каждом наряде»[476]. В публикациях раздела «Модная одежда» сходство ребенка с куколкой – высшая похвала для родительницы, а назидательные статьи обличали таких матерей. Таким образом, модный дискурс решительно расходился с назидательным.

Приближение эпохи эмансипации чувствовалось в ослаблении телесных табу, что с огорчением отмечали представительницы предыдущего поколения: «Я замечаю в моих девочках постепенно развивающиеся дерзость и своевольство, что не предвещает ничего хорошего для их будущности. В их взглядах и осанке виднеется презрительность и совершенное отсутствие чувства смирения»[477]. Об отсутствии смирения свидетельствовали высокие каблуки и короткие платья-кринолины, в которых гордо вышагивали девицы 1860-х годов. В прошлом осталось грациозное «порханье» в бальных туфельках и кисейных платьицах, а два десятилетия спустя признаком несвободы будут считаться кринолины, на смену которым придут платья-матроски.

В эпоху эмансипации героиней литературы стала девочка «анти-кукла». Противопоставление бунтарки и пай-девочки – частый прием в повестях Л. Чарской. У кукольной красотки – «снежно-белое личико, темно-синие глаза, похожие на два великолепных сапфира, золотистые косы», у ее оппонентки глаза «громадные, темные, то мрачные и тоскливые, то светящиеся юмором, то печалью, то отважные, то робкие»[478]. Отказываясь от одного типа героинь (фарфоровая блондинка), Чарская следовала другим. Наряды ее своевольных героинь напоминают фей и ундин, барышни распускают темные волосы и украшают себя цветами[479]. Мода на мистических красавиц появилась в эпоху символизма, и образ «девы озера» пришел на смену образу фарфоровой куклы. В этот период эпитет «фарфоровая» характеризовал героиню наихудшим образом[480].




Телесные подробности в картине утреннего умывания оправданы младенческим возрастом девочки (Крошки. Книжечка для малых детей. Изд. под ред. и пересмотрено Вл. Далем. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1880)


Деятельницы эпохи эмансипации провозгласили право женщины перестать быть «фарфоровой куклой» и объектом мужских желаний («для современной женщины оскорбительно полагать свою силу в красоте и основывать семейные отношения на чувственных инстинктах мужей»)[481]. О «чувственных инстинктах мужей», как и о своих собственных инстинктах, девочкам узнать было неоткуда. Источником запретных знаний служили горничные и кухарки, общаться с которыми барышням не рекомендовалось[482]. Считалось, что они открывают девицам «постыдные» тайны, учат их изображать наивность и скрывать порок. Один из педагогов был поражен развращенностью ума своей ученицы, которая с деланной наивностью рассуждала об отношениях жениха и невесты. «В голосе ее мне сказалось многое, мне сказалось, что Надинька знакома с тайнами, открытых ей в грязных, цинических полунамеках, остротах, взглядах и действиях горничных, кухарок и разного дворового люда, люда, стоящего на последних ступенях нравственного развития»[483]. Педагог возмущен тем, что просвещением Надиньки занялся дворовый люд, а не будущий муж. В действительности «опыт жизни» Надинька получила в разговорах своей матери, которая обсуждала при дочери потенциальных женихов и способы их привлечения[484]. Вольные разговоры с горничными дозволялись только девицам, уже готовым к выходу в свет. Удовольствие от фамильярных бесед с прислугой мемуаристка Е. Конради ставила в один ряд с первыми балами и французскими романами.

Девочки начала XX века не дожидались свадеб, чтобы узнать о телесных отношениях мужчин и женщин. Героиня одного из женских романов отстаивает перед матерью право на сексуальное знание «до свадьбы». Теперь, говорит она, «даже двенадцатилетняя девчонка все знает и все понимает»[485] (на дворе уже 1915 год). Мать же взывает к девичьей скромности и стыдливости, в которых она сама была воспитана.

Авторы назидательных текстов со времен аббата Фенелона считали стыдливость лучшей защитой девочки от «грязных тайн». «Стыд, стыдливость есть отвращение от всего противного честности и благопристойности, в одеянии, в словах и в поступках. Бесстыдная женщина есть презреннейший и гнуснейший предмет»[486]. Госпоже Кампан принадлежит знаменитый афоризм: «Не мужчин должны опасаться девушки, а самих себя». Девушка, уступившая мужским притязаниям, будет осуждена и отвержена всеми, в том числе своим соблазнителем. Об этом напоминает дочери ее умирающая мать: «Мужчины так много себе позволяют, а как строги они в отношении женщин!»[487]

Поддерживаемые публицистами, педагогами и писателями запреты в отношении одежды и поведения девиц находили сочувствие у физиологов. Доктора утверждали, что «одежда девушек должна соответствовать чувству стыдливости и женственности. С самого детства она должна прикрывать грудь и все тело дитяти на столько, чтобы впоследствии девушке казалось не только противным, но и положительно невозможным всякое неприличное облачение»[488]. Ссылки на мнения врачей придавали весомость морализаторским наставлениям («Лучшее средство для сбережения красоты груди, по уверениям всех врачей, есть целомудренность»)[489].




Отношениям между детьми издатель придал фривольный характер (Пчельникова А.А. Путешествие для открытий, предпринятое Настей и двоюродным братом Колей. Рис. А. Фрелиха. Изд. М. Вольфа. 186-?)


Воспитание целомудрия начиналось с раннего детства. Назидательные истории давали тому примеры. В одной из них бабушка Кати полагала, что маленьким девочкам рано стыдиться. Воспитанная таким образом малютка умывается перед окном, не задернув занавеску (Ростовская М. «Смех и горе»). Свидетелем детской небрежности стал студент, «очень скромный молодой человек». Увиденное вызвало его порицание: «Этой барышне уж лучше было на улицу выйти умываться». Горничная наставляет девочку: «Разве можно порядочной девушке мыть и полоскаться под самым окном?», но Катя лишь отмахивается от ее слов. Финал истории предсказуем: студент является в дом Кати, и теперь даже строго застегнутое платье не может спасти девочку от жгучего стыда[490].

Зачастую риторика стыда находилась в противоречии с укладом российской жизни: дети становились свидетелями фривольностей и двусмысленных разговоров взрослых. О распущенности и словесной несдержанности в русском семействе писали многие мемуаристы[491]. Так, в воспоминаниях Т. Пассек приведен эпизод из ее детства, характерный для жизни общества первой половины XIX века. «Поговорив с сыном, баронесса обняла меня, спустила с моих плеч тюлевый белый шарф, обращаясь к нему сказала: „Посмотри-ка, Коля, какие у нее прелестные плечики!“ Двусмысленная похвала телесным достоинствам девочки воспринималась окружающими как „пикантная игривость“»[492].

Фривольность проникала и в детские книги. Чего стоили иллюстрации, изображавшие маленьких девочек в коротких платьицах и кружевных панталончиках! Подчеркнутая кукольность героини и комизм ситуации служили оправданием для игры с недозволенным. Поэт восклицает:


                                           Взгляните на нее! Она
                                           Премиленький ребенок:
                                           Застенчива, добра, смирна,
                                           Как маленький ягненок.
                                           Когда же встретит ручеек,
                                           То не поищет броду,
                                           А юбочку прибрав, да скок!
                                           И прыгнет через воду[493].

Художник изображает вздернутую юбочку и кружевные штанишки «ягненка». Такие издания предназначались для чтения маленьким детям, но, как и всякая игра с запретным, вызывали улыбку удовольствия у взрослых.




Эротические коннотации, связанные с образом девочки, манят читателя с обложки книги (Девочка, которая долго считалась за мальчика. Роман Пол-Де-Кока. М., 1886)


Эта игра продолжалась в произведениях для легкого чтения. Их авторы смаковали сладкие мечты и приятные ощущения, приписываемые героиням с самого раннего возраста. «Остаться одной, с упоительной мечтою – он меня любит! Это мгновение может быть лучшее в жизни женщины, у которой и самая сильная страсть всегда скрывается под завесою робости» («Тайные минуты блаженства женщины»)[494]. Большинство девиц грезило не о молодых людях, возможности общения с которыми были ограничены, а об идеальных героях прочитанных романов. Этот вид литературы восполнял скудные знания о лицах другого пола[495]. Моралисты утверждали, что чтение романов развращает девиц и толкает их на путь порока. «Бедная девица объята нежностью и удивлением, которые ее услаждали во чтении, приходит в изумление, не находя самим делом во свете подобных сиим витязям; она бы хотела жить, как те воображаемые княжны, кои в романах всегда прекрасны, всегда почитаемы и никаким нуждам не подвержены»[496]. Считалось, что девица не способна отличить мир реальный от книжного. «Даже лучшие романы могут быть вредными, так как они наполняют душу идеальными представлениями о жизни, любви и людях – эти идеалы впоследствии не осуществляются, отчего возникают неудовлетворенные желания, пробелы и пустота в жизни – благополучие действительной жизни разрушается»[497]. Моралисты брались описывать опасные физиологические последствия чтения романов. «Кровь, текущая в жизненных составах твоих, из обыкновенного течения своего перейдет в быстрый, неукротимо-волненный перелив с одного на другое место своей удобной поместительности»[498]. Волнения страсти приводят к тому, что девица становится легкой добычей соблазнителя с говорящей фамилией Увертов.

Пока одни смаковали «женские грезы», другие вели с ними решительную борьбу. Воспитатели, физиологи и моралисты в один голос утверждали, что эротические мечтания грозят девочке нравственными и физическими болезнями. По их мнению, девочка, склонная к грезам, возбуждается и часто болеет или, наоборот, впадает в тоску, что также ведет к болезни. В Уставе о воспитании в заведениях императрицы Марии Федоровны говорилось о вреде мечтательности и способах борьбы с ее проявлениями («девиц, которые меланхолического сложения и от забав уклоняются, ласкою уговаривать и привлекать к тому, чтобы равно с прочими участие принимали»). Во времена первых образовательных заведений для девиц от девичьих грез лечили непрерывным надзором, в эпоху позитивизма 1860-х годов спасение видели в труде, а в последующие десятилетия панацеей от эротических грез считались гимнастические упражнения.

Опасность для нравственности представляла и девичья эмоциональность – еще одно проявление греховности женской натуры. Быстрая смена настроения и непостоянство, в том числе в отношении своих кукол, свидетельствуют о будущей ветрености. В одном из произведений XVIII века мать предупреждает малолетнюю дочь: «Ты следуешь всегда минутному своему желанию вместо того, чтобы принять намерение твердое, дабы всегда вести себя порядочно»[499]. Просвещенная дама опасается, что столь же ветреной девочка будет в отношениях с мужчинами. Сегодня дочь забросила куклу, завтра она бросит мужа, и это достаточный повод для воспитательной беседы.

В начале XX века девичье непостоянство получило положительную оценку, в том числе и в книгах для девиц. Героиня детской повести игриво заявляет: «Я маленькая восьмилетняя девочка. – Говорят, что я непостоянна, потому что восхищаюсь новым куклам и не радею о старых»[500]. В эпоху наступающей гендерной свободы девичьи капризы воспринимаются как проявление женской индивидуальности. То, за что авторы предыдущих эпох предлагали высечь ребенка или выставить его на посмешище, вызывает теперь прилив нежности и поэтического восхищения.


                              О чудное дитя, как все в тебе прекрасно!
                              Как небо в майский день лазурные глаза!
                              Как смотришь ты на все доверчиво и ясно
                              И как чиста твоя капризная слеза![501]

Если авторы детской литературы укоряли своих героинь за небрежное отношение к кукле, то поэты и писатели начала XX века видели в этом волнующее проявление эротической игры.


                              – Что же ты сделала, девочка милая,
                              С фарфоровой куклой своей?
                              – Когда было скучно, ее колотила я,
                              И вот – теперь трещина в ней.

                              – Глаза открывала и закрывала она,
                              Папа-мама могла говорить.
                              – А теперь совсем безмолвною стала она,
                              Не знаю, как с ней мне и быть.

                              – Чего же ты хочешь, девочка нежная?
                              Куклу целуешь зачем?
                              – Хочу, чтоб была она снова, как прежняя,
                              Такой, как прежде, совсем.

                              – Девочка милая, сама ты разбила ее.
                              Теперь куклы прежней – нет…
                              – Боже мой! Боже мой! Так я любила ее!
                              Без нее не мил мне весь свет![502]

В культуре Серебряного века внешнее сходство девочки с фарфоровой куклой привлекает особым шармом и скрытой сексуальностью. Девочка Лиля предстала перед героем повести А. Толстого «Детство Никиты» в белом платье с голубой шелковой лентой, которая была завязана сзади большим бантом. «Никите показалось, что это не настоящая девочка, до того хорошенькая, в особенности глаза – синие и ярче ленты, а длинные ресницы – как шелковые»[503]. Зачарованность Никиты прелестной девочкой похожа на влюбленность в куклу – распространенный сюжет в литературе этого времени.

Валентин Катаев вспоминал эпизод из жизни 1920-х годов, когда он вместе с Юрием Олешей стал обладателем великолепной куклы. Эта большая кукла из папье-маше изображала годовалого ребенка, одетого в короткое розовое платьице. Сходство было столь велико, что прохожие принимали куклу, выставленную молодыми людьми в окне, за живого ребенка. Приятели развлекались до тех пор, пока кукла не привлекла внимание двух девочек-подростков. Обе были взбудоражены видом великолепной куклы, а юноши – видом хорошеньких девушек. Но, увы, любовная игра, поводом для которой послужила кукла, закончилась для молодых людей неудачей[504].




Любовь девочки-ребенка и гимназиста. (Аверьянова Е. Иринкино счастье. СПб.: тип. М.М. Стасюлевича, 1910)




Подаренная кукла воспринимается девочкой как будущий ребенок (Аверьянова Е. Иринкино счастье. СПб.: тип. М.М. Стасюлевича, 1910)


В начале XX века табу на изображение эротических игр стали нарушать и в детской литературе, причем инициаторами этих нарушений выступили дамы-писательницы. Е. Аверьянова, книги которой критики называли порнографическими, описала влюбленность гимназиста в девочку-ребенка. Повесть «Иринкино счастье» полна эротических намеков. Особенно шокировало современников описание телесных нежностей между юными героями. «Бедное, бедное ушко мое! – Лева начал тихононько и осторожно целовать его»[505]. «Иринка широко распахнула свои ручки и, обвив ими голову Левы, крепко и горячо прильнула к его губам»[506]. Игры с куклой (как этого всегда боялись моралисты) переходят в любовное объяснение между ребенком и подростком. Иринка получает от мальчика в подарок куклу, похожую на ундину. У нее лазурные глазки и ангельское лицо[507]. Но Иринке по душе фарфоровая красавица с длинными черными локонами и темными глазами – потенциальная бунтарка, готовая нарушить существующие табу. Темноволосая кукла становится поводом для двусмысленного разговора. «Смотри, смотри, Лева, у нее ведь черные волосы и темные глаза, как у тебя». Мальчик шутливо замечает: «И как у тебя!» Решено, что кукла будет их общей дочкой. Разговор прерывается поцелуями и объятиями, описанными по шаблонам любовной повести («неожиданно, позабыв всякую осторожность, Лева крепко прижал к себе смуглую маленькую головку Иринки, покрывая горячими, долгими поцелуями и глазки, и щечки, и носик, и даже самую шейку ребенка»)[508].

Е. Аверьянова не одинока в играх с эротическими табу на страницах детских книг. Ее современница В. Новицкая также нарушала культурные запреты. В повести «Галя» кукла послужила поводом для сближения героев. Восторженная девочка, получив подарок от дядюшки, припадает к нему «разгоревшейся смуглой щечкой» и повторяет: «Миленький!.. Миленький!.. Спасибо!.. Мерси… Миленький… Дорогой…»[509] Это начало любовной страсти, которая завершится через несколько лет счастливым браком. Героиня другой повести В. Новицкой не прочь игриво порассуждать об отношениях с мальчиками («Терпеть не могу лизаться, а с мальчишками в особенности»)[510]. После поцелуев во время игры в фанты девочка твердо решает не выходить замуж: «Что за охота выходить замуж? Что такое мужья? Вот ведь эти противные мальчишки, как Саша Соколов, Петя Угрюмов, Коля Стрепетов, да и все другие Володины товарищи, – вот ведь за кого мне, например, придется выходить замуж. Сохрани Бог! Ни за что, ни за что замуж не пойду!!!» Действительно, потенциальный жених нашелся в другом кругу. Героиня приглянулась сыну табачного фабриканта, и, обменявшись с ним поцелуем, она не прочь стать «табачницей». Впрочем, девочка радуется поступлению в гимназию, а еще больше – роскошному письменному столу, полученному в подарок от любящих родителей. В наступившем веке девицы не ограничивались перспективами удачного брака, хотя и не упускали их из виду.

Кукла в мужских руках

 Сделать закладку на этом месте книги

Пока молодые люди развлекались с потенциальными невестами и их куклами, младшие братья ломали игрушки своих сестер. Эта житейская ситуация нашла подробное отражение в назидательной литературе. В изданиях XVIII–XIX веков распространены рассказы о том, как мальчики безжалостно ломают ручки-ножки кукол, разрывают лайковое тело, разбивают фарфоровые головы. Жизненный опыт показывал, что разбитые куклы вызывают у мальчиков не меньшее горе, чем у их сестер. Одна из мемуаристок вспоминала, как получила от крестного в подарок «прелестную восковую куклу с белокурыми локонами, голубыми, как незабудки, глазами, в белом, из альмага, платье, с розовыми лентами»[511]. Это была первая настоящая кукла в жизни девочки. Четырехлетний брат попросил подержать игрушку и уронил ее: от восковой головки ничего н


убрать рекламу




убрать рекламу



е осталось, кроме мелких кусочков. Горе брата и сестры было взаимным. Горючими слезами заливались дети Татьяна и Илья Толстые, нечаянно разбившие куклу во время игры[512].

В назидательной литературе нарочито грубое отношение братьев к куклам сестер трактуется как естественное для мужчины, а интерес (или симпатия) к ним как противоестественное. Исключение составляли куклы, специально предназначавшиеся для мальчиков. Набор таких кукол был традиционным и скупым: полишинель (с подвижными частями тела на тесемках), Горбунчик (разновидность игрушки Ванька-Встанька) и обязательный для того времени игрушечный кучер[513]. Такие игрушки годились для мальчишеской забавы, но не для игры в куклы. Между тем играть в куклы хотели не только девочки, но и мальчики. Множество тому свидетельств обнаруживается в опубликованных родительских дневниках[514]. Выйдя из раннего возраста, мальчик под влиянием взрослых начинает скрывать любовь к куклам сестер как постыдную. Представление о том, что мальчику не должно играть в куклы, было повсеместным. Описывая особенности семейного воспитания во Франции, педагоги отмечали привязанность маленьких французов к куклам их сестер. Окружающие относились к этому с осуждением, считая игру в куклы недостойным или даже порочным занятием для мальчика[515]. Социальные и семейные предрассудки поддерживались педагогами и морализаторами. «Мальчик, вырастающий между сестрами, научается играть в куклы; но если в известном возрасте не запретить ему эту игру, то женственность эта останется в нем на всю жизнь». Считалось также, что мальчишеские игры вредно сказываются на формировании женственности у девочек[516]. Только к началу XX века педагогика освободилась от требований гендерной детерминированности в игре (пионерами в этом были американские и советские педагоги).




Слева: Мальчик играет с игрушечным китайчонком, девочка с куклой. Справа: «Разрушительные» игры извинительны для будущего мужчины (Кукольные сценки. Изд. т-ва И.Д. Сытина, 1909)


С высоты прожитых лет мемуаристы признавались в детской любви к куклам своих сестер. Трогательный эпизод описан в воспоминаниях графа Михаила Бутурлина. Вернувшись из-за границы после многих лет отсутствия в родовое имение, восемнадцатилетний юноша стал разыскивать по дому предметы, связанные с годами детства. «В детской каморке сестры Елизаветы Дмитриевны (она была моя любимая и особо любящая меня сестра) наткнулся на гардероб ее кукол; тут я не выдержал: прослезился как ребенок и побежал показать г. Слоану одно кукольное платьице»[517]. Француз был смущен взрывом эмоций, вызванным у его воспитанника предметами для кукольной игры. Так же эмоционально относился к куклам Сережа, брат Татьяны Сухотиной-Толстой. Он с радостью играл с куклой Женей, носившей имя сестры гувернантки-англичанки, которую дети очень любили. У куклы были черные фарфоровые волосы и нарисованные голубые глаза. Играл с этой куклой мальчик всегда один. «Как только Сережа замечал, что за ним наблюдали, он конфузился, замолкал и, отложив Женю в сторону, делал вид, что он никакого внимания на нее не обращает»[518]. Графиня Камаровская в детстве играла с братом в куклы, трогательное внимание к этим играм проявлял ее отец, профессор Московского университета. «У нас как бы было два дома кукол: у брата и у меня. Между куклами бывали свадьбы, крестины, даже похороны, но последнее было тайной для всех. Он всегда присутствовал при этом, советовал, интересовался и т. д.»[519]

Играть с куклами сестры любил брат Е. Андреевой-Бальмонт. «В куклы я никогда не играла, отдавала их Мише, как и все кукольные принадлежности: кровать, мебель, платья, и он играл в куклы целыми часами. Играл с ними, когда был уже во втором классе гимназии. Он говорил с ними по-французски, одевал, переодевал, причесывал их. У них у всех были имена: Iulie, Zoe. Они лежали в ящике его письменного стола, и он только при мне не стеснялся играть с ними между уроками». Когда дети отправлялись в игрушечную лавку, чтобы потратить деньги из копилки, Миша выбирал куклу (якобы для сестры), а та покупала лошадь или кнут (девочка обожала изображать кучера, который сидит на козлах и правит лошадками)[520]. Детям нравилось выбирать в игре противоположные гендерные роли, меняться одеждой, копировать манеру поведения противоположного пола. Такие игры всегда велись тайком от старших[521].

Литература же строго следовала гендерному разделению: девочкам всегда предназначались куклы, а мальчикам – лошадки и плетка. Мать подарила Оле «нарядную куклу в шелковом розовом платье», а отец купил Саше «серую лошадку с красивым седлом и, вместе с лошадкой, дал ему щегольскую шелковую плетку и кирасирскую каску»[522]. Мальчика призывают бережно обращаться с лошадкой. «Кто так хорошо обходится с деревянной лошадкой, заслуживает того, чтобы ему дали настоящую». Но поберечь надо не только лошадку, но и сестру, которой отводится в игре роль лошадки. Войдя в образ, мальчики не только понукали сестер, но и били их кнутом[523]. Девочкам приходилось терпеливо сносить эти издержки ролевой игры. В «Детском собеседнике» (1791), изданном с посвящением малолетним великим князьям Александру и Константину, описан разговор Резвона и Упрямы – оценки героев отражены в их именах:

Резвон. Давай играть в лошади: ты будешь лошадь, а я извозчик.

Упряма. Как же не так; опять станешь бить меня, как и прежде, своею плеткою. Нет, ведь я еще того не забыла.

Резвон. Да я бью за дело; зачем ты так тихо бежишь?

Упряма. Тихо бежишь? Да ведь мне больно. Нет, нет, не хочу так играть. Знать тело не твое[524].

В описаниях игры, где в роли кучера выступает мальчик, а в роли лошадки – девочка, воспроизводилась гендерная иерархия: мальчику предстоит распоряжаться и править, а девочке быть покорным исполнителем. Рассказы об игре в лошадки вошли в тексты для первоначального чтения, что служило показателем распространенности в быту и социальной значимости ситуации. «Володя играл в лошадки со своей сестрой Катей. Катя представляла лошадь, а Володя был кучером. Володя погонял свою лошадку и ударил ее кнутом. Катя заплакала. Не плачь, Катя, твой братец тебя ударил не нарочно. Он забыл, что ты невправду лошадка. Он другой раз будет играть поосторожнее. Помиритесь, поцелуйтесь. Надо прощать друг другу обиды и жить дружно, без ссоры и спора»[525]. Другой брат так ударил кнутом свою сестренку, что на теле у нее остались рубцы («Что надо и не надо делать. Советы Дяди-ворчуна»). В реальной жизни далеко не всегда игры брата и сестры закачивались так печально. Более того, самим девочкам нравилось быть лошадками и носиться вместе с мальчиками, тем более что это позволялось им не часто[526]. Однако в детских изданиях принято было упоминать о ранах, полученных несчастными сестрами от братьев. Цель таких описаний в том, чтобы призвать мальчиков быть осторожнее в обращении с «лошадками», а девочек – привыкать к тяжелой мужской руке.

Гендерная дифференциация в отношении к кукле – повод для нравоучительного разговора с детьми на тему мужского и женского предназначения. Матери убеждают дочерей, что мальчики, если и ломают игрушку, то всегда «с пользой для дела». Движимые познавательным интересом, они хотят узнать устройство кукольного механизма: «…я имею страсть все знать… не могу удержаться. Когда дадут мне игрушку, я непременно должен тотчас сломать ее, чтоб узнать, как она сделана. <…> Скучно быть маленьким мальчиком и не иметь ничего, что можно было бы разбить, разобрать, сломать»[527].

О познавательных потребностях мальчика писали и авторы материнских дневников: мальчики разбирают игрушку, чтобы «усовершенствовать» ее, а в итоге ломают. «Оставалось только удивляться, откуда у такого маленького мальчика оказалось столько силы, чтобы совершить разрушительный подвиг»[528]. «Разрушительные подвиги» совершают и девочки, которые не меньше мальчиков хотят узнать, что у куклы внутри. Педагог Елизавета Водовозова с откровенностью описала в книге для родителей, как они с сестрой безжалостно ломали кукол. Когда мать подарила дочерям по кукле, девочки поначалу были рады подаркам, водили кукол друг к другу «в гости», но это вскоре им надоело. Мемуаристке «смертельно хотелось» узнать, что у куклы внутри. Чтобы не разбивать кукле голову, она воспользовалась вязальной иглой, затем пустила в ход перочинный ножик. «Тут я, забыв всякие предосторожности, запустила свой палец; видя это, сестра не стерпела и, как коршун, бросилась на добычу, с остервенением отрывала кусок за куском. Скоро у куклы совсем головы не стало: сохранилась только шея и часть носа. Голова куклы была из толстой бумаги, значит, внутри было пусто, только стенки оклеены серой бумагой»[529]. «Разрушительный подвиг» так захватил обеих девочек, что за первой сломанной куклой последовала вторая.




Брат больно ударил в игре сестру хлыстом. Тяжелую мужскую руку можно остановить только лаской и терпением (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)


В детских книгах причины проступка всегда имели гендерное объяснение и в соответствии с ним оценивались. Мальчик движим не только страстью познать мир, но и благородным стремлением завоевать и преобразовать его. Об этом разумные матери напоминают дочерям, обиженным гендерной несправедливостью. Девочка «желала остаться век ребенком… чтобы не иметь нужды бороться со злом, которое существует в свете», а мальчик «желал бы уже быть взрослым, чтобы бороться с ним и побеждать»[530]. Успех мужчины в обществе зависит от проявления его способности быть храбрым, от девочек же требуется умение стойко переносить горести и страдания.




Мальчик берет в путешествие нужные предметы, наивная девочка собирает кукол (Пчельникова А.А. Путешествие для открытий, предпринятое Настей и двоюродным братом Колей. Рис. А. Фрелиха. Изд. М. Вольфа, 186–?)




Кукла – предмет постоянного раздора между братом и сестрой (Андреевская В.П. Кукла Милочка и ее подруги. СПб.: М.Г. Стракун, 1911)


Благоразумные сестры, героини назидательных нарративов, готовы признать превосходство братьев: «Вам, мальчикам, надобно больше видеть и знать, а нам, как я слышала от дедушки, лучше сидеть дома и заниматься чем-нибудь полезным, находить счастие в себе. Мы, девочки, родимся для простой домашней жизни и с малых лет должны так все улаживать, чтобы дома было весело не только одним нам, но чтобы и другие с нами не скучали, тогда только можем мы быть счастливыми…»[531] Поэтому игры девочек должны отличаться от шумных мальчишеских забав. Любящая мать дает дочери строжайший наказ: «Ты не должна участвовать в шумных играх твоих братьев, играх, которые для тебя не под каким видом не приличны»[532]. Навязанная девочке тихая боязливость является обязательным атрибутом женского поведения. Мальчикам же предлагается относиться к девичьей трусости снисходительно: «Бедные сестрицы не виноваты, если рождены такими боязливыми! Они в свою очередь оказывают нам услуги, за которые мы отплатить не в состоянии»[533].

Снисхождение требуется и к занятиям девочек кукольной игрой. Мальчики пытаются вразумить сестер, слишком увлеченных куклами. Но девочки, в силу упрямства и «дурного нрава», не следуют увещеваниям братьев. В роскошно изданной М. Вольфом книге «Виновата ли кукла?» рассказана история о том, как «глупая» привязанность к кукле заменила девочке общение с братом и подругой. Брат пытался доказать сестре, что нелепо проводить досуг с куклой. Иное дело собака, веселая участница подвижных мальчишеских игр («собачка – живое существо, она умеет и веселиться, и печалиться, и дом стеречь, и играть; у нее жизнь есть, хоть своя жизнь, а все-таки жизнь… А у куклы какая же жизнь? Все равно, что у камня…»)[534]. Пока девочка играет с куклой, мальчик познает окружающий мир и призывает сестру разделить с ним этот интерес. Живая птица не интересна сестре, занятой игрушкой («пташечкой» она называет свою куклу). Брат, обиженный невниманием девочки, восклицает: «Пойдем со мной, Азорка, видишь, твоя барышня нынче сама в куклу обратилась». Не случайно и название одной из глав: «Юра теряет терпение». Терпение теряют верная подруга и любящая мать. Приговор близких суров: «Ты на нее [куклу. – М.К. ] променяла тех, кто так любит тебя». Прозрение наступает тогда, когда по неосторожности разбивается голова куклы. Теперь девочка начинает понимать, сколь много она потеряла из-за пустоголовой фарфоровой игрушки: «Я знала, что глупо делала, что глупо привязалась к кукле и навязывала ее и Кате, и Юре. Я ведь скоро поняла, что кукла только мешает нам, нашим разговорам и нашим играм. Я даже разлюбила ее за это, но не могла расстаться с нею, и знаете почему? Просто из-за каприза…»[535] Брат снисходительно прощает покаявшуюся сестру и даже приносит ей новую головку для куклы. Историю про неразумную привязанность девочки к игрушке издатель сопроводил превосходными иллюстрациями, изображающими в подробностях кукольную игру. Они призваны были напомнить читательницам, что дорогая и нарядная кукла является безусловной ценностью, требующей бережного отношения.




Обложка книги «Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками» (С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)




Хорошо воспитанный мальчик готов составить сестре компанию в кукольной игре. (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)




Мужская грубость в отношении куклы (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)


Авторы произведений старались объяснить мальчикам причины неразумности их сестер. Непонимание девичьего характера может привести к большой беде, подчеркивают писатели. Кузен спрятал куклу своей сестры и позабыл об этом. Бедная девочка молча переживает потерю любимой игрушки. Только в период болезни она решается рассказать о причине своего страдания. Отец, человек просвещенный, напоминает мальчику о его играх с картонными лошадками. «И ты, как был мал, тоже думал, что твоя деревянная лошадь живая, и требовал, чтобы ей купили овса. Но теперь тебе уже девять лет; ты знаешь, что такое жизнь, и ты покинул всякое ребячество; куклы для тебя все равно, что кусок дерева; однако наши прежние ошибочные мысли должны быть для нас поводом к снисхождению к тем, кто менее нас знает»[536]. Говорит он и о свойственной мужчинам способности «разрывать, разрушать, без всякой жалости связи, сильные и священные привычки». «Священной привычкой» была для девочки кукла («Это была ее подруга, ее дочь!»). Слова родителя вызвали раскаяние мальчика, а чудесная случайность помогла найти пропавшую игрушку. В финале повести «Юлинька нашла себе награду за молчаливую скорбь свою; а Саша, после чистосердечного раскаяния, прыгал от радости, чувствуя, что у него отвалил от души камень, – камень, который тяготит тех, кто должен говорить себе: я сделал зло!».

Несчастная девочка вознаграждена за терпеливое страдание – таков образец поведения для сестер. Но иногда их обида или боль бывает слишком велика. Одна из детских историй повествует о том, как брат по неосторожности ударил сестру хлыстом. Обиженная девочка не хочет простить виновника. И тогда рассказчица вспоминает историю о том, как крестный стал виновником гибели ее птички. Уходя на войну, он просит извинения, но девочка упрямится. Во время военных действий офицер погибает, и его сослуживец привозит девочке жаворонка по завещанию умирающего (Макарова С. «Поздно»). Писательница создает образы не только отрицательных, но и положительных персонажей. Так, в рассказе «Сестра Нина» младший брат бьет в гневе кукол сестры. Но случается так, что он ломает руку и попадает в больницу. Сиделкой больного становится сестра Нина. С бесконечным терпением она выносит капризы мальчика («„Убирайся, я не хочу тебя видеть!“ – кричит он. Она посмотрит на него грустно и серьезно своими прелестными любящими глазами, и ему станет совестно»[537]). Так маленькие героини смиряют добротой и терпением неукротимые порывы своих братьев.




Слева: Насмешливый жест мальчика свидетельствует о том, что мирной игре девочки с куклой приходит конец.

Справа: Девочки не чужды грубых чувств. Вместо игры с куклами они устраивают концерт с помощью кухонных предметов (Макарова С.М. Привет детям. Рассказы, заимствованные с немецкого. СПб.: изд. Ф.А. Битепажа, 1886)


Но есть ситуации, которые переживаются девочками особенно болезненно, поскольку оскорбляют их стыдливость. Речь идет о желании мальчиков забросить куклу на дерево. Девочки не могут достать ее, ведь залезать на деревья строжайше запрещалось. При виде задравшегося платья и панталон куклы мальчики приходят в радостное возбуждение, в то время как девочки сгорают от мучительного стыда. Сердце юной Татьяны Кузминской было разбито, когда молодые люди, бывшие в гостях, забросили на дверь ее куклу. «Мими висела на двери с безжизненно опущенными ногами в клетчатых башмачках и опущенными длинными руками. Ее накрашенные глаза, как мне казалось, укоризненно глядели на меня из-под круглых бровей»[538]. С такой же укоризной глядела на обидчиков хозяйка куклы, не решаясь выразить свое недовольство.

Авторы детских книг не торопятся осудить баловников. Генрих, брат маленькой Луизы, сломал куклу сестры. Горю сестры не было предела, но в случившемся оказалась виновата сама девочка, которая не захотела простить брата[539]. А вот маленькая Анюта повела себя иначе. «Мальчики начали подбрасывать куклу вверх, и она вся разлетелась по частям, чему дети также много смеялись, даже и сама Анюта, которая не была скупа и не стала плакать и огорчаться за куклу»[540]. Огорчаться особо и не стоит, ведь кукла – это всего лишь набитая отрубями игрушка. С какой издевкой смотрят мальчики на сломанную куклу, когда из нее высыпаются отруби. То ли дело игрушечная лошадь, на которой так весело скакать! (девочки при этом иронично заявляют, что «твоя лошадь, сколько ее не бей, далеко с ней не уедешь», да и в луже она размокла до безобразия)[541]. Играя в лошадки, маленькие кадеты размахивают игрушечными саблями и наносят кукле увечья. Лиза предлагает своей младшей кузине Машиньке поиграть в куклу-цветочницу. Но, увы, у куклы отломана рука. На упреки Лизы в небрежении девочка отвечает: «Это не я сделала. Братец отрубил у ней руку своею саблею». Но можно ли обижаться на мальчика, который готовиться стать кавалеристом! Лиза, забыв свою рассудительность, восхищается кузеном: «Прекрасно! Тогда вы будете носить мундир, облитый золотом; будете греметь шпорами; будете иметь усы ! Фи, фи, фи!.. ведь нельзя же кавалеристу без усов!.. Как это будет прелестно!»[542] В ответ на эти слова будущий кавалерист рассыпается в комплиментах: «Вам, сестрица, я отдам пред всеми другими дамами преимущество. Я знаю, вы и ныне прелестно танцуете» и обещает, став взрослым, не забыть на балах про свою кузину. Этикетные формулы примиряют девочку с потерей игрушки.

Репетицией этикетных отношений с женским полом служит танец мальчика с куклой (на детских балах партнершу мальчику могла заменить кукла). По тому, как кавалер обращается с игрушкой, можно судить о его воспитанности и умении танцевать. В «записках куклы» обязательно присутствует эпизод, рассказывающий о том, как грубый мальчик небрежно подкидывает свою фарфоровую «партнершу», вызывая крики ужаса у девочек. По словам самой куклы, «старший Жорж, девяти лет, шалун, только и мечтает, что о саблях и трубах. Он меня поднял на ужасающую высоту, стал вертеть и кричать: поглядите, какое чудо привезли!»[543] Зато другой будущий кавалерист оказался добрым малым и отличным танцором: он ловко поддерживал куклу, говорил к месту вежливые слова и всячески старался угодить дамам, демонстрируя образец поведения мальчика в приличном обществе.




Девочка воспитывает куклу, мальчик дрессирует животное (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей. Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)


В эпоху женской эмансипации на страницах художественных произведений перестали осуждать стремление девочек играть с мальчиками на равных. Выбор такой игры свидетельствует о решительном характере будущей женщины, ее отказе от навязанных гендерных ролей. Героиня А. Алтаева (псевдоним писательницы М.В. Ямщиковой) мечтает о равноправном участии в приключенческих играх братьев (в Робинзона, индейцев, разбойников). Игры, в которые она играла с куклами, тоже отличались от тех, во что играли девочки ее круга: «Мои куклы не были барынями и не ездили в гости; они были принцессами, пажами, рыцарями; их увозили тайно в чужие замки; они попадали в плен к разбойникам, они чахли в неволе и все поголовно отдали свои сердца красавцу пажу, которого изображал у меня всегда один и тот же мальчик в матросской куртке с фарфоровой кудрявой головкой». Ради игры в индейцев и разбойников маленькая любительница приключений была готова отказаться от всех своих кукол разом[544].

Кукольные будни и праздники

 Сделать закладку на этом месте книги

Именины, визиты и праздничные обеды, проходившие на глазах у детей, повторялись в играх с куклами. Воспроизведение ритуалов взрослой жизни отмечалось педагогами и публицистами XIX века как поучительная черта детских игр. «Подражание жизни и занятиям взрослых служит для детей также обильным источником забавы. Хозяйство, прием гостей, визиты, свадьбы, крестины, похороны, церковная служба, парады, шарманщики, разнощики, лавки, зверинцы, спектакли, одним словом, все проявления жизни семейной, общественной, государственной (в той степени, как они доступны ребенку) перенимаются детьми самым уморительным образом. Как поучительно было бы для иных взрослых людей, если бы они пристальнее всмотрелись бы в эти детские игры и увидели, до какой степени пошлы и смешны кажутся иногда со стороны собственные их действия»[545]. Критическая оценка социальной среды, высказанная педагогом, была распространена в русской публицистике, а внимание к детской игре было следствием новых педагогических подходов.

Воспроизводя в игре светский этикет и бытовые ритуалы, девочка подражает матери и дамам ее круга. «Прежде всего я старалась, чтобы моя кукла жила, как моя мама, т. е. имела бы свою квартиру, наряды (модные), посуду и все необходимое, как у людей. <…> Утром, обыкновенно, куклы вставали (моя и сестры), в утреннем неглиже пили кофе, причем сервировка была как у людей: медный самовар, посуда, булки, тарелки, скатерть, салфеточки и все остальное. Наскоро напившись кофе и заказав повару обед, кукла ехала в церковь к обедне. Я в это время готовила обед. Возвращаясь из церкви, она привозила с собой племянницу (куклу сестры), вместе обедали, послеобеденный кофе, ликеры, фрукты, сыр подавались в гостиную, где, читая, разговаривая, прихлебывали кофе и ели часок-другой. Потом ездили кататься, после чего пили чай в столовой и до ужина или гулять, или же едем в театр (был сделан театр), или смотрели картины (волшебный фонарь) или фокусы, ну, словом, всегда развлекались. Затем парадный ужин, после чего ложились спать, и все игрушки убирались в шкаф»[546]. В подробном описании, сделанном слушательницей педагогических курсов 1920-х годов, заметно критическое отношение к разрушенному революцией буржуазному быту и одновременно ностальгия по нему.

В детских изданиях XIX века этикетно-бытовые игры описывались с уважительной серьезностью. В бытовых нормах виделось незыблемое основание жизни. Поэтому наставники считали своей задачей предложить детям бытовые сюжеты для кукольных игр. Образец участия взрослых в досуге детей описала Е. Сысоева. В качестве примера писательница взяла любимую детскую игру в путешествия, тем более что опыт заграничных вояжей был у многих дворянских детей. Зимними вечерами дети собирались в гостиной и сооружали из стульев карету. Мальчики изображали кучеров с бичом в руке, а девочки – мамаш с куклами. В игру включались и взрослые – гувернантки, старшие сестры. Они «принимали на себя роль содержательниц гостиниц в Париже или Берлине, встречали нас, угощали, представляли счета, провожали с изъявлениями благодарности и помогали садиться в экипаж. Вообще в наших играх мы старались копировать больших, а в разговорах между собой нередко произносили импровизационные монологи»[547]. Взрослые подсказывали детям этикетные формы речи и поведения во время заграничных путешествий (в гостинице, дилижансе, при осмотре достопримечательностей). Девочки повторяли фразы и жесты вместе с куклами; мальчики в роли кучеров освобождались от соблюдения этикета.

Содержание детских игр определялось типичным для разных сословий бытом. Так, дети из городских низов повторяли в играх эпизоды уличной жизни. «Дети городских простолюдинов чаще крестьянских играют в куклы, что уже предполагает известную степень развития фантазии; но в жизни кукол повторяют большею частию события, которых бывают свидетели или о которых слышали от взрослых. <…> Тут главную роль обыкновенно играет булочник или квартальный надзиратель; каланча становится местом, с которого видно, что делается за сто верст, даже на луне; тут пожарная команда представляется чем-то вроде змея-горыныча, который нарочно давит всех встречных; тут ялики ходят по Неве как будто только для того, чтобы спасать утопающих; тут тятенька однажды надел апалеты  и все енаралы  снимали перед ним фуражки; тут кукла, выставленная у окна парикмахера, не только вертится, но и даже говорит»[548].

Деревенские дети воспроизводили в играх с куклами уклад крестьянской жизни, что было зафиксировано этнографами второй половины XIX века. «…Когда девочка достаточно присмотрится к жизни, увидит препровождение народных праздников, крестины и свадебные обряды, тогда и на кукле у нее выполняется вся окружающая народная жизнь и суета, все обычаи, нравы и образы. Куклы ходят друг к другу в гости, угощаются коровайцами, из кукол девочка выбирает одного жениха, а другую невесту и играет со всеми увеселениями свадьбу; у куклы будто бы родится дитя, и девочка купает какого-нибудь кукленка в воде. Кукла-женщина у девочки исполняет все женские крестьянские работы: она у нее как будто бы прядет свою пряжу и ткет холсты, также стряпает около печки и ходит в поле на жнитье. Кукла-мужчина ходит в лес и рубит дрова, ездит пахать, жать и косить; он нередко напивается пьян и бьет свою жену.  Разумеется, при этом, что жену рукою куклы-мужа бьет сама девочка, где нужно, изменяя голос»[549].




Этикет в кукольной игре превыше всего (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашеными картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)


Этнографические описания кукольных игр лишены этических оценок, в педагогической же литературе акцент делался на социальных проблемах воспитания, и без предвзятости тут не обходилось. Утверждалось, что игры детей из народа отличаются грубостью и примитивностью. По мнению Ф. Толля, автора обзоров детской литературы 1860-х годов, эти игры лишены поэзии и представляют собой «пародию на действительность». У детей купцов и ремесленников фантазия рано подавляется «рассудком и расчетом», а у детей нищеты подавляется «развратом, чувственностью, которые, как известно, получив силу, совершенно поглощают энергию воображения»[550]. Наиболее «поэтичными» и «развитыми» педагог считал игры детей образованных сословий. Тех же взглядов придерживались авторы детских книг, помещая кукольную игру в антураж буржуазного или


убрать рекламу




убрать рекламу



аристократического дома. Героини «записок» виртуозно воспроизводят бытовые тонкости жизни дворянства, чередуя описания балов, театров, праздничных обедов и вояжей за границу. Дети прислуги как зачарованные наблюдают за играми своих барышень, учась у них культуре быта и этикета. В действительности бытовую сторону господской жизни дети горничных знали порой не хуже барышень. Дочь московского купца Вера Харузина в детстве не умела играть в куклы, зато ее горничная была большая мастерица изображать в кукольной игре жизнь своих хозяев. «Дунечка же учит меня играть в куклы. Это вовсе не так легко. Мне, как девочке, дарят куклы, а я положительно не знаю, что с ними делать. <…> У Дуняши сейчас готова целая история. Она устраивает кукольный домик; у нее куклы ходят друг к другу в гости; Юленьке велят учить уроки на рояли, а она просит отпустить ее побегать. <…> Я продолжаю сочинять про Юленьку, но про такую, какой она мне представляется, живую девочку, настоящую, а не про эту безжизненную, „незаправдашнею“, с фарфоровой головкой, накрашенными черными волосами и неизменной скучной улыбкой»[551]. Молоденькая горничная была в игре «барышней» и получала большое удовольствие от воспроизведения сцен из господской жизни – настоящую барышню это вовсе не забавляло.

Назидательная литература неизменно указывала на важность освоения бытовых и светских ритуалов в кукольной игре. В «Азбуке» Анны Дараган, по которой дворянские девочки обучались грамоте до начала XX века, помещены рассказы об играх малолетней дворянки Саши. Содержание кукольной игры определяется сословным бытом, который окружает девочку. «Бабушка подарила Саше к ее имянинам прекрасную большую куклу с восковым лицом, восковыми руками, голубыми глазами и густыми черными волосами. Волосы у нее вились в локоны, платье на ней было желтое, атласное, обшитое кружевами; шляпа синяя бархатная с пером; кацавейка красного бархата; на шее у нее была золотая цепочка, а в руках она держала соболью муфту. Саша назвала свою куклу так, как звали бабушку: Екатерина Алексеевна. Саша возила Екатерину Алексеевну в маленькой колясочке по всем комнатам. К обеду кукле накрыли маленький столик и поставили оловянные тарелки. «Ваня [брат. – М.К. ] был лакей и подавал разные кушанья: окорок, раки, рыбу, жаркое, миндальное пирожное, апельсины, вишни. Ваня налил Екатерине Алексеевне в рюмку сладкого вина, но она не хотела пить вина. После обеда Саша повела Екатерину Алексеевну под ручки в залу и посадила ее в большое бархатное кресло. Саша играла на фортепьяно, а Миша танцевал с Екатериной Алексеевной польку и вальс»[552]. Во время игры с куклой девочка обучалась правилам поведения за столом, а мальчик – вежливому обращению с дамами. За пятьдесят с лишним лет изданий «Азбуки» содержание игры оставалось неизменным, а сама игра считалась образцовой для детей из достаточных сословий.

Тексты для детей, азбучные, назидательные, беллетристические, должны были напомнить ребенку о значении бытовых установлений и этикетных норм. Это напоминание было не лишним для тех, кому с юного возраста приходилось осваивать систему правил поведения в приличном обществе, следуя им в точности до мелочей. Баронесса Ю. Икскюль с твердостью заявляла: «Кто хочет жить в свете, тот должен соображаться со всеми малейшими требованиями, необходимо там встречаемыми»[553]. Владение этикетными нормами требовалось во время визитов и приемов, составлявших важную часть дворянской жизни. Культура визитов осваивалась детьми нелегко: страшно войти не так, сказать не то, сделать неправильно. Чем выше было социальное положение детей, тем больше страхов оно порождало. Назидательные издания рассказывали о необходимости владения этикетными формами, используя жанровую форму историй из детской жизни. Непререкаемым авторитетом в науке этикета был аббат Савиньи, по книгам которого российских дворянских детей учили поведению в обществе. «Визиты составляют одну из самых крепких связей общества: напоминая людям, чем они обязаны друг другу, визиты приучают нас к сношеньям, которые извлекают из уединенья и эгоизму; визиты установляют между людьми отношенья больше или меньше тесные, которые способствуют благосостоянью и приятностям жизни…»[554] В повести «Визиты» отец указывает детям на грубые ошибки, которые брат с сестрой совершили во время своего первого светского визита: не к месту вступили в разговор, перепутали приборы, не оказали внимания старшим, скучали, когда следовало веселиться, и т. д. Положение детей-визитеров осложнялось тем, что знание этикета они должны были сочетать с детской непосредственностью. От девочек ожидали демонстрации естественной живости и одновременно молчаливой покорности. Поведение хорошо воспитанной девицы в одной из детских книг определено формулой: «С детьми играла она как маленькая девочка, с большими разговаривала как старушка». Такое поведение принесло свои плоды: героиня удачно вышла замуж и жила в достатке.

Образцовому поведению учили на примерах из исторических анекдотов. Персонажи этих анекдотов – великие люди и дети, прославившиеся меткими ответами. Во время посещения воспитательного дома ордена Почетного Легиона, учрежденного для детей-сирот, родители которых погибли в военных кампаниях, император Наполеон обратился с вопросом к одной из воспитанниц, выделявшейся живостью среди прочих девиц: «Дитя мое, сколько стежков надобно для того, чтобы обрубить платок?» Не смущаясь пристального взгляда завоевателя Европы, девочка ответила с естественной прямотой: «Государь, это зависит от величины платка и длины нитяных стежков». Наполеон остался доволен четким ответом и распорядился обеспечить сироту богатым приданым. Этот исторический анекдот служил доказательством того, как важно для девочки сочетать детскую непосредственность, взрослую этикетность и умение шить.

Для того чтобы дети набирались опыта общения в свете, устраивались детские праздники, в том числе кукольные балы. В них участвовали девочки, которые приходили со своими куклами, наряженными в лучшие платья. Проведение кукольных праздников требовало от взрослых серьезных затрат, помощи прислуги и предварительной подготовки. Как правило, родители охотно соглашались на проведение таких праздников, а зачастую сами были их инициаторами. Считалось, что девочки смогут продемонстрировать владение хорошими манерами в общении с ровесниками, а заодно показать наряды своих кукол. М. Сперанский, умный и любящий отец, писал дочери, что «детей нужно приучать к свету, чтоб они не были застенчивы» (при этом не следует «делать из них зрелища»)[555].




Кукольный праздник (из английского издания «Записок куклы»; вт. пол. XIX в.)


В «записках куклы» светские праздники с участием игрушек, в отличие от детских балов, развращающих детей, описаны как увлекательное и полезное занятие. Подготовка к кукольному балу для девочки – весьма хлопотное дело, а для ее брата кукольный бал служит еще одним поводом посмеяться над пустыми женскими хлопотами. Готовятся наряды, приличные по такому случаю: платья для визитов и для бальных танцев. Если устраивается бал-маскарад, то для кукол шьются маскарадные костюмы и готовятся маски, как для настоящих маскарадов. Без помощи взрослых в подготовке такого бала не обойтись. Образцовая мать берется помочь дочери в шитье костюмов для кукол (Андреевская В. «Олины затеи», 1888). Среди пошитых кукольных нарядов – костюм шотландца, цыганское платье, русский сарафан. Столь же нарядны куклы, которых принесли девочки-гости. Они приготовили для своих «дочек» тирольский и малороссийский наряды, а самая красивая кукла Ида была наряжена маркизой. Наряды кукол воспроизводили модные маскарадные наряды того времени. Куклы разыгрывали живые картины на основе сюжетов литературных произведений. Увлечение живыми картинами оставалось популярным в русском обществе довольно долгое время. Кукольные балы и маскарады завершались угощением, подававшимся в игрушечной посуде. Фарфоровые наборы такой посуды отличались изяществом и могли служить настоящим украшением праздничного стола.

Литературные описания праздников с участием кукол сопровождались практическими рекомендациями в области этикета: «Для молодых девушек необходимо всегда и во всем соблюдать правила благопристойности, приличия и учтивости»[556]. Куклы в «записках» и «переписках» служат примером для своих хозяек («куклы вели себя с примерной благопристойностью, как следует хорошо воспитанным девицам»[557]). То, что в романтической литературе описывалось с мрачной иронией как синоним светской бездушности, в детской литературе становилось поводом для умиления. Маленькие девочки стараются во всем подражать взрослым дамам. При встрече гостей юная хозяйка, как и полагается в приличном обществе, произносит слова приветствия, после чего рассаживает подруг за столом. Девочки садятся вместе с куклами, которых они привезли на бал. Однако правила этикета даются девочкам нелегко: в игре они забывают о приличиях и начинают шалить. Авторы детских историй описывают подобные шалости с шутливым умилением. Серьезного осуждения достойны светские предрассудки, перенятые детьми у взрослых. Типична для детской литературы сюжетная ситуация, когда девочки хвастаются богатыми нарядами своих кукол или злословят по поводу дурно одетых игрушек. Подобное поведение рассматривается как результат дурного воспитания. Согласно правилам хорошего тона, осуждения достойны только желание пустить пыль в глаза и высокомерие, а не скромная бедность. В наставлениях девицам дается совет надевать на бал «скромное золотое украшение», а не «блестящую подделку». Поэтому хозяйка кукольного бала заверяет девочку, переживавшую из-за скромного наряда своей куколки: «Наши куклы слишком хорошо воспитаны для того, чтобы смеяться над теми, кто одет хуже их»[558]. Действительность оказывается иной: кукла осмеяна, а девочка обижена. Моральным торжеством скромной посетительницы детского праздника служит демонстрация ее талантов. Например, девочка может прекрасно музицировать, и ее игра заставляет умолкнуть насмешниц-аристократок[559].

Осуждения достойны как насмешка над бедным нарядом куклы, так и завистливое желание иметь богатую игрушку. На примере кукольных историй детей учили уважать чужую собственность и не завидовать другим. Учебные диалоги из жизни детей воспитывали те же качества. Освоение грамоты шло одновременно с воспитанием этикетной культуры:

– Как вас зовут? Меня зовут Машей.

– А меня Лизой.

– Куклу мою зовут Лили. Хотите подержать ее?

– Конечно, дайте. Какая ваша Мими хорошенькая! Кто шил ей такое нарядное платье?

– Мама его шила. И сделала ей тоже постель.

– Возьмите вашу куклу; я хочу посмотреть, какие у вас игрушки в ящике. О, как много! Какой хорошенький стул! Подарите мне его.

– Возьмите, очень рада, что он вам понравился, мне его совсем не нужно.

– А вот маленькая куколка, посмотрите, как она хорошо сидит на моем стуле. Какая хорошенькая куколка! О, как у вас много разных лоскутков. И сколько хорошеньких картинок!

Младшая Лиза не удержалась и взяла игрушки, которые любезно предложила ей девочка-хозяйка. На следующий день мать Лизы вернула подарки: «Я не хочу, Лиза, чтобы ты брала игрушки у Маши; спасибо тебе, Маша, ты очень добра; но у меня дети не должны ни просить, ни брать чужих игрушек, если б даже им их дарили. <…> Прощайте, до свидания; надеюсь, что в другой раз моя девочка будет лучше вести себя»[560]. Мать резюмирует: «Ты сегодня не умна, Лиза». Ее слова звучат сурово: к правилам приличия в обществе относились со всей серьезностью, даже если речь шла о четырехлетнем ребенке.

Напротив, девочки, овладевшие умением вести себя, достойны всякой похвалы. Маленькая Нюта делает визит своей подруге (Андреевская В. «Кукла Милочка и ее подруги»). По случаю такого события она надевает на куклу белое платье и розовую шляпу, специально пошитые для визитов. При встрече девочки расцеловались на манер взрослых дам, и их куклы тоже повторили этот жест вежливости («Обе мамаши приложили их губками друг к другу, чтобы не разбить и не поцарапать личики»). Нюта старается во всем следовать этикету: она делает поклон и использует этикетные речевые формулы. «Я приехала пригласить вас на завтрак к Милочке в следующее воскресенье. <…> – Это будет день рождения Мари, она хочет его праздновать и провести в обществе своих знакомых кукол, надеюсь, Мари ей тоже не изменит»[561] (обе куклы в этот момент сидят на диване). Шестилетняя хозяйка куклы Мари не оплошала: она подняла свою куклу с дивана и велела ей сделать реверанс. Забавно, как девочки стремятся перещеголять друг друга в этикетности, но сами правила писательница забавными не считала. В среде, которую представляла В. Андреевская (средняя буржуазия с претензией на «аристократизм»), этикетность равнялась культуре, и все юные героини ее книг свято следуют нормам своего социального круга.




На кукольном балу дети ведут себя чинно, как взрослые дамы (История одной куклы. Рассказ для детей. М.: А.Д. Преснов, 1878)


Авторы из разночинной среды критически относились к светской этикетности, мешавшей, по их утверждению, правильному воспитанию. Аристократическая среда лишает детей естественности и ничего не дает им взамен. И. Белов, служивший учителем в аристократическом доме, с горечью наблюдал, как светская обстановка портит характер его воспитанницы. Аристократический дом представлял собой «роскошную гостиницу, в которой не затворяются двери с утра до поздней ночи: в которой вечный праздник, вечные толки о театрах, вечерах, раутах, пикниках». В откровенном разговоре с матерью, женщиной умной, но ведущей рассеянный образ жизни, он высказал свои мысли: «Их [детей] давит среда, точно так, как она давит вас. Помните вы тот случай, когда Ваша Катенька в моем присутствии спросила вас: отчего ты, мама, всегда бранишь Елизавету Федоровну, а когда она приезжает к тебе, то так нежно целуешь ее?»[562] Этикетность требует скрывать чувства, и светская дама ей беспрекословно следует. Того же она требует от своей дочери, чьим воспитанием занимается гувернантка-француженка. Французов было принято считать знатоками этикета, поэтому в «записках куклы» эталоном воспитанности выступают куклы-парижанки. Среди прочих игрушек они выделяются знанием тонкостей светской беседы и поведения за столом. В книге «Переписка двух кукол» Ю. Гуро фея кукол является ночью к игрушкам в роскошном наряде из яблоневых цветов и приглашает всех на свой праздник. Куклы веселятся, танцуют модные вальс и мазурку, а после угощаются за праздничным столом. Игрушки, произведенные в других странах, не умеют себя вести: они чавкают, стучат ножами, грызут корки. Французская кукла возмущена поведением товарок: «У нас, французов, есть целая наука, как сидеть за столом». Следовать этой науке – обязанность всех, кто принадлежит к привилегированному обществу, об этом напоминают читательницам авторы-моралисты[563]. Проступок Наташи Ростовой во время торжественного обеда, когда девочка громко спросила, какое пирожное будет на десерт, в назидательных текстах имел бы трагические последствия. В романе Л.Н. Толстого героиня отделалась шутливым выговором, хотя всем окружающим подобное нарушение этикета показалось «непостижимой смелостью».




Прогулка с куклой (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)


Кукольные балы – тема глянцевых детских книжек, бывших дорогой, но бессодержательной печатной продукцией для детей. Куклы тщательно готовятся к балу.


                                     Две мои куколки Лиза и Маня
                                     Едут сегодня к подруге на бал.
                                     Я их одела и нарядила, а Ваня,
                                     Братец мой добрый, коляску им дал.



Фея кукол (Игрушки. М.: изд. Т-ва И. Сытина, 1915)


Но, подобно детям, они пачкают свои наряды, чем приводят мамаш в расстройство из-за дополнительных расходов.


                              Ах, моя куколка! Так я и знала!
                               Ты запылила свои башмаки,
                              Платье испачкала, шляпу измяла,
                              Веер, платочек и бант потеряла
                               И изорвала чулки!

После завершения праздника куклы-барышни возвращаются домой, вспоминая праздник.


                              Куклы румяные с пышного бала
                              Скоро вернулись к мамашам своим.
                              Каждая маме своей рассказала,
                              Как на балу было весело им.
                              Как занимали их, чем угощали,
                              Как они польку и вальс танцевали,
                              Как на рояли им котик играл,
                              Как казака ловкий Жоржик плясал.
                              Куклы заснули по теплым кроваткам.
                              Но и теперь, в сновидении сладком,
                              Снова веселый им грезится бал[564].

Автор детской книги начала XX века изображает кукольный бал как вечеринку в буржуазном доме среднего достатка, а не великосветский прием.

Среди ритуально-этикетных игр, представленных в кукольных «записках», обязательной является игра в свадьбу. Литература отражала реальные игровые практики: кукольные свадьбы были любимой игрой дворянских девочек XVIII–XIX веков. Подготовка к игре, ее оформление и правила зависели от сословной принадлежности и материального достатка семей. У детей из высшего общества подготовка к кукольной свадьбе обставлялась со всей пышностью и занимала несколько дней. За это время готовились приданое и свадебный наряд. В его изготовлении принимала участие целая компания девочек, которых ради кукольной свадьбы отпускали из дома на несколько дней. Матери считали эту игру полезным занятием для будущих невест и оплачивали все расходы. Взрослые помогали также в изготовлении свадебного наряда для куклы, ткань и фасон которого соответствовали модным образцам. В период подготовки к празднику гостиная превращалась в швейный магазин, заваленный кружевами, цветами, выкройками, лоскутками разных материй, грудами лежавших на столах и стульях. Дети были в восторге от этой суеты и любили подготовку к «свадьбе» чуть ли не больше самой игры.

О помощи взрослых в «записках куклы» упоминалось мельком – читательниц «записок» убеждали в том, что девочкам под силу самим подготовить праздник. Примерная хозяйка куклы-невесты говорит подругам: «Свадьба интереснее бала уже потому, что приготовление к ней дольше: когда устраивают бал, то думают только о том, чем угостить приглашенных, во что одеться; перед свадьбой же заботы гораздо сложнее»[565]. Девочкам нужно было продумать оформление свадебного стола, закупить посуду и приготовить угощение. Самое сложное для маленьких «мамаш» – это подготовка приданого. В «записках» рассказывалось, как подруги собирались ежедневно в течение нескольких дней и до самого обеда, а иногда и до вечера, занимались шитьем кукольного приданого – платьев, пальто, кофточек, шляпок. Помощь горничных, дворовых портних и бедных родственниц на страницах книг не упоминалась. Однако в реальной жизни шитьем свадебных нарядов для кукол занимались именно они.

Свадебный наряд, приготовленный девочками для куклы, достоин в «записках» подробного описания. Он состоит из верхнего платья, корсета, изысканного нижнего белья (в назидательных изданиях упоминалась только рубашка) и аксессуаров невесты. «Сверх батистовой вышитой рубашки надели на меня гроденаплевый корсет, который затянули так крепко, что я сначала боялась, чтобы не сломиться, потом надели на меня тафтяную юбку, прозрачное муслиновое платье, белые башмаки, прекрасную вуаль»[566]. Волосы куклы были уложены локонами, в руках она держала носовой платок с вышитым шифром и графской короной, поскольку жених куклы – «граф». Кукла-парижанка в свадебном наряде – образец невесты, она «высока, стройна, одета в атласное платье, с венком на голове, с тюлевой фатой, словом, воплощенная прелесть»[567]. Ее вместе с женихом усаживают за свадебный стол, «покрытый плодами и цветами, убранный так точно, как, вероятно, он будет убран в день бракосочетания девицы Юлии Лельской». Это замечание служит указанием на то, что кукольная игра является репетицией будущей свадьбы. В «записках куклы» девочки устраивают аристократичную кукольную свадьбу, выражая тем самым мечту о социальном успехе и материальном благополучии.

Кукольные свадьбы игрались девочками разных сословий. В отличие от дворянок, крестьянские дети ориентировались не на модные идеалы, а на традиционные народные образцы. Участницы свадебной игры разыгрывали с куклами все этапы свадебного обряда, сопровождая их обрядовыми текстами (плач невесты, слова сватов, шутки дружки). Крестьянская свадебная игра с куклами длилась несколько дней, как и полагается по обряду. Подготовка приданого и шитье свадебного наряда, которыми так много занимались дворянские барышни и их помощницы, в играх крестьянских детей значения не имели. Главное внимание уделялось обрядовому действию[568]. В дворянских кукольных свадьбах речевой этикет сводился к воспроизведению формул светской учтивости и церковного обряда.

В кукольных свадьбах обнаруживалась истинная природа игрового действия, которое, будучи условным, воспринималось как настоящее. Поэтому дети относились к свадебной игре очень серьезно. Татьяна Кузминская описала свадьбу, устроенную ею, двенадцатилетней девочкой, для любимой куклы Мими. Кукла была немногим меньше самой Тани и, по признанию мемуаристки, не отличалась особым изяществом. Лицо и волосы куклы были нарисованы краской, руки и ноги выполнены из лайки и могли свободно двигаться. Кукла была уже не новой, но оставалась любимицей девочки[569]. «Я говорила, что она пробыла в пансионе три года и теперь ей пора выйти замуж. Пансионом был гардеробный шкап мамá, где Мими сидела всю неделю, и только накануне праздника мне позволено было ее брать. За вечерним чаем я объявила всем, что завтра будет свадьба Мими»[570]. Весь следующий день девочки, бывшие в доме, готовились к свадьбе («Соня помогала мне. Лиза накладывала вуаль на Мими, причем безжалостно прокалывала булавками голову Мими»). Женихом объявили кузена Сашу Кузминского, а его приятель кадет Головачев стал свахой. Кузен воспринял порученную роль с нежеланием, зато его приятель с удовольствием сделал из няниного бурнуса рясу, облачился в нее, подготовил венцы и бормотал слова церковного обряда на манер священника. Компания из детей и подростков обоего пола изображала посещение церкви и венчание, во время которого Саша наотрез отказался целовать куклу («Нет, я такого урода не поцелую»). После «венчания» Мими отнесли в кабинет отца, который на время стал комнатой «молодых». Ночью кадеты похитили куклу и забросили ее на дверь. Свой поступок они объясняли подражанием литературному образцу: «Вот у Руслана похитили же Людмилу после венца». Несмотря на печальное завершение игры, кукольная свадьба стала памятным событием для всех домочадцев. Лев Толстой узнал об игре из рассказа свояченицы и посетовал на то, что не был свидетелем происходящего[571].

Описание свадьбы Мими вошло в отрывок «Тысяча восемьсот пятый год», опубликованный в «Русском вестнике» за 1865 год. Хозяйке куклы Наташе тринадцать лет – возраст, когда «девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка». Кукла в ее руках – опытная наперсница, верная подруга, старшая сестра. По описанию это «большая кукла с черным, стертым носом, треснутой картонною головою и лайковым задом, ногами и руками, мотавшимися в коленках и локтях, но еще со свежею карминовою, изысканною улыбкой и дугообразными чернейшими бровями»[572]. Кукольная свадьба изображена Толстым как торжество, увлекательное для детей и подростков обоего пола. «Казалось бы непонятным, что могли находить веселого молодые люди и девушки в венчании куклы с Борисом; но стоило только посмотреть на торжество и радость, изображенные на всех лицах, в то время, как кукла, убранная померанцевыми цветами и в белом платье была поставлена на колышек лайковым задом, и Борис, на все соглашавшийся, подведен к ней, и, как маленький Петруша, надев на себя юбку, воображал себя дъячком, – стоило только посмотреть на все это, чтобы, не понимая этой радости, разделить ее»[573]. Описание свадьбы Мими не вошло в окончательный текст романа, но в нем остался эпизод, в котором Наташа предложила «взрослому» Борису поцеловать куклу. Кукла выступает в роли заместительницы девочки, неопытной в ситуации первой влюбленности[574].

С помощью кукол преодолевали неопытность в области чувств не только девочки, но и мальчики. Один из мемуаристов вспоминал о чувстве влюбленности, которое в раннем детстве он испытывал к своей сестре (переживание было взаимным). Выразить чувства помогали романы, ситуации из которых дети разыгрывали со своими игрушками. «Наши куклы тоже влюблялись друг в друга, и одна из них носила медальон из золотой бумаги, внутри которого было написано «навсегда»[575].




Жених выпадает из коляски и разбивает фарфоровую голову (Записки петербургской куклы. СПб.: тип. И.И. Глазунова, 1872)


Авторы «записок» изображали кукольные свадьбы, избегая упоминаний о любовных чувствах между женихом и невестой. Девочек готовили к выполнению супружеского долга (и получению материальных благ), а не к ожиданию любви. В «материнских наставлениях» для девиц, вступающих в свет, писали о том, что любовь – это помеха женскому счастью и благополучию. «Истинная любовь такое редкое явление на земле, столько приносит она огорчения, и женщине так легко обойтись без нее, что если ты не испытаешь этого чувства, то счастье твое ничуть не уменьшится»[576]. Заменой любви служат свадебные наряды и дорогие подарки, которые невеста получает от жениха. Ссылки на житейский опыт должны были убедить девочку в правильности такого подхода к замужеству. Няня рассказывает девочкам, что она была выдана замуж без всякого согласия с ее стороны. Кукла примеряет эту историю к себе («уж если няню выдали замуж, не спрашивая ее желания, то мне и подавно должно примириться со своею незавидною долей» – «Записки петербургской куклы», 1872). Судьбу куклы решает ее «мамаша», подбирающая дочери завидного жениха. Выбирать приходится среди игрушек мужского пола, а их разнообразие всегда было невелико (кучер Ванька с красным кушаком, игрушечный пастушок и фарфоровый офицер). В «Записках куклы» (1846) на роль жениха выбран молодой полковник («что за молодец, какой ус, какие волосы, а глаза!.. Я растаяла от них! Он так молод, а уж весь обвешен крестами!»). Девочка, говорящая от лица матери, подводит куклу к жениху со словами: «Вот, милый князь, дочь моя, надеюсь, что вы полюбите и оцените ее». Жених ведет себя как настоящий знаток светской любовной игры, смысл которой между делом поясняется девочкам. Он подает кукле коробку конфет, чтобы «их благовоние возбуждало аппетит» девицы, или делает вид, что смотрит вдаль через лорнет, а на самом деле пристально разглядывает предмет своего вожделения[577]. В «Записках петербургской куклы» жених изображен с откровенной иронией: «Мой противный жених смотрел на меня улыбаясь, но так глупо, так бессмысленно, что мне сделалось даже досадно»[578].

Самый интимный момент церемонии – свадебная ночь. У крестьянских девочек этот эпизод игры не вызывал смущения. «Молодых» укладывали как полагается: «жениха кладут на невесту и закрывают шалями»[579]. В играх барышень «молодым» отводили отдельную комнату и деликатно оставляли одних. В кукольных «записках» до свадебной ночи дело не доходило – во время путешествия жених выпадает из кареты, разбивая фарфоровую голову вдребезги. Такая концовка позволяла авторам «записок» опустить завесу над будущими отношениями куклы с женихом и служила лучшим доказательством сентенции: «О, суетные мечты кукол! О, поистине, кукольные мечты». Кукла вовсе не печалится, оставшись вдовой. Утешением для нее служат модные наряды («Мне остается одно утешение – наряды. Ах, граф, если бы ты видел меня в зеленом бархатном платье с различными украшениями!»). Слова куклы вовсе не проявление меркантильности или женского кокетства – напротив, они являются утешением. «Милый муж! Я ищу в нарядах воспоминаний – у меня нет более ни кокетства, ни самолюб


убрать рекламу




убрать рекламу



ия!» Выданная насильно замуж, кукла пользуется возможностями, которые предоставляет ей навязанный «мамашами» брак[580].

В произведениях русских писателей кукольные свадьбы осуждались. Авторы произведений полагали, что в таких играх будущая женщина учится пошлости и цинизму. Так, героиня рассказа И.И. Панаева «Барышня» все детство разыгрывала кукольные свадьбы, главное содержание которых составляли угощения, наряды и подарки. Став взрослой, она так и не смогла испытать настоящее чувство любви[581]. Куклы также фигурировали в произведениях, поднимавших острые социальные и нравственные проблемы. В них нередко разрабатывался сюжет «проданная невеста». В этих произведениях кукла становится метафорой судьбы героини, которой распоряжаются словно вещью. В рассказе Ф.М. Достоевского «Елка и свадьба» (1848) играющая с куклой девочка становится предметом сделки между ее родителями и «значительным лицом», решающим таким способом свои материальные проблемы. Судьбой дочери родители распоряжаются как игрушкой, и такое отношение изображается как типичное для русского семейного быта. В повести О.И. Сенковского «Вся женская жизнь в нескольких часах» (1833) наряды и свадебные подарки, которыми прельщают юную невесту, не могут заменить ей любви, и это приводит вчерашнюю институтку к гибели.







Игра в кукольную свадьбу (Николаева М.Н. Когда бабушка была маленькая. Повесть для детей М.Н. Кладо (М.Н. Николаевой). СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1908)


В «записках куклы» отказ от любви и личного счастья рассматривается как естественное решение семейных проблем. Поначалу кукла, как и всякая девица, легкомысленно мечтает о замужестве: «…Какой-то голос внутри меня повторяет: – „Милка, выходи замуж! Выходи замуж, Милка !“». Куколка-резонерка вразумляет подругу: «Выйти замуж – что за глупости! Или ты позабыла, что наше счастье состоит в том, чтобы составлять счастье наших мамаш?  Неужели ты хочешь пойти по избитой колее?.. Милка, где твой ум?»[582] «Поумневшая» Милка готова отказаться от идеи замужества, раз это нужно для благополучия ее близких.

То, что легко давалось куклам, тяжело переживалось в реальной жизни. Отказ от личного счастья приводил к семейным конфликтам, свидетелями которых становились дети. Отголоски жизненных трагедий слышны в автобиографических текстах; со временем они появились и в изданиях для детей. Клавдия Лукашевич описала игру, в которую они с сестрой играли в детстве. Одна из девочек, в образе «жениха», сваталась к кукле, а та решительно ему отказывала. Отказ мотивировался тем, что у куклы есть старшая сестра, которая еще не вышла замуж. Подобная ситуация разыгрывалась на глазах у девочек: их родственница не смогла выйти замуж за любимого человека, потому что не была выдана ее старшая сестра, как принято в русском семейном быту. Отказ от личного счастья привел к трагедии: несостоявшаяся невеста потеряла рассудок. Семейные драмы девочки избывали в кукольной игре. Так, темой одной из игр стал развод родителей, вызванный увлечением матери феминистическими идеями в кружках нигилистов[583].

Пышные игры в кукольную свадьбу были рождены эпохой дворянских гнезд и барских домов. В конце XIX века эти игры стали восприниматься как старинная забава, знакомая по бабушкиным рассказам и семейным преданиям. В литературно-мемуарных изданиях начала XX века описания кукольных свадеб окружены романтическим флером и ностальгией по ушедшей дворянской культуре[584].

Болезнь и смерть куклы

 Сделать закладку на этом месте книги

В сюжетах кукольных историй встречаются ситуации, связанные с темой болезни. Постоянство этой темы поддерживалось житейскими обстоятельствами: дети часто болели, а куклы быстро ломались. В «записках куклы» тема болезни, как правило, появляется дважды – сперва дети играют в болезнь куклы, а после заболевает сама девочка. Эпиграф «Она больна… дай Бог ей скоро выздороветь» («Памятные записки куклы», 1841) относится и к игрушке, и к ее хозяйке.

Описание в азбучных текстах переживаний девочки, связанных с «болезнью» куклы, свидетельствовало о распространенности этой житейской ситуации: «Кукла моя упала. Она сломала шею. Я много плакала» (из «Азбуки» А. Дараган). Особенно сильное впечатление производила на детей картина разрушенного тела куклы, обнаружение механизма глаз и голоса, креплений для рук и ног. Софья Ковалевская, не склонная к экзальтации, переживала вид разбитой головы куклы очень эмоционально. «Даже вид разбитой куклы внушал мне страх; когда мне случалось уронить куклу, няня должна была подымать ее и докладывать мне, цела ли у нее голова; в противном случае, она должна была уносить ее, не показывая мне. Я помню и теперь, как однажды Анюта, поймав меня одну без няни и желая подразнить меня, стала насильно совать мне на глаза восковую куклу, у которой из головы болтался вышибленный черный глаз, и довела этим до конвульсий»[585]. Анна, бывшая на семь лет старше, выросла из своих детских страхов и безжалостно пугала младшую сестру. Мистика кукольных глаз, наводящая ужас на героя, описана в романтической новелле Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек». Авторы детских книг, в отличие от романтиков, старались рассеять страхи ребенка, рассказывая об устройстве кукольного тела и способах крепления глазного механизма.

Зато в вопросах нравственности писатели-моралисты не делали скидки на восприимчивый детский возраст. Матери сурово напоминали своим дочерям о необходимости беречь восковую или фарфоровую куклу, но девочки не выполняли данных ими обещаний. Причина тому – легкомыслие и небрежность, свойственные девицам. Об одном из этих недостатков юной героини говорит название рассказа «Прекрасная кукла Аврора, или небережливая девочка», напечатанного в «Звездочке» А. Ишимовой. Девочка просит мать подарить к Рождеству куклу со стеклянными глазами, которые могут открываться и закрываться. Мамаша готова исполнить просьбу, но предупреждает дочь о необходимости беречь куклу: «Восковая куколка очень нежна и скоро ломается!» Девочка в восторге от подарка и приглашает подруг полюбоваться Авророй (такая игрушка – редкость в провинциальном городе). Девочки потрясены удивительными способностями куклы. «Под темными тонкими бровями ее сверкали прелестные черные глазки, которые закрывались и открывались как у живой девочки: стоило только подергать за ленточку, висевшую под плечом у маленькой красавицы». Больше всего гостям понравилось то, что кукла может «спать» (обычные куклы «только таращили глаза, сами не зная куда»). Девочки наперебой катают игрушку в креслице на колесиках (этот предмет прилагался к кукле). Затем кукольная забава надоела, и дети стали играть в прятки, оставив коляску с куклой возле камина. Из-за горячего воздуха восковое лицо растаяло, глазки выпали, а локоны были опалены (описание довершал устрашающий образ – «кукла дымилась как изжаренное яблоко»). Горе девочки не имеет границ. «Страдания» куклы она воспринимает как реальные, а мать не торопится разубеждать ребенка, давая ей испить чашу горя до дна. «Я и не хочу другой Авроры, – рыдая говорила Юленька, – во всю жизнь мою я буду ходить только за бедной, слепой Авророй». Говоря это, она повязала платочком больную голову Авроры и положила ее в люльку. Всякий день она думала о том, как дурно быть беспечной, и эта дума помогла ей исправиться от ее несносного недостатка и сделаться самой порядочной и заботливой девочкой»[586]. Таким образом, даже испорченная кукла, как убеждали авторы детских изданий, может принести пользу в воспитании девочки.

Если восковых кукол губит жара, то куклам из папье-маше угрожает влага. К беде вновь приводит девичья забывчивость и детская небрежность. Как часто изображено в назидательных произведениях, забытая на улице кукла размокает от росы или попадает под дождь. Ольга получила в подарок «прехорошенькую куколку; маленькая, нарядная, в шелковом платье и длинных локонах из настоящих волос, кукла была так хороша, что редко встречалась видеть лучше»[587]. Несмотря на предостережения брата, девочка оставила куклу в саду. Утренняя роса погубила игрушку: «Прекрасное шелковое платьице совсем испортилось, локоны распустились и в беспорядке болтались вокруг головы, а голова так размякла, что развалилась, как только Ольга стала поднимать куклу». Описания погубленных кукол в детских изданиях всегда подробны и натуралистичны. Их цель – с одной стороны, предостеречь ребенка от последствий небрежного обращения с дорогой игрушкой, а с другой – напомнить о страданиях невинных жертв девичьего легкомыслия (забывчивость считалась исключительно женским недостатком).




Младшая сестра разбила куклу (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)




Обиженная девочка разбивает куклу своей подруги (Андреевская В.П. Две подруги. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: изд. Ф.А. Битепажа, 1898)


Губит куклу и свойственная девочкам наивность – например, когда хозяйка куклы старательно моет игрушку мокрой тряпкой, оставляя вместо нарисованных глаз и губ грязные разводы. Героинями таких историй обыкновенно были либо наивные малютки, либо дети из недворянских сословий: и те и другие не имели понятия об особенностях изготовления игрушки. В ряде произведений героини портят кукол намеренно, чтобы отомстить подругам и соученицам. В кукольных «записках» В. Андреевской рассказана история о том, как девочки посадили куклу в бадью и опустили ее в колодец, в результате чего тело куклы превратилось в кисель. При этом старшие девочки хохотали над разрушением игрушки, а младшая заливалась слезами. Небрежное или жестокое отношение к кукле в «записках» служит поводом провести параллели с женской судьбой. «Жизнь кукол так не надежна, зависит от таких пустяков. Найдет на барышню каприз – и нам капут! Даже у лучших девочек бывают ужасающие причуды, внушаемые этим духом разрушения»[588]. В назидательной литературе за такие причуды девицам приходится расплачиваться своим здоровьем, иногда даже жизнью. Аристократка Лина, героиня повести «Похождения двух кукол» (1868), жестоко обращалась с куклой и была несправедлива к своей горничной. Заметим, что в произведении прислуга уподоблена игрушке. Наказание героине пришло свыше. Когда Лина хотела второпях спрятать испорченную куклу, она поскользнулась на лакированном полу и упала. Перелом ноги заставил героиню измениться, чего прежде не могла добиться добрая мать. Девочке приходится признаться, что виной увечья стала не кукла, а ее собственный дурной характер. Страдания дочери, ковыляющей на костылях, мать оценивает как справедливое и благое наказание, способствующее исправлению девочки («ты совсем выздоровела душою и тем не только осчастливила всех вокруг тебя живущих, но и, что самое главное, нашла истинное счастие сама»)[589]. Пугающая суровость матери должна служить образцом для дам-читательниц, занимающихся воспитанием дочерей.




Купание куклы в горячей воде приводит к разрушению восковых деталей (Сегюр С.Ф. Приключения Сонички, соч. графини де Сегюр, урожд. Ростопчиной, пер. Н. Ушакова. СПб.: Общественная польза, 1864)


Нравственные сентенции соседствовали в детских книгах с практическими советами по исправлению причиненных кукле повреждений. Починкой кукол занимались обычно матери. Они с большим мастерством плавили воск, зашивали порванную лайку, приклеивали волосы и раскрашивали кукольное лицо. Мать, способная не только поучать, но также починить куклу, изображена в повести де Сегюр «Приключения Сонички». Образ просвещенной матери в книге Е. Ростопчиной имеет автобиографические черты. По незнанию героиня повести нанесла своей кукле много увечий. Она усердно ее мыла и стерла всю краску с лица, потом взялась завивать волосы – кукла облысела, занялась с ней гимнастикой – сломала руки-ноги, опустила восковые ноги куклы в горячую воду – они растаяли. Мать занялась восстановлением испорченной игрушки: «взяла ножницы и отрезала ими ноги куклы, пришитые к груди; глаза, которые катались в голове, упали на ее колени; она взяла их щипчиками, вставила на место, чтобы они не упали во второй раз, влила в голову, около глаз, растопленного воску, который она принесла с собою в маленькой кастрюльке; когда воск остыл, она снова пришила туловище на распоротом месте»[590]. Описывая процесс починки куклы, писательница напоминала детям, что это всего лишь игрушка, детали которой можно заменить или исправить, – де Сегюр (Ростопчина) была противницей экзальтированного отношения девочек к куклам.




Прогулка с куклой приводит к поломке игрушки (Андреевская В.П. Олины затеи. Рассказ для девочек от 6 до 10 лет. СПб.: изд. Ф.А. Битепажа, 1888)




Девичья небрежность приводит к беде. (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)




Появление новой кукольной головки преподносится братом как фокус (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)


Исправлением кукол занимались в специальных мастерских и в игрушечных лавках, где всегда был широкий выбор восковых и фарфоровых головок взамен разбитых. Детские писатели иногда рассказывали своим читательницам о работе таких мастерских. Героиня рассказа В. Андреевской «Олины затеи» (1888) отправляется в магазин за новой головкой для куклы – та разбилась, выпав из игрушечной коляски во время прогулки. Девочка в восторге от выставленных там «прелестных блондинок с голубыми глазами и очаровательных брюнеток; у одних волосы были подобраны в виде модной прически, у других распущены локонами». Здесь перечислены распространенные типажи кукольных головок (прически украшают головки кукол-дам, локоны – кукол-девиц). Героиня другой истории в недоумении: ее кукла с разбитой головой после посещения «лазарета» меняет цвет глаз и волос («Чудеса – да и только»). Мать, заменявшая испорченные головки в игрушечной лавке, придумывает историю, как лечение изменило внешность куклы[591]. Рассказ матери убедил девочку, и она с радостью приняла обновленную игрушку. Только няня недовольна заменой кукольной головки – старая женщина боится подобных превращений и суеверно прячет старую голову куклы в сундук («Записки петербургской куклы», 1872).

Педагоги отмечали, что дети могли очень болезненно переживать замену разбитой детали куклы на новую, о чем не догадывались взрослые. Психолог Ф. Кейра, склонный к романтизации женских образов, описал чувства девочки, которые она испытала при неосторожном обращении отца со сломанной игрушкой. «Страшное отчаяние, которое усиливается, когда неосторожный отец, не отнесясь достаточно серьезно к случившемуся, изыскивает шутя и посмеиваясь средство починить бедное лицо, в результате чего остатки бедного больного носа проваливаются в пустоту»[592]. Девочка заливается плачем при виде новой головки и отказывается играть с игрушкой («о, это больше не моя кукла!»).

Сломанную куклу необходимо «лечить», и любимейшей была игра в доктора: ее описания встречаются еще в изданиях середины XVIII века. В процессе игры ребенок переживает опыт собственных болезней. Писавшие для детей авторы акцентировали внимание читателей не столько на профессиональной помощи докторов, сколько на жертвенной заботе сиделок. В их роли выступают добрые мамаши, бедные родственницы, а также дворовые девочки, терпеливо сносящие капризы барышни. На примере кукол авторы призывали детей ценить труд скромных и часто бесправных сиделок у постелей больных. В одном из произведений В. Андреевской рассказано о том, как во время болезни девочки корью кукла заменила ей всех подруг. Но как только Верочка почувствовала себя здоровой, кукла ей стала не нужна. Мать взывает к дочери со словами упрека: «Как тебе не стыдно обходиться с куклой так грубо, после того, как она сидела неотлучно с тобой в то время, как ты была больна и когда все твои подруги боялись тебя!»[593] (в роли такой куклы обычно выступала девочка-простолюдинка).

Моралисты не принимали во внимание опасность заражения и распространения инфекционных болезней. Сюжет, в котором крестьянская девочка развлекает больную оспой дворянку, был весьма распространен в детской литературе. Развитие гигиенических и медицинских знаний потеснило подобные истории. В противовес нравственным «сказкам» Н. Лухманова написала «несказку» под названием «Скарлатиновая кукла» (1903). Речь в ней идет о том, как дамы-благотворительницы пожертвовали для детской больницы дорогую куклу. Очевидно, что покидать заразное отделение игрушка не должна. Заболев, девочка из бедной семьи получила возможность поиграть с фарфоровой куклой, о которой она давно мечтала[594]. Но и в этом произведении не обошлось без сказочного финала: мать покупает выздоровевшей дочери малодоступную дорогую игрушку.

Героини «записок куклы» старательно хлопочут вокруг заболевшей игрушки. Их отношение к «больной» – пример для подражания. Считалось, что уход за больными является важнейшей обязанностью женщины как в своей семье, так и за ее пределами, в сфере благотворительности. Дама, посещающая заболевших бедняков, – распространенный образ в назидательных историях для девиц. В них не рассказывалось о профессиональном сестринском уходе – за право заниматься такой деятельностью женщинам XIX века приходилось бороться. Авторы детских книг утверждали: «Девочки, которые так усердно ухаживают за больной куклой, будут неутомимы во время болезни их маменек, сестер и братьев»[595]. Маленькие сиделки в «записках куклы» отказываются от общения с подругами и полностью посвящают себя «больной» игрушке. Они готовят лекарства и уговаривают куклу принять их. Темой милосердия игра в болезнь не ограничивается. Большое удовольствие доставляет девочкам пускать кукле кровь – этот распространенный в свое время метод лечения производил на детей сильнейшее впечатление. «Маша с преважным видом взяла перевязку, сильно стянула мне руку, потом схватила толстую булавку и глубоко кольнула – отруби так и брызнули!»[596] Даже страх быть наказанными за испорченную игрушку не может помешать детям в удовольствии «полечить» куклу.




Девочки играют в болезнь куклы (Андреевская В.П. Записки куклы. Рассказ для маленьких девочек. М.: изд. И. Кнебель, 1918)


Стремление детей лечить игрушку самым варварским образом психологи начала XX века объясняли перенесением на куклу страхов, вызванных посещением врача. Был отмечен и тот факт, что воображаемая игра с телесно-ужасным приводит девочек в сильное возбуждение[597]. Одна из мемуаристок, воспитанная в семье с культурными традициями и гуманным обращением, признавалась, что в детстве им с сестрой нравилось играть в пытки. «Долгое время любили мы игру в „пытки“. Как я уже говорила, всякое проявление жестокости неотразимо волнующе и привлекающе действовало на меня, несмотря на то, что я была мягкой, робкой по природе и чувствительной к малейшему страданию. Вероятно, жестокость влекла меня своим контрастом, как что-то недоступное, – как слабых людей влекут борьба и страсти»[598]. Пускание крови кукле – разновидность игры в пытки (в детских изданиях эта «лечебная» процедура описана как гуманная забава).

Участие в лекарской игре могли принимать мальчики – им отводилась почетная роль доктора. Считалось, что это может вызвать у мальчика интерес к будущей карьере врача. Дети получали огромное удовольствие от совместной игры, ведь таких игр для девочек и мальчиков было немного. В повести «Куклы», изданной в журнале А. Очкина в 1835 году, описана игра в доктора, затеянная четырьмя сестрами и их двоюродным братом. Отец, встревоженный тишиной в детской, подходит к дверям и видит трогательную сцену. «Софинькина кукла лежит на постеле, а вокруг нее все четыре девочки суетятся с величайшей заботливостью. Во всех их немых движениях царствовал совершенный порядок»[599]. Больная кукла, беспомощная, полураздетая, лежала на подушке «в таком прелестном положении, которое восхищало детей». Особенно был восхищен положением полураздетой куклы кузен Саша. Несмотря на свое гендерное и возрастное превосходство, он «преважно делил со своими сестрицами попечение их о больной и исправлял должность лекаря». Братцу было поручено сделать кровопускание, что он исполнил с величайшим удовольствием. Отец же, видя усердие детей, не мог сдержать сентиментальных слез. В конце игры Саша тихо говорит дяде: «Между нами, я притворился, что всему верю: а ведь кукла-то, видите ли, не живая». Дядя хвалит мальчика за его участие в «лекарской» игре и предрекает ему профессиональное будущее: «Мне кажется, что из тебя со временем выйдет лекарь по всей форме». Очевидно, что девочкам рассчитывать на овладение медицинской профессией не приходилось.

Игра «в доктора» привлекала мальчиков не «профессионализмом», так как большинство из них грезило военной карьерой, а удовольствиями другого рода. Объявив себя «доктором», мальчик получал доступ к кукле, с которой он мог производить разные манипуляции. Е. Сысоева описала участие ее юного кузена в лекарской игре, затеянной девочками. «Володя постоянно принимал участие в наших играх с куклами; он то играл роль повара, то доктора; последнего звания его скоро лишили, потому что раз, найдя нужным пустить кровь кукле Ниночке, он высыпал почти все опилки из ее руки; это так поразило девочку, что она в слезах прибежала к m-lle Берг, жалуясь, что брат сделал ее Зизину калекой»[600]. «Доктор» с удовольствием берется исправить куклу и тем самым разрушить ее окончательно. «Покажите-ка, сударыня, что у вас там за пуговка такая на спине, – шутя обратился он к кукле и бесцеремонно схватил ее за волосы, – а вот… нашел, нашел, и с этими словами принялся вертеть пуговку во все стороны до тех пор, пока в конце концов почувствовал, что у него под пальцами что-то хрустнуло»[601]. Девочки от такого лечения приходят в ужас и с плачем зовут гувернантку. В детских изданиях гувернантки всегда занимают сторону мальчиков, указывая девочкам на их небрежение игрушкой.

В XIX веке издавали юмористические «кукольные лечебники», пародировавшие распространенные в то время «взрослые» лечебники. В них кукольным болезням давались комические названия (например, у размокших под дождем пациентов наблюдается «дождливая хворь», а у растаявших под солнцем – «солнечный недуг»). В этих изданиях насмешливое отношение к кукольной болезни перемежается грубоватыми по стилю «историями заболевания». Так, болезнь головы «постигает пациентку в том случае, если куклу взять за ногу и стукнуть ее головой об стол или камень. Голова в этих случаях произносит последнее прости: – „Крип Крап“, и разбивается вдребезги» («Кукольный лечебник», 1909). Такие истории предназначались для развлечения мальчиков и воспринимались как разновидность грубоватого мужского юмора.




По завершении похорон дети устраивают на могилке куклы веселые игры (Сегюр С.Ф. Приключения Сонички, соч. графини де Сегюр, урожд. Ростопчиной, пер. Н. Ушакова. СПб.: Общественная польза, 1864)


Девочек смешили историями другого рода. Маленькая героиня рассказывает, как она лечила куклу с фарфоровой головой и туловищем, набитым опилками. «Она у меня очень часто хворала, так что я всегда после болезни делала в ней какую-нибудь дырочку и высыпала из ее немного опилок; она, конечно, от этого худела»[602]. На курорте девочка подсыпает кукле песочку, отчего кукла снова полнеет и «здоровеет». Подобные комические рассказы появились в литературе начала XX века, когда игра девочки с куклой перестала изображаться как священнодействие и утратила назидательную интонацию.

Не обходилось в лекарской игре без эротических намеков, связанных с раздеванием «больной» игрушки и «обнажением» кукольного тела, что было одной из причин привлекательности детских игр в доктора. Тема раздевания «больной» была очень волнующей для читательниц кукольных «записок». Персонажи литературных историй проговаривали девичьи страхи перед встречей с врачом и, поскольку речь шла от лица куклы, делали это с юмором. Мысль о том, чтобы раздеться перед врачом, приводила женщин в ужас: некоторые предпочли бы умереть на месте, только бы не делать этого. Подобно настоящей девице кукла смущается от необходимости раздеваться. «Страшно не только удастся ли операция или нет, страшно еще: в чьи руки я попаду? В какое общество? И, наконец, опустив глаза, спрашиваю тебя: в каком костюме мне придется быть во время операции?»[603] Размышления о выборе подходящего костюма тревожат бедняжку больше, чем сама операция.

В кукольных «записках» героиня благополучно выздоравливает в руках своих заботливых хозяек, так что до смерти дело не доходит. Но рассказ об игре в игрушечные похороны в «записках куклы» есть. Мемуаристы свидетельствовали: похоронная игра нравится детям, вызывая сильные эмоции. В «записках куклы» дети берутся похоронить фарфорового жениха, разбившегося во время свадебной поездки. Смерть игрушечного графа не вызывает у детей никакой печали, напротив, становится поводом для безудержного веселья («Лизанька и Юлинька в отчаянии, наконец это отчаяние превращается в хохот»)[604]. Героини де Сегюр (Ростопчиной) сооружают хорошенький гробик, обитый розовым крепом, и делают могилку с цветами. Похороны куклы заканчиваются грандиозным весельем с обливанием водой, поеданием сладостей и буйными плясками. «Весь день прошел так весело, что Камилла и Магдалена, уходя домой, просили Павлушу и Соню разбить другую куклу, чтобы возобновить забавные похороны»[605]. В таком изображении свадебно-похоронного пира отражена его фольклорно-обрядовая основа, которая напоминает о себе в детской игре.

Детская наивность в восприятии смерти, пусть и кукольной, поражала взрослых соединением смеха и горя. Под впечатлением этого написаны фортепианные пьесы из «Детского альбома» П. Чайковского («Болезнь куклы», «Похороны куклы»). Возможно, композитор обратился к теме болезни и похорон куклы под влиянием книги де Сегюр (Ростопчиной) «Приключения Сонички», которую читали дети сестры Чайковского Александры Давыдовой. Эта книга была любимым семейным чтением. В «Детском альбоме» тема болезни и смерти связана с одной куклой, тогда как в «записках» речь идет о разных игрушках. Чайковский придал этому сюжету глубоко трагическое звучание: звуки похоронного марша – основная музыкальная тема в «Похоронах куклы»[606].

Кукольные страдания без устали описывали авторы конца XIX – начала XX века. Сцены, в которых погубленные куклы являются девочкам-обидчицам, поражали воображение читателей мистическим ужасом. «Она стояла вся освещенная луной, бледная и трепещущая, крупные капли росы блестели на ней; она дрожала от холода и стучала своими тоненькими пальчиками в стекло»[607]. Ночью девочка везет на тележке куклу в мастерскую, хозяйка которой измучена работой и жалуется на то, что дети стали небрежно относиться к своим игрушкам. Но не только мистикой обиженные куклы пугали своих хозяек. В литературе начала ХХ века «униженные и оскорбленные» игрушки объединялись в борьбе за свои права и мстили детям-обидчикам («Бунт кукол»).

Материнские игры с куклой

 Сделать закладку на этом месте книги

Житейские практики и педагогические стратегии неразрывно связывали игру в куклы с подготовкой к будущему материнству. В наставлениях XVIII века материнская привязанность девочки к своей кукле объяснялась врожденной страстью и небесным даром. «В детских играх замечается постоянное их расположение подражать всему тому, что делают люди совершенных лет. <…> Самая маленькая девочка берет куклу свою и по действию удивительного врожденного побуждения, истинного благодеяния Провидения, увидите вы, что она мечтает быть матерью, качая свою куклу »[608]. Представления о том, что в и


убрать рекламу




убрать рекламу



гре проявляется истинное отношение девочки к будущему материнству, не подвергались сомнению. Сам факт сомнения в этом считался предосудительным. Педагоги и моралисты утверждали в один голос: «Девочка, не играющая в куклы, это такая же аномалия, как замужняя женщина, не имеющая и не желающая иметь детей»[609]. Мемуаристки, вспоминая об играх своего детства, также подчеркивали материнские чувства к кукле, видя в них прообраз любви к своему будущему ребенку. Сошлемся на мемуарное свидетельство Т. Кузминской: «Припоминая впоследствии свое чувство к этой кукле, я могла только сравнить его с чувством матери к ребенку. Этот зародыш нежности, любви и заботливости уже сидит во многих девочках с детства; мое же воображение было так сильно, что я чувствовала за нее, как за живое существо»[610]. М. Вернадская была одной из немногих, кто сомневался в наличии связи между любовью к кукле и любовью к будущим детям. «Бывает, правда, что девочке дадут нянчить куклу и предполагают, что это может ее приучить к заботливости; но дети вообще, а девочки в особенности, очень умны и очень хорошо понимают разницу между живым ребенком и лайковой куклой»[611]. Это разумное замечание не могло поколебать мифа о материнском начале, лежащем в основе девичьей игры в куклы[612].

Принято было утверждать, что родительские чувства к кукле могут испытывать только девочки. Педагогические императивы противоречили реалиям жизни: мальчики нянчили кукол так же, как их матери заботились о младших братьях и сестрах. Одна из учительниц описала семью, в которой мальчик до страсти любил нянчиться с куклой. «Тотчас после рождения сестры он не замедлил обзавестись куклой-дочкой, за которой очень усердно ухаживал больше, чем с год, не забывая каждый вечер ее качать и укладывать и, кроме того, иногда не раз возвращаясь к ней в течение дня»[613]. Гендерные стереотипы, царившие в нравоучительной литературе, запрещали мальчику проявлять родительскую заботу о кукле. Отец в детских книгах всегда исполняет роль строгого судьи и наставника. Необходимые для этого качества мальчик приобретает не в играх с куклами, а в социальной и учебной деятельности. Девочка же рождена быть матерью и наставницей своих детей. Первоначальные материнские навыки она получает в кукольной игре.




Первое знакомство с новорожденным братцем (Даль В.И. Картины из быта русских детей. С 8 картинками по рис. К. Броша, Трутовского и др. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1874)


Литературные описания игр в дочки-матери просвещали девочек в области ухода за грудным ребенком, потому что в обществе стыдливо умалчивалось обо всем, что с этим связано. Кормилицы позволяли избавить мать от «неприличных» для дворянки обязанностей по вскармливанию ребенка. Об их роли напоминали жившие в каждой детской куклы, одетые в высокий кокошник и расшитый сарафан – типичный наряд русской кормилицы. В назидательной литературе кормилицы упоминались нечасто – между матерью и дочерью не должно быть посредников, и все заботы о ребенке литературная мать берет на себя.

Жизненный опыт подсказывал, что лучше всего для игры в дочки-матери подходили простые куклы, играя с которыми можно было не церемониться. Педагоги второй половины XIX века рекомендовали для девичьей игры именно такие игрушки – они позволяют девочке выработать материнские навыки. Е. Водовозова советовала родителям купить для девочки простую куклу, которую можно одевать и раздевать, «кроватку с матрасиком и бельем и к этому еще ящичек, в котором хранятся и в порядке складываются все принадлежности этой куклы»[614]. Потребность потребителей в куклах, которые могут помочь развить материнские навыки с ранних лет, производителями кукол была учтена далеко не сразу. До середины XIX века продавались все те же восковые куклы-дамы, которых удобно наряжать, но нянчиться с ними затруднительно. Придуманы были наборы, состоящие из большой куклы в этнографическом наряде и маленьких куколок, прикрепленных к ее одежде. В детских изданиях «многодетные» куклы описывались с восторгом. «Что это была за кукла! Большая, роскошная норманка, с высоким головным убором. Из-под короткой юбки виднелись чулки и башмаки с хорошенькой пряжкой. На шее у нее была черная бархатка, а в ушах маленькие жемчужные серьги. Белокурые волосы падали из-под убора на плечи. С боков у нее висело по тонкой и крепкой сетке, в которой лежали по четыре куколки – мальчиков и девочек, одетых в полные костюмы, соответствующие их различным возрастам, между тем как четверо других братьев и сестер цеплялись за плечи красивой матери семейства»[615]. Куколок в виде запеленутых младенцев производили кустари («младенцы» могли пищать, но их нельзя было одевать-раздевать). В последней трети XIX века возросло производство кукол, довольно точно изображавших грудных детей (из фарфора, папье-маше, глины, резины и т. д.). Первоначальное отсутствие кукол-беби не мешало распространенности материнской темы в кукольных историях (героини «записок» играют в дочки-матери с куклами-дамами).




Кормилица в традиционном наряде (Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. Величества канцелярии, 1846)




В девичьих играх с куклой проявляются материнские качества будущей женщины (Андреевская В.П. Подросточки. Рассказы для девочек. Изд. Ф.А. Битепажа, 1897)


Литературная традиция прочно связывала куклу с образом матери. В кукольных «записках» девочка получала куклу только из рук своей матери (но приобреталась она материальными затратами отца). Дорогая игрушка была воплощением родительской любви. Кукла напоминает об этом девочкам, взывая к их благодарности: «Хотя я и кукла, но мне больно за тех детей, которые не ценят эту святую, высокую, родительскую любовь. Мне кажется, как бы я любила и утешала своих отца и мать, если бы имела их!»[616]

В рассказах на тему сиротского детства кукла изображалась как заместительница матери, талисман-защитник ребенка, потерявшего мать[617]. Осиротевшая девочка подходит прощаться с умершей матерью, прижимая куклу к груди (Сысоева Е. «История маленькой девочки»). В трудный период одиночества кукла стала ближайшим другом девочки. «Иногда я проводила целое утро одна в углу залы, глаз на глаз со своим другом, куклой Мимишей. Она была так велика, что, когда я, просунув ее голову себе под руку, таскала по обыкновению с собой, то ее ноги волочились по полу. Я так часто ее целовала, что краска почти совсем стерлась с ее лица; тем не менее, этот бумажный урод заменял мне общество»[618]. Все беды, мнимые и настоящие, кукла разделяла с сиротой («Мими составляла весь мой мир; ей я поверяла свое горе, которое считала в то время невыносимым»). В свою очередь, детская кукла напоминает матери образ дочери. Вошел в историю трогательный эпизод последних минут жизни А.Г. Муравьевой. По мемуарному свидетельству Марии Волконской, умирающая Александрина, не желая будить свою четырехлетнюю дочь, попросила принести ее куклу и поцеловала игрушку вместо девочки[619].

Авторы детских книг поэтизировали образ девочки – будущей матери и утверждали необходимость «материнских» игр с куклой. Задачей родителей было направить игру с куклой в правильное русло. Героиня детской книги начала XX века слово в слово повторяет утверждение из старинных кукольных историй: «Я думаю, что наши мамы для того и дарят нам кукол, чтобы мы с детства приучались быть добрыми, заботливыми матерями»[620]. О необходимости приучаться к материнству через игру говорилось в «записках», детских рассказах и наставлениях. Назидательные истории на тему материнской привязанности девочки к кукле перемежались анекдотами из детской жизни. «Однажды выезжая с родителями в дальнюю дорогу, Дуняша взяла с собою свои куклы, игрушки и лоскутки. Отъехав верст десять от одного ночлега, она вспомнила, что позабыла на постоялом дворе свои куклы. Это ее очень огорчило, но потом она, подумав, сказала: „Хорошо еще, что у меня нет детей, а то я где-нибудь и детей бы позабыла“»[621]. В нравственном нарративе история про забытую куклу имела бы печальный финал. Например, девочка выросла, стала плохой матерью и женой и умерла в нищете.

Писатели призывали родителей внимательно приглядываться к тому, как дочь играет с куклой и какие черты ее характера раскрываются во время игры. Повесть «Куклы» издатель А. Очкин посвятил Софиньке, малолетней дочери контр-адмирала Кумани. Господин Саразин дарит каждой из своих четырех дочерей по кукле (девочки лишились матери, так что роль дарителя принадлежит отцу). Вручение подарка любящий отец сопровождает словами: «Воспитывайте их хорошо и отдавайте мне верный отчет в их наклонностях: это ваши дочери». Характер девочек раскрывается в том, как каждая из них играет со своей куклой. Старшая из дочерей Елена начала обучать куклу рукоделию. «Еленушка посадила свою Катю перед собою и показывала ей с большим терпением шитье по узору, говоря с видом премилой строгости и толкуя, какое счастие работать. <…> Возьми две нитки в эту сторону, а потом две сюда, так на крест. Смотри, чтобы стежки были ровны и круглы, руки всегда чисты и гарус в порядке»[622]. Эта сцена порадовала отца: Елена, старшая девочка в семье, вела себя как настоящая хозяйка. Вторая дочь занялась со своей куклой танцами и музыкой. «Юлинька, сидя в больших креслах пред фортепьяно, держала Аниньку на поясе, точно как на помочах, и повертывала ее потихоньку, прихлопывая правою рукою что-то похожее на галопад, а сама кричала, точно как ее танцевальный учитель: – Раз, два, три! руки круглые… плечи назад… глаза вниз перед кавалером». Глядя на эту сцену, отец подумал: «Счастливое дитя! музыка тебя оглушать будет и в твоих удовольствиях, и в огорчениях…» Третья девочка с восторгом предалась кукольной игре. «Софинька в сторонке очень суетилась вокруг своей Лизы. Она так крепко и так часто ее целовала, что мокрыми губами, которые она еще не вытерла порядочно после завтрака, слишком поубавила блеску и краски на щеках своей дочери». Отец дал совет: «Никак не надобно пожирать, что любим. Слишком много ласк душат ребенка». Типы матери-хозяйки, светской женщины и матери, безмерно балующей своего ребенка, отчетливо проявляются в играх каждой из девочек. Однако отношение к кукле младшей дочери оставалось непонятным для отца. Надинька не учила свою куклу ни вышивать, ни танцевать, «она только смотрела на нее изредка, да потихоньку поглаживала рукою ее по атласным башмачкам и по рукам, прикрытым блондовыми рукавчиками»[623]. Такое поведение отец счел проявлением душевной холодности девочки, чем был безмерно опечален. Надинька отдала свою куклу сестре Софиньке со словами: «Она так тяжела и на ней так много перьев, что она, право, не годится мне в дочери». Отца очень расстроило отсутствие у дочери материнских чувств. Но однажды девочка увидела в бедной лавке куклу, брошенную в кучу старого тряпья. Потрясенная жалостливой картиной девочка уговорила отца купить «сиротку», и с этого момента она не разлучалась с игрушкой. «Все время отдыха она проводила одна одинехонька с своею куклою. Те ласковые и милые слова, которые она ей нашептывала, могли бы составить целую поэму любви и дружбы! Эта маленькая душа была полна, и на хорошеньком ее личике светилось счастие»[624]. Успокоенный отец понял, что призвание его младшей дочери в заботе о бедных и несчастных.

Игры в дочки-матери заставляли умолкнуть противников «избыточного воображения», в котором принято было обвинять девочек. Материнские чувства к кукле объяснялись не игрой воображения, а даром, посланным свыше. Однако и при таком толковании детской игры издатели не обходились без обидных для девочек оговорок. Героиня книги «Кукла умненькой девочки» разговаривает со своей игрушкой как с живым ребенком. «Как, закричит, может быть, какой-нибудь из моих маленьких читателей, – эта Целина, которую я считал умною и рассудительной, – дурочка, которая имеет глупость верить, что картонная голова может пить или есть. Нет, без сомнения, она не думала этого; должно иметь лучшее мнение о ее уме; но я уже сказал, что это была игра и что Целине нравилось также обходиться со своей куклой, как бы с дитятей»[625]. Умненькая девочка вместе со своей куклой проходит все этапы воспитания ребенка, начиная с младенчества. Поначалу запеленутая кукла Целины только спит в кроватке, затем начинает ходить (девочка водит «дочку» с помощью ленты), затем учится сидеть за столом. Этот эпизод автор остроумно сравнил со сценкой из уличного театра, где Арлекин ужинает с куклой, одетой в платье его возлюбленной Коломбины. Угощая свою «подругу», он ест за двоих. Точно так же кормит свою куклу Целина, съедая угощение, предназначенное кукле.




Слева: Укладывание куклы в колыбель. Справа: Хорошо воспитанная девочка никогда не забывает о своей кукле (Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850)


Готовя девочку к будущей роли матери, моралисты и родители всячески обходили тему рождения ребенка[626]. Госпожа Кампан сетовала, что этот вопрос рано начинал интересовать детей. «Все более занимает их, когда начинают только рассуждать, как произошли они на свет. Любопытство их не удовлетворится, когда вы скажете: мальчиков находят под кочаньями капусты, а девочек под розовым кустом»[627]. Чтобы избежать детского любопытства, наставница советовала родителям припугнуть детей упоминанием об операции: «Роды лекарские операция очень болезненная и что почти все матери подвергают жизнь свою опасности, давая оную детям свои; слово лекарская операция пугает и успокоивает воображение их»[628]. Замалчивание этой темы приводило к тому, что появление детей на свет оставалось тайной не только для девочек, но и для девиц на выданье. Их наивность становилась предметом насмешек в обществе. Одна из девушек во всеуслышание задала на балу вопрос о появлении детей на свет, чем вызвала смех у окружающих. Возвратившись домой, девочка подкупила горничную подарками, чтобы та раскрыла ей «тайны жизни»[629]. Предвидя подобное поведение, госпожа Кампан рекомендовала не допускать разговоров девиц с горничными.




Воспитание куклы (Карелина А. Катина книжка. СПб.: тип. Тиблена и К, 1864)


К предстоящим испытаниям девочек готовили иносказательно. Авторы назидательных историй призывали воспитывать с малолетства умение терпеливо сносить боль, намекая на то, что впоследствии им это очень пригодится. «Женщинам не менее нужна твердость, чтобы переносить болезни. Может быть, самая слабость их сложения требует в высочайшей степени неустрашимости и терпения. Чтобы иметь достаточную силу в важных болезнях, надо приготовить себя малозначащими вещами» («Первый опыт неустрашимости»)[630]. В беседах матери с дочерью господствовала та же риторика. Мать баронессы де Крюденер так наставляла свою дочь: «Твое предназначение как женщины – исполнение высокого долга. Тебе предстоит носить в твоем лоне человека, и от твоей чистоты будет зависеть его судьба»[631]. О предстоящих испытаниях мать рассказывала девочке как о героическом и жертвенном поступке: «Ты знала, насколько суровый образ жизни подходит женщинам, женщинам, которым необходимо столько сил и храбрости, которые испытывают страшные мучения и часто находят смерть на брачном ложе…» Суровое воспитание, отказ от роскоши и изнеженности, закаливание организма, включающее, в том числе, обливание холодной водой, – вот подготовка к будущему материнству. Тренирует девочку и опыт детских болезней, переносить которые надо с терпением. «Во время болезней и при сильных болях за нами ухаживали, но никогда ни единая жалоба не срывалась с наших уст, ибо мать напоминала нам мягко и с улыбкой, но властно, что женщинам суждено испытывать сильную боль»[632]. Баронесса де Крюденер приписывала своей матери черты, больше подходящие духовной наставнице, нежели родному человеку; в роли наставницы видела себя в обществе и сама мемуаристка.

Материнскую методу воспитания девочки повторяли в играх со своими куклами. «Я постараюсь быть для моей куклы такой же доброй, как ты для меня», – говорит героиня «записок»[633]. Быть доброй матерью – значит соблюдать этикет по отношению к родителям, основанный на беспрекословном подчинении. Императивность, непременный атрибут в отношениях матери с ребенком, девочка копирует в играх с куклой. Об этом с иронией писал А. Пушкин в «Евгении Онегине»:


                                        Охоты властвовать примета,
                                        С послушной куклою дитя
                                        Приготовляется шутя
                                        К приличию – закону света,
                                        И важно повторяет ей
                                        Уроки маменьки своей.

Уроки маменек не всегда идут на пользу девочке – утверждали авторы социально-критических очерков. Писатели с иронией изображали подражание девочки своей не очень умной мамаше. «Три часа в день назначается Палаше на уроки; остальное время она или с куклами, или с приставленными к ней для забавы девчонками, или играет с маменькой в дурачки или в свои козыри. Палаша любит слушать, когда маменька рассуждает с гостями о людских недостатках вообще и о недостатках своих приятельниц в особенности. Палаша переимчива: маменька ссорится со своими знакомыми и родственницами, – она ссорится со своими куклами, маменька бранит своих лакеев и девок – она бранит своих девчонок»[634]. С точки зрения И.И. Панаева, брань и сплетни – это следствие дикости русских нравов, а строгий тон и наставительная беседа – признак европейской просвещенности.




Кормление «ребенка». (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)




Модно одетые девочки выводят куклу на прогулку (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)


Императивность в общении с детьми считалась проявлением хорошего тона, в отличие от простонародной манеры русских нянек. Но принятые в обществе принципы воспитания позволяли скрыть жесткость характера матери и ее неограниченную власть над детьми. Эти черты заметил Василий Жуковский в обращении своей старшей сестры Екатерины Протасовой с дочерью Машей, которой было тогда двенадцать лет. В письмах к сестре он писал: «Ваша брань тем чувствительнее, что она заключается не в грубых бранных словах, а в тоне голоса, в выражении, в мине… <…> Можно ли говорить Машеньке: ты не хочешь сделать мне удовольствие, ты только дразнишь меня , тогда, когда она написала криво строку, и тогда, когда вы уверены, что для нее нет ничего святее вашего удовольствия?»[635] Екатерина Афанасьевна была уверена, что именно так должна разговаривать с дочерью любящая мать. В этом ее убеждали примеры образцовых матерей из назидательной литературы.

Вызывавшую неприятие Жуковского материнскую властность авторы-моралисты изображали с интонацией умиления. «„Посмотрите, как повинуется Лауре кукла! Какая она маленькая!“ Она очень часто получает выговоры, и если не послушается сделать то, что угодно Лауре, то должна стоять на коленях»[636]. Возможность строго наказывать куклу оказывается одним из удовольствий, которое приносит игра: «Ее и одеваешь, и раздеваешь; ей можно шить платья, чепчики; ее можно наказывать, быть ее маменькой, причесывать, сколько угодно, и она никогда не плачет»[637]. Девочки наказывали своих кукол так же, как наказывали их самих. Кукла рассказывает о любимой игре своей хозяйки: «Самая наша любимая игра в пансион . Наши барышни изображают маменек, которые отдают своих детей в пансион. Надо послушать, как они разглагольствуют о недостатках малюток и просят содержательниц быть построже: они даже сами, в случае нужды, секут их!» Куклы подвергаются экзекуциям за те пороки, которые свойственны самим девочкам (например, любительница сладкого сажает свою куклу на хлеб и воду)[638]. Те же сцены разыгрывались и в реальных пансионах, где девочки устраивали показательные порки своих кукол.

Жестоко наказывали игрушечных «дочек» девочки-простолюдинки, с детства привыкшие к рукоприкладству родителей. Учительница из города стала свидетельницей тяжелой сцены: крестьянские девочки с явным удовольствием били большую куклу, сшитую из лоскутов, и каждая старалась ударить посильнее. «Бедняжки! Им даже в своих детских играх и забавах приходится воспроизводить тяжелые детские сцены. Потом я узнала, что родители этих девочек действительно жестоко обращаются с детьми»[639]. Подобные картины не могли попасть на страницы детских книг. Согласно конвенциям назидательной литературы, девочки из простых семей, в отличие от бессердечных аристократок, всегда бережно относятся к своим куклам.

Вне внимания педагогов и моралистов долгое время оставался тот факт, что, жестоко наказывая куклу, девочка не только копирует поведение взрослых, но и выражает протест против насилия. Публичное обсуждение этого вопроса началось психологами и педагогами в эпоху либерализации общества. Е. Конради часто наказывала свои игрушки, что было строжайше запрещено взрослыми из чувства приличия и гуманизма. Несмотря на запреты, девочка тайком раздевала кукол и секла их. Особое удовольствие ей доставляло срывать исторические наряды гречанок и римлянок, в которые с просветительской целью одевали кукол: «Я, при каждом удобном случае, норовила доставить себе это удовольствие, не столько из инстинктов жестокости, сколько из инстинктивной оппозиции накрахмаленной скуке нашей воспитательной эпопеи»[640].

Откликнулась на проблему наказаний и писательница-«бунтарка» Лидия Чарская. В статье «Профанация стыда» (1909) она заявила, что телесные наказания, сопровождаемые обнажением тела, пропагандируют бесстыдство. «Девочка поднимает кукле платье и под предлогом, что кукла ее не слушается, то рукой, то розгой наказывает ее»[641]. Телесное наказание есть вид разврата, возбуждающего экзекутора и его жертву. Похожее возбуждение испытывает девочка, наказывая свою куклу.

Вопросы воспитания, столь волновавшие авторов детских книг, самим девочкам были мало интересны. Их больше привлекала бытовая и социальная сторона жизни кукольного ребенка. Подробное описание элементов игры в дочки-матери сделал педолог К. Корнилов в начале 1920-х годов. «Маленькие мамы» пеленают и нянчат кукол, шьют им платья, крестят, дают имена и водят в церковь; укладывают спать, поют им песенки и рассказывают сказки; утром их будят, умывают и причесывают, одевают; заставляют молиться, поят чаем, ведут гулять на бульвар или отправляют в детский сад. В их «отсутствие» готовят обед; переодевают в новое платье; качают на качелях, водят в зверинец (из игрушек); возят в экипажах (из стульев); водят в гости, в театр, на бал или маскарад, устраивают свадьбы, путешествуют на пароходе (перевернутый стол), устраивают на масленице блины, на Рождестве елку, а на Пасхе пекут куличи; кукол водят лечиться к доктору, изредка их хоронят, иногда ведут их жизнеописание (все, что «делали сами, приписывают куклам»)[642]. Девочки играют одновременно две роли: матери и куклы-ребенка, меняя в процессе игры голос и мимику.




Мытье куклы с соблюдением приличий. (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)




Отход куклы ко сну (Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд. М.О. Вольфа, 1860)


Игра с дорогой куклой затрудняла манипуляции с игрушкой, но зато обставлялась разнообразными аксессуарами (кроватки для малюток, столики, колясочки и т. д.), полагавшимися для такой игры. Осиротевшая героиня в «Истории маленькой девочки» Е. Сысоевой переехала жить в семью богатых родственников. Там с куклами играют не в маленьком уголке, а в большой зале, где за красивой резной решеткой устроена комната для кукол. В ней стоят кукольные кроватки, зеркальный туалет, столики и стулья – вся кукольная мебель изготовлена в собственной столярной мастерской. Вместо старой куклы Мими девочка получила в подарок дорогую фарфоровую куклу (жизнь девочки в прежней семье была намного скромнее). Соответственно возросшему материальному уровню изменились и реалии игры в дочки-матери: девочки катают кукол по саду в игрушечных колясках, водят на детские балы, учат их за специальными маленькими столиками – все, как полагается в приличном обществе.

Если описания кроваток и колясочек служили источником информации о воспитании младенцев, то эпизоды обучения кукол были непосредственно обращены к читательницам «записок»: кукла, одетая в школьный передник, сидит за игрушечной партой, поставленной рядом со столом девочки. После окончания занятий девочка повторяет пройденный урок вместе с игрушкой. Считалось, что в домашнем обучении использование кукол способствовало успехам девочки в учебе. Так, героиня «Куклы умненькой девочки» в процессе игры обучилась грамоте и письму. «Показывая буквы этой картонной голове, не способной их различать, она сама выучила их и удерживала в памяти»[643]. Держа в одной руке куклу, а в другой книгу, маленькая хозяйка читала ей вслух и объясняла трудные фразы. Пока умная и послушная девочка повторяет кукле все, чему ее обучили, ленивая аристократка срывает на кукле неудачи в учебе (эпизод из «записок куклы»).




Нижнее белье и образец постельки для кукольного младенца (Мой журнал. 1888. № 1)


Но морализаторство, хорошо смотревшееся на книжных страницах, оказывалось неуместным в мире реального детства. Е. Конради вспоминала, что взрослые часто вмешивались в детские игры, навязывая «правильное» их содержание. «Нам предлагали  поиграть в удивительно интересную игру, которую для нас придумали; программа этой игры давалась нам вписанной в тетрадку и обыкновенно представляла собою или повторение в „занимательной“ форме которого-нибудь из пройденных нами уроков или сообщение нам каких-либо полезных сведений, не попавших в собственно учебную программу»[644]. Выделенное курсивом слово «предлагали» передает иронию мемуаристки: девочки предпочли бы развлекаться по-своему, а не твердить уроки вместе с игрушкой.

В конце XIX – начале XX века игры девочек в дочки-матери начали использовать для популяризации санитарно-гигиенических знаний. Стало очевидно, что элементарные знания физиологии и гигиены необходимы девочкам для понимания природы человеческого тела и охраны собственного здоровья. Округлые формы и размеры целлулоидных пупсов в точности повторяли линии тела младенца. В музее гигиены в Дрездене была создана первая учебная кукла-манекен, изображавшая четырехмесячного ребенка. Зарубежные педагоги рекомендовали для игры именно таких кукол-младенцев. Эту идею подхватили советские педагоги, с классовой нетерпимостью противопоставив «полезного» пупса «бесполезным» куклам[645]. Однако в магазинах раннего советского времени младенцы из целлулоида были большим дефицитом – их заменяли тяжелые глиняные пупсы. С распространением беби-кукол и популяризацией гигиенических знаний в кукольных историях начали печатать сведения о гигиене, патронаже, детских прививках. «Когда кукле исполнится три месяца, заботливая мама должна позвать доктора и привить дочке оспу, иначе куколка может заразиться оспой, умереть или сделаться рябой»[646]. Иногда сведения по детской гигиене включались в переиздания старых кукольных историй. Прогресс лишь слегка потеснил привычные темы нравственных нарративов с их гендерным программированием и сентиментальностью.

Кукольные «записки» советского времени (вместо эпилога)

 Сделать закладку на этом месте кн<hr><center><a target=_blank href=/premium>убрать рекламу</a><br /><br />
<!-- Yandex.RTB R-A-27845-21 -->
<div id="yandex_rtb_R-A-27845-21"></div>
<script type="text/javascript">
    (function(w, d, n, s, t) {
        w[n] = w[n] || [];
        w[n].push(function() {
            Ya.Context.AdvManager.render({
                blockId: "R-A-27845-21",
                renderTo: "yandex_rtb_R-A-27845-21",
                async: true
            });
        });
        t = d.getElementsByTagName("script")[0];
        s = d.createElement("script");
        s.type = "text/javascript";
        s.src = "//an.yandex.ru/system/context.js";
        s.async = true;
        t.parentNode.insertBefore(s, t);
    })(this, this.document, "yandexContextAsyncCallbacks");
</script></center><hr> <br /><br /><font color=gray size=-1><a target=_blank href=/premium>убрать рекламу</a></font><br /><br />
<center>
<script async src="https://pagead2.googlesyndication.com/pagead/js/adsbygoogle.js"></script>
<!-- read header -->
<ins class="adsbygoogle"
     style="display:block"
     data-ad-client="ca-pub-3560913519783077"
     data-ad-slot="8845389543"
     data-ad-format="auto"
     data-full-width-responsive="true"></ins>
<script>
     (adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
</script>
</center><br /><br /> иги

После Октябрьской революции 1917 года кукла как предмет игры и персонаж детской книги стала объектом борьбы за социальное и гендерное равноправие. Первые советские педагоги активно воплощали в жизнь идеи борцов за равноправие, изгонявших кукол из детской. Красивая, нарядная и нарочито женственная кукла воспринималась как символ враждебного мира эксплуататоров. Педагоги опасались, что в играх со «старорежимными» куклами дети будут воспроизводить дворянские замашки, мещанские предрассудки и буржуазный уклад жизни. Остракизму подверглись не только дорогие фарфоровые игрушки, но и дешевые куклы, в играх с которыми дети из низов воспроизводили грубый быт их семей[647]. Все воспитательные функции, приписываемые кукле педагогами предыдущих эпох (помощь в обучении шитью и хозяйству, азам материнства, культуре этикета), были отброшены как пережитки гендерного неравенства. С игрушкой – любимицей детей призывали бороться так же решительно, как с врагами советской власти. В детском саду кукол били воспитательницы, а в детской литературе их побеждали в идеологическом поединке кустарные игрушки.

Период борьбы с куклой длился до начала 1930-х годов и имел широкий резонанс. На различных общественных площадках проводились диспуты и обсуждения на тему, нужна ли кукла пролетарскому ребенку. Один из диспутов проходил в ленинградском Доме рабочего просвещения. В защиту куклы выступили такие известные педагоги, как Е.И. Тихеева и Л.И. Чулицкая, против куклы – М.Е. Махлина и «многие практические работники». Решающее слово осталось за товарищем Махлиной, непримиримость которой оказалась ко времени и помогла сделать педагогу удачную карьеру[648]. Яростный накал борьбы с куклой доказывает, что кукла занимала центральное место в педагогической и бытовой культуре раннего советского времени.

В 1924 году вышло издание кукольных «записок» под названием «Дневник Марусиной куклы», последнее в русской истории этого формата. Автор «дневника» – педагог Н. Дьяченко, работавший в советских детских домах и преподававший в одной из московских школ. Печатать «записки» он взялся по необходимости, на собственные деньги, так как новых изданий для девочек не было, а прежние не подходили к изменившимся условиям быта. Средств педагога хватило на публикацию дешевой брошюры, изданной на газетной бумаге объемом в несколько страниц. Таков был исторический путь некогда престижного книжного формата. В качестве иллюстраций издатель использовал фотографии, на которых девочки в темных форменных платьях, школьницы или приютские дети, играют в куклы. Н. Дьяченко обратился к жанру любимых девочками кукольных «записок», убрав из текста все, что могло напоминать о старом быте (горничные, детские балы и наряды). Небрежность стиля свидетельствовала не только о том, что за перо взялся педагог, а не писатель. Она указывала на вторичность литературного материала. От прежних «записок» остался короткий рассказ от лица куклы в виде дневниковых записей. В последних «записках» кукла лишена прежней статусности. Она не помогает девочке в овладении женскими навыками (о шитье и рукоделии забыто), не имеет понятия об этикете, поскольку старый уклад исчез, а советский еще не установился. Не обладает кукла и какой-либо системой ценностей, поскольку все прошлые нравственные ценности поставлены под сомнение новой эпохой. Кукла ведет себя как наивное и недалекое существо («Вчера меня взяла из магазина большая живая кукла , которая зовется Марусей»). Словечко «какая-то» или «какой-то» постоянно проскакивает в повествовании. Автор последних «записок» не знал, что делать с куклой: любоваться ею по старинке или разоблачать игру девочек со «старорежимной» игрушкой.

Многие педагоги 1920-х годов пребывали в растерянности: борьба с куклой лишала их проверенного временем средства воспитания. Не удавалось заменить кукол и каким-либо другим объектом – девочки, лишенные игрушки, нянчились с флажками и пеленали барабанные палочки или тайком от педагогов приносили в детский сад игрушки из дома.




На борьбу с куклой педагоги организовывали детей (Организуйте детвору. М.: РСФСР Наркомпрос, Гос. уч. – пед. изд-во, 1931. Т. 1)







Игра в куклы из советского издания кукольных «записок» (Дьяченко Н. Дневник Марусиной куклы. М.: изд. автора, 1924)


Развенчание куклы в публичном пространстве сказалось на восприятии игрушки современниками. Лидия Либединская вспоминала, как в 1924 году после переезда семьи из Баку в Москву, она получила в подарок большую куклу, и описала ее с явной иронией. «Кукла в пестрой соломенной шляпке, обрамлявшей ее ярко раскрашенное личико с удивленными синими глазами, закрывающимися и открывающимися. Ручки и ножки у куклы были короткие и темно-розовые, словно ошпаренные. Зато на ножках были нарисованы черные лакированные туфельки и белые носки, совсем как у меня. Кукла казалась мне прекрасной»[649]. Ирония мемуаристки объяснима: куклы эпохи НЭПа, изготовленные по старым болванкам из грубых материалов, не отличались изяществом. Но дело было не только в этом. Оптика революции искажала образ нарядной куклы, лишала его поэтичности. Большая голова, увеличенная шляпой и прической, подчеркнуто округлые формы, розово-телесный цвет казались воплощением уродства на фоне загорелых спортивных тел и коротко стриженных голов.

Отношение к кукле в обществе решительно изменилось к середине 1930-х годов, когда произошла реанимация семейных ценностей и эстетики домашнего уюта в его советском варианте. Стали слышны голоса тех, кто ратовал за возвращение кукол в быт и воспитание советских детей. Последователи известного педагога-дошкольника Е. Тихеевой призывали не выбрасывать куклу с корабля современности, а использовать ее в интересах социального воспитания детей. Педагоги убеждали: «Изменится быт, соответственно изменится и содержание детских игр, и та же кукла будет утверждать детей в формах нового усовершенствованного строя»[650]. Возвращению кукол способствовало не только налаживание нового быта, но и возрождение прежних понятий о быте. Достаток и зажиточность советских граждан перестали шельмоваться. Нарядные куклы, с запасом платьев и хозяйственных предметов, были призваны символизировать советское благополучие. Вернулись кукольные наряды и игрушечные хозяйства, с которыми так яростно боролись сторонники революционного максимализма и бытового минимализма. Журнал «Советская игрушка» в одном из номеров за 1935 год напечатал статью «Кукле – наряд и посуду (письмо матери)», в которой речь шла о важности таких «мелочей», как одежда, обувь, предметы для украшения. «Пусть кукла будет несколько дороже, но ее надо одеть так, чтобы платье снималось и одевалось свободно, чтобы на ногах были туфельки, которые также легко снимались бы, и при кукле было бы небольшое „приданое“ – платье и шапочка, обязательно с лентами (девочки очень любят ленты)»[651]. Понятие «кукольного приданого» было вычеркнуто из советского лексикона и заменено канцелярско-деловым: «наборы кукольной одежды и посуды». Но в речевом обиходе оно сохранялось.

Постановление советского правительства «О мероприятиях по расширению производства игрушек» (1935) закрепило перелом в отношении к кукле в официальной культуре. В постановлении говорилось о расширении деятельности артелей и кооперативов, производивших кукол, о налаживании их фабричного производства не только в Москве и Московской области, где существовали традиционные центры игрушечного дела, но и по всей стране. Речь шла о расширении производства кукол разного типа, в том числе нарядных. Определение «нарядная кукла» заменило прежнее название «фарфоровая кукла», хотя в быту им продолжали пользоваться. Кукол с фарфоровыми головками повсеместно заменили куклы шарнирного типа с терракотовой головкой. Туловище и конечности советской куклы были выполнены из мастики и папье-маше, деревянные шарниры рук, ног и головы соединены резинкой. С прежней игрушкой новую куклу роднило наличие бьющихся деталей, поэтому дети по-прежнему обращались с ней очень осторожно. Бережное обращение с игрушкой позволяло сохранить традиционные способы тактильного взаимодействия с хрупким изделием[652].







Кукольные наряды, альбом для предприятий, производящих куклы, и для семьи / Сост. В.А. Блюммер под общей ред. Е.А. Флериной; худ. Г.С. Якубович и О.И. Памфилова. М.: КОИЗ, 1936







Кукольные наряды, альбом для предприятий, производящих куклы, и для семьи / Сост. В.А. Блюммер под общей ред. Е.А. Флериной; худ. Г.С. Якубович и О.И. Памфилова. М.: КОИЗ, 1936


Нарядные советские куклы поступали в продажу одетыми в разнообразные костюмы, нижнее белье, туфли, чулки. Некоторые модели кукол имели верхнюю съемную одежду (жакеты, пальто и головные уборы). Среди фасонов кукольной одежды – платья с оборкой на кокетке, сарафаны, платье плиссе, английский костюм, пионерское платье, матроска и популярное платье-татьянка (пышная отрезная юбка пришита к верху по талии). Возраст куклы определялся фасоном платья (на кокетке у кукол-малышек, с талией – у кукол-девочек). Все модели разрабатывались на советских швейных фабриках; было выпущено несколько альбомов моделей одежды для кукол[653]. Модные фасоны кукольной (детской) одежды печатались в наборах бумажных кукол, а также на страницах детских и женских журналов. При изготовлении нарядной куклы рекомендовалось особое внимание уделять росписи лица – оно должно быть «приятным», прическе – аккуратные локоны или косы, а также изяществу в одежде, которой следует «ловко облегать стан куклы»[654]. Советская кукла 1930-х годов напоминала своим видом идеальную девочку из городской семьи с достатком.




Кукольные наряды, альбом для предприятий, производящих куклы, и для семьи / Сост. В.А. Блюммер под общей ред. Е.А. Флериной; худ. Г.С. Якубович и О.И. Памфилова. М.: КОИЗ, 1936


Возвращение куклы в досуг советского ребенка стало темой общественного обсуждения. Лев Кассиль опубликовал статью «Ребенок и игрушка», в которой поставил задачу перед детскими писателями вернуть куклу на страницы литературы: «В детской литературе нам нужно также описывать игрушку и отчасти реабилитировать ее, ибо она была надолго скомпрометирована скверной продукцией или заслонена надолго умствованиями неких „суровых реалистов“, восставших против куклы и готовой игрушки»[655].

Детские писатели откликнулись на возвращение в литературу семейного быта историями про кукол. Однако формат кукольных «записок», как и всей гендерной литературы, не возродился. В 1930-е годы появился новый тип изданий – история одного дня куклы, составленная из фотографий, сопровождаемых короткими комментариями. Так, в 1936 году вышла фотокнига «Катина кукла» (текст А. Введенского), созданная по образцу популярного американского издания «Patsy Ann her happy times» (1935). Фотоиллюстрации запечатлели один день из жизни куклы Тани от момента пробуждения до отхода ко сну. Несмотря на изменения в формате издания, эпистолярный и дневниковый нарратив сохранялся неизменным: фиксация событий дня следует правилам дневника, а среди прочих своих занятий кукла пишет письмо. Кукла окружена игрушечными аксессуарами (мебель, кухонная утварь), воссоздающими картину благоустроенной жизни. Таня одета скромно, но со вкусом, а ее манеры отличаются изяществом. Простотой и поэтичностью отличался стихотворный текст, написанный поэтом Александром Введенским.




Пионерский и советский дресс-код на куклах


                                            На дворе везде темно,
                                            Всюду, всюду тишина.
                                            И в открытое окно
                                            Смотрит светлая луна.

                                            Куклы спят, и спит петух,
                                            И на дачах свет потух.
                                            Кукла спит, и зайчик спит,
                                            А луна на них глядит[656].

Книга «Катина кукла» была первым советским изданием, возвращавшим нарядной кукле ее статусность и поэтичность. К образу куклы А. Введенский обращался и в книге «О девочке Маше, о собаке Петушке и о кошке Ниточке» (1937), в которой ближайшей подругой девочки была большая нарядная кукла.

Появление книги «Катина кукла» было воспринято частью педагогического сообщества как отступление от советских идеалов и возрождение буржуазных ценностей. Рецензент журнала «Детская литература» писал: «Бытовая обстановка и весь день катиной куклы слишком опустошены, слишком обессмыслены, лишены внутреннего содержания, вернее, им придано внутреннее содержание, весьма далекое нашим детям»[657]. Раздражение у рецензента вызывает внесоциальный характер жизни героини («интимный мир игрушек») и устаревший быт («фарфоровый допотопный умывальник»). По его мнению, все эти «прелести» заставляют читателей «восхищаться отжившим идеалом быта». Раздражает рецензента и сама кукла Таня, похожая на благовоспитанных девиц прошлого. Свой день она проводит в хозяйственных делах (кормит кроликов, готовит обед, убирает в комнате), а затем играет на рояле и катается на лодке. В конце дня «благовоспитанная девочка» пишет письмо и мирно засыпает. Рецензент иронично называет героиню книги «добронравной маленькой хозяйкой», считая, что ее образ скопирован с американских или немецких книжек для девочек (что было правдой). Круг интересов куклы ограничен хозяйством и «разумными женскими» развлечениями, а предел интеллектуальных возможностей – написать письмо о том, как благовоспитанно она провела день. Рецензент утверждал, что издания, подобные «Катиной кукле», служат целям буржуазного воспитания, основанного на неравенстве полов. Восприятие критиком содержания книги как классово чуждого усугублялось текстом Введенского. «Неужели Введенский слышал, чтобы дети говорили так: «Где моя девочка, где моя Катенька? Я проснулась». Этот «слащавый нянюшкин тон» характерен для детских книжек прошлого, а советским девочкам, как утверждал рецензент, не нужны ни такие куклы, ни такие книги.




Лист для вырезания «Дети». Пг.: Научное книгоиздательство (1920-е).




Лист для вырезания. Пг.; М.: Детский труд (1920-е)




Лист для вырезания. Пг.; М.: Детский труд (1920-е).




Лист для вырезания «Пионеры-девочки». М.: Детский труд (1920-е)




Лист для вырезания. Пг.; М.: Детский труд (1920-е)










«Буржуазный» быт фарфоровой куклы (Катина кукла. Текст А.И. Введенского. Фотографии Г.И. Грачева. ЦК ВЛКСМ; издательство детской литературы. М.; Л., 1936)


Сторонники советского воспитания бдительно отреагировали на появление в продаже нарядных кукол, подобных кукле Тане. И.И. Василевский с возмущением писал о буржуазной сущности нарядных кукол: «Нарядная барышня-белоручка в буклях, бантах и кружевах, с напомаженными губами – игрушка с подчеркнутой мелкобуржуазной тенденцией. Такая игрушка может привить ребенку вкусы, свойственные мещанским группам населения, и поэтому должна рассматриваться как игрушка антисоциальная и антипедагогическая»[658].

Педагогам и производителям игрушек предстояло выработать стандарты производства массовой советской куклы, разработать методику игры с ней. Кукольная тема активно обсуждалась на страницах вновь открывшегося журнала «Советская игрушка», один из номеров которого был полностью посвящен кукле[659], а также на заседаниях Комитета по игрушке под руководством известного педагога-дошкольника Е.А. Флериной. В круг обязанностей Е.А. Флериной входила также оценка качества производимых игрушек, в том числе кукол. Анализ продукции кустарных артелей и кооперативов показал, что новых кукол продолжали изготавливать по устаревшим болванкам. «То, что мы видим на рынке, – не что иное, как переработанная русская или заграничная кукла второй половины XIX века. Это прекрасно понимают авторы кукол и художники. Но вся их творческая работа направлена на приспособление прежней куклы к современной действительности: сглаживаются диспропорции между руками и туловищем, исправляется форма (капризность) губ, прежнее платье заменяется современным и т. д.»[660] С кустарными переделками устаревших образцов следовало покончить.

Основным типом куклы, по мнению Е.А. Флериной, должна стать кукла с подвижными частями тела, эстетически оформленная, небольшого размера, одетая в платье, которое можно снимать-надевать. «Возраст» куклы приближен к возрасту играющего ребенка. Достоинство советской куклы, в отличие от изделий капиталистов, Флерина видела в том, что «у нас нет игрушек отдельно для девочек и мальчиков, нет игрушек отдельно для города и для деревни, нет игрушек для богатых и бедных»[661]. Преимуществом советской игрушки является ее универсальный характер: вместо «культивирования женственности» – полное равноправие, вместо насмешек над играющим в куклы мальчиком – стимулирование его участия в кукольной игре[662]. Однако реализации педагогических идей мешало упорное сопротивление родителей: «У мальчуганов имеется здоровая тяга к игре в куклы, но они стыдятся этого в силу той же установившейся детской традиции, которая, кстати сказать, поддерживается большинством родителей»[663]. Оказалось, что советским людям легче пережить смену политического строя, чем отказаться от гендерных стереотипов в играх детей.




Использование кукол в играх мальчиков реализовывало идею равенства полов (Советская игрушка. 1936. № 8)


Педагоги раннего советского времени не были изобретателями методики кукольной игры без гендерных ограничений. Опыт использования кукол в совместном воспитании учащихся обоего пола впервые был получен в американских «Школах будущего», открытых в начале XX века. Девочки и мальчики дошкольного и младшего школьного возраста совместно обшивали кукол, осваивая азы швейного дела («нельзя перечесть всех вещей, которые детям хотелось смастерить для куклы») и коллективной деятельности[664]. Педагоги школы в Питтсбурге утверждали: «Сначала ребенка занимают наряды одной куклы, потом он заинтересовывается семьей и, наконец, более широкой единицей – обществом». Американский опыт использования кукол в воспитании детей обоего пола был востребован советскими педагогами-дошкольниками. В 1920-е годы его заимствовали открыто, а десятилетием позже публично шельмовали. Не успев освободиться от гнета гендерных штампов, кукла стала жертвой штампов идеологических. Педагоги призывали расширить круг традиционных игр с куклой (дочки-матери) и включить в него игры, идеологизировавшие социальные отношения. Предметами для таких игр должны стать игрушки, представлявшие «динамически живой образ советского человека». Е.А. Флерина утверждала: «Нужно создать новую, небывалую в мире игрушку, чтобы отразить социалистическую действительность, ответить на запросы нашей детворы»[665].

«Небывалой игрушкой» стали куклы в одежде красноармейцев, летчиков и милиционеров – типичных для советского общества профессий. Для этого использовались как нарядные куклы, так и куклы-голыши. Последние стали универсальным материалом для педагогических экспериментов, поскольку метафора «нового человека» легко прочитывалась в образе «голыша». В детских садах была проведена экспериментальная работа по организации занятий с этими игрушками. Одежды буденовцев и милиционеров изготавливались руками воспитателей. Е.А. Флерина утверждала, что дети пяти-шестилетнего возраста придумывают «интереснейшие игры социального содержания». Темами игр становились строительство новой жизни и героические революционные события. Идея социальных игр была подсказана педагогами, они же помогали детям в их проведении, организуя так называемую «стимулированную игру».




Типажи советских кукол 1930-х годов: «девочки», «представители народов», «милиционеры» и «парашютисты» (Советская игрушка. 1936. № 8)


Московский опыт идеологически ориентированной игры с куклами распространялся по всей стране. Так, педагогами-дошкольниками Свердловска была разработана следующая тематика игр: «пляска кукол-пионеров», «гараж», «амбулатория», «стройка», «Красная армия», «колхоз», «дочки-матери» (для детей шести лет), «пионеры на митинге», «демонстрация», «лыжный пробег Москва – Свердловск», «проводы делегатки на съезд Советов», «пароход „Красин“», «игра в стройку» (для детей семи лет). Педагоги использовали кукол для разыгрывания с детьми классовых боев. «С куклами-рабочими, пионерами, красноармейцами и другими дети эмоционально закрепляют, уточняют свои симпатии и антипатии. С какой злобой замечает семилетний Вова неповоротливому Донату: „У, вредитель, мы строим, а ты разрушаешь“. С какой готовностью звучат детские возгласы с трибуны во время игры „Пионеры на трибуне речи говорят“: „Войны мы не хотим, но в бой готовы“, „Да здравствует наш вождь, великий Сталин!“, „Да здравствует Красная армия, наша защита!“»[666]. Как отмечали воспитатели, в идеологически окрашенных играх кукла у мальчиков пользовалась бóльшим успехом, чем у девочек.

Педагоги работали над тем, чтобы приучить детей играть с куклами в официальную советскую действительность, состоящую из подвигов и праздников. Но перед глазами детей была и другая действительность. Так, девочки в игротеке парка им. Горького разыгрывали с куклами скандалы на коммунальной кухне («У вас сковородка лопнет! Разве можно без масла ставить? – Скоро с работы придут, а у меня обед не готов!») и обстановку советского магазина («Что это за магазин – не продают, потому что взвесить нельзя! Надо комиссию послать!»). Советские дети росли в условиях коммунального быта и неизбывного дефицита, что отражалось в содержании их игр с куклами[667]. Игру в дочки-матери дети 1920–1930-х годов прозвали «керосинками». Керосинка – центр коммунальной кухни, на ней нескончаемо готовили обитательницы квартиры. Когда воспитательница детского сада стала укорять девочку за то, что та бросила свою куклу («Ты оставила деток одних, какая же ты мама, если не жалеешь своих маленьких деток, посмотри, как они плачут без тебя»), она ответила: «Не хочу быть мамой, все суп вари да вари»[668].

Педагоги пытались преобразовать традиционную игру в дочки-матери на новый лад. Ими была отвергнута идея врожденного материнского инстинкта, проявлявшегося в кукольной игре. Советская женщина, свободная от материнского инстинкта, отдавала в ясли грудного ребенка и «спокойно» работала на производстве. Ей недосуг возиться с детским бытом и детскими нарядами. Однако девочки не хотели отказываться от удовольствия наряжать кукол и водить их гулять. В экспериментальном детском саду им. Коминтерна детям были предложены куклы трех типов: краснофлотец, рабочий и работница в спецовке. Работницу дети называли «мамой», рабочего дворником (на нем был фартук), а краснофлотцев дети тотчас же превращали в «детей» и начинали укачивать. Не удавалось избавиться и от гендерных предпочтений. Когда педагог посадила кукольных красноармейцев на коней, сразу выявилось разное отношение к ним мальчиков и девочек. «Девочки снимали кукол-красноармейцев с коней, укладывали их на кроватки, раздевали, а мальчики сажали кукол на коней и обыгрывали их»[669].

Девочки порывались раздеть игрушечного буденовца или милиционера как обычную куклу. От кураторов детской игры требовались разъяснения этого деликатного вопроса. Е.А. Флериной предстояло решить, что важнее для ребенка: развитие навыков раздевания-одевания куклы или политическое воспитание. «Раздевая куклу, ребенок часто совершенно забывает, что это красноармеец, и начинает с ним играть, как с ребенком, укладывать спать, укорять и пр. И действительно, детское кукольное лицо, неустойчивость фигурки отвлекают, уводят от образа красноармейца»[670]. В ответе на вопрос, нужно ли раздевать куклу, обычно решительная методист ответила уклончиво: «сомневаюсь». Сомневался в этом и маршал Буденный, когда ему показали мягкую куклу в наряде буденовца (артель «Художественная игрушка»). Кукла плохо стояла на ногах, падала и закрывала глаза. Е.А. Флерина заметила по поводу падающего красноармейца: «Где его героический образ, где его бдительное око?» Но были среди «идейных» кукол и удачные изделия. Так, Комитет по игрушке высоко оценил куклу Машеньку (артель «Сатурн»), которая могла с поднятой рукой отдавать салют. Кукла была одета в пионерский костюм: темную юбку, белую рубашку и красный галстук.




Куклы второй половины 1930-х годов артели «Все для ребенка». (Советская игрушка. 1936. № 8)


Педагоги и производители игрушек обсуждали идею создания кукол в образе конкретного человека – героя или ударника социалистического труда. Ориентиром для них служил опыт американцев, которые производили кукол, изображавших популярных личностей. Как правило, это были персонажи из мира моды и кино. Советские педагоги противопоставляли им кукол, представлявших героев страны Советов. «Дети знают героев-летчиков, пограничников, командиров и бойцов Красной армии, знатных трактористов и трактористок. Им хочется играть в этих любимых героев»[671]. Однако до именных кукол дело так и не дошло.

Играм с куклами-голышами, переодетыми в буденовцев, противопоставлялись «малосодержательные» игры с нарядными куклами. По утверждению педагогов, они не вызывают интереса у советских детей («кроткие добродетельные личики взрослых „барышень“» – это не наш типаж). Но продавцы отделов игрушек утверждали, что потребность в нарядных куклах очень велика. За ними приходят в магазин как совсем маленькие дети, так и девочки 10–12 лет. Вместе с куклами покупатели просят «добавочный материал» (посуда, плита, мебель). Между тем ассортимент кукол был очень ограничен. В самом большом отделе игрушек в стране в московском «Детском мире» продавалось всего несколько типов кукол. Наиболее дорого стоили куклы на шарнирах с закрывающимися глазами (их производила фабрика игрушки в Загорске), несколько дешевле – в порядке убывания стоимости – можно было купить куклы из папье-маше, куклы трикотажные мягкие, куклы с мастичной головкой и целлулоидные «голыши» (производства Ленинградской фабрики им. «Комсомольской правды»). Наибольшим спросом пользовались нарядные куклы с длинными волосами, заплетенными в косы. Покупатели отдавали предпочтение игрушкам со светлыми волосами: ангельский типаж сохранял свою привлекательность и для советских девочек[672].

Несмотря на постановления правительства и распоряжения комитетов, кукол катастрофически не хватало. По подсчетам специалистов, на четырех советских детей приходилось всего одна кукла. Купить нарядную куклу было сложно даже в Москве, не говоря уже о скудости кукольного ассортимента в провинции. Инженер Браславский, приехав в командировку в Москву, безуспешно пытался купить куклу с закрывающимися глазами и платьем, которое можно снимать и надевать. В пяти магазинах на Арбате продавались только маленькие дешевые куклы с неподвижными глазами. Автор письма цитирует слова своей пятилетней дочери: «Зачем мне раздеваться, если мои куклы не раздеваются?»[673] Кукольное приданое тоже оставляло желать лучшего. С какой тоской многие матери вспоминали кукол своего детства, в элегантных нарядах, с изящной п


убрать рекламу




убрать рекламу



осудкой![674] На смену им пришли немодные и некрасивые вещи. «Грубый шов, несоответствующий цвет и сорт материала сразу сведут туалет куклы-ребенка до уровня грубой рыночной халтуры» (статья «Наряды для „голыша“»[675]). В статье «Больше дешевых, красивых кукол!» редакция предоставила слово кукольнику Сергею Образцову. Он выступает от лица отца, безуспешно пытавшегося купить куклу для своей дочери. Игрушки для сына купить намного легче. В отличие от игрушек для девочек, ассортимент военных и строительных игрушек достаточно разнообразен. «Конечно, она [дочь] может играть и в войну, и в постройку моста, и в автомобильные гонки, но ведь кукол от девочки не отнимешь! Я не знаю, кем будет моя дочь: инженером, врачом, педагогом, но матерью она будет обязательно: ей хочется шить платьица своей Верочке, ходить с ней гулять, укладывать ее спать, мыть ее в ванночке, устраивать день ее рождения. А вот куклы-то и нет. Нет той куклы, которую хочется купить, которую радостно подарить, за которую не стыдно»[676].

В статье с обнадеживающим названием «Нужен решительный сдвиг» Е.А. Флерина описала подарочную куклу, которую нужно производить для советских детей. «Нарядная кукла, уложенная в чемоданчики с отделением для ее вещей, кукла в шкафике с ящиком для белья и вешалкой для платья, несколько куколок, играющих с игрушками на ясельном дворике, – вот желанная кукла для подарков»[677]. Однако решительного сдвига в производстве игрушек так и не произошло. В системе советского производства заниматься куклами было невыгодно: изготовление качественных деталей стоило дорого, хорошие ткани и материалы были дефицитом, недоставало помещений и условий для работы игрушечников[678]. Понятен восторг детей – посетителей выставки кукол, устроенной в 1936 году Комитетом по игрушке в одном из детских парков Москвы. Там были выставлены экземпляры нарядных кукол с приданым. Организаторы выставки разрешили детям поиграть с игрушками. Девочки попросили вложить в коробки наперстки, иголки и нитки, чтобы можно было чинить кукольные вещички (швейные наборы для кукол в советское время перестали производить). Дефицит кукол со съемной одеждой продолжался и в 1940–1950-е годы. Преодолевали его домашним обшиванием кукол в кругу семьи, но и эта традиция постепенно уходила в прошлое[679].

В условиях советского дефицита оставались недоступными оригинальные разработки игрушек, выполненные советскими художниками-кукольниками. Прежний облик куклы, чертами которой были капризность, наивность, скрытая сексуальность и вызывающая яркость, не подходил для советской игрушки[680]. Прообраз куклы предстояло найти среди детей – современников эпохи. Соблюдение принципов реализма стало политическим требованием эпохи. Поэтому советские руководители с высоких трибун призывали художников ориентироваться на лица счастливых советских детей. «Хорошая кукла – это реальный образ здорового ребенка с подчеркнутой миловидностью лица»[681]. Однако сочетать условность кукольного лица с внешностью реального ребенка было непростой задачей для художника.




Куклы художницы М.П. Киселевой отличались изяществом и психологизмом (Советская игрушка. 1936. № 11)


Образцовыми считались куклы художницы М.П. Киселевой, ученицы скульптора С.Т. Коненкова. М.П. Киселева ориентировалась не только на уроки своего учителя, но и на современные образцы французских кукол. Весь процесс производства художница отслеживала от начала до конца, добиваясь четкости и гармоничности каждой детали. Так рождалась поразительная по красоте и одухотворенности игрушка. Куклу Киселевой отличали приятный овал лица, гармоничное тело, ясные глаза. Руки и ноги куклы могли сгибаться благодаря особому шарнирному креплению. Одежда была сшита по точным выкройкам, а фасон отличался изяществом. Однако цена такой игрушки по советским понятиям была высока (53 рубля 75 копеек против 4 рублей за обычную куклу). Десятилетняя отличница с пионерской прямотой заявила корреспонденту: «Я напишу [секретарю ВКП(б) П.П. – М.К. ] Постышеву, чтобы кукла стоила дешевле». Но кукла-красавица была изготовлена не для обычной московской школьницы. Подобные игрушки выставлялись на международных выставках, где представляли счастливый мир советского детства. Зарубежная публика неизменно восторгалась куклами Киселевой, не догадываясь о примитивности материалов, из которых создавалось такое чудо, и о проблемах производства, с которыми сталкивались советские мастера игрушки[682].

Кукольные типажи М.П. Киселевой напоминали о прежней кукле, женственной и эстетичной. Даже стиль описания куклы («приятная», «гармоничная», «милая») больше соответствовал кукольным историям прошлого, чем стилю советских изданий для детей[683]. Культурный багаж, накопленный игрушкой, напоминал о себе в отдельных произведениях детской литературы. Его можно было переосмыслить или воспринять как предмет литературной игры, что сделал А.Н. Толстой в сказочной повести «Золотой ключик, или Приключения Буратино» (1936). Мальвина – это и фарфоровая кукла, и воспитанная девочка, и нарядная красавица, и строгая классная дама[684]. Все эти типажи – из старорежимного прошлого, с которым героиня сказки без сожаления расстается (в мире прекрасного будущего Мальвина будет продавать билеты в кассе кукольного театра).

Мотив расставания с нарядной куклой бодро звучал в советских текстах для детей. Девочка в стихотворении Т.С. Сикорской «Подарок» готова подарить свою куклу любимому вождю Сталину:


                                        Я бегом бежала к дому,
                                        Чтобы с тобой поговорить.
                                        Что мне Сталину родному
                                        На рожденье подарить?

                                        Можно было б куклу Таню —
                                        Он в нее играть не станет,
                                        И, по-моему, ему
                                        Куклы вовсе ни к чему[685].

Девочка понимает, что кукла – слишком незначительный подарок, и поэтому в финале стихотворения решает вручить Сталину более серьезную игрушку – плюшевого мишку.

Нарядная кукла стала персонажем рассказов о жизни детей в детском саду. Все детали кукольного быта создаются совместными усилиями: артель рабочих мастерит кукле дом, а группа пионерок шьет ей наряд. Он предельно прост (платье да рубашка), но вызывает восторг. «Рубашка Дусе была до пят. Удивительно красивой и милой стала их кукла в этой рубашке! Особенно когда улеглась на большую подушку с прошивкой и покрылась розовым одеялом»[686]. В советской детской литературе розовый цвет встречается очень редко, именно как цвет кукольных вещей. Розовое платье надето на куклу по имени Фиалка Еремеева (Ильина Е. «Пушистый гость», 1937). На иллюстрациях к книге (худ. Ю. Васнецов) кукла изображена в дамской шляпе и пышном розовом наряде. Но прежней царицей игрушек советская кукла так и не стала. Писатели намеренно снижали ее образ обыденным именем или прозаической фамилией. Одна из целей такого упрощения – показать, что в жизни советских малышей кукла играет второстепенную роль, в отличие от выращивания овощей или выкармливания кроликов.

В последующие десятилетия литература о пионерах-героях окончательно сделала образ куклы невостребованным обществом. Советские писатели рассказывали о том, как партизанки и медсестры отказывались в детстве от своих кукол. В этих произведениях речь шла о девочках из городских семей с достатком, которые могли себе позволить купить дорогую игрушку. В такой семье выросла Гуля Королева, героиня повести Е. Ильиной «Четвертая высота» (1946). Писательница подчеркивает в характере девочки черты человека нового типа, свободного от гендерных стереотипов и материальных привязанностей. Эти качества проявляются уже в раннем детстве героини, о чем свидетельствует следующий эпизод. Гуля с куклой в руках сидит на подоконнике открытого окна. Мать, опасаясь за дочь, велела ей спуститься с подоконника. Дочь подчинилась, но в знак протеста выбросила куклу из окна. Между отцом, потрясенным этим поступком, и дочерью произошел следующий разговор: «И тебе совсем, совсем не жалко? – Немножко жалко, – сказала она и, нахмурив брови, бегом побежала к себе в комнату»[687]. Нахмуренные брови и решительный протест – вот портрет будущей отважной комсомолки.

Идеалы пионерских повестей, являвших собой советский вариант назидательной литературы, и жизненные практики послевоенного времени разнились между собой. В конце 1940–1950-х годов заметно вырос интерес советских женщин к моде и модной одежде. Открывались Дома моделей и ателье модной одежды, печатались журналы мод, получать которые стремились многие женщины. Кукла, нарядно и модно одетая, воспринималась матерями с радостью. В педагогических практиках появились случаи, когда воспитательницы в детских садах на примере кукол давали девочкам азы модного воспитания (как выбирать одежду в магазине, шить платье в модном ателье). Одна из наставниц, видя однообразную игру детей в одевание-раздевание куклы, предложила им поиграть в магазин одежды. «Гражданка, не хотите ли вы к платью своей куклы пришить кружевной воротничок или цветной бантик? Мы недавно получили красивые бантики и воротнички для детских платьев»[688]. Девочки под руководством воспитательницы организуют кассу и начинают с увлечением торговать модным кукольным товаром. Знаменательно, что опыт подобного занятия с детьми не замалчивался стыдливо, а подавался в методических рекомендациях как передовой. Другая воспитательница работала с девочками над вышиванием полотенец, салфеток, ковриков и аксессуаров для кукольной одежды, о чем она с гордостью рассказала на всю страну[689]. Кукольно-швейную идиллию в детском саду 1948 года нарушают мальчики, которые сооружают из строительного материала танки и решительно отказываются играть с девочками в куклы.




Девочки с куклами в послевоенном детском саду. В отличие от героинь советской литературы они дорожат своими игрушками (Игры детей. Сб. ст. из ж. «Дошкольное воспитание» / Под ред. Е.И. Волковой. М.: Гос. уч. пед. изд. Мин. просв. РСФСР, 1948)


В 1950–1960-е годы игры с наряженными куклами – это неотъемлемая часть советских воспитательных и досуговых практик. Несмотря на принципиальную разность жизни в советском и западном обществах этот процесс имел схожие черты: вместо кукольных дам появились куклы в образе детей, вместо модных светских нарядов – демократичные кукольные одежды, вместо картинок из жизни богатых и избранных – реализм будней. В текстах для детей нарядная кукла лишилась своего «я», от имени которого она гордо выступала в «записках» и «переписках». Казалось, что с модными куклами в эпоху массовой культуры и демократизма нравов будет покончено навсегда, однако вышло иначе. Новейшая история куклы Барби, ее производства и текстового сопровождения свидетельствует о неугасающей привлекательности гендерных стереотипов, модных пристрастий и буржуазного образа жизни[690].

Источники

 Сделать закладку на этом месте книги

Аверьянова Е. Иринкино счастье. Повесть для детей старшего и среднего возраста. СПб.: тип. М. Стасюлевича, 1910.

Аксакова-Сиверс Т.А. Семейная хроника. М.: Индрик, 2006.

Алтаев А. Волны жизни. Из воспоминаний детства. СПб.: Просвещение, 1913.

Андреевская В.П. Вместо игрушки. Рассказы из детской жизни для детей младшего возраста. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1890.

Андреевская В.П. Две подруги. Рассказ для маленьких девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1898.

Андреевская В.П. Записки куклы, рассказ для маленьких девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1898.

Андреевская В.П. Записки куклы, рассказ для маленьких девочек. М.: И. Кнебель, 1918.

Андреевская В.П. Кукла Милочка и ее подруги. СПб.: М.Г. Стракун, 1911.

Андреевская В.П. Олины затеи. Рассказ для девочек от 6 до 10 лет. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1888.

Андреевская В.П. Подросточки, рассказы для девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1897.

Андреевская В.П. Снегурочка. Рассказы из детской жизни. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1890.

Бартрам Н. Музей игрушки. Л.: Academia, 1928.

Безобразова М.В. Розовое и черное из моей жизни. СПб.: тип. Н.Я. Стойковой, 1910.

Белов И.Д. Из жизни. Педагогические наблюдения. СПб.: изд-во «Русской книжной торговли», 1872.

Беляева А. Маша и Коля, книжечка для маленьких детей, начинающих понимать, что делается вокруг них, составленная одною из их наставниц. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1857.

Беляева А. Повести, анекдоты и нравственный календарь для детей. Соч. автора «Подарка Маши». Т. 1–2. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1857.

Беляева А. Подарок Маше. Книжка для маленьких детей (для первоначального чтения). СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1856.

Беляева А. Удовольствие с пользою. Повести, анекдоты и нравственный календарь для детей. Соч. автора «Подарка Маши». СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1857.

[Беркен А.] Лидия де Жерсин, или история осмилетней агличанки, служащая к наставлению и увеселению малолетних девиц. Вольный перевод с английского на французской, а с французского на российской. СПб.: тип. И. Крылова со товарищи, 1784.

Благовоспитанная женщина или умение держать себя с тактом дома и в обществе. СПб.: Г. Гоппе, 1895.

Брошар Д. Воспитание куклы. Книга для маленьких девочек. СПб.; М.: т-во М.О. Вольфа, 1905.

Буйи Ж. – Н. Золотые часы цветущего возраста, посвящены для образования их вкуса, склонности, ума и сердца, или повести г-на Бульи, писаны для его дочери, с присовокуплением избранных статей из Енгелева журнала: Философия для света. Ч. 1–2. М.: тип. Н. Всеволожского, 1815.

Буйи Ж. – Н. Повести для моих маленьких приятельниц или три месяца в Турене / Пер. с фр. П. Ар-в. М.: тип. С. Селивановского, 1831.

Буйи Ж. – Н. Советы моей дочери, или Бесценные примеры для благовоспитанных людей обоего пола и всякаго возраста. Сочинение знаменитого г. Бульи / Пер. с фр. М.: тип. Н.С. Всеволожскаго, 1815.

Булгакова Е. Из дневника куклы и другие рассказы для детей. М.: тип. И.Н. Кушнерева и К°, 1908.

Бурнашев В. Детская книжка на 1835 год, которую составил для умных, милых и прилежных маленьких читателей и читательниц Владимир Бурнашев. СПб.: тип. Департамента внешней торговли, 1835.

Бурнашев В. Детские: игрушки, театр и камера-обскура. Книжка-гостинец, соч. В. Бурьянова. СПб.: тип. И. Глазунова, А. Смирдина и К°, 1837.

Буташевская С. Дневник девочки / С предисл. И.С. Тургенева. СПб.: изд-во Н.А. Серно-Соловьевича, 1862.

Вагнер М.А. Методика рукоделия. Руководство для готовящихся к званию учительницы рукоделия в женских гимназиях и прогимназиях. СПб.: типо-лит. «Якорь», 1914.

Варламова Р. Ласточки-думки, двенадцать легеньких повестей для маленьких детей. М.: изд-во Проценко, 1860.

Вельтман А.Ф. Начальное чтение для образующегося юношества. Отд. 1. 2-е изд. М.: Унив. б-ка, 1838.

Вернадская М.Н. Собрание сочинений покойной Марии Ник. Вернадской, урожд. Шигаевой. СПб.: тип. Департамента уделов, 1862.

Вечера на Карповке. Чтение для маленьких детей. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1861.

Виновата ли кукла? 12 рассказов с 12 крашен. картинками. С. Д-с. СПб.; М.: изд-во М.О. Вольфа, 1860.

Водовозова Е.Н. На заре жизни. СПб.: тип. 1 СПб. труд. артели, 1911.

Водовозова Е.Н. Умственное развитие детей от первого появления сознания до восьмилетнего возраста. Книга для воспитателей. 3-е изд. СПб.: склад. изд. у автора, 1876.

Волкова М.М. Гигиена женщины и девочки. СПб.: изд. ж. «Вестник моды», 1901.

Воспитание, журнал для родителей и наставников, издаваемый Александром Чумиковым. М., 1861.

Выставка игрушек в Санкт-Петербурге. СПб., 1890.

Геллерт Х.Ф. Чадолюбец. СПб.: на ижд. Петра Богдановича. Печ. у Гека, 1787.

Гельм К. Радости и горести девочки-подростка / Пер. с нем. СПб.: тип. Р. Голике, 1876.

Гладкова М. 15-тидневное путешествие 15-летнею писанное, в угождение родителю и посвящаемое 15-тилетнему другу 1810 года августа месяца. СПб.: тип. губернского правления, 1810.

Гласс А.К. Подросточки. Рассказы для детей. 2-е изд. Тип. А.А. Карцева, 1888.

Гостинец детям на Новый год. Книга в пользу воспитания. Соч. М. С-ва. СПб.: тип. Н. Греча, 1839.

Гостинец прекрасным малюткам или наставление молодым девицам в разных рукоделиях и домашнем хозяйстве. М.: тип. С. Селивановского, 1821.

Громов А.М. Девичьи сны, роман. М.: Мысль, 1915.

Групе М. Новое рукоделие. Книга для школы и семьи, составленная согласно с новыми программами для женских средних школ, учительских семинарий и т. д. Вып. 1 / Пер. с нем. Н. Оеттли. Библиотека нового воспитания и образования; под ред. И. Горбунова-Посадова. М., 1913.

Гувернантка. Периодическое изд. для начальниц институтов и пансионов, классных дам, домашних наставниц и учительниц и вообще для лиц, занимающихся воспитанием и образованием. 1862.

Гуро Ю. Записки мальчика. СПб.; М.: т-во М.О. Вольфа, 1870.

Гуро Ю. Переписка двух кукол / Пер. с 4 фр. изд. СПб.; М.: т-во М.О. Вольфа, 1870.

Густафсон Р. Парижская кукла / Пер. с нем. СПб.: Ф. Павленков, 1894.

Дамские моды XIX века. Историко-художественная монография о женских нравах и вкусах. Изд. редакции «Нового журнала иностранной литературы». СПб.: тип. А.С. Суворина, 1899.

Дараган А. Елка. Подарок на Рождество. Азбука с примерами постепенного чтения Анны Дараган. СПб.: тип. Вт. отд. Его Имп. величества канцелярии, 1846.

Даргомыжская М.Б. Подарок моей дочери (детский альманах). СПб.: тип. Имп. росс. акад., 1827.

Дети и игрушки. Программа, составленная Л.Г. Оршанским и С. Холлом для наблюдения над развитием интереса к игре в куклы // Детская литература. Изд. критико-библиогр. ин-та, 1937. № 8.

Дети с играми и забавами. СПб.: тип. Э. Веймара, 1852.

Детская библиотека, издаваемая А. Очкиным. СПб., 1835–1838.

Детская настольная книга. 2-е изд. М.: тип. Лазаревых ин-та восточных языков, 1843.

Детские игры и занятия или собрание нравоучительных повестей со словарем. М.: тип. Августа Семена при Имп. медико-хирург. академии, 1826.

Детские повести / Пер. В.М. Строева. Ч. 1. СПб.: А.А. Плюшара, 1841.

Детский мирок в картинах. Изд-во И. Сытина, Б.г.

Детский отдел журнала «Модный свет и Модный магазин». Прилож. к ж. (1882–1890).

Детский праздник. Приятное и полезное чтение для детей всех возрастов. Собрание разговоров, детских сцен, сказок, стихотворений и пр. / Сост. М. Евстигнеев. М.: А.И. Стрельцов, 1878.

Детский сад. По методу Е.И. Тихеевой. М.; Л.: Госиздат, 1928.

Детский собеседник, изд. г. Беркенем, а пер. с фр. Двора Его Имп. Величества Иваном Янковичем де Мириево. Ч. 1–2. СПб., 1791–1792.

Детский театр и живые картины. Собрание пьес и сюжетов для живых картин, с объяснением устройства домашнего театра и постановки живых картин. Ал. П. Ч. 1–2. СПб.: тип. Григория Трусова, 1852.

Детский шик. М.: изд-во А.Д. Позиной, 1906.

Детское чтение. Рассказы, собранные Александрою Вер***скою. СПб., 1855.

Добро и зло, изображены в рассказе о Розе и Агнессе / Пер. с англ. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1862.

Друг детей на 1809 год, издаваемый Николаем Ильиным. М., 1809.

Дьюи Дж. и Э. Школы будущего / Пер. с англ. Р. Ландсберг. М.: Работник просвещения, 1922.

Дьяченко Н. Дневник Марусиной куклы. Издание автора, 1924.

Жанлис С. – Ф. Изнеженное дитя, комедия в двух действиях. М.: Унив. тип. Н. Новикова, 1780.

Жанлис С. – Ф. Маленький ла Брюлер или картина юношеских нравов сего времени / Пер. с фр. юнкера Рудамаева. СПб.: при Имп. Академии наук, 1808.

Жанлис С. – Ф. Новый способ наставления малолетних детей / Пер. с фр. Ч. 1–2. Орел: губерн. типография, 1816.

[Жанлис С. – Ф.] Повести госпожи Жанлис / Пер. Карамзиным. Ч. 1. 2-е изд. М.: тип. С. Селивановского, 1816.

Жанлис С. – Ф. Рассказы для детей / Пер. с фр. С. Леонтьевой. СПб.: Гольдшмидт, 1871.

Жук В.Н. Сонина кукла (Детская школа кройки). М.: изд. маг. «Детское воспитание», 1896.

Журнал маленькой девочки с переводом на русский язык. М.: тип. Н.А. Калашникова, 1871.

Записки доброй матери, или последние ее наставления при выходе дочери в свет. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1857.

Записки куклы / Пер. с фр. К.Е. Ольского. СПб.: тип. К. Крайя, 1846.

Записки петербургской куклы. СПб.: тип. И.И. Глазунова, 1872.

Записки петербургской куклы. [2-е изд.] СПб.: Е. Фревиль, 1872.

Звездочка, журнал для детей, посвященный благородным Воспитанницам Институтов ея Императорского величества и издаваемый Александрою Ишимовою. 1842–1863.

Золотые часы цветущего возраста, посвящены для образования их вкуса, склонности, ума и сердца, или повести г-на Бульи, писаны для его дочери, с присовокуплением избранных статей из Енгелева журнала: философ для света. Ч. 1, 2. М.: тип. Н. Всеволожского, 1815.

Игра детей / Сб. ст. из ж. «Дошкольное воспитание» под ред. Е.И. Волковой. М.: Гос. изд-во Мин. прос. РСФСР, 1948.

Игра и игрушки, педологический сборник под ред. Н.А. Рыбникова. М.; Л.: Гос. изд-во, 1926.

Играйте дети и прочтите эти хорошенькие рассказы / Пер. с фр. А. Соколовского. СПб.: тип. Тиблена и К°, 1869.

Игрушечное дело. Ежем. журн. М., 1911–1913.

Игрушка. Жургазобъединение. М., 1938. № 3 (весь посвящен кукле).

Игрушка. Пособие для торговых работников потребкооперации. М.; Л., 1937.

Игрушка, ее история и значение. М.: изд-во И.Д. Сытина, 1912.

Игры и увеселения молодых девушек. М.: тип. Н. Степанова, 1849.

Из жизни крестьянских детей. Этнографические материалы. Собрал в Казанской губернии Александр Можаровский. Казань, 1882.

Ильина Е. Пушистый гость. М.; Л.: Изд-во дет. лит., 1937.

История одной куклы. Рассказ для детей. М.: А.Д. Преснов, 1878.

Ишимова А.О. Каникулы 1844 года, или поездка в Москву. СПб.: тип. Академии наук, 1846.

Ишимова А.О. Кончака, царевна татарская. СПб.: тип. военно-учебных заведений, 1847.

Ишимова А.О. Рассказы старушки, изданные Александрой Ишимовой. В 2 ч. СПб.: тип. Штаба Отд. корпуса внутр. стражи, 1839.

Кавалерист девица Александров-Дурова. Составил В. Байдаков. СПб.: изд. журнала «Досуг и дело», 1887.

Казина А. Картинки домашнего воспитания. Педагогические этюды. СПб.: тип. Н. Стасюлевича, 1879.

Кампан Ж. – Л. Карманная книжка молодой матери, или руководство к физическому и нравственному воспитанию детей / Пер. с. фр. А… Г… М.: тип. С. Селивановского, 1829.

Карагеоргиевич Б. Женщина и кукла / Газ. «Санкт-Петербург», 1900.

Кардиналовский П. Роскошь и тирания дамских мод. Одесса, 1910.

Карелина А. Катина книжка. Изд. авт. СПб., 1864.

Каролинушка, или добрая дочь. Повесть, служащая наставлением девицам в различных предметах хозяйства и домоводства / Пер. с нем. СПб.: тип. Департамента внешней торговли, 1819.

Каталог изделий и изданий магазина «Детское воспитание». М., 1899.

Каталог первой всероссийской выставки детских игрушек, игр и занятий. СПб., 1890.

Катина кукла. Текст А.И. Введенского. Фотографии Г.И. Грачева. ЦК ВЛКСМ, издательство детской литературы. М.; Л., 1936.

Кейра Ф. Детские игры. Исследование о творческом воображении у детей / Пер. М. Пичета; под ред. и с предисл. И.М. Соловьева. М.: тип. А.И. Мамонтова, 1908.

Керн А.П. О Пушкине и о себе. Воспоминания, дневники, переписка. Тула, 1993.

Ключарев А. Несколько замечаний о современных модах в одежде священника А. Ключарева. М.: тип. В. Готье, 1861.

Ковалевская Н.М. Воспоминания старой институтки. СПб.: тип. т-ва «Общественная польза», 1898.

Ковалевская С.В. Воспоминания детства. Нигилистка. М.: УРСС, 2004.

Колоцца Д.А. Детские игры, их психологическое и педагогическое значение / Пер. с итал. М.: Моск. кн-во, 1904.

Конради Е.И. Исповедь матери. СПб.: тип. А.М. Котомина, 1876.

Крюденер баронесса. Неизданные биографические тексты / Вступ. статья Е.П. Гречаной. М.: ОГИ, 1998.

Кукла умненькой девочки, небольшая история с присоединением сказок, песен и повестей / Пер. с фр. М.: тип. Александра Семена, 1850.

Куколка, посвящается скромным и хорошим девочкам. Историйки, сказочки, песенки, загадки, поговорки и присказки. М.: С.И. Леухин, 1884.

Куколка. Ежемес. журн., бесплат. прилож. к журн. «Светлячок». М., 1908–1909.

Кукольная компания. Стихи для детей. М.: И. Кнебель, 1908.

Кукольная портниха. Руководство кройки и шитья белья и платья для кукол. С прилож. выкроек и рисунков моделей. Прилож. к журн. «Светлячок». 1908.

Кукольные наряды, альбом для предприятий, производящих куклы, и для семьи / Сост. В.А. Блюммер под общей ред. Е.А. Флериной; худож. Г.С. Якубович и О.И. Памфилова. М.: КОИЗ, 1936.

Кукольный лечебник. Составил Доктор-аптекарь, морской житель. Беспл. прил. к ж. «Светлячок» за 1909.

Куликова В.Н. Избалованная дочка, рассказ из жизни двух девочек. СПб.: тип. С. Добродеева, 1882.

Курлова Л.Н., Литвин Ф.С. Игра с куклой. Опыт. детский сад им. Ленина. Свердловск: Сверд. обл. изд-во, 1936.

Лавеле Э. Роскошь и ее общественное значение. Соц. – экон. этюд. / Пер. с фр. Киев; Харьков: Южнорус. кн-во Ф.А. Иогансона, 1898.

Ламберт. Советы матери своей дочери. Соч. г-жи маркизы де Ламберт. Новое изд., пер. с фр. девицы Александры Шаховой. СПб.: тип. вдовы Плюшар с сыном, 1834.

Левина И.М. Кукольные игры в свадьбу и метище. Крестьянское искусство СССР. Ч. 2. Л.: Academia, 1927.

Литвинский П.А. Систематический указатель игрушек, занятий и игр. СПб.: тип. В. Киршбаума, 1890.

Лихачева Е. Материалы для истории женского образования в России (1796–1828). Время имп. Марии Федоровны. СПб.: тип М.М. Стасюлевича, 1893.

Лубенец Т.Г. Об игрушках: [Докл., прочит. в Киев. о-ве нар. дет. садов]. Киев: Киев. о-во нар. дет. садов, 1909.

Лукашевич К. Жизнь пережить – не поле перейти. Автобиографическая повесть из воспоминаний отрочества. Ч. 2. Изд-во т-ва И.Д. Сытина, 1918.

Лукашевич К. Из недавнего прошлого. Сборник рассказов и повестей. М.: тип. т-ва И.Д. Сытина, 1901.

Лукашевич К. Мое милое детство. Автобиографическая повесть для среднего и старшего возраста. Ч. 1. М.: т-во И.Д. Сытина, 1914.

Лухманова Н.А. «Не сказки». Для детей. СПб.: изд-во А.С. Суворина, 1903.

Магазин детского чтения для развития понятий и образования сердца и нрава. Науки, искусства, путешествия, рассказы, рукоделия и забавы в 5 частях. СПб.: В. Поляков, 1841.

Макарова С.М. Деревня, рассказы для детей. СПб.: изд-во Я.С. Исакова, 1871.

Макарова С.М. Зимние вечера, рассказы для маленьких детей. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1882.

Макарова С.М. Из русской жизни. Рассказы для детей старшего возраста. СПб.; М.: М.О. Вольф, 1875.

Макарова С.М. Привет детям. Рассказы, заимствованные с немецкого. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1886.

Маленькая белошвейка. Изд. маг. «Полезное и забавное». Б.г.

Маленькая Лидия, или маменькины записки. Повесть для детей. СПб.: тип. Э. Прача, 1844.

Мать, дающая полезный урок дочери. 3-е изд. СПб.: тип. Иверсена, 1849.

Махцевич В. Хорошо жить на свете. Из воспоминаний счастливой девочки. СПб.: изд-во А.Ф. Девриена, 1906.

Мери и Флора, повесть для детей / Пер. с англ. А. Ишимовой. СПб.: тип. Имп. академии наук, 1846.

Мерсиерклер А. Вступление молодой девицы в свет, или Наставление, как должна поступать молодая девица при визитах, на балах, обедах и ужинах, в театре, концентрах и собраниях / Пер. с нем. баронессы Юлии фон Икскюль. СПб.: тип. И. Глазунова и К°, 1852.

Мишле Ж. Женщина / Пер. с фр. Одесса: А.С. Великанов, 1863.

Мой журнал. Журнал для девочек. Изд. Н. Аловерт. СПб., 1885–1890.

Нарышкина-Витте В. Записки девочки. Лейпциг, 1922.

Наставления для образования воспитанниц женских учебных заведений. СПб.: тип. Опекунского совета, 1857.

Неделя маленькой Маргариты / Пер. с фр. СПб.: тип. Н. Греча, 1841.

Николаева М.Н. Когда бабушка была маленькая. Повесть для детей М.Н. Кладо (М.Н. Николаевой). СПб.; М.: изд-во М.О. Вольфа, 1908.

Новицкая В. Галя. Повесть для юношества. Пг.: изд-во Девриена, 1914.

Новицкая В. Наташа Славина. Повесть для юношества. М.: изд-во т-ва И.Д. Сытина, 1914.

Обретенная дочь, или Отеческая склонность / Пер. с фр. Иваном Морковым. М.: Унив. тип. Н. Новикова, 1782.

Одоевский В.Ф. Библиотека дедушки Иринея для детей и юношества (князя В.Ф. Одоевского). Сказки и сочинения для детей. 3-е изд. М.: тип. В. Гатцук, 1885.

Одоевский В.Ф. Избранные педагогические сочинения. М.: Учпедгиз, 1955.

Основные начала физического и нравственного воспитания женщины. По Д.К. Дарвину, обработал и дополнил доктор К.В. Гуфелау / Пер. А. Давидовича. Вильна, 1875.

Отборные статьи из журнала для юношества. С фр. кн. 1. СПб.: тип. Академии наук, 1817.

Отцовский п


убрать рекламу




убрать рекламу



одарок дочери при ее вступлении в свет. М.: Унив. тип., 1808.

Памятные записки куклы. Повести для маленьких девушек, взятые с фр. В.К. Сомогоровым. СПб.: тип. А. Бородин и К°, 1841.

Панаев И.И. Барыня. Барышня. Два рассказа. СПб.: Н.Г. Мартынов, 1888.

Переписка ученицы с наставником. Статьи для переводов. Издала Екатерина Бурнашева, классная дама при Николаевском сиротском институте. СПб.: тип. Д.И. Калиновского, 1861.

Пестрая книжка. 100 нравоучит. рассказов для маленьких детей / Пер. с нем. и применил к русским нравам М. Б-е. СПб.: изд-во Битепажа и Калугина, 1866.

Письмо 14-летней девочки к подруге однех лет с нею. 1877.

Поваренная книжка для кукол. Необходимое руководство для всякой молодой порядочной куклы. Тип. т-ва А.И. Мамонтова, 1907.

Подарок моей дочери. М.: тип. Т. Волкова, 1854.

Подарок моим племянницам. Соч. А.М. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1858.

Подарок прекрасным малюткам, братцам и сестрицам для образования сердца и ума / Пер. с фр. Тип. А. Семена, 1824.

Половцова Е. Екатерининский институт полвека назад (из воспоминаний бабушки). М.: Унив. тип., 1900.

Потапенко Н.И. История маленькой девочки. Пг., 1915.

Похождения двух кукол. Посвящает своей сестре Л.И. СПб.: тип. т-ва «Общественная польза», 1868.

Приятные минуты для чтения или поучительные наставления для детей. Соч. Н.З. М.: тип. В. Готье, 1848.

Приятный и полезный подарок на Новый год малым детям для приятного препровождения времени, заключающего в себе разные приключения маленького дитяти / Пер. с фр. Тип. Решетникова, 1832.

Простая история, или жизнь девицы Милнер и ее опекуна господина Доррифорта, сочинено на англ. языке г. Инхбольд / Пер. на рус. Михайлом Копьевым. М.: Унив. тип., 1794.

Пчельникова А.А. Беседы с детьми. Ч. I–VII. СПб.: тип. И. Шумахера, 1858–1860.

Пчельникова А.А. Ваня и Катя. СПб., 1856.

Пчельникова А.А. Путешествие для открытий, предпринятое Настей и двоюродным братом Колей. Рис. А. Фрелиха. Изд-во М.О. Вольфа, 186-?

Разные забавы для детей, составляющие приятное и полезное домашнее упражнение и способствующие к образованию юных сердец. Сочинение, изданное в пользу юношества другом детей / Пер. с нем. Ч. 1–4. Унив. тип., 1801.

Ребенок и игрушка / Сб. ст. под ред. Н.А. Рыбникова. М.; Л.: Гос. изд-во, 1923.

Ренвиль С. Детские шалости или материнское снисхождение. Нравоучительные историйки и повести для детей обоего пола / Пер. с фр. П. Милованова. Орел: тип. Сытина, 1824.

Ростовская М. Дети. Рассказы для детей первого возраста. СПб.: изд-во М.О. Вольфа, 1862.

Ростопчина Л. Семейная хроника (1812) / Пер. с фр. А.Ф. Гретман. М., 2011.

Рукоделья-забавы, альбом всевозможных простых и увеселительных дамских работ, служащих к украшению письменного и туалетного столика, кабинета, будуара и гостиной. Составлен девицею Эсбе. СПб.: тип. Главного штаба военно-учеб. заведений, 1859.

Сабанеева Е.А. Воспоминания о былом, из семейной хроники. 1710–1838. СПб.: Огни, 1914.

Светские приличия в картинах и поступках или правила вежливости и обращения с людьми, для детей. Соч. аббата Савиньи / Пер. с фр. изд. Федора Наливкина. М.: тип. А. Семена, 1849.

Сегюр С.Ф. Приключения Сонички, соч. графини де Сегюр, урожд. Ростопчиной / Пер. Н. Ушакова. СПб.: Общественная польза, 1864.

Сегюр С.Ф. Примерные девочки, соч. гр. де Сегюр, урожд. Ростопчиной / Пер. с фр. 2-е изд. СПб.; М.: т-во М.О. Вольфа, 1903.

Секреты дамского туалета и тайны женского сердца, или испытанные и верные наставления молодым дамам и девицам, как сохранять красоту, поддерживать молодость, сберегать здоровье, одеваться со вкусом и нравиться, с присовокуплением сердечных тайн, известных одним женщинам, но которые недурно узнать и мужчинам. В 2 ч. Соч. Виктории Лю…ой. Тип. Готье, 1848.

Семейные вечера, или собрание полезных и приятных рассказов для юношества. Соч. Д. Эйкина и г-жи Барбольд / Пер. с англ. Александры Ишимовой. Ч. 1–4. СПб.: тип. Деп. внеш. торг., 1833.

Смирнова В. Вера, надежда, любовь. Собрание рассказов для маленьких девочек. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1842.

Собеседник молодых людей. Повести, рассказы, пер. с фр. А. Ивановым, с десятью оригин. картинами, рисованы и литограф. В. Агиным 2-м. СПб.: тип. III отд. Его Имп. Величества Канцелярии, 1848.

Советская игрушка. КОИЗ, 1931.

Сокровенные тайны женского туалета, необходимая настольная книжка дамских будуаров, приятный подарок маленьким дамам и девицам модного света. СПб.: тип. Э. Веймара, 1851.

Сперанский М.М. Письма Сперанского из Сибири к его дочери Елизавете Михайловне (в замужестве Фроловой-Багреевой). М.: тип. Грачева и К°, 1869.

Спутник женщины. Настольная книга для женщин / Под ред. Н.А. Лухмановой. СПб., 1898.

Сухотина-Толстая Т. Детство Тани Толстой в Ясной поляне / Сухотина-Толстая Т. Воспоминания. М.: Худ. лит., 1976.

Сысоева Е.А. История маленькой девочки. Ч. 1–2. СПб.: тип. П.П. Меркульева, 1875–1879.

Творческие игры в детском саду. Из опыта московских детских садов / Сост. Д.В. Менджерицкая, Е.Д. Татищева. М.: Гос. учеб. – пед. изд-во, 1951.

Толль Ф. Наша детская литература. Опыт библиографии современной отечественной литературы. СПб.: тип. Э. Веймара, 1862.

Толль Ф. Нечто о воспитании воображения у детей (оттиск из «Журнала Министерства народного просвещения», 1860, № 9).

Федоров Б. Новый храм счастия, детская игра, составленная из нравственных примеров с 21 картиною. М.: тип. И. Снегирева, 1836.

Федоров-Давыдов А.Л. Любимые игрушки. Рассказы и сказки. Типо-лит. «Печатник», 1916.

Фенелон Ф.С. де. О воспитании девиц, соч. господина Фенелона, с фр. перевел Иван Туманский. СПб.: тип. Сухопут. кадет. корпуса, 1763.

Флоренский П. Детям моим. Воспоминания прошлых дней. М.: АСТ, 2004.

Фос Я. Детский кружок, сборник для детей. Ч. 1–2. СПб., 1860.

Холл Ст. Очерки по изучению ребенка. Куклы / Пер. с англ.; под ред. проф. Н.Д. Виноградова. М.: Пучина, 1925.

Холл Ст. Собр. соч. по педологии и педагогике / Пер. с англ. М.: Моск. книгоиздательство, 1912.

Чарская Л. За что? Моя повесть о самой себе. Л.А. Чарской. 2-е изд. СПб.: М.: изд-во т-ва М.О. Вольфа, 1910.

Чарская Л. Профанация стыда. СПб.: изд-во М.О. Вольфа. Серия «Педагогическая библиотека», 1909.

Чарская Л. Смелая жизнь, подвиги загадочного героя. Историческая повесть. Изд-во М.О. Вольфа, 1908.

Час досуга, журнал игр, забав и увеселений. Чтение для русского юношества. Ежемесячное периодическое издание, предпринятое несколькими русскими дамами. СПб., 1859.

Четыре сказки моей Надиньке. СПб.: тип. Х. Гинце, 1833.

Шипина Ю. Детство Мани. Шесть картин с натуры. М.: тип. И.Н. Кушнерев и К, 1895.

Шульгина А. Две матери, повесть для десятилетнего возраста. СПб.: тип. А. Дмитриева, 1853.

Щепкина-Куперник Т.П. Жизнь открывается. Рассказы для детей старшего возраста. М.: изд-во Д.П. Ефимова, 1905.

Эджеворт М. Дети с их характерами. Повести, могущие возбудить в юных читателях желание добродетелей и открыть в сердцах их сокрытые недостатки. М.: у книгопродавца Василия Логинова, 1827.

Ярцова Л.А. Мальчик и девочка, сказка о диковинках невиданных и чудесах неслыханных. СПб.: тип. Ю. Штауфа, 1858.

Ярцова Л.А. Полезное чтение для детей. Кн. 1–6. СПб.: тип. Рос. акад. наук, 1834–1836.

Ярцова Л.А. Счастливое семейство, или Полезное чтение для детей / Соч. Л. Ярцовой. 2-е изд. Ч. 1–3. СПб.: тип. Имп. акад. наук, 1854.

75 рассказов для детей младшего возраста. Составлено по Ф. Гофману С. Макаровой. 2-е изд. СПб.: изд-во Ф.А. Битепажа, 1886.


Научные источники

Автобиографическая практика в России и во Франции / Сб. ст. под ред. К. Вьолле и Е. Гречаной. М.: ИМЛИ, 2006.

Белова А.В. «Четыре возраста женщины». Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII – середины XIX в. СПб.: Алетейя, 2010.

Два века русского детства: портреты. Бытовые сцены. Костюм. Мебель. Рисунки. Учебные тетради. Письма. Книги. Игрушки: XVIII – начало XX века. М.: Индрик, 2006.

Кайуа Р. Игры и люди. Статьи и эссе по социологии культуры. М.: ОГИ, 2007.

Калверт К. Дети в доме. Материальная культура раннего детства. 1600–1900. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Катаев В.А., Лишанкова Е.А. Отечественная игрушка 20–21 вв.: очерки. М.: МАКС Пресс, 2007.

Кирсанова Р.М. Розовая ксандрейка и драдедамовый платок. Костюм – вещь и образ в русской литературе XIX в. М.: Книга, 1989.

Комиссаржевский Ф. История костюма. Минск: АСТ Харвест, 2006.

Куклы мира. М.: Аванта, 2003.

На детской половине: детство в царском доме. М.: Пинакотека, 2000.

Пол. Гендер. Культура. Нем. и рус. исследования. М.: РГГУ, 2009.

Руан Кр. Новое платье империи: история российской модной индустрии. 1700–1917. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Савкина И. Разговоры с зеркалом и Зазеркальем. Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Холландер Э. Взгляд сквозь одежду. М.: Новое литературное обозрени