Чарлтон Блейк. Чаролом читать онлайн

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Чарлтон Блейк » Чаролом.





Читать онлайн Чаролом. Блейк Чарлтон.

Блейк Чарлтон

Чаролом

 Сделать закладку на этом месте книги

Посвящается моему отцу Рендольфу Севилье Чарльтону за множество прочитанных мне вслух книг и уроки выживания 


Чем станет океан без чудовищ, таящихся в темноте? Сном без сновидений.

Вернер Херцог 

Где есть чудовища, там есть и чудо.

Огден Нэш 

Серия "Мастера фантазии"


Blake Charlton

SPELLBREAKER


Перевод с английского С. Резник 


Печатается с разрешения  литературных агентств Sanford J. Greenburger Assoc., Inc. и Andrew Nurnberg.


© Blake Charlton, 2016

© Перевод. С. Резник, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Часть 1

 Сделать закладку на этом месте книги

Каждый день на белом свете

Где-нибудь родятся дети.

Кто для радости рожден,

Кто на горе осужден.

Уильям Блейк «Прорицания невинности» [1] 

Глава 1

 Сделать закладку на этом месте книги

Чтобы проверить пророческое заклинание, попробуйте убить его продавца. Если это удастся, значит, перед вами – мошенник. Именно этим соображением руководствовалась Леандра, когда отравила чернорисовый ликёр контрабандиста.

Они сидели на пятках перед низким столиком из морского бамбука на уединённом берегу при свете двух полумесяцев. Безоблачное небо полнилось звёздами. По левую руку от Леандры темнела рощица стройных пальм, невысокую травку под ними расчертили лунные тени. Справа чернело море и торчали известняковые скалы – место было известно как залив Стоячих островов.

Катамаран Леандры покачивался между двумя такими островками, чьи узкие мыски разрастались в крутые уступы, затянутые ползучими растениями, где стрекотали папоротниковые цикады. «Горы на ножках» – так когда-то прозвал эти острова её знаменитый отец.

Сидевший напротив контрабандист откашлялся. О встрече в этом заливе к востоку от Шандралу они договорились через ряд посредников. Никаких имён, разумеется, а вот что до смертельно опасной двуличности, то почему бы и нет. Леандра с чистой совестью подняла фарфоровую бутылку с ликёром и плеснула янтарной жидкости в деревянную чашу контрабандиста.

Тот во все глаза следил за её руками, но было поздно. Кончик отравленной иглы, прятавшейся до поры в рукаве, уже коснулся горлышка. Затем Леандра преспокойно налила ликёра себе, зная, что предыдущая порция жидкости смыла яд.

Контрабандист оказался приятным мужчиной средних лет. Гладкая чёрная кожа, чёрная же бородка-клинышек, в которой проглядывало благородное серебро, широковатый нос, большие глаза. Одет в синий лангот и просторную белую рубаху, какие носят люди Лотоса, однако держался он куда свободнее, а его торопливый говорок народ Лотоса посчитал бы неучтивым.

Примечательно, что, пряча продаваемое заклинание, контрабандист обмотал голову повязкой. Местами сквозь ткань пробивалось пунцовое сияние. Леандра воспринимала некоторые божественные языки как красный свет, и сияние подсказывало, что этот человек – действительно тот, за кого себя выдаёт. Иными словами, он наполнял сердце Леандры столь жгучей ненавистью, которая способна превратить любую здравомыслящую женщину в вопящую фурию, готовую выцарапать тебе глаза. К счастью или нет, Леандра здравомыслием не отличалась.

Одной рукой она подняла свою чашу, а другой тайком выбросила иглу. Контрабандист не услышал, как та царапнула песок.

– За ваше будущее.

– За ваше будущее, – эхом откликнулся мужчина, чьё лицо осталось бесстрастным.

Леандра одним глотком осушила чашу. Напиток был чрезмерно пахучим и хмельным, слишком хмельным. Люди Лотоса называли его манданой и пили во время религиозных церемоний, а также при заключении сделок. Прожив тринадцать лет на Иксонском архипелаге, Леандра выпила галлоны этого пойла, так к нему и не привыкнув. Иногда она задавалась вопросом, возможно ли привыкнуть вообще.

Мандана влажно и тяжёло прокатилась по горлу и ударила в ноздри резким, пряным паром. Внутренности словно вспыхнули терпким огнём. Вкус пришёл позже: сладость сахарного тростника, сменившаяся чем-то, что могло быть блевотиной обезьяны, обожравшейся мёда.

В ходе этого маленького алкогольного испытания лицо Леандры сохраняло всё то же приятное выражение. Оно и к лучшему: контрабандист пристально её изучал. Хотя что там было изучать? Невысокая худенькая женщина в бледно-жёлтом платье с длинными рукавами. Чёрный шёлковый платок, туго стянутый под подбородком, скрывал тёмные волосы и белую шею.

Вообще-то Леандра не привыкла к чужим взглядам. Днём она носила вуаль, оставлявшую открытыми только глаза. Её недуг требовал избегать солнечного света.

Как-то раз один любовник Леандры заявил, что в определённых обстоятельствах, взгляд её больших карих глаз кажется обманчиво невинным и даже ранимым. Учитывая повышенное внимание контрабандиста, она надеялась, что эти самые «особые обстоятельства» включают в себя и покушение на убийство.

Мужчина поднёс чашу ко рту и вдруг переменился в лице. Он так и застыл, глядя мимо Леандры. Там, футах в десяти от них, стоял четырёхрукий Дрюн – божественный защитник Леандры, драчун и давний наперсник.

– О, не обращайте внимания на моего телохранителя, – сказала она, тоже оглядываясь на Дрюна, явившегося в своём самом юном обличии. – Он у меня и мухи не обидит, если только ему под руки не попадётся чего-нибудь острого… Ах, ну да, действительно. Вижу у него как раз два довольно длинных меча.

Контрабандист уставился ей в глаза.

Леандра покривила душой. Дрюн был смертельно опасен и с голыми руками, но ей нравилось, как прозвучала насмешка. Открыто улыбнувшись, она добавила:

– Похоже, вы не любитель шуток?

– Не сейчас, во всяком случае.

– Какая жалость. В самом деле, забудьте о моём телохранителе. Уверена, ваши люди, прячущиеся в зарослях, смогут добежать до нас прежде него.

Она посмотрела на тени, разбросанные между пальмами. Неопытный взгляд принял бы их за пни или камни, но Леандра насчитала по меньшей мере шесть человек. Ближайший, с внушительным набором приспособлений для протыкания тел, скрючился в шести футах от столика. Леандра дружелюбно кивнула притаившемуся убийце.

Она не позволяла себе мелких вредных привычек, лишь всепоглощающие страсти, и флирт со смертью был из её любимейших.

Контрабандист продолжал таращиться на Дрюна.

– Он ведь не человек, верно?

– Вас навела на эту мысль его четвёртая рука? Или уже третья?

Мужчина поморщился.

– Никогда не знаешь, кого можно повстречать в землях Лиги, особенно на Иксосе. Ваши острова – настоящий паноптикум всяческих полубогов и божественных совокупностей, или как там вы их называете. Так ваш… телохранитель – бог?

– Нет, он совокупность трёх душ: бога рукопашной борьбы по имени Дрюн; его аватары – молодого борца, прозвавшего себя Дрюнарсоном после выигрыша прошлогоднего чемпионата; и богини победы по имени Ника из древнего Облачного культа. То есть он одновременно человек, бог и богиня. Нередкое сочетание для божественной совокупности. Одни части тела человеческие, другие – божественные, и предпочтение тех или иных – полностью на его усмотрении.

– Предпочтение тех или иных?

– Мужчина, женщина… Ну, а кое-какие порты назначения пролегают между тем и этим, если вы следуете моему курсу.

– Боюсь, не совсем.

– Догадываюсь.

Контрабандист посмотрел на её катамаран, чьи корпуса и соединяющий их палубный мост проступали в лунном свете. Леандра почувствовала, что теряет терпение.

– Команда осталась на борту, как мы и договаривались. Не стоит опасаться нападения.

– Что-то не так.

– О чём вы?

– За вами не плыл никакой корабль? – спросил мужчина, оглядывая залив.

– Нет.

– Уверены?

– И команда, и их капитан – из морского народа. Они знают, как скрытно проплыть мимо Стоячих островов.

– А разве до вас не дошли слухи?

– О чём? Что Разобщение, наконец, наступило? Что после тридцати проклятых лет ожидания Лос с демонами Древнего континента подняли свои задницы и пересекли океан?

Тридцать четыре года назад Никодимус Марка и его жена Франческа де Вега сокрушили демона Тайфона. Однако дракон, известный как Саванный Скиталец, успел ускользнуть на Древний континент, чтобы помочь демонам пересечь океан и уничтожить все человеческие языки в Войне Разобщения. Но демоны так и не пришли. Никто не знал, почему. Теперь, после трёх десятилетий ожидания, кое-кто начал сомневаться, что они когда-нибудь придут.

– Нет-нет, – хрюкнул контрабандист, – какое там Разобщение. Слухи о новой человеческой войне. В Верданте – неурожаи. Похоже, Тихое Увядание расползается по Империи, и императрица Вивиан начинает заглядываться на рисовые и бататовые поля Иксоса. На верфях Абуджи – бурное строительство. Над Триллиноном барражирует свежий, с иголочки флот иерофантов.

На лице Леандры не дрогнул ни один мускул, и мужчина продолжил.

– Лига укрепляет северные границы Лорна, посылает корабли на Иксос. Возможно, мир между Империей и Лигой опять даст слабину. Как бы нам на будущий год вновь не увидеть блокаду Огуна или возобновление войны Золотого Меча. Но, полагаю, вам известно об этом куда больше моего.

Леандра не произнесла ни слова. Пухлые губы контрабандиста распялились в ухмылке. В лунном свете блеснули белые зубы.

– Вижу, вы не из болтливых. Славно, славно. Тогда подумайте о том, что война может… положительно сказаться на нашем маленьком бизнесе.

– У вас есть конкретное предложение?

– В Абудже поговаривают о новой силе в Шандралу. Культ Неразделённой Общины, так её называют. Они не поклоняются неодемонам, как прочие секты. Они молятся древним демонам. Империя и Лига утверждают, что истребили всех демонопоклонников, но, сдаётся, кого-то они могли и упустить. Неразделённая Община устала ждать Разобщения и решила его немного поторопить. Слыхали о таком?

– Байки матросни, перебравшей кавы, и ничего более. Обычно за ними следуют сказочки о Плавучем острове.

– Плавучем острове?

– Остров призраков и неодемонов, бороздящий моря вокруг архипелага. Тот, кто попробует высадиться на него, будет проклят, а после смерти возродится в виде лобковой вши или чего-нибудь в таком же роде. По-моему, моряки, скорее, славятся своим воображением, чем как надёжные свидетели.

– То есть, вы полагаете, Неразделённая Община – ещё одна моряцкая байка, вроде пресловутого Плавучего острова?

– Есть хоть одно надёжное доказательство существования этого культа?

– Императрица Вивиан обещает щедрое вознаграждение за такие доказательства. А теперь, когда её сводный братец объявился на Иксосе, я уверен, сумма только возрастёт.

Леандра окаменела. Двадцать дней назад Никодимус Марка, сводный брат императрицы, прибыл в Шандралу якобы для того, чтобы произнести метазаклинания, которые позволят божествам процвести в государствах Лиги. На самом же деле он должен был укрепить оборону архипелага в преддверии вероятного имперского нападения. Куда более Леандру тревожило то, что до Никодимуса дошли слухи об Общине и двух неодемонах, нападавших на караваны в окрестностях Шандралу. Так что теперь Никодимус займётся не только помощью своей дочери, госпоже хранительнице Иксоса, но и расследованием её компетентности в качестве таковой.

Леандру это беспокоило по двум причинам. Во-первых, она боялась, что контрабандист сбежит, едва узнает, что Никодимус удвоил число кораблей, патрулирующих залив. А во-вторых, именно она и была дочерью Никодимуса.

Семья – это не слово, это – сентенция.

Уже тридцать лет семья Леандры служила Лиге хранителями. Их задача заключалась в перевербовке или уничтожении неодемонов. Как хранительница Иксоса, Леандра отвечала за усмирение неодемонов на всём архипелаге. Если Никодимус решит, что два демона-мародёра и слухи об Общине свидетельствуют о некомпетентности дочери, он может лишить её власти.

Пятнадцать дней назад Никодимус с несколькими приближёнными отправился на охоту за одним из неодемонов и должен был вернуться не сегодня-завтра. Леандра не испытывала неприязни к отцу, но надеялась к его возвращению кое-чего добиться, включая сделку с этим не в меру информированным контрабандистом. Она в упор посмотрела на мужчину.

– Обещаю, если выясню что-нибудь о Неразделённой Общине, вы узнаете первым. Однако я не склонна договариваться о новом деле, пока не покончено со старым.

– Ах, да! Ваше провидческое заклинание, – контрабандист поднёс чашу к губам, но вновь остановился и покосился на залив. – Прошу прощения, я… по-моему, я чую… беду…

Леандра проследила за его взглядом и не увидела ничего, кроме освещённых лунами волн и высящихся известняковых островов.

– Послушайте, нет там никаких кораблей. Никакая армия не прячется под нашим столом. И даже Никодимус Марка, забери демон его душу, не прыгнет на вас с этих проклятых Богом Богов кокосовых пальм. Я всего-навсего желаю приобрести это пророческое заклинание, хотя, судя по всему, текст, увы, мало что может поведать вам о будущем. В чём именно состоит опасность? Разве ваше заклинание этого не предвидит?

– Оно работает не так. Заклинание позволяет мне чувствовать наперёд.

– Звучит как-то… – она нахмурилась, – не по-человечески.

– Я чувствую эмоции людей, которыми мог бы стать через час.

– И сколько же этих людей?

– Почти бесконечное множество. Я не знаю их всех, конечно, но если кто-то из них испытывает беспокойство, тоже начинаю тревожиться.

– Что же могло их напугать? – Леандра не сводила глаз с лица контрабандиста.

– Значит, вы не видели никаких кораблей у островов?

– Никаких треклятых кораблей. И никаких иных опасностей.

– Хорошо… – он неуверенно посмотрел на свою мандану. – Наверное, я просто перенервничал.

Мужчина поднёс чашу к губам. Леандра склонила голову набок. У него на голове пророческое заклинание, а он собирается пить яд? Похоже, «чувствовать наперёд», что бы это ни означало, не более полезно, чем котелок, слепленный из лорнского масла.

Контрабандист будто оцепенел, таращась в чашу. Нахмурился, опустил её. Поколебался, вновь поднял и вновь опустил. Потом прищурился на Леандру и отставил питьё.

– Что-то не так? – она позволила себе смешок.

– Чем ближе я подношу чашу ко рту, тем в больший ужас ввергает меня моё будущее. Что, ради Создателя, вы туда добавили?

– Экстракт печени иглобрюха, – пожала плечами Леандра. – Совсем чуть-чуть. Гидроманты называют его тетродотоксином. Старая моряцкая штучка. Капелька местного колорита, так сказать.

– И чем же пахнет эта ваша капелька?

– Ничем, – отмахнулась она. – Только через полчаса во рту начнётся колотьё. Затем ваши лицо и руки онемеют, мышцы расслабятся, и дыхание остановится. Ну, а в качестве подарка судьбы, отныне вы будете прекрасно осведомлены, что паралич приводит к смерти от удушья. Вы пробудете в сознании до самого конца.

– Противоядие?

– Не существует.

– Какая вы, однако, доверчивая.

– Что есть, то есть, – признала она. – Однажды кто-нибудь на этом погорит. А то и не однажды. Но вы не огорчайтесь, я ведь убедилась, что ваше заклинание действует.

– Можно было просто проверить текст, – он поднял с земли тонкий гримуар в кожаном переплёте.

– Нет-нет, – покачала головой Леандра, – что помешает вам продать мне смертный приговор? Или текст с вашей головы, или ничего.

– Мне не выгодно вас убивать. У меня есть ещё кое-что, что я хотел бы вам продать, а вы, надеюсь, могли бы снабжать меня информацией. В следующий раз я прихвачу более серьёзные тексты.

– Тогда я готова удвоить цену. Взамен вы скажете, где взяли заклинание.

Мужчина смерил её взглядом и промолчал.

– Текст такой силы, – она показала на его голову, – нельзя написать. Скорее всего, он – часть божества. Полагаю, вы порубили какого-то имперского божка и продаёте по кускам.

– Не забывайте, имперские чарословы в корне изменили композицию. С помощью метазаклинаний Вивиан они преобразуют правила, – он кивнул на гримуар. – Например, возможность записи коротких богозаклинаний на бумагу.

Прежде богозаклинания могли быть вложены лишь в камень ковчега. Леандра недоверчиво покачала головой.

– Возможно, некий имперский чарослов и записал для вас это богозаклинание на бумагу, но составить подобный текст не под силу человеческому разуму. Расскажите, где и как вы разделываете богов на составляющие, а я в награду разузнаю о вашей Неразделённой Общине. Ну, или, не скупясь, заплачу нефритом.

– Интересно, для чего вам эти сведения? – он всё так же изучающе смотрел на неё. – И насколько они для вас ценны? Есть информация, которая не продаётся никому.

– Не вернуться ли нам к этому разговору, когда наше партнёрство упрочится?

– Как насчёт новой встречи? Скажем, завтра… в городе?

Леандра задумалась.

– Если наша сегодняшняя сделка завершится к обоюдному удовлетворению, то… Завтра мой телохранитель будет ждать вас у Малой Священной заводи. Знаете, где это?

Контрабандист кивнул.

– Приходите туда один. Иначе больше мы не увидимся. Ясно?

– Разумеется. Кстати, не хотите немного рассказать о себе? – спросил он, но, увидев её непроницаемое лицо, быстро добавил: – Не обязательно называть имя или место службы, а хотя бы…

– Если вы узнаете, кто я, мне придётся почти сразу же отправить вас в акульи желудки. Я сказала «почти сразу», потому что сперва вам придётся познакомиться с акульими зубами. А ведь этого не хочется никому из нас.

– И никто из нас этого делать не собирается.

– Прекрасно. Вернёмся к вашему богозаклинанию, – она жестом подозвала телохранителя.

Дрюн мигом поставил перед контрабандистом две небольших шкатулки и открыл их. Первая была заполнена неровными осколками нефрита и шариками опиума. Во второй лежали лорнские металлические пластины и дральские лакированные дощечки, нашпигованные магическими формулами чёрного рынка.

Мужчина переворошил нефрит, потом положил ладонь на сталь и дерево. Видимо, он чувствовал магические тексты. Только чарослов с синестезией был способен на подобное. Кто же он? Волшебник-одиночка? А может, пиромант?

– Отлично, – контрабандист вновь потянулся за своим гримуаром.

– Заклинание с вашей головы, – холодно напомнила Леандра.

– Они совершенно идентичны, вплоть до последнего завитка рун.

Она отрицательно качнула головой.

– Да как я вам его продам-то? Его же нельзя снять.

– Мой телохранитель вам поможет.

Контрабандист покосился на лицо Дрюна. Точнее, на лицо юного Дрюнарсона: смуглая кожа, орлиный нос, густые кудри и редкая бородка. Одет он был теперь в чёрный лангот и чешуйчатый доспех, оставлявший напоказ четыре его мускулистые ручищи. В общем, юная иксонская божественная совокупность до кончиков ногтей.

– Ладно, – мужчина обернулся к Леандре. – Однако прежде чем расстаться с повязкой, должен признаться в маскараде. Я не человек Лотоса.

– Вы поразили меня до глубины души, – невозмутимо ответила Леандра и подалась вперёд. – Что чувствует большинство ваших будущих «я» через час?

– Одни довольны, другие… взволнованы, некоторые даже слишком.

– Ну, вам ещё предстоит провезти свою оплату контрабандой в город или хотя бы вывезти из залива.

Помедлив, мужчина снял повязку. На его лбу багровели строчки. Леандра плоховато знала алый язык, но в наследство от матери ей досталась способность различать божественный текст.

Потом она заметила, что волосы контрабандиста заплетены в серебристые дреды.

– Вы – триллинонец, – сказала она.

Мужчина выглядел до боли знакомым. Они прежде встречались? Нет, это невозможно. И всё же… Ощущение не отпускало.

Дрюн возложил обе верхние руки на затылок контрабандиста. Сияющие письмена отклеились ото лба. Держа строчки на весу, точно ожерелье, Дрюн подошёл к Леандре. Та сняла платок. Нижние руки Дрюна уже лежали на её плечах, правые он поднёс к ушам Леандры. Алый промельк – и… Она ничего не почувствовала.

– А это богозаклинание… – начала, было, она и запнулась.

Что такое?

Совершенно неземное ощущение. Вокруг неё, не задевая саму Леандру, двигались потоки эмоций. Она чувствовала их лишь отчасти, словно наблюдала сентиментальную пьесу в театре теней или слушала трогательную балладу. Но это сочувствие было вызвано не игрой актёров или стихами, а бесконечным разнообразием её собственного будущего. Там было множество всевозможных Леандр. Или множество множеств? Не сосчитать.

Большинство их переживало те или иные оттенки её нынешней тревоги, но некоторые выказывали странные эмоции, сменявшиеся слишком быстро, чтобы их можно было понять. Сосредоточиться на одном из этих невероятных будущих было всё равно что пытаться рукой поймать ящерицу за намазанный маслом хвост. И всё же, всё же… Ум Леандры не мог устоять от погони за ящерицей.

Дрюн вернулся к контрабандисту, извлёк из гримуара цепочку рубиновых строчек и «обвязал» вокруг его головы.

Прикрыв глаза, Леандра сконцентрировалась на своих манящих будущих. Те пытались ускользать, однако она успела ощутить в одном из них неприкрытый восторг. Через час. Может, ей удастся узнать личность контрабандиста? Или то, как он потрошит божества? Волнение росло.

С утроенной силой она кинулась вдогонку за этим великолепным будущим, но оно мигом затерялось в океане банальных возможностей.

Значит, требовалось что-то ещё.

Леандра приоткрыла веки. Дрюн поправлял богозаклинание на башке контрабандиста. Ни тот, ни другой не обращали на Леандру внимания.

Её происхождение позволяло отрешиться от своего недуга и тем самым временно обрести беглость в магическом языке, которого в этот момент касалась. В таком состоянии она прекрасно понимала и ломала любой магический текст. По сути, становилась универсальным чароломом.

Воспользуйся она сейчас своим даром, и богозаклинание изменится. А это, несомненно, приведёт к конфликту божественных составляющих её тела, унаследованных от матери, с человеческими, унаследованными от отца. Болезнь обострится, и последствия будут ужасны. И всё же, если ей удастся схватить за хвост своё блистательное будущее, награда оправдает риск.

По океану будущих прокатилась волна изменений, постепенно трепет охватил его целиком. Одни Леандры продолжали переживать триумф, другие впали в ужас. Новое будущее становилось всё более и более вероятным, и чем больше она думала о нём, тем неуклонно крепла вероятность.

Леандра поднесла руку ко лбу и выпустила на свободу свой недуг. Вскоре начнётся ломота в суставах, нос и щёки покроются сыпью. Не исключено, приступ окажется сильным и будет сопровождаться частым мочеиспусканием, а лицо и руки распухнут. Даст Бог Богов, вспышка не будет столь сильна, чтобы заставить её восприятие расшириться. Но сейчас, когда боль ещё не пришла, Леандра выкинула из головы дурные мысли, и её разум слился с богозаклинанием.

На какое-то мгновение она сделалась прародительницей текста: мелкой, но довольно древней триллинонской богиней искусств, красоты и танца. Обнищавшие жрецы за тридцать золотых продали её ковчег контрабандистам. Те посадили богиню в текстовую клетку, после чего взломали ей голову, чтобы вытащить из разума живой язык. При этом её вопли оглушили двоих из них.

В следующий миг Леандра вернулась в себя. Руки мелко дрожали при воспоминании о том, что сотворили сообщники контрабандиста.

Ни тот, ни Дрюн по-прежнему не замечали, что происходит с Леандрой. Наверняка побочный эффект её нынешнего состояния. Когда недуг обострялся, окружающие начинали лучше понимать магический текст, с которым она работала. К счастью, проникновение в алый язык заставило этих двоих углубиться в строчки на лбу контрабандиста.

Ей захотелось подробнее узнать и то, как родилось заклинание на её голове. Имперский чарослов отредактировал текст таким образом, чтобы он проецировал человеческий разум на час вперёд. Вот только во время приступа Леандра сама становилась скорее текстом, нежели человеком.

Осторожно изменила одно слово в первом предложении богозаклинания, увеличив время своего восприятия будущего в двадцать четыре раза. Никто из смертных, даже её знаменитый папочка, не способен был взломать такое заклинание.

Прежде Леандра возгордилась бы подобным достижением, но сейчас она не почувствовала ничего, кроме ошеломления от своих новых будущих. Если и в одном часе их было превеликое множество, то в сутках это неисчислимое число нужно было умножить на миллион, на сто миллионов.

Она качнулась, силясь не свихнуться в этом калейдоскопическом вихре Леандр. Её смешанный разум постоянно норовил впасть в опасное расширение восприятия, однако такой опасности, как сегодня, Леандра не подвергалась ещё ни разу. Теперь лишь одно хранило её от сумасшествия. Единственное удерживало от того, чтобы обеими руками, будто спьяну, не вцепиться в стол.

Почти треть будущих «я» терзалась раскаянием. Пусть само чувство было до сих пор ей незнакомо, она распознала ужасные эмоции, охватывающие того, кто убил близкого друга, родственника или любимого.

Другая треть «я» испытывала тревогу того, кто бежал от опасности и страдал от всепоглощающей вины за смерть всех, кого любит.

Последняя же треть Леандр не чувствовала ничего. Вообще ничего. А не чувствовали они потому, что были мертвы.

Связанный с богозаклинанием разум, лихорадочно изучив будущее, проанализировал подтекст эмоций и выдал персональное пророчество: в течение следующих суток она будет поставлена перед выбором – умереть самой или убить кого-то любимого; если же она попытается сбежать, как-то обойти пророчество, погибнут все, кто ей дорог.

Леандра вновь переписала заклинание так, чтобы заглядывать только на один час вперёд. Калейдоскоп «я» уменьшился, ослабив напор, толкающий в безумие. Дыхание успокоилось, пульс замедлился. Следовало срочно возвращаться в Шандралу и разобраться с таинственным будущим убийством.

Она поёжилась, припомнив эмоции женщин, которыми ей предстояло стать. И сбежать нельзя, не поставив под удар близких. Обходных путей нет. Итак, в течение ближайшего дня ей предстояло убить кого-то, кого она любит, или умереть.

Леандра подняла взгляд на Дрюна. Он с любопытством посмотрел на неё красивыми карими глазами.

Оставался последний вопрос.

Кого?

Глава 2

 Сделать закладку на этом месте книги

Пробудившись от ночного кошмара, Никодимус растерянно моргнул, глядя на самого себя. Вернее, на своего двойника.

Двойник, такой же заспанный, таращился на него.

Они лежали в тёмной палатке. Вокруг была влажная ночь. Снаружи гудели тропические насекомые и журчала река.

Никодимус не мог понять, где он и что с ним. Мужчина напротив был им самим: длинные вороные волосы, оливковая кожа, грудь и руки, покрытые индиговыми татуировками, одет в такой же белый лангот. От Никодимуса его отличала только бледная серебристая аура.

Когда иксонские божества разжигали свои ауры, их нельзя было ни притушить, ни изменить; этому препятствовала сама структура богозаклинания. Ауру разжигали не все боги. Но если уж они на это решались, она однозначно указывала на их божественную суть. Очень полезно на архипелаге, кишащем божками и самозванцами. Аура обычно сияла соразмерно силе божества. Судя по тусклому свету от никодимусова двойника, этот божок был на грани распада.

Может, Никодимус ещё не проснулся? Ему снился кошмар… Но что именно? Тесная тюрьма, слепящий свет. Младенец с лицом взрослой женщины, цепи, вода, подбирающаяся к коленям. У него выпал зуб. И… и… было ещё что-то, пугающее и сладостное, с привкусом неумолимости. Никодимус ушёл в воспоминания…

– Ты не сможешь, – произнёс низкий голос, его собственный голос. – Тебе снилась смерть. Дальше тебе не проникнуть.

– Что-что? – хрипло спросил Никодимус.

– Ты не сможешь вспомнить свой сон, – пояснил двойник.

Жужжание насекомых сделалось громче, отчётливее. Вот завела свою скрипучую песенку лягушка.

– Сны погружают нас в сонную амнезию, заставляющую забывать самих себя и наш мир, – рассеянно и монотонно зашептал двойник. – Они снимают нас с якоря, и мы уплываем прочь, навстречу чудесам, навстречу ужасам. Когда мы просыпаемся, амнезия истаивает, забирая сон с собой. И мы забываем его, точно так же, как перед тем забывали себя. Можно броситься вдогонку, пытаясь поймать свой сон, но тот безбрежен и текуч. На нашу долю остаются лишь крохи, подобные ракушкам и колючим морским созданиям, остающимся на берегу после отлива. Но нам не ускользнуть ото сна. Безбрежному океану не уместиться в морском ложе. Мы просыпаемся самими собой в сухом доке, привязанные к конечному миру.

Никодимус сел, чувствуя себя пьяным.

– Это уже случалось прежде, – продолжил двойник. – Мы расщ


убрать рекламу


епляемся во сне, но потом ты всё забываешь.

Никодимусу оставалось только глупо моргать.

– Здесь, – двойник положил ладонь на его плечо.

Прикосновение, лёгкое точно зола, вызвало вспышку воспоминаний. И Никодимус попытался постичь себя.

Кажется, он… незаконнорождённое дитя мелкого остроземского аристократа. Его способность к чарословию была похищена демоном Тайфоном и помещена в Изумруд Арахеста… Нет-нет…

Он – юный ученик волшебника в Звёздной академии, страдающий недугом, именуемым какографией, и портящий каждое заклинание, которого касается. Ещё там было чудовище, убивающее мальчиков, поражённых подобной же болезнью. А может, он был Альционом, героем пророчества, призванным отразить Разобщение. И… Нет, это всё в невозвратном прошлом.

Наверное, он – беглый чарослов, скрывающийся в Авиле и с помощью накожной магии ведущий партизанскую войну с демоном Тайфоном. И, скорее всего, не он, а его сводная сестра, Вивиан, является Альционом. А он же – Буревестник, сторонник демонов. Но… теперь-то он куда старше. Теперь уже никому не известно, кто из них Альцион, Никодимус или Вивиан. По крайней мере, доподлинно…

И тут Никодимус вспомнил, что ему за шестьдесят – средний возраст для чарослова. Его жену зовут Франческой, а дочь – Леандрой.

Тридцать лет назад он с Франческой одолел Тайфона, но дракон, Саванный Скиталец, успел перебраться за океан. Они ждали начала войны Разобщения, но десятилетие шло за десятилетием, а демоны так и не объявились. Интересно, почему?

Вивиан объединила Триллинон, Вердант и Остроземье, создав Вторую Новосолнечную Империю. С помощью изумруда Арахеста она сотворила метазаклинания, делающие магический язык более последовательным и логичным. В итоге имперские чарословы стали сильнее, а имперские божества ослабели. Расцвет изобретательства и промышленности с пугающей быстротой увеличивал мощь Империи. Но метазаклинания Вивиан, препятствующие появлению ошибок в праязыке, уменьшили видовое разнообразие животных и растений, что вылилось в неурожаи и недороды.

Драл, Лорн и Иксос объединились в Лигу Звездопада, Никодимус стал их предводителем, их собственным Альционом. Какография мешала ему писать заклинания, зато улучшила способность составлять и использовать метазаклинания, которые, по существу, были метапроклятиями: под их действием магический язык делался творчески беспорядочным, хаотичным, интуитивным. Так что божества на землях Лиги благоденствовали, и их сила уравнивала мощь Лиги с мощью Империи. Но чем больше богов, тем больше и неодемонов. Потому-то семье Никодимуса пришлось стать хранителями Лиги, охотясь, перевербовывая или уничтожая зловредных тварей.

От попытки разобраться в происходящем у Никодимуса разболелась голова.

– По-моему, – произнёс он, – я прибыл в Шандралу двадцать дней назад. Тогда-то я и использовал метазаклинание, да?

Двойник кивнул.

– И с тех пор веду охотничью партию вдоль реки Матрунда по следам неодемона, ускользнувшего от Леандры?

Ещё один кивок.

– Вы преследуете неодемона по прозвищу Речной Вор. Отсюда всё это, – двойник обвёл рукой палатку.

До Никодимуса начало доходить. Где бы он не применил своё метазаклинание, новые божества тотчас воплощались, откликаясь на молитвы.

– То есть после того метазаклинания кто-то из иксонцев тайком принялся мне молиться?

– Вообще-то, не тебе, а мне, – поправил двойник, разглядывая свои руки. – Требовалось достаточное количество иксонцев, чтобы их молитв хватило для моего воплощения в виде того, кто может тебя оберечь и тебе помочь. Молящиеся обращались в мыслях к тебе, вот ты и стал моим прототипом. Поэтому я…

– Бог какографии, если ты взял мой отличительный признак, – закончил за двойника Никодимус. – То есть ты покровительствуешь ошибкам правописания?

– Посмотри мне в глаза, – двойник положил руку на плечо Никодимуса.

Бог откинул покрывало со своих ног. Тусклый малиновый свет, словно от угасающих углей, заполнил палатку. Там, где должны были находиться ступни, клубились алые письмена. Недужные предложения корчились, свивались кольцами, выпирая на коже бога уродливыми волдырями. Дефективный язык полз вверх, к коленям.

– Я – текст какографа. Я – воплощение собственного распада.

За последние тридцать лет жизни самого Никодимуса и его жены с дочерью часто зависели от способности быстрого понимания новых божеств: кто они, что собой представляют и чему покровительствуют. Никодимус сделался большим знатоком божественной таксономии. Вот и теперь он сразу распознал в двойнике одну из редчайших разновидностей. Самую бесполезную и жалкую. В сердце Никодимуса разлилась пустота.

– Сколько тебе осталось?

Умирающий бог отвернулся.

– Может, мы сумеем спасти тебя, включив в божественную совокупность? Например, подсадим к богу целительства?

– У нас взаимоисключающие потребности, – покачал головой двойник. – Конфликт между ними разрушит наши воплощения.

– Когда ты воплощался последний раз?

– Полтора года назад, в Нагорье, сразу после того, как вы с Франческой прибили ликантропского неодемона. После моего распада твои воспоминания станут чётче, – двойник грустно улыбнулся. – Это было… незабываемое событие.

Никодимус коснулся собственного бедра, и в памяти что-то зашевелилось.

– Сейчас я даже не могу вспомнить, что было хуже, когти волчьего божка, которого я обманом заставил себя атаковать, или выволочка, которую мне потом устроила Фран.

– Выволочка. Куда там тем когтям. Я слышал только половину её тирад, и то задавался вопросом, не разрыдаешься ли ты. И как только ты живёшь такой?

Никодимус хмыкнул.

– Ну, на мой взгляд, твоя жизнь вызывает уныние куда больше моей.

– Я, может, и умирающий бог, вечно обречённый на циклическую реинкарнацию и агонию смерти, но и то сомневаюсь, что вынес бы муку, которую вы считаете естественным состоянием.

– Ты говоришь о человеческом осознании своей смертности?

– Я говорю о семейных отношениях.

Никодимус фыркнул, и его двойник лукаво улыбнулся.

– Неужели издёвки над смертными делают твою собственную участь терпимее?

– Слегка, – улыбка двойника поблёкла. – Особенно после долгой тренировки в подобного рода глупостях.

Келоидный рубец на спине начал зудеть. Никодимус попытался дотянуться и почесать. Рубец появился в тот день, когда Тайфон, использовав изумруд Арахеста, украл его способность к чарописи. Шрам и изумруд сохранили связь. Сейчас изумрудом владела Вивиан, и Никодимусу пришлось вытатуировать вокруг шрама сеть заклинаний, чтобы пресечь эту связь. Он совершенно не помнил, зачем отдал изумруд сестре.

Никодимус подумал о своих метазаклинаниях, о государствах Лиги, богатых на божества и культы. Оставь он самоцвет себе, его магическая грамматика была бы безупречной, избавляя его от ошибок, а следовательно, и от творчества, потребного для составления метазаклинаний.

Эта мысль всколыхнула память о последней встрече с сестрой в Авиле и об их холодном прощании.

Умирающий бог вздрогнул. Никодимус вернулся в настоящее и увидел, как его двойник вытаскивает изо рта выпавший коренной зуб, тут же превратившийся в обрывки предложений. Аура бога тускнела, он сказал:

– Я реинкарнировал через день, после того как ты произнёс метазаклинание. Пока мы делили одно тело, наши мысли были общими. Но когда ты спал, у меня родилось несколько собственных идей. Я пришёл к выводу, что божества – это сны смертных. За миг до пробуждения трудно понять, кто более реален, сон или сновидец. Зато после… – он умолк, поднял руку и поморщился, когда кожа двух пальцев истаяла в корявых малиновых строчках.

– Чем были бы смертные без снов?

– Хороший вопрос, – одобрил умирающий бог. – Вскоре одна империя может получить на него ответ. Впрочем, сейчас не время рассуждать о политике. Я не планировал распадаться этой ночью, надеялся протянуть ещё несколько дней, однако я сделал два открытия, о которых ты должен знать. Первое касается Речного Вора, неодемона, за которым вы охотитесь. Пока мы тут беседуем, демонопоклонники грабят вашу вторую лодку.

Ругнувшись, Никодимус кинулся к выходу из палатки.

– Погоди, – окликнул его умирающий бог, чьи руки уже исчезли. – Поскольку я твой покровитель, то обязан сообщить тебе… С Леандрой что-то не так.

– Что именно? – Сердце Никодимуса ёкнуло.

– Она изменилась. Вроде бы вошла в контакт с божеством… его истинная природа мне неизвестна, но когда я пробую разведать больше, наталкиваюсь на одну-единственную её мысль, вернее сказать, могучую веру.

– И?

– Тебе это не понравится.

– Мне уже не нравится.

Двойник медленно лёг на спину. Его талия расплылась в колышущуюся красную опухоль.

– Меньше часа назад Леандра была совершенно убеждена, что… – Лицо бога перекосилось от боли, блёклая серебряная аура мигнула.

Никодимус понял, что происходит. Новые божества воплощались тогда, когда появлялось достаточное количество людей, молящихся о решении какой-либо проблемы. Ответом на их чаяния являлось то, что называлось ипостасью божества. Её реализация позволяла магическому тексту молитвы стекать по каменному ковчегу к божеству.

Одним из атрибутов умирающего бога была помощь Никодимусу. Рассказав о Леандре, он помог ему, тем самым его тело получило молитвенный текст из ковчегов, разбросанных по всему архипелагу. В то же время другим атрибутом бога было стремление к преумножению количества ошибок в магических текстах. Всплеск текстовой мощи принуждал его какографировать самого себя.

– Так что случилось с Леандрой? – спросил Никодимус.

– Леандра верит… – бог дышал тяжело и прерывисто, – верит, что завтра… завтра она попытается… убить свою мать.

Проговорив это, бог расползся лужей тьмы.

– Проклятье! – зарычал Никодимус. – Опять!

Глава 3

 Сделать закладку на этом месте книги

Как можно расследовать ещё не совершённое убийство? И что делать следователю, который вот-вот станет убийцей? Эти вопросы мучили Леандру всю дорогу до острова, прозванного Скважиной.

Плавание по восточным водам залива Стоячих островов требовало недюжинного мастерства. Высокие, тесно стоящие острова затмевали горизонт, скрывали путеводные звёзды. Только местные могли без опаски плавать по этому каменному лабиринту, а дорогу к Скважине Леандра доверяла лишь лучшим своим капитанам.

Теперь, на участке открытой воды в милю длиной, катамаран мог развить приличную скорость, но вскоре матросам придётся зарифить паруса и взяться за вёсла.

Со своего обычного места на центральной палубе Леандра наблюдала за лунной дорожкой, плескавшейся внизу. Из глубокой задумчивости её то и дело вырывал очередной приступ болезни, которую она пробудила, взламывая богозаклинание контрабандиста. Началось с тупой боли в животе. Затем заломило пальцы и запястья. Это ей ещё повезло, что обошлось без сыпи и частых позывов к мочеиспусканию, иначе не избежать бы приёма гидромантского гормона стресса, который не позволял телу покушаться на текстуальные аспекты её существа.

А самое главное, что божественные стороны разума не расширили её восприятие. Это грозило не только потерей рассудка, но и утратой способности дышать. Леандра умоляла своё тело о незаслуженном милосердии. Если божественная и человеческая части её натуры ещё чуть-чуть воздержатся от поединка, можно будет считать, что она легко отделалась.

Затем Леандра поняла, что с богозаклинанием на голове, заранее знала, какими озабоченными, больными, усталыми и раздражёнными будут большинство её «я» через час. «Гори оно всё синим пламенем», – буркнула она себе под нос и глубоко задумалась о пророчестве.

Сомнений, как и прежде, не было. Попытка сбежать грозила скорой смертью всем её близким. В противном случае у Леандры появлялся выбор между собственной смертью и убийством. Вновь заглянуть в отдалённое будущее, взломав богозаклинание, нельзя: множество вероятных собственных «я» неминуемо сведёт её с ума.

Оставалось только расследовать убийство. Итак, кого и почему она могла бы убить? Леандра погладила тонкий кожаный кошель, подвешенный к талии. Иголок и яда, хранившихся в нём, было довольно, чтобы убить кого угодно без шума и грязи.

Всё же когда придёт время, убьёт ли она близкого человека или себя? Трудно сказать. На кону окажется слишком многое, а твёрдости ей было не занимать. В конце концов, её тело пытается убить Леандру уже тридцать три года. Может статься, она решит его опередить. Просто из вредности. Она усмехнулась.

Леандра поймала себя на том, что впадает в мелодраматизм. Дурная привычка. А ведь она не позволяет себе дурных привычек, лишь страсти, поэтому… пора сосредоточиться на расследовании.

Но, ради Бога Богов, как, как?

Будучи хранительницей Иксоса, Леандра расследовала десятки убийств, предположительно совершённых неодемонами и их приспешниками. Своего рода семейное ремесло, которому её в своё время обучили родители.

В большинстве расследований Леандра находила виновное божество, перевербовывала его или уничтожала. Некоторые убийства остались нераскрытыми. Она умела осматривать трупы, находить улики, допрашивать свидетелей. Сейчас трупа пока не было, а свидетелей и улик вообще не будет, уж об этом-то она позаботится.

Однако в сравнении с предыдущими расследованиями напрашивалась одна аналогия. Вместо того, чтобы искать подозреваемых, надлежало искать жертву. И Леандра, продолжая разглядывать лунную дорожку, убегающую под центральную палубу катамарана, начала составлять список тех, кого любила.

Много времени это не заняло.

Во-первых, следовало принимать во внимание только тех, чьё убийство способно вызвать у неё крайнее сожаление, которое она почувствовала с помощью пророческого заклинания. Во-вторых, особенной любовью к людям она не отличалась.

Осознание этого заставило Леандру ухмыльнуться тёмной воде и, раз уж на то пошло, вселенскому идиотизму.

Итак, список любимых. Первым, разумеется, шёл её прославленный папочка, лорд Никодимус Марка, Хранитель Лорна и, в зависимости от того, кого бы вы об этом спросили, – истинный Альцион или бесноватый Буревестник. Предположим, он обнаруживает то, что она скрывает, вот вам и мотив для убийства. С другой стороны, Леандра была уверена, что все её секреты останутся при ней. А если даже Никодимус и проведает о них, вряд ли его реакция потребует столь жестокого ответа.

Второй была её мать-драконица, магистра Франческа де Вега, Целительница ордена клириков и Хранительница Драла. И, если то, что сокрыто в сердце Леандры, когда-нибудь вскроется, мать – одна из наиболее вероятных жертв.

Леандра погрузилась в неприятные воспоминания о событиях четырнадцатилетней давности. Война Золотого Меча поставила Империю и Лигу на грань полномасштабного истребления. В те времена Леандра с матерью жили в Порте Милосердия. А потом… смотреть на то, во что превращаются зубы твоей матери… Лишь по чистой случайности мать с дочерью не укокошили тогда друг друга. Леандра думала о материнских зубах, безуспешно пытаясь отгородиться от этого зрелища.

И с несказанным облегчением вспомнила, что мать находится на юге. Два месяца назад Леандре пришло сообщение из Драла, что Франческа и её соратники отправились в Варт. Пожалуй, далековато для убийства.

Странно. Час назад она через богозаклинание ощутила, что некоторые из её будущих «я» испытывают облегчение. Чувствовать эмоции прежде, чем их переживать, было всё равно что слышать эхо прежде крика.

Леандра посмотрела на острова. Выступавший над водой известняк выветрился в столбы, на которых балансировали скалистые монолиты. На вершине самого крупного виднелись поросшие тропической растительностью развалины, так, стены да кучи камней. Всё, что осталось от древнего лотосского города Сукрапора, разрушенного в давней войне с божествами морского народа.

Мысли Леандры вернулись к потенциальным жертвам. Можно было бы добавить в список ещё несколько человек, но, положа руку на сердце, ни один из них, что называется, не тянул. Скажем, её бывшая старушка-нянька. Или Таддеус, адепт Облачного культа и её прошлый любовник. От тех чувств мало что осталось. Напротив, Леандра наскоро помолилась о том, что если уж убийства не избежать, пусть это будет именно Таддеус.

Она вновь ухмыльнулась тёмной воде и, раз уж на то пошло, вселенскому идиотизму.

В голову ей пришла новая мысль. Она перебирает тех, кто находится в Шандралу, но ведь каждую ночь в порту бросают якорь корабли из всех шести человеческих государств.

– Позовите сюда капитана Холокаи, – приказала она.

Лейтенант Пелеки, стоявший у мачты, передал её слова матросам, а те, по цепочке, дальше. Минуту спустя появился Холокаи.

Капитан имел добрых шесть с половиной футов роста, приятные, чуть угловатые черты, чисто выбритые лицо и череп. Прежде всего в глаза бросалась светлая кожа лица и груди, совершенно не тронутых загаром, тогда как конечности и спина были тёмными, почти серыми.

Одет Холокаи был в ярко-красный лангот с узором в виде белого папоротника, повязанный на манер морского народа. В правой руке он держал леймако – традиционное весло, край которого был утыкан зубами акулы мако. Морской народ доверял его только великим воинам и вождям. В руках же Холокои леймако обретал весьма необычные свойства.

Холокаи приветствовал Леандру непринуждённой улыбкой, однако тёмные глаза выдавали его тревогу. Он знал, что на встрече с контрабандистом произошло что-то странное.

Леандра почувствовала, что в присутствии капитана кулак эмоций, пророчески посетивших её час назад, разжимается. Опять это эмоциональное эхо-прежде-крика.

Глядя на Холокаи, Леандра поняла, что если быть до конца честной, надо бы добавить в список потенциальных жертв ещё одно имя.

– Капитан, я должна задать тебе необычный вопрос. Подойди поближе.

Тот нахмурился, но просьбу исполнил. На катамаране трудно было уединиться. Чуткие уши матросов улавливали едва ли не каждое слово. И просьба подойти поближе обязательно вызовет шепотки среди команды. Паршиво, конечно, но ничего не попишешь.

– Мой старый друг… – начала, было, Леандра и осеклась.

О чём следует спрашивать у того, кого вскоре можешь убить?

– Да пошло оно всё, – пробормотала она себе под нос и продолжила. – Можешь ли ты придумать причину, по которой я убью тебя завтра на рассвете?

Холокаи фыркнул.

– Ну ты даёшь, Леа, – сказал он с рокочущим акцентом жителя Внутренних островов. – Может, лучше подумаешь о причине, по которой тебе не захочется меня убивать? Скажем, если нынешней ночью…

– Кай, я серьёзно. Из пророческого заклинания того контрабандиста я узнала, что завтра утром буду поставлена перед выбором: убить кого-то, кому я доверяю… – она решила не употреблять слово «люблю» в его присутствии, – или умереть самой. Так почему бы я могла решить убить тебя завтра утром?

– То есть ты не шутишь, – улыбка Холокаи увяла.

– Нет.

– А если тебе убежать…

– Не получится. Ни одного обходного манёвра. Если его можно было обойти, просто упившись в дымину, это было бы дерьмовое пророчество. И, предвосхищая твой следующий вопрос, я больше не могу заглянуть в будущее дальше чем на час, иначе тут же свихнусь. Послушай, Кай, – Леандра попыталась по возможности смягчить тон, – грядёт какое-то потрясение. Прошу, ответь, зачем мне тебя убивать?

Холокаи нервно оглянулся, проверяя, не подслушивает ли лейтенант.

– Незачем совершенно, Леа. Если только ты не передумаешь насчёт… – он слегка покраснел. – Ну, ты знаешь моё обязательство дать сына народу острова.

– Нет, не передумаю. Нам обоим прекрасно известно, что моя болезнь не позволяет тебе помочь. Наш уговор остаётся в силе. А что, есть причина, по которой я могу передумать?

– Увы, Леа, – его взгляд скользил по её лицу. – Увы.

Она нахмурилась. Кажется, капитана одолело чувство вины? Или любой на его месте занервничал бы, услышав подобный вопрос?

– Кай, так ты ничего не хочешь мне сказать?

– Нет… Леа.

Она выжидательно молчала. По её опыту, это был лучший способ добиться признания. Капитан какое-то время продолжал таращиться на неё, на его белых щеках разгорался румянец.

– Я тебя чем-нибудь обидела? – спокойно поинтересовалась она.

– Нет! Нет-нет, – быстро проговорил он.

Будь сейчас день, его физиономия походила бы на алые цветы гибискуса. И Леандра сжалилась. Громко, чтобы услышал отирающийся поблизости лейтенант, она спросила:

– Сколько времени тебе понадобится, чтобы разыскать все корабли, пришедшие в залив? Включая те, которые прибудут к нам завтра утром? Мне нужно знать, стоит ли ожидать чужаков в Шандралу.

– Для полной уверенности надо бы покрыть миль сто или около того. В принципе, хватит и шестидесяти. В последнее время мои силы возросли, так что… – его взгляд затуманился, капитан принялся в уме прикидывать ветра и приливы. – В общем, с учётом всех обстоятельств, мы получим довольно точное представление о том, кто завтра бросит якорь в порту. Дай мне часов пять-шесть, и всё будет сделано.

– Твоя быстрота, как всегда, впечатляет.

– Может быть, немного позже мне удастся впечатлить тебя чем-то иным, нежели быстротой, а? – заговорщицки проговорил он.

Леандра прищурилась.

– Ты сперва с делом закончи.

– Леа, слушай, кое-что не даёт мне покоя.

– Что именно?

– Я не собирался ничего тебе говорить, но раз уж у нас выдалась ночь откровений, то, возможно, найдётся место и этой странности.

Леандра постучала указательными пальцами друг о друга. Жест, означавший у морского народа: «Давай, не тяни».

– Мне показалось, я видел, как что-то пролетело между островами.

– Пролетело?

– Звучит дико, да? – он поскрёб подбородок. – Я предположил, что это пеликан, но для пеликана летун был великоват и слишком быстр. Впрочем, я вообще не уверен, что что-то видел. Может, нервишки пошаливают? Ну, ты меня понимаешь.

Помрачнев, Леандра взглянула на острова, торчавшие прямо по курсу. Скалы при луне, буйная растительность, и ничего больше.

– Уверен, что по пути к Скважине нас не преследовал чей-то корабль? Сейчас это было бы на редкость некстати.

– Уверен.

– Хорошо. Прежде чем займёшься прибывающими кораблями, убедись, что за нами никто не следит.

Капитан потупился.

– Леа, ты не втянула нас в неприятности?

– Нет.

– И насколько всё плохо?

– Я же сказала, нет никаких неприятностей.

– Так же паршиво, как было в тот раз, когда слоновий бог наёмников превратился в неодемона?

– Да разве то была неприятность?

– Мы ушли из лагеря живыми только потому, что его лейтенант свихнулся, но потом они всё-таки подкараулили меня на берегу.

– Ты оправился от ушиба копчика на следующий же день, – Леандра возвела очи горе.

– Значит, на нас надвигается гроза? И насколько черны тучи? Всё будет как с медузой-неодемоном или тем комариным божком?

Леандра подавила дрожь.

– Мы вышли из всех передряг живыми, – сказала она, не став упоминать о том, что кое-кому из их отряда повезло меньше. – Не дёргайся, Кай. Давай я сама со всем разберусь, а? У нас нет никаких проблем и не будет, если ты продолжишь исполнять мои приказы.

Он впился взглядом ей в лицо и вдруг отвернулся.

– Эй, Пелеки! Веди катамаран на Скважину, там мы и встретимся. Лови!

Холокаи перебросил лейтенанту свой леймако. Тот поймал зазубренное весло и кивнул:

– Есть, капитан.

Холокаи послал Леандре белозубую улыбку и спрыгнул с палубы, без единого всплеска войдя в тёмную воду.

Леандра смотрела вслед другу, прижимая ладонь к животу. Боль усилилась. Случалось, недуг так обострялся, что раздутыми вдвое суставами и распухшим лицом она напоминала лезущую из кадки квашню. Тогда приходилось принимать мерзкое на вкус снадобье, которое гидроманты творили с помощью водных рун. В результате соматическая часть её организма прекращала атаки на текстуальную, но побочные эффекты были ужасны. Леандра ненавидела своё тело, продолжающее бесконечную гражданскую войну.

Интересно, не прибьёт ли она когда-нибудь сама собственную человеческую половину? А что, вполне тянет на убийство любимого. К тому же её текстуальная половина при этом может и выжить. Улыбка сползла с лица. Леандре до судорог не хотелось становиться похожей на мать. Да и, во всяком случае, убить одну только человеческую половину вряд ли получится.

Мысли Леандры обратились к людям, которых она могла бы убить. Холокаи отправился на поиски прибывающих кораблей, а ей самой следует перебрать тех, кто только начал завоёвывать её сердце.

– Оп-па! – удивлённо воскликнула она, добавив в список ещё одно имя. – Лейтенант, вызовите ко мне Дрюна.

Лейтенант Пелеки передал приказ по эстафете, Леандра же принялась рассматривать белый полумесяц и его отражение в воде среди темных островов.

Когда ей исполнилось шесть, отец впервые привёз её из Лорна на Иксос. Первую ночь они провели в Шандралу. Глядя в небо над Плавучим Городом, маленькая Леандра спросила, как это вышло, что все три луны переплыли вместе с ними океан. Отец рассмеялся и объяснил, что луны находятся очень-очень высоко, поэтому их можно видеть отовсюду. Леандра ему не поверила.

– Моя госпожа, – послышался голос из-за спины.

Оказалось, Дрюн сменил личину, представ в виде светлокожей высокой мускулистой женщины. Воплощение богини победы Облачного культа. Прежде чем слиться с Дрюном, лотосским неодемоном рукопашной борьбы, и его аватарой Дрюнарсоном, победителем прошлогоднего турнира, она была известна под именем Ники. Троица взяла себе имя сильнейшего из них, хотя в этом воплощении появлялась нечасто.

В виде Ники Дрюн оставался в чёрном ланготе и чешуйчатой броне, в каких был на берегу. Однако это облачение облегало теперь стройные бёдра и маленькие грудки. Рук было четыре, но они стали определённо женскими. Большие глаза оттеняли длинные тёмные ресницы.

Формируя свою совокупность, Дрюн решил не возжигать ауру, выдававшую его божественное происхождение. Для идентификации четырёх рук вполне хватало, а аура могла выдать, когда требовалось действовать скрытно.

По обычаю облачнников, Дрюн стояла, склонив голову и прижав ладонь к сердцу. Леандра рассеянно подумала, что матросы Холокаи, а все они были из морского народа, должны считать Дрюн удобной спутницей: воплощая сразу три культуры, она тем самым помогала кораблю исполнять Тройственный Рескрипт, предписывавший, чтобы на всех официальных иксонских мероприятиях присутствовал хотя бы один представитель от всех трёх народов архипелага.

– Друг мой, – произнесла Леандра, тоже прижимая ладонь к сердцу, – не подойдёшь ли поближе?

Дрюн подошла, на её лице светилось искреннее любопытство.

– Сколько ты мне уже служишь? Год? – спросила Леандра.

– Чуть поменьше.

– И как тебе служба?

– Подходит.

– И тебя ничто не удручает?

Улыбка Дрюн не дрогнула.

– Мне бы хотелось чаще выходить на арену. Богине тоже нравится поклонение. В твоих глазах я – вторая после Холокаи. А хотелось бы стать первой. Принимая во внимание мои ипостаси, я склонна к соперничеству.

– Я ведь уже предупреждала тебя, чтобы ты не поддевала на крючок Холокаи.

– А я считала, тебе не по душе родительские каламбуры, – Дрюн продолжала улыбаться.

– Каламбуры?

– Поддевать Холокаи, учитывая… ну, то, другое его воплощение. Мне показалось, ты играешь словами.

– О, Создатель! Даже в мыслях не держала. Я всего лишь имела в виду, что не могу позволить соперничество между тобой и Холокаи.

– Тогда к чему все эти вопросы о службе?

– Ты – единственный известный мне неодемон, который обратился сам, – Леандра изучающе смотрела в лицо богине.

– А, ты про моё обращение! – просветлела та. – Да, нелегко было вламываться к тебе в спальню в таком виде. Ну, ты понимаешь.

– Полагаю, если бы это было легко, ты бы этого не сделала.

– Не сделала бы, – безмятежно согласилась богиня, подходя вплотную к Леандре.

Нижней рукой она взяла её за локоть и повела на левую сторону катамарана, откуда лучше было видно отражение белой луны. Колени Леандры сразу заныли от ходьбы, но стоять бок о бок с Дрюн было приятно. Как будто две старинных подруги.

Вдруг Леандра поняла, что её будущие «я» либо вообще ничего не чувствуют, либо испытывают какой-то эмоциональный сумбур. Она напряглась, раздумывая о том, что такого ужасного может случиться через час. Магическое нападение? Очередной приступ болезни, сопровождающийся расширением сознания до уровня сумасшествия? Или… Она расхохоталась.

– В чём дело, госпожа? – спросила Дрюн.

– Через час я буду спать и видеть сны. Я это чувствую. Странное ощущение.

Богиня нахмурилась, и Леандра продолжила уже серьёзнее:

– Мы говорили о подозрительной природе твоего обращения.

Дрюн хмыкнула.

– Оно кажется тебе подозрительным только потому, что, обнаружив меня в своей спальне, ты вынуждена была признать, что в твоём синем лорнском платье я смотрюсь куда лучше тебя.

– Нет, это платье смотрится лучше на тебе, – пробурчала Леандра, наслаждаясь шутливой беседой.

Неплохо всё-таки поговорить с другой женщиной, пусть даже Дрюн не всегда ею была.

– Расскажи, почему ты решила устроить собственное обращение? Ведь ты была превосходным неодемоном и могла успешно скрываться ещё много лет.

– Разве мы не договорились, что никогда не будем обсуждать прошлое? – всё с той же загадочной улыбкой спросила Дрюн.

– Твои преступления столь ужасны?

– Пусть это останется моим секретом.

Леандра рассмеялась.

– Если ты ответишь на один щекотливый вопрос, я позволю тебе больше времени проводить на арене


убрать рекламу


.

– Ты знаешь, я не могу противиться искушению.

– Почему мне может понадобиться убить тебя завтра утром?

– Может, ты обнаружишь, что и зелёное платье из Остроземья сидит на мне лучше?

Леандра усмехнулась краешком губ, потом взглянула на Дрюн в упор.

– О, так ты серьёзно?

– Да.

С кормы раздался приказ лейтенанта уменьшить парусность, а всем матросам приготовиться сесть на вёсла, чтобы грести к Скважине. Дрюн откашлялась.

– Ты говоришь так, словно тебе было ниспослано пророчество.

– Заслуга богозаклинания, купленного у контрабандиста.

– Не то чтобы я сомневаюсь, но… Это надёжное пророчество?

– Я унаследовала от матери способность постигать вероятности будущего. У меня нет её дара видеть ландшафт времени, но на то, чтобы судить о надёжности, моих возможностей хватает. Я предвижу, что завтра утром не смогу избежать выбора между убийством любимого существа и собственной смертью. Поэтому и искушаю тебя, богиня.

– Что же… – Дрюн кивнула. – Ты можешь на меня рассчитывать, если моя смерть хорошо послужит нашему делу. Скажем, меня можно распотрошить и добыть богозаклинание, вроде тех, что ты покупаешь у контрабандистов.

– Сильный ход, – мягко сказала Леандра. – А я-то вообразила, что допрашиваю тебя. Знаешь, для столь юного божества ты на редкость проницательна.

– Это те мальчишки юны, а Ника, она была здесь всегда. Как и почти всё, связанное с Облачным культом. Своё первое воплощение я обрела, когда Облачный народ был племенем мореходов, обитавшим на западном побережье Остроземья. У меня сохранились смутные воспоминания об остроземских ордах, вытеснивших нас в море. Мы скитались много десятилетий, прежде чем завоевали внешние острова вдали от людей Лотоса.

– Может, тебе прекратить усердную возню с мальчишками и записать кое-что из своих воспоминаний для потомков?

– В потомках нет славы. Это победа в бою порождает потомство, а не наоборот. А отвечая на твой вопрос, моя госпожа, я скажу, что убить меня ты бы могла для того, чтобы извлечь мой текст и, разобрав на главы, продать его, например, тому контрабандисту.

– Ты же знаешь, я общаюсь с контрабандистами только для того, чтобы накрыть их сеть, – Леандра упорно не отводила глаз.

– Госпожа, на две трети я – борец, – сказала Дрюн, и её рука сделалась толще и волосатее.

Леандра подняла взгляд. Перед ней было лицо Дрюнарсона: тёмные глаза, крепкий подбородок, покрытый юношеским пушком. Голос Дрюн зазвучал по-мужски басовито:

– Изучение запрещённых приёмов помогает их избегать, однако растёт и соблазн ими воспользоваться.

– Дрюн, ты считаешь меня настолько жестокой?

С мальчишеского лица Дрюна на неё смотрели глаза древней души:

– Большинство божественных совокупностей, которых я знаю, – неизменные сплавы существ. Мало кто может, подобно мне, менять личины собственных воплощений. Ты согласна?

Леандра кивнула.

– Когда слишком быстро превращаешься из мужчины в женщину, из старухи в юношу, то отчётливо замечаешь, как быстро меняются и все остальные. Сами они этого не понимают, ведь цвет их волос, кожи и то, что между ног, остаётся тем же самым. Сдаётся мне, что всякая душа, неважно, человеческая она или божественная, куда гибче, чем принято думать.

Леандра размышляла об услышанном, между тем поглядывая на корму. Нужно было следить, не объявится ли летун, виденный Холокаи меж Стоячих островов. Пока не было ничего, кроме глыб известняка. И она повернулась к божественной совокупности:

– То есть ты считаешь, что в определённых обстоятельствах, скажем, если твой распад принесёт пользу нашему делу, я легко пойду на жестокость?

Верхние руки легли ей на плечи, глаза посмотрели в глаза.

– Я знаю, что наше дело для тебя означает. Знаю, как ты страдала, – Дрюн запнулся. – А принимая в расчёт, насколько я сам в него верю, часть меня надеется, что ты сможешь стать холодной и расчётливой, если мой распад принесёт победу. Так что разреши, я верну тебе твой вопрос: сможешь ли ты стать достаточно жестокой?

Леандра постаралась, чтобы выражение её лица оставалось таким же пустым, как сердце. Она медленно кивнула.

– Думаю, да.

Глава 4

 Сделать закладку на этом месте книги

С метазаклинанием Никодимуса была только одна проблема: где бы он его не применял, сразу же отзывались верующие. Отзывались в буквальном смысле.

Если в государствах Лиги набиралось около пяти тысяч человек, молящихся о решении некой проблемы, они воплощали этим соответствующее божество. Ответами на молитвы становились божественные атрибуты, удовлетворение которых заставляло магический текст перемещаться от ковчега к божеству, даруя ему силу и удовольствие.

В итоге никодимусовы метазаклинания создали дисциплинированную армию, ведомую богинями войны, трудолюбивых ремесленников, которых обучали хитроумные божки-мастеровые, тучные пажити, охраняемые жизнерадостными, хотя и не очень трезвыми богами плодородия. С помощью пантеона богов, или «божественного толпища», как шутливо их называли, Лига сравнялась по мощи с Империей. Беда в том, что кое-какие человеческие молитвы, а следовательно, и некоторые боги, оказались зловредными. Быстрое размножение неодемонов стало проблемой.

Адски серьёзной проблемой.

Неодемонам было далеко до истинных демонов Древнего континента, тем не менее они во всей красе раскрывали тёмные глубины человеческих душ. После трёх десятилетий охоты за тварями Никодимус почти поверил, что глубины эти бездонны и неисчерпаемы.


Никодимус откинул полог и вышел наружу. Лагерь тонул в темноте: угли в кострах меж круглыми палатками давно истлели в пепел. С трёх сторон его окружали чёрные ночные джунгли, тянувшиеся к звёздным небесным рощам. С четвёртой лежала песчаная подкова речной бухты, где были пришвартованы пять барж. Между первой и третьей зияла пустота, напоминая дыру от выпавшего зуба.

Украденная баржа уже отплыла ярдов на шестьдесят по широкой, в милю, реке. Её тянули три чужих судёнышка: вёсельная лодка и два каноэ. На них мелькали человеческие или, по крайней мере, человекоподобные фигуры. Скорее всего, пираты, верующие в Речного Вора.

Никодимус застонал. Прибыв в Шандралу двадцать дней назад, он узнал, что дочь уже целый год не может изловить двух неодемонов: обезьянью богиню разбойников, грабящих караваны на юге и востоке от города, и водяного бога, прозванного Речным Вором, похищающего грузы купцов, плывущих по реке Матрунда на участке между Шандралу и Матрупором, древней столицей Лотоса.

Никто из купцов не замечал, что их ограбили. Лишь бросив якорь в Шандралу, они обнаруживали речные камни вместо ценных грузов. Торговцы пробовали ставить охранников, менять маршруты, нанимали богов торговли, однако Речного Вора это не останавливало. Всё более впадая в замешательство, Леандра дважды проводила расследование в Матрупоре, но не обнаружила ни малейшего намёка на то, как пиратскому божку удавалось достигать столь впечатляющих успехов.

Никодимус заподозрил, что кто-то из доверенных людей дочери ведёт двойную игру и сливает информацию Речному Вору. Поэтому он объявил Леандре и Святому Регенту Иксоса, что отправляется на охоту за обезяьнодемоном, а сам скрытно повёл несколько барж с лорнской сталью в верховья реки к Матрупору, надеясь, что Речной Вор примет его за купца и попытается ограбить.

Однако плавание прошло без происшествий. При содействии магистры Дории Кокалас, своей доверенной гидромантки, Никодимус доставил груз до столицы, продал там за умеренную цену и заполнил трюмы рисом, шёлком и нефритом. На случай, если Речного Вора привлекает чёрный рынок, Никодимус припрятал в каждой барже и контрабандный опиум.

Четыре дня назад они покинули Матрупор, постоянно ожидая ограбления. Прошлой ночью решив, что всё напрасно, Никодимус пошёл спать: они находились всего в дне пути от залива Стоячих островов. И вот чем всё обернулось: он стоял, отмахиваясь от комарья, и глядел вслед украденной барже.

Никодимус изучил речное течение и плещущие о берег волны. Вода выглядела спокойной, однако на песке неподвижно лежали тела двоих часовых. Отменное достижение для неодемона, учитывая, что оба были мастерами чарословия. Кем бы ни оказался этот Речной Вор, он явно принадлежал к разновидности, которую Никодимус прозвал «лукавыми божками».

Зловещий знак.

По большей части молодые неодемоны были туповаты. Их фантазии хватало лишь на то, чтобы дохнуть огнём на деревенскую ограду, нагнать приливную волну на купеческое судно, зачаровать кого-нибудь, спев песенку, вызывающую любовь, безумие или то и другое сразу, благо разница невелика. Короче, всё в таком роде.

Неодемон, действующий скрытно, был либо очень опытным, либо очень хитрым. В любом случае, опасным. Краткий, но цветистый список характеристик неодемонов, которые Никодимус считал более опасными, нежели «лукавость», включал: «количество молящихся, превышающее пять тысяч», «моровое или молниевое воплощение» и «действующие мне на нервы».

Хотя лукавые неодемоны были грозными противниками, их можно было превратить в могущественных союзников. Поэтому Никодимус хотел попытаться заполучить Речного Вора в свой пантеон.

Бросив последний взгляд на уплывающую баржу, он присел у соседней палатки и откинул полог. Но не успел открыть рот, как наружу выглянула страхолюдная физиономия: жёсткие белые волосы, нос-луковица и лошадиные зубы. Магистр Джон из Звёздной академии, в прошлом – друг детства Никодимуса, а теперь – его личный секретарь. Поморгав карими глазками-бусинками, верзила вытаращился на него.

– Нико, чего…

– Кто там с тобой? – перебил его Никодимус.

– Никто, просто Рори.

Рори Каладский был эмиссаром дральских друидов, идеально подходящим для скрытного проникновения. Однако в этой экспедиции Рори оказался соперником сэра Клода Де Фрала, нового эмиссара лорнских кузнецов. Предпочтение одного из них могло создать проблемы.

– А где сэр Клод?

– В следующей палатке, – захлопал глазами Джон.

– Хорошо. Буди Рори, только тихо.

Джон попятился внутрь. Никодимус приподнялся, чтобы опять увидеть реку. Ни баржа, ни её похитители не двигались. Если Речной Вор сбежал, Никодимус мог разве что поднять лагерь по тревоге и кинуться вдогонку. Шансы поймать прибрежного божка на ночной реке были исчезающе малы. Оставалось надеяться, что после удачной охоты Речной Вор вернётся за добавкой.

– Нико! – шёпотом окликнул из палатки Джон. – Нико, я не могу разбудить Рори.

– Мёртв?

– Вроде дышит. Он отдёргивает руки, когда я сжимаю ему кончики пальцев. Но есть что-то… – Джон зажал рот рукой. – Я стал как-то забавно думать. Словно в горячке или… вернулся в Звёздную академию.

– В Звёздную академию? – помрачнел Никодимус.

– Я не могу думать о… некоторых вещах.

– Проклятие, – прошептал Никодимус, когда понял, что натворил Речной Вор.

Когда Джон был маленьким, демон Тайфон проклял его, превратив мальчика в умственно отсталого. Затем поместил в Звёздную академию среди какографов, чтобы тот, сам того не сознавая, шпионил за Никодимусом. Во время первой стычки Никодимуса с Тайфоном Джон освободился от проклятия и вернул себе интеллект. После чего судьба разделила друзей на добрых десять лет.

То, что сейчас Джон почувствовал себя так же, как в Звёздной академии, говорило, что его разум вновь подвергся проклятию. Возможно, Речной Вор с помощью своего богозаклинания вывел из строя всю их компанию, и только они с Джоном устояли: Никодимус из-за своей какографии, портящей любое заклинание, и Джон, всё детство боровшийся с подобного рода проклятием и, видимо, обретший некий иммунитет.

– Джон, тащи сюда Рори.

– Зачем…

– Просто делай, что я говорю и… да, давай-ка сперва освободим тебя.

Никодимус стянул со своей шеи развеивающее заклинание. Светящиеся фиолетовые строчки сложились в густую сеть.

Фиолетовому языку Никодимус научился у кобольдов Остроконечных гор. Это был один из немногих магических языков, чья логическая структура оказалась устойчивой к какографии. Однако он боялся солнечных лучей, разрушаясь при свете всего, что было ярче двух лун.

Быстрое движение кистью руки, и контрзаклятие обвилось вокруг головы Джона. Фиолетовые строчки расползлись, проникая в череп, замигали, ломая волшбу Речного Вора. Верзила вздрогнул, откинул башку назад, лицо исказила гримаса. Он наморщил нос и чихнул.

– Пылающая преисподняя, Нико! Такое впечатление, что ты набрал полный рот снега и принялся облизывать мои мозги.

– Надо же, какой поэтичный образ пришёл тебе в голову, – сухо ответил Никодимус.

Джон так и не избавился от ребяческого увлечения вульгарными фигурами речи. В детстве они с Никодимусом частенько вступали в словесные потасовки на джеджунусе. Теперь ему это не казалось смешным.

– Мог бы меня хоть предупредить, – проворчал Джон.

– Речному Вору удалось одурманить наших спутников и спереть часть груза. Вот почему тебе следует быстро, но аккуратно вытащить Рори из палатки.

Сам Никодимус ничем не мог ему помочь. Его прикосновение губило текст праязыка почти любого живого существа, поражая раковым проклятием. Жена и дочь, бывшие наполовину текстовыми созданиями, – одни из немногих, кто мог пережить его прикосновение. Когда-то, когда семейные узы, и физические, и эмоциональные, были ещё тесны, эта их устойчивость приносила Никодимусу огромное счастье.

Джон скрылся за пологом и после недолгой возни выволок вялого Рори Каладского на лунный свет. Друид был примерно шести футов ростом, одет в белую мантию. По широким плечам разметались блестящие каштановые кудри. Веснушки и некоторая пухлость придавали ему не по годам обезоруживающе юношеский вид, – на самом же деле друиду было пятьдесят.

Никодимус наложил развеивающее заклинание на голову Рори. Строчки скукожились, и веки друида затрепетали. Когда фиолетовые письмена разрушили богозаклинание, спеленавшее его мозг, Рори конвульсивно дёрнулся, открыл глаза, согнулся, и его вырвало. Никодимус сочувственно поморщился.

– Джон, притащи сюда сэра Клода, только не шуми. И пригнись. Рори, ты меня слышишь?

– Да, – друид сплюнул, – но чувствую себя так, словно…

– Словно кусок замороженной слизи ласкает твои мозги? – услужливо подсказал Джон.

– Ну… в общем… – Рори поднял на него хмурый взгляд. – Очень точное описание.

Никодимус кисло усмехнулся.

– Заткнитесь, вы двое. Джон, тащи сэра Клода и прихвати одну из его металлических книг. Рори, а ты лежи спокойно, – шикнул на них Никодимус, потом извлёк из предплечья заклятие теневого двойника и наложил на друида.

Фиолетовые параграфы заклубились вокруг тела, поглощая свет, пока Рори не начал казаться лунной тенью.

Появился Джон с сэром Клодом, перекинутым через правое плечо. Левой рукой гигант прижимал к боку массивный фолиант. Без лишних церемоний он бросил книгу на землю. Та негромко лязгнула. Джон положил рыцаря на спину.

Сэр Клод Де Фрал, вещий кузнец из Лорна, рыцарь Ордена Орифламмы, ветеран войны Золотого Меча, шпион и наёмный убийца, был тощим чарословом лет за шестьдесят. Темнокожим, бритоголовым, с седой бородкой-клинышком. Сейчас он лежал с полуоткрытым ртом, запрокинув голову. Кома.

Никодимус наложил своё развеивающее заклятие на голову кузнеца. Джон продолжал бормотать что-то о слизи, снеге и мозгах. Сэр Клод медленно поднял веки и непонимающе оглядел Никодимуса, Джона и человекообразную тень, которой сделался Рори.

– Дайте-ка сообразить, милорд, – сказал сэр Клод, – нынче ночью мы хватили лишку?

– Сегодня тут каждый вообразил себя остряком, – буркнул Никодимус.

Сэр Клод приподнялся на локтях и посмотрел на Рори.

– А, друид. Не ожидал тебя увидеть. Ведь это ты, я не ошибаюсь? Никому другому не под силу превратиться в столь корпулентную тень.

– Не начинайте, – зарычал Никодимус. – Слушайте, у нас мало времени. Речной Вор умудрился снять наших часовых и теперь вытаскивает баржи на реку, чтобы разграбить их одну за одной. А я до сих пор не понял, что он такое. Бьюсь об заклад, это водяной. Но с таким же успехом он может быть ветряным неодемоном или призраком с Плавучего Острова. Кем бы он ни был, он может в любой момент смыться в низовья реки. Рори, сэр Клод и я сыграем с ним в «подранка».

– А как же Дория? – нахмурился Джон.

Магистра Дория Кокалас была эмиссаром гидромантов, старшей целительницей ордена клириков и единственной урождённой иксонкой в их экспедиции. И – Никодимус слишком поздно это понял – единственной, кто мог бы судить о пригодности его плана.

– На неё нет времени.

– Ей это не понравится, – заметил Рори.

– Не придёт она в восторг, и если вы двое провороните шанс схватить Речного Вора, – отрезал Никодимус, накладывая заклинание теневого двойника сначала на сэра Клода, а потом и на самого себя. – Итак, наш план: мы втроём прячемся на третьей барже. Как только они её захватят, сэр Клод начнёт играть «подранка», отвлекая на себя внимание Речного Вора. Я прыгаю в воду в роли «папочки, спешащего на помощь». Возможно, неодемон попытается меня убить. В этом случае ты, Рори, направляешь на них лодку. Но скорее всего, тварь просто попробует зачаровать нас с сэром Клодом и удрать в низовья. Дайте мне час для вербовки. Если Речной Вор обратится, что же, дело в шляпе. Ежели нет, я поступаю как чаролом, а ты, Рори, убиваешь всех до единого и поддерживаешь лодку на плаву до прибытия Дории. Всем всё понятно?

– Откуда она узнает, что к вам надо прибывать? – спросил Джон.

– Ты сам ей и скажешь. Когда мы отойдём подальше, сними богозаклинание с её разума, расскажи о нашей затее и проследи, чтобы последовала за нами.

– Гхм, ей всё это очень не понравится, – повторил Рори.

– Ты уже это говорил, – отозвался Никодимус. – Ещё замечания будут?

Субтекст теневого двойника уже превратил сэра Клода в фантом. Кузнец поднял тяжёлую книгу, которую бросил рядом с ним Джон. Это была его собственная копия «Гимна Железу», фолиант, состоящий из тонких металлических листов с лорнскими священными текстами и множеством кузнечных заклинаний.

– Милорд, – сказал сэр Клод, садясь на корточки, – вы уверены, что вашу драгоценную жизнь, не говоря уже о моей скромной персоне, можно вручить этому вертоградарю? – он кивнул на Рори. – Я, конечно, глубоко впечатлён успехами друидов в выращивании голубики, но, простите уж мою щепетильность, мне предстоит играть «подранка» перед злокозненным божком посреди его собственной реки в надежде, что чарослов, поднаторевший в «смертоносном» искусстве обрезки побегов, меня защитит.

– Что же, – хмыкнул Рори, – тогда остаётся надеяться лишь на твоё смертоносное искусство нытья, учитывая, что ты, судя по всему, способен раз за разом извергать одни и те же четыре простеньких заклинания.

– Ну, ты посрамил меня, друид, – с ленивым сарказмом ответил сэр Клод. – Я прям обмочился со страха. Не возьмёшь ли меня за ручку, чтобы я не так боялся?

– Да заткнитесь же вы, двое, ради пылающих небес! – рявкнул Никодимус. – Или вы исполняете мои приказы, или я сам позабочусь о том, чтобы у вас больше не было поводов для бесед, которые вы оба, видимо, считаете чрезвычайно занимательными. Ясно?

– Да, милорд, – пробормотал сэр Клод.

Рори тоже что-то пробурчал.

– Итак, сэр Клод, мы действительно вручим наши жизни вертоградарю, поскольку – и я надеюсь, вам хватит ума это оценить – друиды способны писать заклинания на дереве, а наши баржи столь плотно покрыты субтекстом Рори, что только ему одному будет под силу спасти нас, когда в воде прольётся кровь. Так что если хотите выжить, «подранок» вы наш, лучше бы вам помириться с этим типом в белой мантии.

– Сэр, – рыцарь поклонился Рори, – мои слова были произнесены поспешно и необдуманно, они не соответствуют вашим многочисленным и разнообразным талантам. Я смиренно извиняюсь.

Тон кузнеца намекал на совершенно иное. Друид уже открыл рот, но Никодимус его опередил.

– Пора, – бросил он и направился к лодкам.

– Но, Нико! – остановил его Джон. – Если ты собираешься сыграть в «папочку-спасателя», прыгнув в реку, как быть с твоим собственным первым правилом в борьбе с водяными богами?

Никодимус помедлил.

– Джон, мы не знаем, на самом ли деле Речной Вор – водяной. Это просто наиболее логичное предположение.

– И, если уж на то пошло, – встрял сэр Клод, – как насчёт вашего второго правила борьбы с водяными?

В их словах был смысл.

– Ну-у… – протянул Никодимус. – Исключения лишь подтверждают правило.

Сэр Клод откашлялся.

– Прошу меня извинить, милорд, но… По-моему, кое-кто из великих уже доказал, что современное употребление данного изречения неверно.

– Чего-чего?

– Я считаю, что слово «подтверждать» имеет двоякий смысл. Во-первых, оно означает «удостовериться», а во-вторых, – «проверять». Это то, что можно назвать контронимом, то есть словом, являющимся одновременно и собственным антони…

– Знаю! – гаркнул Никодимус.

– Поэтому, если ты собираешься сигануть в воду, пытаясь прихлопнуть водяного неодемона, – заботливо подсказал Джон, – ты тем самым собираешься доказать, что твои правила никуда не годятся.

– Эй, а кто здесь пророчески связан с присущей ему двусмысленностью и ошибками в языке? – спросил Никодимус.

– Технически, конечно, ты, – ответил Джон.

– Тогда – технически – это я решаю, какие правила и каким образом мы будем подтверждать. Согласны?

Все промолчали.

– Вот и славно, – заключил он. – А теперь за мной.

И Никодимус побежал к третьей барже.

Размашисто шлёпая голыми ногами по грязи, он боролся с желанием обернуться. Он не сомневался, что Рори, молодой и жадный до славы, последует за ним, но сэр Клод присоединился к их компании только недавно.

Как бы там ни было, Никодимус не обернулся. Обернуться – значило бы показать, что не уверен в их повиновении его приказам. Тридцатилетний опыт научил Никодимуса тому, что лучший способ предотвратить неподчинение – вести себя так, словно подобный поворот событий тебе даже в голову не приходит, а если кто-нибудь всё же решит взбрыкнуть – обрушить на ослушника громы и молнии.

Так что Никодимус бросился к берегу, перебегая от палатки к другой. Голубой и белый свет лун трепетал на волнах. Украденная баржа вернулась, воры уже отвязывали свои лодки. Время поджимало. Стояла влажная тропическая ночь, но по спине Никодимуса пополз холодок.

Позади послышались шаги по песку: его догоняли Рори и сэр Клод. Никодимус на миг задержался, потом кинулся к третьей барже мимо выведенного из строя часового и по пояс в воде направился к судну. Взобрался на нос, пригнулся и нырнул в люк, ведший в тесный трюм. Доски скрипели при каждом шаге. Никодимусу казалось, что этот громкий, плаксивый скрип дерева разносится по всей реке и вот-вот насторожит Речного Вора.

В трюме было влажно, как в пасти пса. Никодимус наколдовал несколько огненных светлячков, и те замерцали над тюками с грузом. Взобравшись на два сундука, он протиснулся в щель между пузатым бочонком и корпусом судна.

Минуту спустя в люк влезла пухлая тень Рори. Никодимус высветил ещё один параграф, светляком давая знать друиду, где спрятался. Друид решил затаиться на корме.

Скрип ступеней возвестил о прибытии сэра Клода. Никодимус запустил ещё одного светляка, а Рори – друидский текст, коротко блеснувший синим огнём. Сэр Клод помедлил и исчез в темноте у правого борта, удачно уравновесив баржу, чем весьма впечатлил Никодимуса. Теперь баржа стояла ровно и не должна была вызвать подозрений. Любопытно, откуда у кузнеца такая проницательность?

Согласно отчётам союзников из Лорна, сэр Клод ещё четырнадцати лет от роду был посвящён в рыцари во время войны Золотого Меча – пограничного спора между Лорном и Остроземьем, вскоре переросшего во вражду между Лигой и Империей, вражду которых удалось уладить только после многословного дипломатического крючкотворства. После чего сэр Клод стал королевским шпионом, вошедшим в доверие к опальному серафиму и донёсшим о его предательстве Сребру, металлическому верховному божеству лорнцев. Ничто в отчётах не наводило на мысль, что сэр Клод сведущ в мореходстве. Может быть, Никодимус его очень недооценивает?

Что если лорнская корона направила к нему шпиона под видом эмиссара в качестве намёка? Или они просто хотят получше приглядывать за ним? Никодимус не исключал обе эти возможности. Хотя с таким же успехом вещие кузнецы могли отправить к нему сэра Клода, зная, что тот придётся кстати их отряду: рыцарь был умелым воином, знатоком дипломатии, сообразительным и склонным к сарказму. Именно эти качества Никодимус предпочитал в людях и нередко отсылал назад эмиссаров, оказывавшихся себялюбцами, льстецами или занудами. И Леандра, и Франческа разделяли его предпочтения.

Это навело Никодимуса на мысли о семье. Прежде они с Леандрой почти не расставались, взаимно получая удовольствие от остроумия, иронии и каламбуров друг друга. Затем нужды Лиги и непримиримые разногласия между Франческой и Леандрой раскололи семью. Теперь все трое поддерживали семейные обычаи в своих собственных мирках.

Последний светлячок потух, и трюм погрузился в темноту. У Никодимуса занемела нога, придавленная бочонком, и семейные неурядицы отошли на второй план. От душного, затхлого воздуха трюма с него градом валил пот. Ожидание затягивалось.

Никодимус уже подумывал, не выбраться ли на палубу посмотреть, где пираты, когда послышался плеск вёсел. Потом снова. Внутренне Никодимус сжался, точно пружина. Время словно остановилось. Плеск, приглушённый шёпот, а следом – насколько он мог разобрать – шорох киля по песку. Неужели пираты выбрали вторую баржу? Но через минуту прозвучали осторожные шаги по палубе.

Баржа закачалась и пришла в движение. Возобновился плеск вёсел. Никодимус предположил, что пираты тащат баржу с помощью каноэ.

Заскрипела лестница. Никодимус повернул голову. В трюм спускалась некая тёмная фигура. В свете голубой луны он увидел молодую женщину: влажные голые плечи, коса за спиной, в правой руке – длинный нож. Пиратка напряжённо всматривалась во мрак.

Если она была сведуща в чарословии, то могла задействовать светоносные чары и осмотреть груз. Тогда придётся по-тихому её убить. Но время шло, а приспешница Речного Вора только озиралась и никакого заклинания не накладывала. Ну, на нет и суда нет. Женщина развернулась и заспешила на палубу.

О борт плеснула вода, и Никодимус подавил желание вскочить. Наконец, он почувствовал, что скольжение замедлилось. Плеск вёсел изменил ритм. Кто-то вполголоса отдавал команды, что-то глухо ткнулось в борт, по палубе затопали: к барже пристала чужая лодка.

Вдруг Никодимус сообразил, что забыл сказать сэру Клоду, когда именно тому заводить свою песнь «подранка». Теперь, когда пираты только перелезали на борт и ещё не приступили к потрошению трюмов, момент был идеален. Испугавшись, что рыцарь упустит шанс, Никодимус засветил один параграф светляка. Яркий огонёк озарил картину, от которой у Никодимуса отлегло от сердца.

Кузнец уже выбрался из укрытия и раскрыл «Песнь Железа». Металлические страницы гримуара ожили и сложились в одушевлённый доспех вокруг тела рыцаря. Каждый лист был покрыт магическим кузнечным языком, взаимодействовавшим только с металлами. Как и другие рыцари Ордена Орифламмы, сэр Клод владел вариациями полудюжины заклинаний, образующими лингвометаллическую броню.

Два тонких лезвия мечей выросли из его кулаков. Вокруг головы появился угловатый шлем, оставлявший только узкую щель для глаз. Бронированный лорнский рыцарь был одним из самых опасных противников во всех шести человеческих государствах.

Никодимусов светляк потух, сэр Клод прокрался к основанию лестницы и бесшумной походкой наёмного убийцы поднялся вверх на палубу. Броня нечеловечески ускорила его движения.

Через миг после того, как рыцарь скрылся из вида, ночную тишину вспорол крик. До Никодимуса донеслись звуки ударов и всплеск – вероятно, чьё-то тело упало в воду. Затем – хор разъярённых голосов.

Выбравшись из своего угла, Никодимус метнулся к лестнице. В отверстии люка показалась тень с абордажным топором. Человек поднял оружие и побежал на нос баржи.

Никодимус снял с левой части груди несколько предложений. Вместе с заклинанием по коже расползлась боль: защитные строки должны были разрушить любой другой магический текст, попытавшийся его коснуться. В сочетании с какографией это на краткое время делало Никодимуса неуязвимым для большинства заклятий. Вскоре каждый дюйм его кожи светился фиолетовыми письменами.

Вопли и звуки ударов слышались теперь с носа баржи. Вдруг раздался громкий треск, и она накренилась. А вот и неодемон. Никодимус легко взбежал по ступенькам.

После черноты трюма безбрежное звёздное небо и сияющая река ослепляли. Никодимус увидел перед собой фонтан белого света, чётко обозначивший силуэт рыцаря, когда пират рубанул своим топором по металлическим доспехам. Лезвие лязгнуло о сталь. Сэр Клод всё с той же невероятной скоростью развернулся и левым мечом вспорол пирату брюхо.

Никем не замеченный, Никодимус скользнул на корму, оттолкнулся от ганвейла и спрыгнул в реку, успев вытянуть руки и перевернуться вниз головой. Удар о воду – и падение замедлилось, превратившись в погружение. Никодимус извернулся и начал всплывать, за его спиной струились длинные волосы.

Когда голова оказалась над водой, он споро погрёб назад, к украденной барже. Контрзаклятия, покрывавшие тело, завихрились, их яркость быстро возрастала. Без сомнения, вода была зачарована богозаклинанием Речного Вора. Пока будет длиться его собственное заклинание, Никодимус сможет двигаться, прожигая текст насквозь. Речной Вор уз


убрать рекламу


нает о его приближении, но остановить не сможет.

По крайней мере Никодимус на это надеялся. Когда до баржи оставалось всего два гребка, он почувствовал, что его заклинания растаяли. Параграфы звучно пошли трещинами и осыпались, точно хлопья старой краски, Никодимус стал в лингвистическом смысле голым. Он успел сделать ещё один гребок и почти добрался до баржи, когда река вокруг яростно вскипела пеной и чужой силой.

Речная вода превратилась в кисель. На барже грохнули три взрыва. Что-то схватило Никодимуса за ноги и потащило в глубину.

Одним махом оказавшись в десяти футах под водой, Никодимус потянулся туда, где сквозь прозрачную воду виднелся затухающий свет. Не сглупил ли он, решив проверить своё первое правило борьбы с водяными?

Или, если уж на то пошло, своё второе правило?

Над водой взметнулся световой гейзер. В ушах у Никодимуса зазвенело от собственного крика.

Когда к их отряду присоединялся новый эмиссар, Никодимус устраивал новичку экзамен, задавая вопросы вроде: «Каково первое правило борьбы со всеми водяными богами?»

Если новичок не знал ответа, Джон или Дория, слышавшие никодимусовы лекции множество раз, монотонно бубнили: «Ни в коем случае не лезть в треклятую воду».

Тогда Никодимус кивал и спрашивал: «А каково второе правило борьбы с водяными богами?»

И его помощники всё так же нараспев отвечали: «Ни в коем случае не лезть в треклятую воду».

Мир померк в глазах Никодимуса, ему оставалось только молиться о том, чтобы сегодняшнее исключение действительно подтвердило его правила.

Глава 5

 Сделать закладку на этом месте книги

Никодимусу казалось, что он всё ещё тонет, как вдруг обнаружил себя висящим вверх ногами на украденной барже. Стекающая с тела вода застилала глаза, мокрые волосы облепили лицо. Откуда-то сзади лился мягкий зелёный свет.

От неестественного положения кровь прилила к голове, мысли туманились от странных текстов, не позволявших прибегнуть к чарословию. Похоже, неодемон наложил сразу несколько цензурных заклятий на его разум. Несколько, потому что Никодимусова какография не спешила исковеркать тексты, вошедшие с ней в непосредственный контакт. Если сосредоточиться на ломке, то дело пойдёт быстрее. Однако этого пока не требовалось, он должен казаться врагам безвредным.

– Ты подвергнут цензуре и привязан за ноги, – произнёс женский голос. – На твоём месте я бы не дёргалась. Попытаешься освободить разум или тело, и тебя постигнет мучительная боль.

– Благодарю, но мы с нею старые знакомцы, – прохрипел Никодимус, отплевываясь от лезущих в рот волос. – Так что излишние формальности ни к чему.

Он вытянул руки, пытаясь дотянуться до палубы и опереться, чтобы дать отдых лодыжкам, но до неё было добрых полфута.

– То, что ты – чарослов, это очевидно, – продолжил тот же спокойный голос. – Да ещё мастер рассеивающих чар. Не соображу только, на каких языках ты плетёшь свои заклинания. Не желаешь просветить?

Никодимус закашлялся, собираясь с мыслями. Особо трепать языком не следовало, его история должна была выглядеть простой и незамысловатой, это облегчит вербовку божка.

– У-учился у кобольдов Остроконечных гор. Так что не советую дотрагиваться до моей кожи.

– Никогда прежде не встречала накожной магии. И много вас таких на юге?

– Достаточно, да только людей раз-два и обчёлся. Может быть, я вообще один такой.

Никодимусу наконец удалось сдуть волосы с лица, вода тоже прекратила стекать. Его глазам предстала палуба, ганвейл и скользящий мимо берег Матрунды, поросший джунглями. Похоже, Речной Вор поверил в «папочку, спешащего на помощь», и теперь удирал в низовья с новым пленником.

Постепенно глаза Никодимуса привыкли к тусклому зелёному свечению. У ганвейла стояли трое матросов в ланготах, повязанных так, чтобы они не доходили до колен. У двоих из них виднелись свежие раны на груди, пираты таращились за корму, проверяя, нет ли погони. Третий уставился на то, что выглядело четырёхфутовым металлическим коконом, отрастившим стальные щупальца, впившиеся в шпангоуты.

Итак, сэр Клод разыграл эндшпиль своей партии «подранка». Когда заклинания, одушевляющие доспехи, разрушились, упавший рыцарь отредактировал лингвометаллическую броню в защитную форму, которая вписалась в корпус баржи, что и помешало пиратам выкинуть его за борт. Щель в шлеме позволяла сэру Клоду наблюдать за попыткой Никодимуса установить контакт с водяным.

– Ну, – произнесла сзади невидимая женщина, – и что же свело единственного в мире человеческого спеца по накожной магии и лорнского рыцаря на судне иксонского купца, промышляющего контрабандой опиума?

– Могу я узнать, с кем беседую? – Никодимус изогнул шею, пытаясь разглядеть лицо допрашивающей, но лишь получил прядью мокрых волос по глазам.

– Это не беседа.

– Что же тогда?

– Такая разновидность разговора, при которой ты рассказываешь мне всё, что я захочу узнать. В противном случае я узнаю, трудно ли пробить ножом твой позвоночник.

– Как нарочно, подобные разговоры мне удаются хуже всего.

– Я начну с нижней части спины, так что у тебя будет время попрактиковаться перед смертью. Рассказывай, что привело тебя и железного человека на баржу с опиумом.

– Амбиции, жадность и, наверное, немного отчаяния.

– Продолжай.

– На моей совести немало крови. Я жил на юге, потом перебрался в Шандралу, где старый приятель свёл меня с контрабандистами, искавшими чарословов для защиты новой партии опиума. У сэра Железнозадого нашлись примерно те же причины, чтобы покинуть Лорн.

По мере того, как Никодимус разглагольствовал, зелёное сияние разгоралось всё ярче и ярче.

– Получается, – продолжала дознавательница, – некие головорезы с юга хотят приложить руку к торговле опиумом на Матрунде?

– Логичная гипотеза, – похвалил Никодимус. – Будет ли столь же логичной и моя, если я предположу, что разговариваю с аватарой Речного Вора? Или с его верховной жрицей?

Женщина засмеялась. Смех был лёгким, с ноткой затаённого веселья. Никодимуса что-то неприятно кольнуло.

– Что навело тебя на подобную мысль? – спросила она.

– Прости невежу-чужестранца. Я ничего не знаю об ипостасях Речного Вора, но когда ты упомянула о перевозке опиума по Матрунде, свет позади меня сделался ярче. Если кражи – одна из ипостасей Речного Вора, рост торговли опиумом на Матрунде даёт дополнительные возможности, а следовательно, и мощь неодемона растёт. Аура его аватары тоже станет ярче.

Два пирата холодно покосились на Никодимуса.

– Незаурядная дедукция, – заговорила невидимая женщина. – Ты уже имел прежде дело с неодемонами?

– Моя жизнь на юге была непростой, и я обзавёлся кое-какими навыками, которые могут быть полезны Речному Вору.

– Хочешь к нам присоединиться? Но стоит ли Речному Вору доверять тому, кто с такой лёгкостью предал бывших хозяев?

– Меня наняли, чтобы я, не щадя живота, защищал груз. Я был единственным в лагере, кто заметил твои шалости и, рискуя жизнью, попытался тебя остановить. В твоих же руках я всё равно что труп. Полагаю, это означает, мой предыдущий контракт закончен.

– Благородный наёмник? Надо же, куда ни плюнь, попадёшь в такого.

– «Благородный» – слишком громко сказано. Меня устроит и куда более скромное «достойный того, чтобы не убивать его прямо сейчас».

– Предположим, мы примем твоё предложение. В этом случае ты расскажешь нам о южанах, орудующих на Матрунде?

– Скажу, что опиум этой партии предназначался для особенного покупателя.

– Да ну?

Никодимусу следовало по-быстрому состряпать удобоваримую ложь, чтобы больше узнать об ипостасях Речного Вора. Он решил остановиться на любимой байке жены, которой та частенько потчевала богов воровства.

– Думаю, ты слышала о строгих законах Лорна, ограничивающих чаровство. Недавно их металлическое верховное божество запретило клирикам накладывать какие бы то ни было тексты на разум любого лорнского мужчины, женщины или ребёнка. В Небословье имеется лечебница для детишек. Некоторые из тамошних пациентов страдают от жестоких болей. Лорн и прежде не позволял целителям запасаться впрок потребными лекарствами, а теперь вдобавок они не могут даже произнести заклинания и облегчить боль. И целители наняли группу… головорезов, так, кажется, ты выразилась? – чтобы те доставили в Небословье опиум, дабы избавить ребятню от страданий.

С каждым его словом зелёное свечение затухало. Значит, мимо. Никодимус хохотнул в голос. Теперь он точно знал, что за неодемон Речной Вор.

– Это было исключительно умно, – холодно произнесла женщина. – Настолько, что мне, видимо, придётся испытать этот нож на твоём хребте.

– У меня на редкость твёрдый хребет. Только загубишь хороший нож.

– Ничего, у меня ещё есть.

Сердце Никодимуса забилось быстрее.

– Но мои навыки могут вам пригодиться. Никто не знает богов так, как я. Только подумай о том, как быстро я раскусил ипостаси Речного Вора. Во-первых, он – водяной, причём – водяной лукавый. Иначе ему никогда бы не удалось спереть баржи одну за другой. Во-вторых, он – бог воров, в противном случае твоя аура не разгоралась бы при упоминании перспектив нового воровства. Но в то же время Речной Вор не просто бог воровства, иначе твоя аура не потухла бы, когда ты услышала, что вы украли опиум, предназначавшийся для лечения детей. Ипостаси Речного Вора покровительствуют воровству во имя справедливости, вы крадёте у богатых и отдаёте бедным, или что-то в таком духе. Подобный вид неодемонов – редчайший тип божеств. Я могу помочь ему достичь процветания.

Дознавательница опять засмеялась, и опять с каким-то особенным весельем.

– Не знаю, то ли ты самый опасный пленник из всех, кто нам когда-либо попадался, то ли ты по уши набит брехнёй.

– Одно не исключает другого.

– А может, ты просто-напросто чокнутый?

– Признаю, история о детишках действительно брехня. Зато она доказывает моё мастерство. Я могу передать свои знания Речному Вору. Могу помочь ему красть с размахом. Красть у других божеств.

Зелёный свет замерцал.

– И кто же позволит Речному Вору достичь столь впечатляющих успехов на ниве справедливого воровства?

– Правительство.

Невидимая женщина и трое пиратов неудержимо расхохотались.

Итак, игра вошла в завершающую стадию. А после того, как Никодимус раскрыл карты, она стала куда более опасной.

– Вам смешно, но поверь мне, я здесь не для того, чтобы развлекаться. Ни у кого нет таких возможностей для отъёма собственности, как у правительства, и если Речной Вор радеет за справедливость, он мог бы заодно следить, чтобы они не перегибали палку.

Смех прекратился. Теперь пираты смотрели на Никодимуса с затаёнными усмешками, словно ожидая, когда же вся эта болтовня обратится в шутку.

– Предположим, – продолжил Никодимус без тени улыбки, – ипостась Речного Вора не исчерпывается простой кражей. Если он умеет хорошо вымогать и присваивать, то мог бы стать богом казны и красть у аристократов, утаивающих деньги от сборщиков податей. Или, скажем, Речной Вор испытывает потребность в кражах со взломом и мошенничестве, тогда ему прямая дорога в шпионы. Этот бог мог бы красть у самой императрицы Вивиан, вместо того, чтобы грабить жалких купчишек. Подумайте, хорошенько подумайте, что сможет сделать Речной Вор для своих сторонников, если окунётся в имперское богатство или будет командовать налогообложением Иксоса или даже всех трёх государств Лиги. Я предлагаю вашему богу шанс определять судьбы Лиги.

Пираты уже не смеялись. Один сделал вид, что занят наблюдением за рекой. Двое других во все глаза смотрели на женщину, допрашивающую Никодимуса.

– Ты хочешь, чтобы Речной Вор сделался рабом, войдя в ваши карманные регентские божественные совокупности?

Он ждал этого вопроса. Его всегда задавали перед тем, как неодемон либо переходил на сторону Никодимуса, либо пытался вспороть ему брюхо.

– Разве я стал бы предлагать вам такую скромную награду? Вхождение в божественные совокупности хорошо для тех неодемонов, которым требуется защита Регента. С Речным Вором всё обстоит совершенно иначе. Ведь это Святому Регенту нужна защита от него. С правильным посредником, а именно – со мной, вы могли бы диктовать ему свои условия. А не хотите, забудем о регентстве. Отправимся прямо в Совет Звездопада, и тогда ваш бог получит территорию большую, чем эти королевства.

С носа баржи послышался крик, и один из пиратов поспешил туда. Интересно, что думает дознавательница? Она может быть ключом к Речному Вору. Какое-то время Никодимус слышал только поскрипывание досок и плеск воды. Наконец, женщина заговорила:

– Похоже, у тебя очень высокое самомнение, раз ты считаешь себя вправе раздавать подобные обещания.

– В юности я кое-чего добился и теперь мог бы замолвить за тебя словечко.

– Кожный маг, – в голосе женщины росла тревога, – боюсь, ты был не полностью откровенен, когда рассказывал о себе. Ну, или ты вправду полоумный. С кем я беседую?

– Это не беседа.

– Ты пытаешься обратить ситуацию в свою пользу, будучи связан, отцензурирован, да ещё рискуя получить нож в почку?

Что-то холодное и острое коснулось левого бока.

– Пытаюсь, чтобы это не вошло в привычку, – ответил Никодимус со всем самообладанием, на которое был способен. – Я именно тот, кто может помочь Речному Вору обрести мощь, которая ему прежде и не снилась. Более того, я могу предложить ему защиту.

Женщина хмыкнула.

– Я вовсе не боюсь, что всё это не сработает. Просто Речному Вору незачем опасаться ни Тримурил, ни Леандры Марки, – её голос сделался резче. – Они не нашли нас до сих пор и не найдут никогда.

Помолчав, Никодимус мягко сказал:

– Твоя команда слушает нас. Позволь, я шепну кое-что тебе на ушко.

Что-то сдавило его бока, потом он почувствовал, как женщина склонилась к самой его голове.

– У тебя есть один удар сердца, чтобы убедить меня не раскромсать твоё тело на кусочки, такие мелкие, что подойдут на корм речной рыбе.

– Слишком поздно, – прошептал Никодимус. – Ты уже заглотила приманку.

– Что ты мелешь? – спросила она после паузы.

– Подумай о том, что я предложил тебе во всеуслышание. Кто, по-твоему, вправе давать подобные обещания?

– Никто.

– Никто, за исключением Никодимуса Марки. Ну, или его жены, – добавил он. – Если вы перейдёте на мою сторону, не говори Франческе, что я запамятовал, было, на её счёт.

– Ты чокнутый, словно обезьяна в течке.

– Ты ведь аватара Речного Вора?

– Ты не Альцион, – сказала она, игнорируя вопрос. – У нас есть информация, что Никодимус Марка около месяца назад отправился ловить богиню разбойников на восток Шандралу. И он ещё не возвращался.

– Откуда у тебя эти сведения? Скажи мне и не прогадаешь.

Женщина промолчала.

– Тебе сливает информацию кто-то из подчинённых моей дочери? Кто-то из них у вас в кулаке? Именно так вам удаётся ускользать от Леандры?

– Чушь, – неубедительно ответила женщина.

– Хочу, чтобы и ты, и твои люди услышали то, что я сейчас скажу. Это мой единственный шанс спасти Речного Вора. Если он не примет нашу сторону, ты и твоя команда умрёте. А потом я найду вашего божка и разберу его на точки и запятые. Ты его аватара, да? Мне нужно с ним поговорить.

Дознавательница фыркнула, бормоча себе под нос «с ним, с ним». Внезапно Никодимус узнал эти особенные скучающие интонации. Ему сделалось тошно.

– Ох… Пылающая преисподняя!

– Что ещё?

– Ну я и дурак!

– Едва я начала принимать тебя всерьёз, как ты опять понёс бред.

– До меня только что дошло, почему ты прежде не принимала меня в расчёт.

– Потому, что ты молол чушь?

– Потому, что доклады, которые я получал из Шандралу, описывали Речного Вора как водяного бога, и я им поверил.

Женщина не ответила.

– Никакая ты не аватара, верно?

– С чего ты взял?

– Речной Вор вовсе не водяной бог. Это водяная богиня. Ты – Речная Воровка.

После недолгого молчания она произнесла:

– Ты оказался не самым тупым мужчиной, которого я встречала. Хотя не сказала бы, что это такой уж большой комплимент.

– Прости меня, богиня. Ты настоящее лукавое божество и можешь принести несомненное благо Лиге. Однако если ты решишь остаться неодемоном, у меня не будет иного выбора, кроме как убить тебя.

– Попытайся.

– Я бы не позволил тебе поймать меня, если бы сомневался в своей безопасности. Ко всему, ты не богиня войны. Тебе удавалось ускользать от нас все эти годы только потому, что ты пряталась.

Она промолчала.

– А ты храбрая, – добавил Никодимус. – Большинство богов, оказываясь перед лицом смерти, начинают сыпать пустыми угрозами. Один из недостатков бессмертия, полагаю.

– Недостатков, смертный? Я та, которая подвесила тебя вверх тормашками и отцензурировала.

– Думаешь, это поможет тебе выжить?

На сей раз её молчание затянулось.

– Нет, если ты сказал мне правду, Никодимус Марка.

– Даже не сомневайся. А теперь позволь мне тебя спасти. Каковы твои атрибуты? Как я могу помочь тебе пойти в гору в Лиге?

– Мне нет места в Лиге, как и в любом другом месте, где правят люди, – в голосе богини прозвучала лёгкая грусть.

– Давай без театральщины, а? – хмыкнул Никодимус. – В Лиге, особенно здесь, на Иксосе, найдётся место любому божеству, – он помедлил. – Впрочем, лично я считаю, что все воплощённые боги этого континента должны жить свободно. Однако ты – неодемон, а не демон.

Ответа не последовало.

– Уж не хочешь ли ты сказать, богиня, что пересекла великий океан? Что ты – демон Древнего континента?

Вновь нет ответа.

– Ты блефуешь, – уверенно сказал Никодимус, хотя в сердце у него шевельнулся ужас. – Не думаешь же ты, что после тридцати лет ожидания Разобщения я поверю, что бог страха Лос послал сюда демонессу «краду-у-богатых-отдаю-бедным»?

– Никто не верит в грядущее Разобщение. Даже твоя дочь.

– Что-что?

– Послушай меня. В действительности я – божественная совокупность трёх богинь, одна из которых довольно стара. Мои ипостаси весьма сложны. Ты предложил мне воровство на законных основаниях и неподчинение Святому Регенту. Но сможешь ли ты предложить то, что удовлетворит ипостаси всех троих из нас?

– Если только ваши желания не включают всякую дрянь, вроде человеческой боли и жертвоприношений.

– Нет-нет, никакого варварства.

– Тогда я смогу ввести тебя в пантеон.

– Тогда… мы поговорим об этом.

Никодимус ощутил за спиной шевеление.

– Вытяни руки. Я обрежу верёвку.

Он послушно вытянул. Веревка ослабла, и Никодимус свалился с полуфутовый высоты, приземлился на руки, легко перекатился. Было немного странно вновь принять нормальное положение после того, как долго провисел вверх ногами. Кровь отлила от головы, он почувствовал, что мысли прояснились.

С благодарностью повернулся к Речной Воровке и увидел гибкую женскую фигурку, закутанную в белую ткань, трепетавшую вокруг шести изящных ручек: по паре от каждой богини, слившихся в божественную совокупность. Он вспомнил другую речную богиню, с которой был знаком когда-то давным-давно.

В каждой из шести рук Речная Воровка держала по ножу: узкий кортик, метательный кинжал, волнистый крис и так далее. Её силуэт обрамляла голубовато-зелёная аура. Никодимус уже собирался вежливо поклониться неодемону, которого надеялся завербовать, но увидел её лицо и окаменел.

Во второй раз за ночь он потерял ощущение смысла в происходящем. Лицо неодемона наполнило его душу смятением и ужасом. В голове бился один-единственный нелепый вопрос. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Никодимус спросил:

– Богиня, почему у тебя лицо моей дочери?

Глава 6

 Сделать закладку на этом месте книги

Стоя на центральной палубе катамарана, Леандра рассматривала широкую глыбу известняка, которой, собственно, и был остров Скважина.

Округлая, в милю диаметром, Скважина со стороны выглядела такой же, как и все прочие Стоячие острова. Однако ветер и вода прогрызли в центре Скважины просторную бухту, словно бы окружённую крепостной стеной, куда попасть можно было только с юга, через узкий пролом в известняке. Во время прилива пролом был просто трещиной в камне. В отлив же открывался туннель тридцати футов шириной и пятидесяти длиной, ведший в Затон Скважины. Во время отлива опытные мореходы могли провести в Затон даже пятидесятифутовый военный катамаран. Именно это и сделала команда Леандры, повинуясь начальственному рёву лейтенанта Пелеки.

Во время их ювелирных манёвров Леандра вновь посмотрела на окрестные острова. Как и прежде, она ясно увидела только освещённые лунами известняковые скалы, однако ей показалось, что над одним из островов мелькнуло что-то тёмное. Она затаила дыхание. Интересно, это то же самое, что видел Холокаи, или нет? Оно было слишком быстрым и маленьким. В следующий миг что-то взлетело с ближайшего острова, и Леандра коротко рассмеялась. Какая-то морская птица, и ничего более.

Она с облегчением отвернулась. Катамаран как раз входил в Затон. Леандра с гордостью осмотрела свой секретный посёлок.

Знаменитые «морские посёлки» были разбросаны по всему заливу Стоячих островов. В этих небольших поселениях, высеченных прямо в известняке, с бамбуковыми террасами, мостами и палисадами, жили в основном рыбаки да изредка попадались купцы. Это были странные места.

Морской посёлок под названием Лазурный Пролив был построен в тени руин Сукрапора. Его развалины на вершине острова густо поросли фикусами, чьи жадные корни намертво обвились вокруг храмов и статуй богов Лотоса, погибших во время войны с морскими богами.

Ещё одна примечательная деревня располагалась на Гребне – самом южном и крупном острове архипелага. Дома там карабкались вверх по двум известняковым грядам, стоявшим так близко, что между ними были перекинуты канатные мосты, постоянно раскачивавшиеся на лёгком морском ветерке. Леандра не слишком боялась высоты, но однажды ей пришлось переходить по такому мосту, и она обнаружила, что желудок неприятно сжался от вида колышущегося голубого мира: тропического неба сверху и пенистых волн внизу.

Впрочем, вечерами почти все морские посёлки были великолепны. Жители зажигали лампы, заправленные маслом ореха кукуи, и вертикальные тени превращали лики скал в образы из снов.

Затон Скважины, тайный посёлок, выстроенный Леандрой и её последователями, живописностью не отличался. Дома на внешних сторонах скал тут не строили, не было вообще ничего, что могло бы указать на обитаемость острова.

Бухта, почти в четверть мили диаметром, была на редкость прозрачна. Когда её освещало солнце, можно было рассмотреть причудливых морских обитателей, копошившихся на дне футах в сорока от поверхности. Почти сразу над отметкой высшей точки прилива, специально высеченной в известняке, располагались доки и склады. Над ними, по кругу, – ряд выдолбленных в камне комнат с деревянными фасадами, соединённых прочным дощатым настилом, защищённым от солнца и дождя крышей из пальмовой соломы. Выше тянулись ещё два уровня, туда вели верёвочные лестницы с бамбуковыми перекладинами.

Уже у самой вершины в известняке были вырублены широкие террасы. Туда, с божьей помощью, была принесена почва с более крупных островов, и на каждой террасе что-нибудь выращивалось: лотосский рис, тарро морского народа, нут или чечевица облачников. На неширокой терраске прямо над жилищем Леандры росло молодое деревце плюмерии, ронявшее в воду белоснежные лепестки.

Это тайное поселение звало домом около сорока душ, по большей части – человеческих, но беженцами были все до единой. Работы ещё продолжались. Учитывая, что высота известняковых утёсов Скважины составляла около ста футов, когда-нибудь тут могла поселяться и сотня душ. Здесь Леандра могла не опасаться за своих соратников и общее дело.

Матросы пришвартовали катамаран. Уютно помаргивали масляные лампы на втором и третьем уровне, кто-то из докеров зажёг два факела. Отражения их огней заплясали в воде, привлекая длинных скользких тёмных рыб.

По обычаю морского народа лейтенант Пелеки проводил Леандру на пристань, размахивая леймако, что демонстрировало её статус вождя. Дрюн в личине Дрюнарсона шёл по пятам. Их встречал мастер Ало – прокалённый солнцем морщинистый старик с седой косицей.

Двадцать лет назад он был первосвященником вердантской богини пожаров. Империя уничтожила его божество, захватила все земли и имущество ордена. Несколько единоверцев помогли ему бежать на Иксос. С тех пор он стал управляющим селения на Скважине.

– Мастер Ало, – Леандра кивком поприветствовала старца, – я чрезвычайно счастлива вновь увидеть твоё приветливое лицо.

Приветливостью физиономия Ало могла соперничать разве что с ведром.

– Полагаю, ничего из ряда вон выходящего в моё отсутствие не произошло? – добавила она с оттенком надежды в голосе.

– Большое каноэ привезло прошлой ночью новости из Шандралу. Вчера вечером в ваше семейное поместье прибыл королевский посланец. Святой Регент вызывал вас ко двору и был огорчён вашим отсутствием.

– И чего же желало его святейшество? – нахмурилась Леандра.

– Этого посланец не сказал.

– Мой отец вернулся в город?

– И об этом у нас сведений нет. Зато имеется доклад о некой смуте. Вчера в порт после трёхдневного отсутствия вернулась рыбацкая лодка. Половина команды была мертва, их трупы гнили на палубе, а другая половина бредила о морских призраках и приближающемся Плавучем Острове.

– Опять эти байки? – поморщилась Леандра.

– Так нам донесли. Команда состояла преимущественно из морского народа. Кое-кто из их родственников обвинил во всём нового неодемона лорнских переселенцев из квартала Наукаа. В винном погребке на улице Каури вспыхнула драка.

– Есть ли какие-нибудь доказательства того, что лорнцы основали культ и завели неодемона?

– Только сплетни о Неразделённой Общине, стремящейся приблизить день Разобщения.

Дрюн откашлялся.

– Дней десять тому я тоже кое-что услышал на арене. Историю о лотосском рыбаке, отправившемся на своей байдарке на промысел к Стоячим островам. Он вернулся, потеряв разум, лишь твердил о каком-то водовороте, который засасывает всё в подземный мир, и о столбе дыма шестидесяти футов высотой, бьющем ниоткуда. Рыбак метался в горячке несколько дней, после чего умер. Тогда я решил, что всё это выдумки.

Леандра выпрямилась.

– Как же я люблю эти обрывки бездоказательных, но красочных сплетен и пересудов, которые совершенно бесполезно расследовать. Впрочем, я внесу предполагаемого неодемона в список моих проблем. Нет ли ещё чего занимательного, о чём мне следует знать?

– Поговаривают о неурожае в Верданте, – Ало пожал плечами. – Торговцы рисом уже бегут наперегонки, стараясь первыми извлечь выгоду.

– Всё как обычно, – пробормотала она.

Её отец установил, что Тихое Увядание началось, когда демон Тайфон впервые приземлился на Новом континенте. Демонические метазаклинания предохраняли праязык от ошибок, что мешало жизни разнообразить саму себя. Метазаклинания Никодимуса, делающие язык более интуитивным и хаотичным, обратили Тихое Увядание вспять на землях Лиги. Тогда как метазаклинания императрицы лишь уменьшали ошибки в языке, чем усугубляли Тихое Увядание. За последние пятнадцать лет империю постигли уже три неурожая.

– Ещё что-нибудь, Ало?

– Насчёт нашей казны.

– Казны? – переспросила Леандра более визгливо, чем ей бы хотелось. – Насколько я помню, при последней проверке в сокровищнице оставалось на три тысячи рупий нефрита.

– Может быть, вы запамятовали, что половину взяли для своего рандеву с контрабандистом. Если я спрошу, какую часть этого нефрита вы привезли обратно, получу ли я что-либо, кроме раздражения?

– Разумеется. Например, сильное раздражение.

– Госпожа, текущий курс вашей раздражительности удручающе низок.

– Тогда угрюмость?

– В этом году ценится даже меньше неприветливости, – вздохнул Ало. – Иными словами, вы растратили весь увезённый нефрит?

– Вижу, ты просто умоляешь меня прибегнуть к сварливости, – сварливым тоном проворчала Леандра.

– Итак, великий маятник нашего дела качнулся от великого же благосостояния к почитай что нищете, – сухо произнёс Ало. – Как я вам уже напоминал, через три дня мы должны заплатить за провиант для Скважины, за содержание катамарана и выплатить жалованье вашей команде. А ещё есть мзда городским стражникам, адмиралу залива и казначеям.

– Боюсь, к маятнику придётся прибавить ещё кое-что.

– Большие расходы?

– Гигантские.

– Госпожа хранительница, могу ли теперь и я в свою очередь отплатить вам сварливостью?

– Увы, на этом рынке я монополист.

– Тогда, может быть, нервозностью?

– В последнее время обесценилась в связи с избыточным предложением. Прости, Ало, но мне потребуется всё, что осталось от нашей казны. Ночью у меня новая встреча с контрабандистом.

– Тогда я попытаюсь поточнее описать наше бедственное положение. Мы не можем позволить себе ещё одно богозаклинание. Разве что такое, которое превратит мою ушную серу в золото.

– Зная, сколь щедры на серу твои уши, это было бы просто находкой. Но есть же у нас какие-никакие доходы? Например, поступления от союзников?

Старик покачал головой:

– От Общины Западной дороги новостей давно нет, вероятно, ваш батюшка их накрыл. Банда Вашрамы опять задерживает плату за «крышу». Катамаран капитана Тапо п


убрать рекламу


о-прежнему в море. Отгрузка с Матрупора длится уже десять день, а сведений от наших друзей с Внешних островов не следует ждать по крайней мере ещё один сезон.

– Как насчёт сражений на арене? – Леандра взглянула на Дрюна. – И связей с игорными домами?

– Турниры начнутся только после Ночи Ярких Душ. Когда я был неодемоном, мог устроить подпольный бой. Но теперь я в пантеоне, так что… – он развёл всеми четырьмя руками.

– Мило, – буркнула Леандра и закричала матросам на катамаране: – Лейтенант, оставь для капитана Холокаи зажжённый факел! И разбуди меня, когда он вернётся. Остальным отправляться на боковую. Завтра рано вставать. Ало и Дрюн, пожалуйста, идите за мной.

С этими словами Леандра направилась по дощатому настилу к деревне. Колени болели, живот тоже, но уже не так сильно. Если повезёт, приступ утихнет сам собой. Сейчас ей как никогда требовалась удача. Хоть самую малость.

– Может быть, мне связаться с каким-нибудь банкирским домом? – послышался за спиной голос Ало.

– Никаких ссуд, – Леандра даже остановилась. – Если потребуется, я задействую наше семейное состояние. За ссудой последует наведение справок, а всякое наведение справок – это присутствие здесь нежелательных гостей.

– Как скажете. Но…

– Сколько серебра нам нужно?

– Две тысячи пятьсот тридцать две рупии, – немедленно ответил старик.

– Когда? – Леандра постаралась сохранить бесстрастное выражение лица.

– Через три дня, если вы хотите, чтобы чиновники были надёжно подкуплены, а население острова – сыто.

– Хорошо. Я позабочусь.

Не сегодня-завтра она, возможно, будет мертва. Или королевские служители правосудия наконец раскроют её игру, которую Леандра вела со вселенной. Или всё провалится в пылающую преисподнюю после того, как она убьёт любимое существо. К чему беспокоиться о деньгах? Совершенно ни к чему.

Ало с сомнением посмотрел на неё. Она кивнула.

– Благодарю тебя, мастер Ало. Извини, что вытащила из постели. Проследи, прежде чем туда вернуться, чтобы катамаран был обеспечен провиантом. Со следующим отливом я ухожу в Шандралу.

Поклонившись, старик ушёл. Дрюн тоже отвесил ей поклон:

– Позволено ли и мне…

– Нет, я хочу с кем-нибудь поговорить сейчас, но желательно с кем-нибудь без… В общем, без этого вот, – она показала на его клочковатую бородёнку.

Божественная совокупность усмехнулась, и борода, подобно снегу, опала к её ногам. Кожа Дрюна разгладилась, подбородок уменьшился, глаза увеличились, и тело стало телом богини победы.

– Так лучше? – спросила Ника.

– Да.

Леандра начала карабкаться по верёвочной лестнице. Её жилище, самое просторное на острове, на деле было не больше каюты обычной лорнской галеры. Леандра понимала, почему некоторые прячущиеся на Скважине чувствуют себя здесь как в тюрьме.

Она зажгла ароматическую палочку и скрылась за ширмой. Кто-то позаботился принести в ванную бадью свежей воды, бамбуковый ковш и кусок мыла. Леандра осторожно отвязала кошель с отравленными иглами, потом метательные ножи, положила всё это на табурет.

– Раз уж мы выяснили, что ты у нас старая и мудрая, подчёркиваю – «старая», – сказала она Дрюн, раздеваясь, – то, наверное, сможешь дать мне совет по поводу расследования убийства, которое я могу совершить ранним утром.

Леандра вылила себе на голову ковш прохладной воды.

– Ты уже допрашивала и меня, и, полагаю, Холокаи.

Леандра поёжилась, смывая пот и морскую соль.

– Разумеется.

– Кто остался?

– Мой отец, если только он успеет вернуться, может доставить хлопот. Мать?.. Вероятно. Но она на другом берегу океана. Ещё мой бывший любовник…

– Красивый волшебник-недоучка, о котором ты упоминала той ночью, когда мы упились кавой?

– Он. Таддеус.

– Тот самый, с острым умом и жадным интересом к тому, как текст может заставить тебя изменить решение?

– Единственный и неповторимый.

– Ты тогда рассказывала мне о том, какие чудные вещи вы с ним творили в постели.

– Давай согласимся, что языком трепала кава.

– А ещё он мог плести чары даже после курения опиума.

– У тебя замечательная память на всякие постыдные вещи, которые я упоминала мимоходом.

– Упоминала мимоходом спьяну.

– Верно.

– Не он ли разбил тебе сердце, связавшись с другой женщиной?

– С тремя женщинами.

– Что же, надеюсь, ты убьёшь именно его.

– Я тоже, – вздохнула Леандра, окатила себя водой из ковшика и принялась намыливаться, начав с распухших коленей. – Дрюн, этот контрабандист, продавший нам богозаклинание… Он не показался тебе знакомым?

– Что ты имеешь в виду?

– Не могу избавиться от ощущения, что где-то его видела, хотя это совершенно невозможно. Наверное, кто-то мне о нём рассказывал. А ты ничего такого не заметила?

– Нет, – немного подумав, ответила Дрюн. – Но хочу повторить, что я ему не доверяю.

– Ему и нельзя доверять, он же контрабандист.

– Нет-нет, мне кажется подозрительным, что его посредники обращаются к нам с предложением продать пророческое заклинание как раз тогда, когда у нас самое напряжённое время.

– А что ты думаешь о его истории насчёт новой войны между Империей и Лигой?

– Об этом мне сложно судить, – сказала Дрюн. – Хотя я не исключаю вероятность конфликта, вроде осады Огуна.

Двадцать два года назад Империя обложила иксонских купцов тяжёлыми податями. Вдобавок воздушный флот Огунских островов не смог защитить купеческие суда от пиратов. Когда иксонские шпионы разведали, что подкупленный иерофантский маршал взял под покровительство небольшой пиратский клан в обмен на прекращение грабежей огунцев, Лига вторглась на острова под предлогом избавления их от пиратов. Империя восприняла это как нарушение суверенитета, и разразилась кровавая война, длившаяся целый год. В итоге иксонский флот и богиня войны Таграна, способная, фигурально выражаясь, превращать обыкновенных мужчин и женщин в тигров, захватили Огунские острова и осадили город, принуждая Империю пойти на уступки.

Леандра обдумала вероятность роста напряжённости между Иксосом и Триллиноном.

– Со времени той осады Империя старается не враждовать с Иксосом. По-моему, императрица предпочла бы играть в свои политические игрища в Остроземье, на границе с Лорном.

– Любая женщина может передумать, даже императрица.

– Это правда, – согласилась Леандра, окатывая себя водой.

– Возвращаясь к тому, с чего мы начали. Ты уверена в истинности пророчества?

– Да. Если же я сбегу, умрут все мои близкие.

– А если просто обо всём забыть?

– Сомневаюсь, что это сработает. Ведь это ничем не отличается от бегства. В любом случае, как можно забыть о том, что собираешься кого-то убить?

– Много вина?

– А оно тут вообще есть? – сквозь смех спросила Леандра, смывая остатки пены.

Она услышала, как Дрюн обходит небольшую комнату.

– Нет, – с сожалением сказала богиня. – Разве пойти посмотреть, не найдётся ли в кладовой?

– Так мило с твоей стороны.

– Было бы ещё милее, если бы я не планировала составить тебе компанию.

Леандра хихикнула. Под тяжестью богини заскрипела верёвочная лестница. Леандра вылила себе на голову последний ковш воды, вытерлась и натянула одежду, висевшую на ширме.

После чего вышла на террасу. Масляные лампы почти потухли. В доках горел только один факел. В воде под ним несколько рыб описывали вялые круги.

Леандра прислушалась, не утихла ли боль в животе, когда лестница вновь заскрипела. Она обернулась и увидела Дрюн. Верхними руками та перебирала перекладины, в правой нижней держала фарфоровый кувшинчик, а левой – две фарфоровых же чашки. Леандра улыбнулась.

– Вообще-то, мне не стоит пить во время приступа.

– Не стоит, – легко согласилась Дрюн. – Придётся принести себя в жертву и выпить всё за тебя.

Богиня, держа в каждой нижней руке по чашке, плеснула в них рисового вина и протянула одну Леандре. Та взяла.

– Не могу принять от тебя такой жертвы, Дрюн. Кроме того, я не позволяю себе дурных привычек, лишь…

– Лишь всепоглощающие страсти, – закончила Дрюн нарочито скучающим тоном. – Могу тебя заверить, я не добавляла туда тетродотоксин, – и она отсалютовала Леандре чашкой.

– За друзей, которым не нужно травить друг друга, – сказала Леандра, и они по южному обычаю сдвинули свои чашки.

Леандра пригубила вино. Оно было излишне сладким, но приятным.

– Удивительно, как это Ало сподобился потратить рупии на вино для всех.

– А он и не тратил, – откликнулась Дрюн. – У него имеется собственный тайник за книжными полками. Временами там можно разжиться даже бутылочкой манданы. Заметив, что он ещё торчит в доках, я спасла это вино из его покоев.

Леандра расхохоталась.

– Напомни мне, чтобы я купила в городе гостинец для сего замечательного господина.

– Подари ему две тысячи пятьсот тридцать две рупии, иначе его удар хватит.

– Ты права, – со вздохом ответила Леандра и повернулась к бухте. – Завтра нам предстоит напряжённый день.

Они молча пили и смотрели на свет единственного факела, отражающийся в воде. Рыбы продолжали нарезать под ним свои неправильные круги. Наконец, Леандра объявила, что идёт спать. Дрюн вновь стала Дрюнарсоном и встала на страже у лестницы.

Стоило Леандре положить голову на подушку, как она уснула. Ей снилось тёмное море и неустойчивая палуба под ногами. Океан бурлил водоворотами. В ста футах над ней в небо вздымался столб дыма, появившийся из ниоткуда. Холокаи и Таддеус тоже были там, оба ужасно сердитые. Потом она очутилась в дральском лесу, прохладном и зелёном. Высоко над головой простирал ветви дуб. Ветер шелестел его листвой. Она была маленькой девочкой, и отцовский голос всё звал её куда-то… звал…

Леандра проснулась. Сон мигом истаял в ничто. Она попыталась его припомнить, но внутри возникло отвратительное, тошнотворное ощущение, словно она чего-то ужасно боялась. Чем усерднее она пыталась вспомнить свой сон, тем быстрее он исчезал из памяти.

Леандра села в постели. Перистые облака, слегка подсвеченные ранней зарёй, плыли по небу. Живот не болел. Однако большая часть её будущих «я» через час испытывала сильнейшее беспокойство. Ах да, пророческое заклинание.

Сегодня утром её что-то огорчит. Скривившись, Леандра потёрла лоб, где должно было находиться богозаклинание. Знай она заранее, что оно собирается будить её на час раньше по утрам, не стала бы его покупать.

Дрюн всё так же стоял на вахте, сложив на груди все четыре руки. Похоже, даже не пошевелился за ночь. Интересно, о чём думают боги, когда вот так застывают?

В надежде вновь уснуть Леандра плюхнулась обратно в тёплую постель, всё ещё раздражённая богозаклинанием. Однако через минуту почувствовала, что мочевой пузырь, как назло, полон. Пришлось сбегать на горшок, прежде чем вновь вернуться под простыни. Но лишь для того, чтобы понять: она не может перестать думать о том, из-за чего именно ей предстоит поволноваться через час. Без толку проворочавшись с боку на бок, она окончательно отказалась от надежды уснуть и вышла на террасу.

Утро помрачнело. Над островом повисла брюхатая туча. Леандра посмотрела на воду и заметила первые дождевые капли. Тёплый тропический ливень.

Был прилив, факел давно догорел. Вглядевшись в прозрачные воды, Леандра содрогнулась, увидев огромное тело, проплывшее между корпусами лодки, в которой она опознала свой катамаран. Кошмарное создание описывало круги по Затону, отчего вся его поверхность покрылась бурунами и водоворотами.

Леандра кинулась к верёвочной лестнице.

– Мне пойти с… – начал, было, Дрюн, но она не дала ему договорить.

– Оставайся здесь. Я скоро за тобой пришлю.

Спустившись по лестнице, она заторопилась по дощатому настилу. К тому моменту, когда она спустилась к докам, Холокаи уже сидел на краю. Мокрый, голый, в человеческом обличии. Он тяжело дышал, но улыбался.

– Быстро я, да? Я же тебе говорил, что моя сила растёт. Думаю, число верующих в меня увеличилось. Но я так голоден, что могу есть три дня подряд.

– Ничего не попалось на зуб на обратном пути?

Обычно Холокаи возвращался из долгого путешествия с желудком, набитым тюленями.

– Времени не было, – покачал он головой. – В пяти милях от Лазоревого пролива я несколько раз обошёл вокруг прибывающего корабля южан. Но стоило мне к нему приблизиться, как я кого-то там пробудил. Никогда прежде не встречал такого. Эй, Леа, в следующий раз предупреждай, что отправляешь меня оседлать прилив, – он засмеялся.

– О чём ты? – живот Леандры болезненно сжался.

– Ну… ты знаешь, каково это. Находясь в своей стихии, я могу чувствовать другого, подобного мне. Мне не нравится приближаться, но, может быть, не нравится мне одному, понимаешь?

– Холокаи, – не выдержала Леандра, – кого ты почувствовал? Другого бога?

– Да, что-то в этом роде, – его лицо сделалось задумчивым. – Только, по-моему, это не бог. Забавно, но его присутствие было похоже на… похоже…

– Ты всплывал на поверхность? – Живот окончательно скрутило.

– На краткое время, чтобы одним глазком поглядеть над водой. Временами эти южные парни воображают себя мастерами-гарпунщиками, а я… Я голоден, конечно, но не алчен, – он поморщился, видимо, вспомнив, как в последний раз проглотил моряка.

– А название корабля, Кай? Ты его разобрал? Такая большая золотая надпись на борту.

Холокаи нахмурился. Когда его глаза чернели, чтение не было его сильной стороной. Наконец, он произнёс:

– «Острая королевская пика».

Леандра застонала. Её родители полюбили друг друга в остроземском городе Авил во время политических интриг, в которых было замешано воздушное судно «Королевская пика».

– Леа, знаешь, на что было похоже присутствие существа, которое я почуял? Да знаешь, знаешь, сама же мне рассказывала. Думаю, это было похоже на…

– На дракона? – предположила Леандра.

– Как догадалась?

Леандра по слогам, как может только рассерженный, но уже выросший ребёнок, произнесла:

– Ма-ма.

Глава 7

 Сделать закладку на этом месте книги

Никодимус и неодемон с лицом его дочери непонимающе смотрели друг на друга.

– Твоей дочери? – переспросила Речная Воровка.

– Ты… – Никодимус запнулся. – Ты олицетворяешь её?

– Леандру Марку? Хранительницу Иксоса? То есть у неё моё лицо?

– Нет, это у тебя – её.

Речная Воровка прищурилась, словно до неё вдруг что-то дошло.

– Значит…

Все шесть рук сжали ножи.

Никодимус едва увернулся, когда правая рука неодемона взметнулась, бросая клинок. Тот просвистел всего в дюйме от его плеча. Никодимус как раз взломал последнее цензурное заклинание, связывающее разум. Речная Воровка прыгнула вперёд, метнув сразу три ножа. Никодимус отшатнулся, но одно лезвие зацепил-таки бедро.

– Прекрати! – завопил он.

Сорвал правой рукой с живота взрывное заклинание, метнул его под ноги неодемону, а левой бросил щитовые чары на палубу перед собой.

Стена защитных индиговых слов поднялась перед грудью Никодимуса. Речная Воровка метнула ещё один нож, на сей раз – крис, который держала в средней левой руке. Никодимус нырнул за щит. И тут грянул взрыв. Ударная волна выбила из головы все мысли, в ушах зазвенело. В следующий миг он обнаружил, что стоит на нетвёрдых ногах, а к нему бегут два пирата с ножами наперевес.

– Рори! – завопил он, снимая с бедра два ослепительных параграфа, которые образовали двуручный текстуальный меч. – Рори, пора!

К облегчению и ужасу Никодимуса, палуба перед пиратами взметнулась лесом острых, как стрелы, шипов длиной в пять-шесть футов. Гигантские занозы целились в ноги и животы пиратов.

Ночь наполнилась воплями. Никодимус огляделся и увидел, что вся команда ошеломлена жуткой порослью.

Грохот заставил Никодимуса развернуться к правому борту. Его взрывное заклинание ударило неодемона о ганвейл. Одна или две пики из ожившего дерева Рори попали богине в бок, но большинство их сломалось, ничем ей не повредив. Толстые, похожие на корни побеги проросли из ганвейла, пытаясь схватить неодемона за руки, но голубовато-зелёная аура Речной Воровки легко испепеляла их.

Внезапно баржа накренилась, Никодимус пошатнулся. Фонтан воды взметнулся из реки позади неодемона, уже окончательно освободившегося от побегов.

– Богиня, остановись! – закричал Никодимус. – Это не выход!

Та оглянулась. Её глаза горели беспощадным белым огнём. Она пошла на него уже более осмотрительно. Баржа снова дёрнулась, Никодимус споткнулся. Речная Воровка легко, словно танцуя, шагнула вперёд, взмахнула сначала левой средней рукой, затем правой. Первый выпад Никодимус встретил текстуальным мечом, от второго ушёл, отпрыгнув назад. Дико закричав, он нанёс удар снизу и отрубил ей правую верхнюю руку по локоть.

Она с визгом отшатнулась. Никодимус удвоил напор и выбил у неё один из ножей. Он уже готов был вонзить меч ей в живот, когда она отпрыгнула и упала. Откуда-то сзади послышался новый грохот воды, баржа закачалась.

– Богиня, сдавайся! Это не выход! – повторил Никодимус.

– Для меня нет безопасного места! – она воздела кулаки к небу.

Палуба встала на дыбы, и Никодимус повалился вперёд.

– Баржа тонет! – услышал он приглушённый крик Рори.

Обернулся и увидел белую мантию друида, выбирающегося из трюма.

– Нико, она использовала богозаклинание, чтобы потопить судно. Если мы останемся здесь, нам конец!

Речная Воровка зашипела как змея. Одна из её рук схватила Никодимуса за ногу, другая – вонзила кинжал в лодыжку. Однако там, где она прикасалась к его телу, голубовато-зелёное свечение угасало, разрушенное какографией. Богиня завопила и отдёрнула руки, нож воткнулся лишь на какой-то дюйм.

Свой меч Никодимус выронил, но это не имело значения: она была совсем рядом. Он упал вперёд и схватил неодемона за запястье. Бирюзовая аура замерцала, Речная Воровка вновь завизжала.

– Сдавайся, богиня!

Баржа накренилась сильнее. Никодимус вместе с неодемоном покатился по палубе и врезался в ганвейл.

– У нас пробоина в трюме! – заорал Рори.

– Сдавайся, богиня!

– Не могу, – всхлипнула Речная Воровка, пытаясь выдернуть руку из его хватки, а двумя другими руками вцепившись в ганвейл.

– Не пускай её в воду! – продолжал надрываться Рори.

– Отпусти меня! – одновременно с ним вопила богиня.

– Сдавайся! – ревел Никодимус.

Но она продолжала вырываться, молотя руками. Что-то острое резануло Никодимуса по плечу.

– Мы не сможем больше жить в мире! – закричала она. – Я теперь ясно это вижу. Она всё разрушит, разрушит весь свет!

Никодимус поймал ещё одну её руку. Их лица находились почти вплотную друг к другу, белые пустые глаза смотрели в его зелёные.

– Не будет нам мира, – прошептала богиня, а затем, вместо того, чтобы вырываться, обвила его всеми руками и ногами.

Воздух вокруг них взорвался, когда его какография принялась разрушать её богозаклинание.

– Постой, – жалобно умолял Никодимус. – Постой…

Ему нужно было знать, кто она такая, кто посмел нацепить лицо его дочери, действительно ли Речная Воровка – демон Древнего континента. Но та лишь прижималась к нему всё плотнее. Вспыхнул сноп голубых и зелёных искр, и она исчезла, став светом и воздухом.

Никодимус обнаружил, что лежит на палубе весь в крови.

Глава 8

 Сделать закладку на этом месте книги

Франческа Де Вега наблюдала за матросами, бегающими по палубе и лезущими на такелаж. На востоке полоска зари уже осветила иксонский берег. Занимался новый день, весь рябой от плывущих над морем облаков.

От этой картины сердце у Франчески сжалось, знакомое чувство посетило её впервые с тех пор, как она месяц тому назад покинула остров Звездопада. Сведения, которые она везла Никодимусу, нельзя было доверить ни посланцу, ни заклинанию колаборис, поэтому ей пришлось оставить дральский пантеон в хаосе, который они называли самоуправлением. Если Совет прошёл успешно, к Шандралу уже шли военные корабли. Политические заботы усугубляло ожидание встречи с мужем и дочерью. Романтической прогулки по тропикам не предвиделось. А жаль. Ей бы она не повредила.

Ночью Франческа проснулась в своей каюте, почувствовав, что какое-то незнакомое божество кружит под её кораблём. Божественное присутствие ощущалось совершенно определённо, и текстуальный мозг Франчески тут же приступил к лихорадочным пророческим выкладкам. Как уже случалось с ней после сражения с Тайфоном, Франческа воспринимала будущее в виде ландшафта, по которому она путешествовала.

Мимолётный взгляд, и её посетило три озарения. Во-первых, божество, плавающее в глубине, могло в ближайшие дни её убить. Во-вторых, большая часть её собственных будущих «я» и будущих «я» морского божества пересекутся в лазарете Шандралу. Каким образом это произойдёт, она не знала. В-третьих, происходящее ныне в Шандралу окажет огромное влияние на все шесть человеческих королевств.

Последнее озарение подтверждало то, что Франческа уже подозревала, именно эту новость она везла Никодимусу. Она взмолилась создателю, чтобы Совет прошёл успешно, и к Иксосу выступили войска Драла и Лорна.

Почувствовав морское божество, она встала с койки, нечаянно разбудив свою ученицу и соседку по каюте. Выскочив на палубу, она вгляделась в освещённые звёздами волны, надеясь разглядеть своего будущего противника. Может быть, это бог-кракен? Или богиня-косатка? Божественная совокупность человека и морского животного? Увидеть хотя бы мельком, хоть кончик щупальца. Но божество, покружив вокруг корабля, с умопомрачительной скоростью уплыло в сторону Шандралу.

Её ученица, целительница Эллен Д'Вейлин, вышла вслед за Франческой на палубу. К ним присоединились два друида, Тэм и Кенна, оба из Терновника. На помятом со сна лице Эллен была написана тревога врача, поднятого среди ночи с постели. Близнецы-друиды с неотличимо похожими лицами заспанно моргали. Эта троица и была, собственно, отрядом Франчески, самым маленьким за все последние годы.

Если бы Франческа могла лучше контролировать свою способность превращаться в дракона, она бы оставила их и полетела в Шандралу. Но её воплощения были такими, какими были, поэтому пришлось пуститься в очередное морское путешествие. По крайней мере она получала удовольствие от приятной компании.

Франческа попробовала отправить своих спутников обратно спать, но те, услышав о морском божестве, наотрез отказались оставлять её одну.

Интересно, что они рассчитывают сделать для дракона такого, чего она не могла сделать для себя сама? Если бы морское божество напало, в ней, без сомнения, сразу бы пробудился дракон. Однако не стоило лишний раз напоминать об этом товарищам, они бы почувствовали себя маленькими и незначительными. И в следующий раз, когда она попытается отослать их под предлогом какого-нибудь мелкого и незначительного дела, они начнут возражать именно по причине малости и незначительности.

Когда-то Франческе трудно было удержать язык на привязи, но за годы правления она научилась понимать, как важно иногда хранить молчание. Ну, почти. Почти.

Так что она осталась вместе со своими спутниками, пока не пробили склянки и не сменился вахтенный. Франческа ощутила удар колокола как восхитительное алое облако, превратившееся в угасающую дрожащую искру, а затем и вовсе растворившееся в тишине.

Тридцать четыре года назад они с Никодимусом были втянуты в аферу Тайфона, узурпировавшего власть в Авиле. Полудракон по прозвищу Саванный Скиталец напал на Франческу, навсегда изменив её разум. В действительности Саванный Скиталец был тем, что осталось от древнего какографа по имени Джеймс Берр. Его прикосновение заставило её уши передавать услышанное той части мозга, которая отвечала за зрение.

Сначала такое синестетическое восприятие звука сделало Франческу практически глухой. Потом она приспособилась к особенностям своего мозга, научившись интерпретировать видения как звук, распознавать слова по очертаниям и цвету, голоса – по оттенкам и образам. Музыка поначалу обескураживала её, производя практически галлюциногенный эффект: река цвета и света, текущая по ландшафту времени, иногда – пульсирующая, иногда – привольно разливающаяся. Картина, которую невозможно описать людям с нормальным слухом. В итоге поэтические и музыкальные вкусы Франчески изменились, классике она теперь предпочитала новизну и естественность. В общем, обратила свою удручающую инвалидность в неповторимый способ познавать окружающий мир.

Сейчас она так привыкла к своему синестетическому слуху, что не испытывала ни малейших затруднений в распознавании звуков и общении.

Увидев ярко-красный корабельный колокол, она посоветовала своим спутникам не путаться под ногами у матросов. Но ей удалось убедить их отправиться спать только после того, как первый помощник капитана в не совсем вежливой манере предложил тем вернуться в каюты.

Они оставили её наедине с ночным небом раздумывать о морском божестве. То, что ему хватило хитрости скрыть свою сущность, намекало на солидный возраст воплощения неодемона. Однако ни один неодемон, вошедший на законных основаниях в иксонский пантеон, никогда не приблизился бы, не представившись. Настроение у Франчески испортилось, она стояла на палубе, морщась от ветра.

Ещё она размышляла о том, как быстро меняется мир. Каких-нибудь пятьдесят лет назад посланцы всех магических сообществ, от волшебников до пиромантов, встречались на советах, чтобы убедиться, что ни одно из них не участвует в войнах между королевствами, по крайней мере – открыто. Теперь Империя, никого не стесняясь, пополняла свои войска иерофантами, пиромантами, шаманами и волшебниками Астрофелла. Между тем как волшебники из Цитадели Звездопада, друиды и вещие кузнецы во всех происходящих конфликтах поддерживали Лигу.

Думая об этом, Франческа мрачнела всё сильнее. Встающее солнце уже поглотило полоску земли на востоке, а тропический ветер был пока довольно прохладен и приятен. Он наводил на мысли, что вот-вот после месяца на качающейся палубе и солонины с галетами её ждёт твёрдая земля под ногами и иксонское карри. Настроение Франчески улучшилось.


Она посмотрела на восток, чувствуя, как ветер развевает её длинные тёмные волосы, потом – на север, и увидела Бюрюзовый пролив – узкий участок воды между полуостровом Шандралу и северным мысом. Он соединял залив Стоячих островов с океаном. Самих знаменитых известняковых глыб видно пока не было, они находились на восточной стороне залива.

Десятилетия назад Франческа была написана древним демоном Тайфоном и помещена в город Авил с целью завербовать Никодимуса. Но они с Нико избавились от контроля демона и повергли его.

Создавая Франческу, Тайфон наделил её воспоминаниями целительницы, которая училась в клирикальной академии Порта Милосердия, а затем работала в прославленной лечебнице Шандралу. В результате у Франчески оказалось много и личных, и исторических воспоминаний об архипелаге.

Прошло много времени с тех пор, как она была здесь в последний раз. Ныне Иксос – к лучшему или худшему – был вотчиной её дочери, и к воспоминаниям Франчески об истории архипелага примешивалась изрядная доля вины, тоски и гнева, которые она ощущала всякий раз, когда думала о Леандре.

Фактически Франческа явилась посмотреть, как дочь прижилась на Иксосе. Вот, скажем, иксонские летописи сообщали, что древний народ Лотоса построил Сукрапор, свой единственный и великий город, на широком известняковом основании, в том месте, где теперь находился залив Стоячих островов. Самого залива в ту пору ещё не было, только узкое устье, где Матрунда впадала в море. Сукрапор процветал, пока морской народ не решил покинуть цепь внутренних островов на своих катамаранах и каноэ. Войны между двумя народами были жесточайшими.

И самые кровавые битвы произошли в устье реки. Древние боги морского народа не раз таранили каменное основание под Сукрапором, превратив известняк в сотни высоких столбов, теснящихся в восточной части залива.

Морской народ одержал бы больше побед, если бы народ Лотоса в отчаянии не заключил бы союз с людьми Облаков, жившими на другой островной цепи. Облачный народ не отличался многочисленностью, зато владел примитивной формой магического языка гидромантов. Но окончательно баланс сил на архипелаге был восстановлен только с появлением первого водяного храма и самого ордена гидромантов.

Те войны тянулись столетиями, ослабляя народы, и закончились только тогда, когда разросшаяся Первая Новосолнечная империя Триллинона не подчинила себе весь архипелаг. Под имперским правлением лотоссцы отошли в верховья Матрунды и возвели там Матрундапор. Когда Первая Новосолнечная империя рухнула, божества, по одному от каждого народа архипелага, слились в Тримурил, став первой божественной совокупностью. Объединённые этим божеством иксонцы завоевали независимость и основали королевство Иксос со столицей Шандралу.

Но, как это часто случается в истории, распри между народами никуда не делись. Древние предрассудки сильны. Стычки, а то и мелкие войны между морским народом и людьми Лотоса, облачным народом и морским, лотоссцами и облачниками случались и по сию пору.

Франческа вновь задалась вопросом, не в перипетиях ли истории Иксоса причина того, что Леандра решила посвятить свою коротенькую жизнь архипелагу. Народы Лотоса, Моря и Облака вместе составляли тело Иксоса. Они зависели друг от друга и воевали друг с другом.

Архипелаг был кипуче живым и находился в с


убрать рекламу


остоянии войны с самим собой, точь-в-точь как тело Леандры.

Думая о недуге дочери, Франческа почувствовала во рту привкус пепла. Вспомнила пациентов, которых спасла. Она не колеблясь отказалась бы от них всех, если бы это позволило излечить дочь. Вместо этого детство Леандры превратилось в бесконечную череду анализов и осмотров. Но единственное, что удалось установить, это то, что во время вспышки болезни ей помогают высокие дозы гормона стресса. Они заставляют организм прекратить атаки на текстуальную составляющую.

До этого открытия Франческа вообще сомневалась, что Леандра переживёт свой десятый день рождения. Теперь, принимая во время приступов гормон стресса, дочь могла вполне дотянуть до сорока лет: весьма скромный возраст, учитывая её происхождение. Леандра была прекраснейшим произведением Франчески и одновременно – её самой большой неудачей.

Франческа подумала о других своих ошибках на ниве материнства. Когда-то ей казалось, что у неё просто нет иного выбора. Особенно если говорить о четырнадцати годах, проведённых в Порту Милосердия. Похоже, именно в ту ночь, в ту злополучную ночь она и потеряла Леандру.

– Магистра!

Франческа обернулась и увидела Эллен. Эллен была невысокой, смуглой, с глубоко посаженными глазами и коротко стриженными антрацитовыми волосами. На ней была чёрная мантия великой волшебницы. Франческе всегда было приятно её видеть.

– Эллен, ты вообще спишь когда-нибудь?

– Только что спала мертвецким сном, что всегда меня радует, – Эллен встала рядом у борта.

– Я не дала тебе выспаться, да?

– Вовсе нет, – возразила Эллен, глядя на море. – Наверное, если мне так нравится погружаться в мёртвый сон, полагаю, это доказательство того, что мне понравится быть мёртвой и наяву.

– Что за мрачные мысли в такое чудное утро?

Эллен улыбнулась.

– Совсем из головы вон, что госпожа магистра стала бессмертной ещё до того, как сделалась врачом, и чёрный юмор потерян для неё навсегда.

– Боюсь, моя лучшая ученица, что твой юмор не по зубам вообще никому.

– Ну, лучше уж такой, чем вообще никакого.

– А сама всегда смеёшься моим шуткам, – скривилась Франческа.

– Молодым целителям надлежит смеяться над шутками старших в их присутствии. Это помогает скрывать то, что они смеются над старшими в их отсутствие.

Франческа иронично покосилась на Эллен.

– О, я вспомнила, почему выбрала тебя в качестве своего лорнского эмиссара.

– Потому, что уважаете мои суждения и наслаждаетесь моим сухим остроумием?

– Нет, потому что ты – коротышка.

– Говорят, что краткость – душа остроумия, – Эллен взглянула куда-то в область ключицы Франчески, затем нарочито долго разглядывала все её шесть футов роста. – О, моя магистра, мне кажется, я поняла, почему, глядя на вас, не хочется смеяться.

– Иными словами, – вздохнула Франческа, – у тебя нет никаких соображений насчёт того, кем было то морское божество.

– Нет, – Эллен сразу поскучнела.

Молодая целительница воспринимала любую неудачу, даже в совершенно невыполнимых делах, как личное оскорбление. Поэтому, наверное, она и нравилась Франческе.

Они ещё постояли, прислушиваясь к крикам матросов. Наконец, Эллен нарушила молчание:

– Магистра, похоже, вы совершенно не волнуетесь перед встречей с дочерью.

– Рада это слышать, потому что на самом деле я чувствую себя так, словно вот-вот сблюю.

– Надеюсь, огнём?

– Ещё одна шуточка, и я действительно его изрыгну.

– Вам не кажется, что такого рода лицемерие мелковато для вас?

– В моём лицемерии нет ничего мелкого. Я тоже повинна в шутовстве.

– Короче говоря, – вздохнула Эллен, – вы так и не поняли, зачем нас посетило то морское божество.

– Нет.

Они вновь замолчали. Солнце, уже вполне взошедшее, подсвечивало белые облака и тёмные иксонские джунгли. За Бюрюзовым проливом показался первый Стоячий остров.

– Магистра, может, не совсем кстати, но раз уж мы заговорили о вашем прошлом, могу я задать вам один личный вопрос?

– Если я отвечу «нет», это тебя остановит?

– Опыт показывает, что вряд ли.

– Тогда давай покончим с этим сейчас.

– Как вы считаете, когда мы доставим наши новости лорду Никодимусу, ваша дочь не попытается его убить?

– Попытается. И я её прекрасно понимаю.

Глава 9

 Сделать закладку на этом месте книги

Леандра причёсывалась, когда услышала скрип верёвочной лестницы. Она улыбнулась, последний раз проведя черепаховым гребнем по волосам, блестящим, чёрным, совсем как у отца. Запястья болели, в животе засела какая-то тяжесть, но, похоже, болезнь отступила, несмотря на рисовое вино, выпитое ночью в компании Дрюн.

Позади скрипнула половица.

– Заходи, Кай. И задвинь занавеску.

– Как ты догадалась, что это я?

– Час назад, – она легонько постучала себя по вискам, – я почувствовала, что несколько моих будущих «я» переживают… устойчивое блаженство. И чем больше я думала о возвращении в спальню, тем устойчивее становилось это ощущение.

– Так пойдём туда прямо сейчас. Ты же знаешь, проблема с устойчивостью у меня возникла лишь однажды, – рассмеялся Холокаи. – В своё оправдание могу сказать, что это была ночь Ярких Душ на Мокумако, и мои верующие, видимо, перебрали кавы, совершенно позабыв обо мне и моих ипостасях.

Его тяжёлые руки легли ей на плечи и принялись массировать. Напряжение начало уходить из мускулов, Леандра с облегчением вздохнула.

Скалистый, поросший джунглями и влажными горными лесами остров Мокумако был родиной Холокаи. Именно там она нашла его несколько лет назад. Культ Холокаи по-прежнему был сосредоточен на этом острове.

– Ты о каких-то конкретных ипостасях?

Культ Холокаи стал возвратом в золотой век морского народа, отголоском тех времён, когда они с успехом грабили архипелаг. Островитяне верили, что когда придёт Разобщение, Холокаи защитит их от демонов. Его главной ипостасью было уничтожение любого божества, представляющего угрозу для острова. Кроме того, верующие молили, чтобы он подарил им сына, полубога, который поведёт народ к славе.

В результате Холокаи, особенно по утрам, когда его воины бывали чрезмерно горячи, испытывал непреодолимое желание сотворить этого самого полубога. Состояние здоровья Леандры сделало её бесплодной, но она не прочь была помочь своему капитану попрактиковаться в столь важном деле. За последние несколько дней Холокаи получил неожиданно мощный заряд молитвенной энергии. Он не знал, с чего это вдруг его верующие сделались такими набожными, однако не сомневался, что молитвы придадут ему кое в чём особенные силы.

– Катамаран готов? – прошептала Леандра.

– Ты же знаешь, его капитан не успокоится, пока полностью не удовлетворит свою красотку. Но, мне кажется, здесь есть ещё одна леди, чьи прекрасные обводы также нуждаются в наведении блеска.

Она прижалась спиной к его груди и улыбнулась.

– Ты почувствовала себя спокойнее, узнав, что сюда плывёт твоя мать?

– Спокойнее? Не сказала бы. Однако я могу, по крайней мере, подготовиться.

– Правда, что вы не виделись уже четырнадцать лет с самого Порта Милосердия?

– Правда.

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, какая акула между вами проплыла?

– Конечно. Сразу после того, как вскипит море.

– Значит, – Холокаи прекратил массировать её плечи, – у нас есть пророчество о том, что тебе потребуется кого-то убить, и корабль твоей матери, входящий в залив… Может быть, это как-то связано с Разобщением? Не ждёт ли нас беда?

Леандра закатила глаза. Она уже забыла, как близко к сердцу он воспринял пророчество.

– Никакая беда не должна прерывать массаж спины.

– Леа, я ведь серьёзно, – обиженно сказал он, возобновляя массаж.

– А если серьёзно, не вижу тут связи с Разобщением. Нет никаких признаков того, что демоны пересекли океан. Моё озарение касалось только меня самой.

– Не забывай, вероятность войны между Империей и Лигой…

– Опять политиканство! Империя пожирает богов, чтобы сделаться сильнее, чем Лига, а Лига накачивает божеств молитвами, чтобы идти нога в ногу с Империей. Может, они и куснут друг друга, чтобы посмотреть, у кого перевес. Что бы ни случилось, обоим государствам чихать на то, что они заставляют мучиться своих подданных ради победы над врагом. Наша задача – не поддаваться на провокации. Ну, и выжить, конечно.

Холокаи одобрительно хмыкнул.

– Кстати, насчёт выжить… Речь не о том, с чем нам пришлось столкнуться в той истории со слоновьим богом наёмников?

– Дался он тебе.

– Он переломал мне все кости!

– А что, разве у акул есть кости? Я думала, у вас одни хрящи.

– Это неважно. Я просто хочу знать, с чем придётся столкнуться. Так сказать, насколько горячи воды, куда мы собираемся нырнуть.

– В сравнении с передрягами, в которых мы уже побывали?

– Именно.

Леандра задумалась. Став хранительницей Иксоса, она уже три раза подвергла себя и свою команду смертельной угрозе. Первый раз им пришлось разбираться со слоновьим богом, который, сделавшись неодемоном, попытался надавить на Святого Регента, чтобы тот включил его в божественную совокупность Тримурил. Леандра как раз пыталась вернуть его в пантеон, когда дело приняло опасный оборот. Если бы один из слоновьих лейтенантов-неодемонов не спятил, не сносить бы им головы.

Второй прокол Леандры был связан с неодемоном-медузой. Та сделала своих кровожадных последователей невосприимчивыми к собственным ядовитым стрекалам в двадцать миль длиной, которыми обвила пиратские корабли.

Леандра бросила в атаку на пиратов полную эскадру, потеряв два корабля и половину команды, после чего была вынуждена бежать и выжила только потому, что вечером на море опустился необычно густой туман, и преследовательница потеряла их в сумерках. Остатки эскадры кое-как добрались до гавани. К счастью, вскоре сильный шторм выбросил неодемона на берег, где тот и издох.

Третий случай произошёл совсем недавно. На северном взморье большого острова была обнаружена богиня-москит. Она сосала кровь у обитателей окрестных деревень и богоязык у своих соперников-богов. Переговоры с ней провалились, и во время поспешного отступления Леандра со своей охотничьей партией заблудилась в мангровых болотах. И тут они услышали жужжание роя москитов, заполнившего воздух на мили вокруг. Воплощения насекомоподобных неодемонов были поистине кошмарны. Леандра увидела, как рой напал на человека. Твари облепили его с ног до головы, забирались под кольчугу. Несчастного высосали досуха в мгновение ока. Леандру с товарищами ждала такая же судьба. Их спасло внезапное извержение вулкана, чей дым и пепел прогнал рой.

Чем больше она размышляла об этих трёх своих промахах, тем лучше понимала, что выжила только по счастливой случайности: свихнувшийся лейтенант, морской шторм, извержение вулкана. С другой стороны, разве может быть иначе в этом безумном мире? Всякая душа в Шандралу была ещё жива только потому, что судьба пощадила её, уберегла от войны, болезни или катаклизма. Леандра напомнила себе, что только три её экспедиции обернулись бедой, а все остальные закончились успешно.

– Я бы сказала, – она повернула голову и искоса посмотрела на Холокаи, – что нынешняя ситуация так же опасна, как и история со слоном, но ей всё ещё далеко до историй с медузой или комарихой.

Тревога ушла из его глаз. Ему не слишком нравилось шевелить мозгами. Акулы, как правило, неважные мыслители.

– Тогда ладно.

– Ну что же, – Леандра вновь прижалась к его груди, – нет ли у тебя ещё каких-либо вопросов?

Он тихо рассмеялся. Его руки скользнули ниже, провели по коже, обняли за талию. Она почувствовала, что жадные пальцы начинают стягивать с неё одежду. Медленно, очень медленно подол её платья пополз вверх по ногам.

– Только один.

– И какой же? – она прижала ладони к его бёдрам, а он поцеловал её в шею.

– Уверена, что нас никто не побеспокоит?

– Я каждому дала задание, так что в ближайший час все будут заняты.

– И Дрюн? – он продолжал стягивать с неё платье, край подола был уже у бёдер.

– И он тоже.

– Обещаешь? – Холокаи вновь приник к её шее, а руки остановились на бёдрах. – Тебя слишком занимает четырёхрукий. Надо бы мне с ним разобраться, – он развернул её к своему красивому лицу с бездонными карими глазами. – Я не шучу. Ты чересчур много думаешь о нём.

– Когда ты ревнуешь, у тебя ямочки пропадают, – Леандра с улыбкой провела по его щеке. – Но ты ревнуешь зря.

– Я не ревную, – он прижал её к себе. – Но он какой-то странный. Он же обратился сам. Какой неодемон обратится по собственной воле?

– Тот, чьей ипостаси требуется слава и некто, кто эту славу может обеспечить. Мы с ним решили, что никогда не будем говорить о его прошлом.

– В общем, он выходит из ряда вон, – нахмурился Кай. – Тянет одеяло на себя, а мы – команда и должны работать вместе.

– Я с ним поговорю…

– Нет-нет… Сейчас у нас есть более важное дело, – он поцеловал её с возросшей нежностью, но она чувствовала почти безграничную силу в его руках.

– Да?

Его пальцы вновь медленно потянули платье по бёдрам, потом – выше.


Никодимус стоял на борту первой баржи и наблюдал, как Рори ремонтирует ту, которую пыталась украсть Речная Воровка.

После того как Никодимус взломал богозаклинание неодемона, Рори отредактировал друидский текст так, чтобы баржа держалась на плаву. Сэр Клод покинул свой металлический кокон и обработал раны Никодимуса, стараясь ни в коем случае не коснуться пациента.

Когда рассвет начал прятать звёзды за светлым пологом неба, на реке появился остальной отряд Никодимуса. Джону не удалось снять с Дории чары Речной Воровки. Лишь со смертью неодемона и быстрым разложением богозаклинания Джон сумел расколдовать магистру и всех остальных.

Рори выкрикивал команды лоцману четвёртой баржи, тот вместе с дюжиной матросов связывал два судна вместе. Друид хотел перенести часть текста с одной баржи на другую, чтобы завершить починку. Никодимус поплотнее закутался в одеяло, несмотря на тёплое тропическое утро, обещавшее стать жарким деньком.

– Я не приступила к шантажу только потому, – произнёс женский голос за его спиной, – что не решила ещё, чего мне от тебя надо.

Никодимус повернулся к магистре Дории Кокалас, эмиссару гидромантов Иксоса. В свои сто десять лет Дория была самым старшим чарословом при дворе Никодимуса. Она происходила из Облачного народа Шандралу и обучилась гидромантии в родном городе, а затем – целительству в Порте Милосердия.

Несмотря на почтенный возраст, Дория держалась прямо, гордо выпрямившись во все свои пять футов и десять дюймов. У неё были карие глаза, только начавшие мутнеть, и седые волосы, увязанные в конский хвост. Она рассеянно одёргивала длинные рукава синей мантии.

– Магистра, – улыбнулся Никодимус, – рад приветствовать вас этим прекрасным иксонским утром.

– Не уходи от темы. Когда я сообщу твоей жене, на какой риск ты пошёл, пытаясь завербовать мелкого неодемона, она просто взорвётся.

– Но сперва взорвёт меня.

– А чего ты ждал, женившись на драконице?

– Дория, прости, что не разбудил тебя. Просто время поджимало.

– О, не переживай, я кого угодно могу простить после небольшой взятки.

– Даже не знаю, чем тебя умилостивить? Обширное поместье? Кресло в совете Лиги?

– Я, пожалуй, склоняюсь к пяти-шести юным красавцам, которые будут таскать меню повсюду в паланкине, готовить мне кушанья и временами массировать пятки, – пожала плечами Дория.

Никодимус расхохотался. Из его эмиссаров и советников Дория была самой любимой и наиболее доверенной. Наверное потому, что она продержалась в его отряде двадцать пять лет, тогда как у всех прочих была скверная привычка погибать.

– Пять-шесть юных красавцев – это, по-моему, немного чересчур. Сойдёмся на двоих?

– Разве у тебя нет «первого правила борьбы с водяными», или как там это называется? – усмехнулась гидромантка.

– У Речной Воровки были атрибуты справедливого воровства. Ты же понимаешь, какую пользу она могла бы нам принести.

– Но ты ведь не знал об этом, когда полез в треклятую воду.

– Хорошо. Трое красавцев-слуг, – сказал Никодимус. – Это моё последнее слово.

Крик со стороны баржи заставил их оглянуться. Что-то так пошло не так, и два судна столкнулись, опасно накренясь. Взвыв, Рори сиганул с носа баржи в воду.

– Ну, по крайней мере, – Дория вздохнула, – ты не угробил друида с кузнецом. Может быть, им удастся протянуть дольше, чем один сезон.

– Оба держались бодрячком.

– Теперь я понимаю, как именно разыскала тебя на твоём высоком и одиноком насесте, – она замолчала и кивнула на корму, где сэр Клод, перегнувшись через ганвейл, наблюдал за Рори.

Друид плыл вдоль борта и, периодически прикасаясь к нему, редактировал заклинания в дереве.

– Сэр Железные Штаны поведал мне, что Речная Воровка утверждала, будто одна из составляющих её божественной совокупности явилась с Древнего континента. Кроме того, сэр Стальной Шлем доложил, что у неодемона было лицо твоей дочери.

– И не наврал. Я велел сэру Клоду рассказать тебе обо всём, но чтобы никто не подслушал.

– Он так и поступил.

– Можно ли теперь узнать, действительно Речная Воровка была с Древнего континента или нет?

– Учитывая, что Конопатый, – она показала на рыжую голову Рори, торчащую из воды, – прикончил всю команду неодемона до того, как мы успели их допросить… Боюсь, ничего в голову не приходит.

– Это я виноват. Надо было приказать Рори оставить, по возможности, парочку.

– Надо было. А ещё надо было вовремя разбудить меня.

– Согласен.

– Что до лица Леандры… Кроме того, что это молодое и красивое лицо, других резонов, зачем богине оно понадобилось, я не нахожу.

Никодимус кивнул и сменил тему.

– Что ты думаешь о сэре Клоде?

– Ну, – Дория смерила рыцаря взглядом с ног до головы, – у него достанет сарказма, чтобы вписаться в наш отряд. Думаю, ему вполне можно доверить исполнять свой долг, особенно если оный будет включать в себя свары с Конопатым. Я не в силах разобраться в их отношениях. Они были знакомы друг с другом прежде?

– Нет.

– Может, в какой-нибудь стычке между лорнцами и дральцами один из них убил брата другого или что-то в таком же роде?

– Оба это отрицают. В их досье тоже ничего похожего не было. Напротив, сэр Клод – ветеран войны Золотого Меча на севере Лорна, а Рори сражался в Войне Белолесья на юге Драла. Вряд ли они приближались друг к другу хотя бы на сотню миль до того, как присоединиться к нам.

– Тогда я не знаю, что и думать, – Дория задумчиво хмыкнула. – Наверное, органическая неприязнь. Между прочим, лорд хранитель, что будем делать, чтобы не допустить нового воплощения Речной Воровки?

– Магистра, ты – мой советник. Предполагается, что советники дают советы.

– Я слишком стара для своей работы. Потому-то и подалась в политику.

– Хорошо. Учитывая ипостаси Речной Воровки, думаю, не ошибусь, если скажу, что её культ распространён в прибрежных деревнях.

– Намекаешь на пресловутое стремление к справедливости?

– Городские боги воровства куда более безжалостны.

Дория покачала головой, словно взвешивая все за и против.

– Она тройная божественная совокупность, так что трудно судить наверняка. Может, городской бог воровства слился с древней речной богиней бедности.

– Пять тысяч воров, молящихся у единственного ковчега? – Никодимус вскинул бровь. – Такое возможно только в Шандралу. У Леа проблемы с сельскими неодемонами, с городскими же она управляется в два счёта. Если бы где-то там объявилась свежеиспечённая богиня воровства, Леа бы знала.

– Значит, – Дория пожевала губу, – ты считаешь более вероятным, что пять тысяч прибрежных жителей начали молиться о том, чтобы разжиться добром, перевозимым между Матрупором и Шандралу? Самая бредовая идея из всех, которую я когда-либо слышала.

– Отрадно получить столь высокую оценку, магистра.

– Что же, тогда возвращаемся в Шандралу и предлагаем принцу-регенту изыскать возможность и деревням получать выгоду от речной торговли? Может, им взимать плату за пользование рекой? Или корона за свой счёт построит храмы и школы, поделившись доходами?

– Пылающие небеса, я пока ни о чём таком не думал. Хранитель Иксоса – Леандра. Сделать так, чтобы недовольные заново не воплотили Речную Воровку, её забота.

– Как это похоже на тебя, – фыркнула Дория. – Типичный папаша.

– Что-что? Я просто уважаю её самостоятельность.

– Послушай, ты же знаешь, она где-то ошибается. Знаешь, что сельская местность Иксоса оказалась вне её контроля. Следовательно, ей придётся что-то менять, согласен?

– У меня такое ощущение, что если я скажу «да», ты найдёшь способ заставить меня почувствовать себя задницей.

– А разве для этого тебе надо делать что-то особенное?

– Вы меня утешили, магистра. Ну, ладно, ладно, я согласен, что Леа придётся что-то менять.

– Следовательно, ты не можешь просто взять и сказать ей, что именно надо менять.

– Не могу? – удивился Никодимус.

Он-то полагал, что удостоится похвалы Дории за своё уважение дочерней независимости.

– Разумеется, нет. Ты должен помочь ей измениться.

– А, ну да, конечно, – пробормотал Никодимус, хотя понятия не имел, как же это сделать.

– С сыном тебе было бы проще.

– Ты так думаешь?

– У Облачного народа есть поговорка…

– Прежде, на юге, ты никогда не цитировала их поговорки.

– Близость дома навевает ностальгию. Так ты хочешь причаститься мудрости моего народа или нет?

– Хочу.

– Внемли: «Для того чтобы быть хорошим отцом сыну, мужчине достаточно быть добрым, мудрым или умным».

– Ничего не понял. А что же тогда нужно, чтобы стать хорошим отцом дочери?

– В том-то и дело! Ничего конкретного. Это… – Дория неопределённо помахала рукой. – Ну, знаешь, некая… – ещё один энергичный взмах, долженствующий указать на сложность искомых качеств. – Некая комбинация.

– Воистину, бесценная мудрость!

– Стоп-стоп-стоп, ты же портишь весь эффект.

– Дория, у тебя никогда не было дочери. У тебя вообще детей не было.

– Зато я сама была дочерью. Ты не считаешь, что это позволяет мне куда лучше судить о том, что нужно дочери, чем тому, кто, скажем, делает глупости, воспитывая дочь?

– Леа уже тридцать три года, она хранительница целого королевства. Не похоже, что я до сих пор её воспитываю.

– Сын остаётся сыном до встречи с милой, а дочь остаётся дочерью до самой могилы.

– Ещё одно мудрое изречение Облачного народа?

– Ну, что ты! Неужели считаешь нас столь поэтичными? Люди Облака практичны и прозаичны. Я слышала эту поговорку в Драле.

– Дральское ещё не значит умное, – парировал Никодимус. – Я понимаю, что воспитание дочери – задача нелёгкая, но не уверен, что твои общие слова можно применить к Леа. Посуди сама, она – получеловек-полутекст, дочь драконицы, умная как тысяча лукавых неодемонов, обожающая влипать в неприятности и постоянно борющаяся с болезнью, которая, и в этом нет сомнения, скоро её убьёт.

В голосе Никодимуса прорезалась нотка боли. Дория немного помолчала, потом произнесла:

– Да, ты прав. Леандра уникальна, – она на мгновение умолкла. – В общем, растить дочь нелегко, а такую как твоя – в особенности.

Никодимус глубоко вздохнул. Ему пора было возвращаться к Леандре. Далеко на востоке пузатая туча расстелила пелену дождя над джунглями.

Глава 10

 Сделать закладку на этом месте книги

Катамаран поймал ветер пузырём паруса и словно полетел над заливом под припорошенным облаками небом. Леандра, обычно безразличная к морской романтике, оценила, насколько точно и изящно паруса были развёрнуты к ветру, а корпус – к волнам. Скорость тоже впечатляла.

Матросы вроде бы разделяли её чувства, а может, сами излучали их, когда споро занимались своими делами, громко перекрикиваясь. Даже Дрюн выглядел вполне довольным и не артачился, выполняя приказы Холокаи.

Стоя на верхней носовой палубе катамарана, Леандра улыбалась, вспоминая то, чем они с Холокаи занимались на острове. Отвлекал только сильный ветер, приходилось то и дело поправлять платок и вуаль. Недуг сделал Леандру крайне чувствительной к солнечным лучам: даже краткое пребывание на солнце вызывало сыпь, а длительное – ужасный приступ болезни.

Катамаран накрыла тень облаков, и синева воды утратила ослепительный блеск. Это изменило ход мыслей Леандры, она задумалась о Шандралу и о том, что им предстояло. Интересно, когда именно Франческа прибудет в город?

Визгливо засмеялся матрос. Леандра обернулась и увидела, что тот перегнулся через правый борт катамарана. Дугообразная струйка между его ног была, без сомнения, мочой. Остальные, в том числе Дрюн, издавали одобрительные или критические возгласы.

Леандра решила быть снисходительной, она понимала этого матроса. В конце концов, на него влияли чары моря: предвкушение жалованья, лёгкое плавание, порт, где он сможет обменять рупии на каву и женщин. Леандра провела всё детство в облавах на неодемонов. Она помнила длинные змеи караванов, пересекающих лорнские равнины, дикую охоту, ломящуюся сквозь леса Драла, морские каноэ, скользящие по иксонским водам. По опыту она знала, что мужчины, посвятившие жизнь путешествиям, несмотря на всё их разнообразие, скроены из одной и той же грубой и вульгарной материи. Она умела ценить радость, которую они получали от опасностей и добычи. И всё же эта струйка матросской мочи усилила её нынешнюю неприязнь к человечеству с его бесплодным томлением духа.

Она равнодушно смотрела на позёра. Не поразил её ни его пенис, ни моча. Другой матрос подошёл к правому борту и задрал лангот, намереваясь посрамить первого, и тут перехватил взгляд Леандры. Быстро одёрнув набедренную повязку, он сделал вид, что осматривает такелаж. Тут уже вся команда перевела взгляд на Леандру. Через несколько мгновений они дружно потянулись к канатам и парусам.

Леандра отвернулась. Вдали, по ходу катамарана, показалась череда пышных холмов полуострова Шандралу. Милях в четырёх вздымалась гора Ялавата, потухший вулкан, на склонах которого раскинулся город.

Гора тянулась к самому подбрюшью вспененных морскими ветрами туч, почти постоянно висевших над ней. Где-то там, скрытый облаками, находился павильон Неба, откуда её отец накладывал на архипелаг свои метазаклинания.

В кратере вулкана располагалось холодное озеро, чья глубина известна была одним богам. На его глади лежал Плавучий Город, обиталище иксонского пантеона.

Восточный склон вулкана пронизывали многочисленные туннели. Вода из кратера по системе каналов и шлюзов стекала по склону, изрезанному террасами, где выращивали тарро и рис.

В окружении рисовых полей блистал Шандралу, окружённый двадцатифутовыми стенами. Город, как и весь склон горы, состоял из террас. Шестнадцати, если быть точным. Каждая – двадцати футов высотой и восьмидесяти шириной. Лёжа между двумя высокими грядами, террасы, выпирая одна над другой, образовывали подобие гигантского амфитеатра.

Почти все постройки были типичными для Облачной культуры: цилиндрические башни, окружённые вплотную стоящими двухэтажными домами с односкатными крышами и медными водосточными желобами, подёрнутыми патиной. Стены были побелены, так что в полдень на сверкающий город больно было смотреть.

Холокаи привёл катамаран в бухту, и Леандра смогла рассмотреть город лучше. Далеко не все дома оказались одинаково белыми: некоторые посерели, другие пожелтели на солнце, третьи загрязнились. На самом деле, лишь малая их часть сияла ослепительной белизной. В более богатых кварталах двери, ставни и перила были окрашены в яркие цвета: фиолетовый, пунцовый, жёлтый. На верхних парадных террасах вдоль улиц росли прекрасные пальмы, жакаранды, плюмерии и баньяны, а белые здания утопали в тенистой зелени садов.

Единственным архитектурным исключением были три знаменитых известняковых храма-горы. Построенные в изощрённой лотосской манере, они холодно темнели на фоне блистающего города.

Пришвартовав катамаран, Холокаи отправился докладывать о прибытии портовым властям, а Леандра осталась беседовать с Дрюном. Божественная совокупность, спрятав свои мечи, стояла на палубе в одном коротком ланготе. Полуобнажённый Дрюн был примечательным зрелищем. Несколько докеров на берегу во все глаза таращились на бога рукопашной борьбы. Дрюн улыбнулся им, наслаждаясь восхищением и предвкушая новых верующих к следующему турниру.

– Ты настоящий павлин, – почти неодобрительно заметила Леандра.

– Самка или самец? Они ведь очень отличаются друг от друга.

– Не цепляйся к словам. Когда люди говорят о павлине, они имеют в виду роскошное оперение самца, – она указала на его обнажённую грудь.

– Может быть, они ошибаются? – ухмыльнулся Дрюн.

– Ты не собираешься брать мечи в город?

– Всем известно, что безоружный я куда опаснее, – он пожал плечами. – Одних только деревенских дурачков надо отпугивать мечами.

– Дурачков и в городах хватает.

Тут как раз вернулся Холокаи и начал раздавать жалованье команде.

Леандра с облегчением заметила, что материнского корабля в бухте нет. Вскоре они с Холокаи и Дрюном покинули док и двинулись через бурлящую площадь Припортового рынка. День был замечательно людный, отменный базарный денёк. Торговцы рыбой выложили на прилавки всё богатство океана: водоросли и тунцов, золотистую макре


убрать рекламу


ль и желтохвостов, морских и рифовых окуней. Все твари были аккуратно обезглавлены, выпотрошены и разложены на круглых подносах. На солнце сушились щупальца осьминогов, словно развешенное на верёвках бельё.

На крышах близлежащих домов расположились орды знаменитых макак Шандралу, столь же беспощадных, как и городские бандиты. Длиннохвостые, широкомордые мохнатые бестии знали все мыслимые уловки, позволявшие стащить еду. Целый отряд мог внезапно налететь на лавочку, за которой приглядывал мальчишка или старик, и круша всё и вся, дочиста её обчистить. Макаки тоже умели сыграть в «подранка». Или же какая-нибудь хвостатая мамаша предлагала погладить своего очаровательного малыша. Пока мягкосердечный простофиля умилялся, остальная банда стремительно подбирала, как говорится, всё, что не приколочено.

На западном краю Припортового рынка находился крошечный, не более двадцати футов в поперечнике, храм под открытым небом. Внутри его играл оркестрик-гамелан. Четверо мужчин стучали молоточками по многочисленным медным гонгам и ксилофонам, играя в стиле, свойственном одному только Шандралу. Каждый музыкант исполнял свою партию, которые то звучали в унисон, то диссонировали, создавая звенящий музыкальный круговорот, а временами – почти какофонию.

В детстве Леандра считала музыку гамеланов слишком экзотической и грубой. Теперь же она получала от неё удовольствие, как от частицы культуры Лотоса, напоминавшей о том, что она – дома. Священник в разноцветной мантии нараспев призывал толпу молиться Тримурил и другим богам иксонского пантеона.

За этим храмом начиналась Жакарандовая Лестница, ведущая к Храму Воды у верхней границы города.

Серые каменные ступени Жакарандовой Лестницы были широкими и длинными, чтобы по ним могли подняться слоны, которых здесь использовали для перевозки тяжестей. Где-то начиная с трети пути, вдоль Лестницы выстроились магазинчики и лавочки, чем выше – тем роскошнее, а у самой вершины их сменяли обширные и красивые поместья. Жакарандовые деревья, давшие имя лестнице, росли через каждые десять футов. В это время года их ветви были усыпаны фиолетовыми цветами.

Жакарандовая Лестница была чудо как хороша. За исключением нижних террас, конечно. Здесь гнездилась беднота: кто-то продавал латунные безделушки, разложив их на одеяле, рядом трясли своими чашками и жалобно скулили нищие, демонстрируя разнообразие страданий и мытарств. Мужчины, потерявшие конечности. Голодающие матери с пустыми глазами, баюкавшие хнычущих или бессильно лежащих младенцев, у лиц которых роились мух.

Леандра, как и прочие обитатели Шандралу, давно научилась безучастно смотреть на эти банальные страдания. Лишь отметив, что среди бедноты не было чарословов, она вдруг что-то почувствовала. А именно – гнев. Издревле чарословы были избавлены от подобной участи. И чем больше Леандра об этом размышляла, тем сильнее разгорался её гнев.

Станет ребёнок чарословом или нет – дело случая, однако образование в этом деле отнюдь не излишне. В Империи, где тётка Леандры одну за другой открывала гимназии и печатни, число чарословов росло, и много их было выходцами из низших сословий. Прогресс налицо, что и говорить, однако он не отменял того факта, что магически неграмотные были наиболее уязвимы.

Капризное своенравие вселенной всегда злило Леандру. Одни рождались для того, чтобы стать чарословами, другие – для бедности, третьи, как она сама, – для страданий длиной в жизнь. Ощущение несправедливости этих устоев закипало в ней, подобно ребяческой злости.

Глядя на замурзаных людей, Леандра попыталась подавить свой гнев и сосредоточиться. Идти по нижним ступеням было нелегко. Наверняка среди бедноты были и жалкие божки, покинутые своими верующими, калеки, пострадавшие от других богов или могущественных людей. Зачастую эти убожества сливались в божественные совокупности, дабы увеличить свои силы.

И действительно, пробираясь сквозь толчею, она заметила восьмирукого, многоголового Барувальмана, прозванного Бару. Его тело светилось желтоватой аурой.

Сердце Леандры сжалось. Бару соединял в себе столько ничтожных божков, что его речь зачастую бывала бессвязна, а многоразличные ипостаси представляли опасность для него самого. Каким-то образом, скорее всего за подкуп, Бару смог разместить свой каменный ковчег в Плавучем Городе и войти в иксонский пантеон, а потому имел право на защиту Леандры.

Леандра несколько раз уже сталкивалась с ним, и все эти встречи были неприятны, а одна – вообще кошмарной. Сейчас Бару занимался тем, чем занимались все боги-неудачники. Он клянчил молитву.

– Пойдёмте быстрее, – бросила через плечо Леандра Дрюну и Холокаи.

Холокаи, пристально наблюдавший за толпой, не убирал руки с леймако. Акульи зубы жемчужно сверкали на солнце. Дрюн, безмятежно, почти тупо улыбаясь, вглядывался в густые ветви жакаранды. Там сидела голубая птичка, распевавшая ликующую песенку, так не похожую на музыку гамелана.

Дрюн и Холокаи, два сапога пара. И их обоих нашла Леандра. Она ускорила шаг, стараясь смотреть только на ступени. А проходя мимо Барувальмана, надвинула платок поглубже на лицо. Но, как она и боялась, жалкий божок взвыл:

– Блажен Альцион, защищающий нас от заокеанских демонов! – заорал он густым мужским басом. – Блаженна его дочь, – Бару перешёл на детский фальцет, – защищающая обездоленных Шандралу от неодемонов! – закончил он надтреснутым голосом старой карги. – Блажен тот, кто несёт погибель неодемонам, блажен начертатель кругов. Блаженна сия щедрая, благочестивая и добродетельная жена!

«Что же, речь идёт явно не обо мне»,  – усмехнулась Леандра и прибавила шагу, однако успела уголком глаза заметить, как убогая божественная совокупность с трудом поднимается на ноги. Его дряблое тело андрогина было, как обычно, обнажённым. От одной из восьми рук осталась только культя. Мутная аура потрескивала. Это было чем-то новеньким и не сулило ничего хорошего. Голова Бару представляла собой цилиндр, на котором проступали лица доминирующих инкарнаций. Сейчас на Леандру глядела старушечья физиономия, но можно было заметить лица ребёнка, воина со шрамом, а также башку богомола.

– А среди них самая благословенная Создателем Хранительница Иксоса, особливо если помолится она, хоть коротенько, горемычнейшему божеству, божеству, прекрасно знающему город! – проскрежетал Бару голосом богомола.

Холокаи остановился перед бедолагой, и тот попятился, двумя руками заслонив своё вращающееся лицо, а две других молитвенно сложив перед грудью.

– Извини, Бару, – бросила Леандра, не сбавляя хода, – у нас срочное дело.

– Конечно-конечно, – ответило детское личико, что произвело жутковатый эффект. – Разумеется такой важной госпоже, начертательнице кругов, не до какого-то там жалкого Барувальмана. На её плечах – тяжкая ноша ответственности перед всей общиной… неразделённой общиной.

Леандра развернулась и в упор глянула на божественную совокупность, тут же рухнувшую на колени и умоляюще простёршую все руки.

– Бару, – тихо проговорила Леандра, – у меня нет времени. Что ты хотел сказать?

– Ничего, совершенно ничего, – низко склонился он. – Если бы я только мог помочь могущественной госпоже! Наверняка её вызвали сюда для расследования прискорбного насилия, свершившегося на улице Каури. И наверняка она захочет узнать о том, что скромнейшие обитатели сего города, как боги, так и человеки, живут в страхе.

– Бару, тебе известно, что случилось прошлой ночью?

– Добродушный Бару хотел бы помочь сиятельной начертательнице кругов, но он так ослаб. В городе слишком мало молящихся! Ах, если бы у Бару было побольше молитв, чтобы он мог позаботиться о голодных детках и немощных стариках.

«Вернее, о курильщиках опиума и мелкой шпане» , – подумала Леандра. У обездоленных детей и стариков был другой официальный покровитель.

– Скажешь мне что-то полезное, и я поручу одному из своих слуг помолиться тебе сегодня вечером, – пообещала она.

Леандра могла бы и сама помолиться, но это грозило новым приступом.

– О, госпожа хранительница, начертательница кругов, Барувальман очень хотел бы сказать. Но он так ослаб, так ослаб… – божок склонил голову, на сей раз старушечью, уткнувшись носом в ступеньку.

– Поднимайся, – поморщилась Леандра. – Почему ты называешь меня «начертательницей кругов»? И на что именно ты намекаешь? Люди опять болтают о культе Неразделённой общины?

– Так ослаб, так ослаб, – продолжал бормотать Бару, стукаясь лбом о камень.

– Ладно, – Леандра вздохнула. – Каким твоим ипостасям молиться-то?

Бару тут же вскочил на ноги и затараторил:

– За улучшение жизни сирых, убогих и чесоточных, обитающих в нижних доках на второй террасе.

Леандра опять вздохнула. Бару должен был найти такую молитву, чтобы быть уверенным, что ковчег не отдаст её тому божеству, чьи ипостаси больше подходили для исполнения чаяний.

Леандра решила, что в конце концов нет ничего плохого, если какой-нибудь бедолага получит небольшую помощь от Бару. Поднесла сложенные ладони ко лбу на манер людей Лотоса и произнесла молитву, почувствовав, что часть силы в её мускулах превратилась в божественный текст одного из городских ковчегов. Молитва будет находиться в ковчеге до тех пор, пока бог не удовлетворит чьих-нибудь чаяний.

Открыв глаза, Леандра обнаружила, что Барувальман бочком-бочком пятится от неё. Без сомнения, торопится к знакомому нищему из восточных доков, которому почешет спину и отработает молитву.

– Кай, напомни, пожалуйста, нашему божественному приятелю о его обещании.

Не успела она договорить, как Холокаи преградил Бару путь. Жалкая божественная совокупность посмотрела на Леандру детским ликом, на котором была написана жестокая жажда наркомана.

– Люди говорят, что в заливе Стоячих островов завёлся лорнский неодемон. Этого достаточно, сиятельная госпожа?

– Об этом нам уже известно.

– Некоторые утверждают, что слабых божеств нашего города убивает неодемон, а другие – что это культ Неразделённой Общины раздирает божественные совокупности на куски и кормит ими собственного неодемона. Но все согласны, о, да, все! – что скромным душам вроде меня следует остерегаться. Иначе нас могут обидеть.

Леандра задумалась. За последние десять лет слухи о культе Неразделённой Общины, стремящейся приблизить Разобщение и служить демонам, когда те пересекут океан, возникали не раз и не два. Прежде Леандра не обращала внимания на этот бред. Однако прошлой ночью контрабандист из Триллинона тоже расспрашивал её об этом культе.

– Ещё какие-нибудь слухи? – поинтересовалась она.

– О, нет! Нет-нет! – Бару замотал богомольей башкой. – То есть, да. Болтают, что на Империю наступает Тихое Увядание. Неурожаи, то да сё. Богатые купцы уже потирают руки в предвкушении огромных барышей, они…

– Слышала, – оборвала его Леандра. – Скажи, почему ты называешь меня «начертательницей кругов»?

– Все так называют могущественную госпожу, – недоумённо взглянул Бару. – И её саму, и её отца.

– Никто нас так не называет. С чего ты взял? Небось сам только что выдумал?

– О, да, сиятельная госпожа! То есть, нет. Я бы никогда не посмел ничего выдумывать. Дозволено смиренному Барувальману теперь удалиться? Я всё скажу так, как захочется госпоже, только отпустите бедного Бару!

Леандра ещё на секунду задержала на нём пристальный взгляд, потом кивнула Холокаи. Тот шагнул в сторону, и Барувальман шмыгнул в узкий проулок между двумя белёными стенами.

– Треклятое отребье, – проворчала Леандра и двинулась дальше.

– Слушай, Леа, а тебе не повредит эта молитва? – спросил Холокаи, догоняя её. – Ты как-то говорила, что молитвы тебе опасны.

– Вряд ли, – ответила она, прижимая руку к животу. – Хотя если верить богозаклинанию на моей голове, через час боль в животе усилится. Кстати, я вспоминаю теперь, что час назад почувствовала, как мои будущие «я» чем-то смущены и огорчены.

– Лично меня Барувальман всегда смущает и огорчает, – сказал Дрюн с улыбкой, словно его это забавляло.

Они возобновили подъём. Леандра поправила платок, солнце стояло уже высоко. Она оглянулась на залив, высматривая корабль матери. Взгляд случайно зацепился за грязную аллею квартала Наукаа. Между домами натянуты были верёвки, на которых трепыхалась постирушка, под нависающим скатом крыши притулились оборванные фигуры двух спящих нищих. Однако её внимание привлекли не они, а то, что для Леандры являлось символом Шандралу.

Футах в пяти от неё, у входа в аллею, валялась кожура манго. Внезапно мировосприятие Леандры расширилось. Изогнутая манговая кожура была почти геометрически правильной идеализацией искривлённого пространства. На её внутренней поверхности сохранилась лишь толика яркой, жёлто-оранжевой мякоти. Обратная, тёмно-зелёная сторона, испещрённая чёрными точками, становилась к краю густо-красной. Сама по себе кожура не значила ничего. Но не заметить эту было невозможно: она лежала в лужице жидких фекалий.

Пустяковая деталь, грязный мазок на бескрайнем полотне чудесного дня в прекрасном городе. Другие и внимания бы не обратили, но Леандра не могла отвести глаз.

Подстёгнутые богозаклинанием на её голове божественные аспекты разума Леандры вышли на первый план. Тело, ослабленное недавней молитвой, охватил приступ. Текстуальный мозг заработал так быстро, что восприятие Леандры продолжало неуклонно расширяться.

Леандра ощутила каждую ниточку ткани своей мантии, своего платка, кожу сандалий. Затем Холокаи, Дрюна и их богозаклинания.

Божественное мировосприятие протянулось всё дальше и дальше. Оно вобрало в себя окружающие дома, грязь в переулках, манговую кожуру и дерьмо. Оно поглощало город до тех пор, пока Леандра не начала терять самоё себя.

Теперь она ощущала не только белёные стены города, но и горячее солнце над ними. Она не только видела отдалённый храм-гору, но стала прохладным камнем его коридоров. Она была причалом, деревянными досками, стонущими под грузами и ногами. Она была прилавками на Висячем рынке, заваленными мешками с тёмными зёрнами кофе, блюдами с корнями земляного тарро, стопками сигар и горками соли; пирамидами плодов хлебного дерева, личи и ямбозы; рулонами шёлка, коваными бронзовыми амулетами, нефритовыми ожерельями и дешёвыми безделушками.

В Храме Воды она сделалась оранжевыми бархатцами на ожерельях юных невест. В Нижнем Баньяновом квартале – лозами бугенвиллии, оплетшими стену кухни. Она была дымом очага, деревянным кольцом мужчины, ударившего жену, одинокой медной рупией на дне чашки нищего. Она была вонючей лачугой в квартале Наукаа, опустевшей после эпидемии холеры, и приземистой плюмерией, роняющей свои белые лепестки на старую чёрную собаку.

– Леа!

Холокаи схватил её за правую руку. Леандра медленно оседала на землю. В глазах потемнело… взять его за руку… удержаться… Над ней склонился Дрюн, его смуглое лицо казалось маской тревоги.

– Ты не дышишь! – закричал Холокаи ей прямо в ухо, принимаясь её трясти. – Неужели я не могу даже на секунду от тебя отвернуться? Давай, не дури, начинай дышать. Дыши, тебе говорю!

Он отвесил ей пощёчину. Всё сдвинулось. Щека горела. Наконец, восприятие Леандры уплотнилось.

– Ты начала дышать, Леа! – кричал Холокаи. – Молодчина, а теперь без фокусов.

Его слова казались абсурдными до тех пор, пока… пока… Он размахнулся, словно намереваясь вновь ударить Леандру, и тут воздух с шумом вырвался из её лёгких.

– Не надо! – пискнула она, судорожно хватая ртом воздух. – Я… дышу…

Её переполняли эмоции. Ужас, головокружение, отрешённость от мира, как будто она была пьяной. Тяжело дыша, Леандра вцепилась в руку Холокаи. Они вдвоём ждали. Наконец, дыхание успокоилось.

– Это опять случилось, да? – спросил он. – Ты опять стала городом?

– Да.

– А знаешь, что я скажу? Ты как-то говорила, что твои приступы заставляют людей, оказавшихся рядом, лучше понимать магические языки, помнишь? Я тут посмотрел на четырёхрукого, – он кивнул в сторону Дрюна, – и смог понять его текст. Я у тебя большой умник, верно?

Леандра только кивнула. Из её глаз потекли слёзы. Она поднялась и утёрлась. Подумала о прекрасных и омерзительных вещах, которыми только что была. О дерьме, о деревянном кольце на пальце мужчины, бьющего жену. Слёзы жгли глаза.

– Создатель, прокляни их всех! Я так ненавижу этот отвратительный город! – крикнула она, хотя на самом деле её сердце болело за город, за её город.

Леандра тёрла глаза, пока слёзы не высохли. Оставалось надеяться, что этот случай не вызовет новую вспышку болезни, и ей не придётся принимать гормон стресса.

Холокаи и Дрюн терпеливо ждали, пока Леандра не придёт в себя.

– Это всё молитва Барувальману, – сказала она. – Ну, и заклинание вокруг моей головы. Вот что меня подкосило.

– Значит, больше никаких молитв, – заключил Холокаи.

Дрюн бережно коснулся её плеча нижней правой рукой.

– Ну, что? Идём? – спросила Леандра.

– Мы-то идём, – ответил Дрюн. – Но незачем нестись в твоё поместье, сломя голову. Это может тебя убить.

– Верно, – согласилась она и несколько раз глубоко вздохнула. – Верно, – и она направилась вверх по Жакарандовой Лестнице. – Всё, я в порядке, идём.

– Леа, с тобой действительно всё в порядке? – шепнул Холокаи так тихо, что даже Дрюн не услышал. – Если ты выкинешь такое вновь, а меня не окажется рядом, тебе конец.

– Да в порядке я, в порядке, – ответила она, осторожно ощупывая ноющий живот. – Существуют куда более отвратительные способы умереть. Так что пошли, отыщем один такой.

Глава 11

 Сделать закладку на этом месте книги

Корабль-призрак накренился. Матрос быстро грёб, перевозя Никодимуса с первой баржи к тлеющему кораблю. Вокруг них простиралась голубая вода.

Когда их конвой покидал Матрунду и уже входил в залив Стоячих островов, штурман первой баржи заметил столб дыма. Капитану очень не хотелось вмешиваться, но Никодимус приказал узнать, в чём дело.

Вдали виднелась небольшая джонка с тлеющими остатками оснастки. Но не было видно ни единого лоскутка паруса. Нос исполосован подпалинами, и ни движения на борту, даже на их окрики никто не вышел с нижней палубы.

Никодимус отправил Дорию, сэра Клода и троих вооружённых матросов осмотреть джонку. Когда Дория крикнула, чтобы он тоже присоединялся к ним, Никодимус понял: они нашли что-то важное. На море стоял почти полный штиль, так что до джонки он добрался без приключений.

Тела увидел сразу. Четверо мужчин. Вернее, поправил он себя, четверо предполагаемых мужчин. Двое так обгорели, что их пол было не разобрать. Двое других в бурых, окровавленных ланготах лежали, раскинув конечности, на палубе.

И тут Никодимус унюхал запах. Горелая плоть… и что-то ещё. Дория стояла у мачты, хмуро листая бортовой журнал.

– Чем это тут так воняет? – спросил Никодимус и вновь принюхался. – Похоже на… раскалённый металл или… Серой, что ли?

– Вогом воняет, – ответила Дория, не отрываясь от журнала.

– Вогом?

– Так называются выбросы действующих вулканов или потоки лавы, стекающие в море. Нехорошо это. К северу от нас большой остров, да ещё и активные вулканы на внешней островной цепи.

– Но ведь здесь-то нет действующих вулканов, – Никодимус опять потянул носом.

– Ни единого на сотни миль.

– Тогда почему эта лодка пропахла вогом?

– Не знаю, но, по-моему, это не самая большая загадка, – она помахала журналом. – Согласно записям, это купеческая джонка с Гребня, ходит в Шандралу каждые три дня или около того. Иногда они подряжаются отвезти груз в другие морские деревни. Три дня назад были в Шандралу. Последняя запись гласит о прибытии на Гребень. Записи об отбытии из порта нет. Трюм полупустой. Балласт отсутствует, корма проседает.

– Думаешь, – Никодимус посмотрел на трупы, – им пришлось спешно покинуть порт?

– Да, – Дория захлопнула журнал. – Даже половина опытной команды обязательно перераспределила бы груз. Если бы на джонку напали пираты, они забрали бы её себе или утопили.

– То есть кто-то напал на них в порту? Никогда не слышал о бандитах, которые бы так сжигали тела, – он кивнул на почерневшие трупы. – Разве что в бою. Огненный неодемон?

– Скорее, лавовый, учитывая запах. Однако судя по тому, что находится в каюте, это далеко не обычный лавовый неодемон.

– А что такое там в каюте?

– Есть кое-какие вещи, – Дория тяжело вздохнула, – которые мне хотелось бы поскорее забыть, а ещё лучше – никогда не видеть. В каюте кое-что в таком роде.

– Настолько ужасно?

– Настолько.

Никодимус приподнял брови. Дория отнюдь не была склонна к преувеличениям. Он последовал за ней на корму. Едва зайдя в каюту, он сразу же об этом пожалел. В углу скрючились три тела, все обожжённые, все – детские. Самому старшему лет шесть, не больше.

– Судя по тому, как они забились в угол, команда пыталась вывезти их с острова, спасти, – сказала стоявшая рядом Дория. – Дети обожжены, но не смертельно. Ещё одна загадка. А что касается их… – она показала куда-то за спину Никодимуса.

Он обернулся и увидел двоих взрослых, сидящих у стены, свесив головы под странными углами. На груди у обоих запеклась кровь, в каждой руке мужчины держали по кривому ножу.

– Что, перерезали друг другу глотки? – спросил Никодимус.

– Нет, они сидят порознь. Перерезали сами себе.

– Выходит, безумие. Что-то свело их с ума.

– И это что-то – на острове Гребень, – произнёс голос позади.

Никодимус оглянулся и увидел в дверном проёме бледного Рори, а также сэра Клода, сжавшего губы в серую ниточку.

– Возвращаемся в Шандралу? – тяжело поинтересовалась Дория.

Никодимус задумчиво покрутил головой. Его келоидный шрам опять зудел. Он рассеянно подумал, не пора ли обновить татуировки заклинаний вокруг шрама, потом с усилием заставил себя сосредоточиться. Возвращаться в город или заняться расследованием?

– А если на Гребне столкнёмся с проблемами? У нас же речные баржи, на них особо не повоюешь. Ко всему прочему, никто из нас, кроме Дории, не умеет сражаться вплавь.

– Леандра с её катамараном и богом-акулой на хвосте нам бы не повредила… – Дория пожала плечами. – Но Нико, что если неодемон сбежит?

– Милорд Хранитель, у гада, способного на такое, очень, очень плохие ипостаси, – добавил сэр Клод. – Жечь свои жертвы, заставлять их…

– Одной из самых опасных тварей, которые мне попадались, был Саванный Скиталец из Авила, – сказал Никодимус. – Своими способностями он был похож на меня. Но переписал и свой праязык, и свой магический язык таким образом, что окружающие сходили с ума.

– Однако ты не рассказывал, что Саванный Скиталец устраивал резню вроде этой, – скептически заметила Дория.

– Нет, – согласился Никодимус. – С ним всё было иначе. Он поражал слепотой, глухотой, афазией и всем в таком духе. Полностью извратив твой разум, он мог сделать из тебя одержимого убийством раба, но никак не самоубийцу. Да и силой огня Скиталец не владел. Лавовый неодемон, способный на подобные штуки, может быть так же опасен, если не опаснее. Я вас понял, сэр Клод. Мы не можем позволить чудовищу беспрепятственно бродить по заливу.

Рыцарь склонил голову. Никодимус, с трудом подавив дрожь, посмотрел на детей.

– Кажется, теперь я знаю, как нам уломать капитана изменить курс и пойти к Гребню.

В какую бы беду ни влипла Леандра, ей придётся пока справляться с ней в одиночку. Что бы там ни заставляло её думать об убийстве матери… хотелось бы надеяться, что жена и дочка смогут договориться и не прикончить друг друга.

Глава 12

 Сделать закладку на этом месте книги

Императрица Вивиан Нийоль, Благословенный Создателем Альцион, Героиня Человечества, Будущая Победительница Лоса и орды его демонов, владычица всех королевств Второй Новосолнечной империи, то есть та, на чьи плечи легла вся грязная работа, должна была редактировать.

И это было великолепно.

Вивиан должна была заниматься этим денно и нощно, не зная ни сна, ни отдыха. Она писала на нуминусе. Стеклянная филигрань золотых строк стягивалась в её комнату со всех сторон и сплеталась в сверкающий нимб, висящий в нескольких дюймах над её головой. Низвергающиеся из нимба сотни тысяч фраз молниями пробивали мозг.

Это была основная ветвь её заклинания.

Поддержание сего великого текста без остатка поглощало её внимание и все её силы. Текст ошеломляющих размеров расползался во всех направлениях на несколько миль, координируя несколько тысяч субзаклинаний, написанных на множестве языков.

Необходимость непрерывно накладывать и обновлять, редактировать и переписывать главную ветвь заклинания требовала от разума Вивиан столь многого, что постоянно отравляла её. Буквально убивало наслаждением. Императрица существовала в неком подобии транса. Бесконечная цепочка параграфов заменила сложность реального мира, а свечение текста – небесный свет.

В таком возвышенном состоянии Вивиан не помнила и не понимала вещей, которые прежде казались ей элементарными. Она сознавала, что сидит на широком удобном деревянном троне в небольшом покое, устланном толстыми ткаными коврами и убранном белыми подушками. Она смутно припоминала, что вдоль одной стены протянулась череда окон, из которых видны голубое небо и клубы облаков. Но сияние её нуминуса заслоняло дневной свет и разгоняло ночную тьму. Вивиан утратила представление о времени вскоре после того, как впервые создала главную ветвь заклинаний двадцать дней назад … нет, пожалуй, тридцать… или сорок. Точнее она сказать не могла.

Что касается самого заклинания… оно предназначалось для того, чтобы… Вивиан помнила только, что оно должно было обмануть её сводного брата Никодимуса.

С более ранними воспоминаниями дело обстояло лучше. Например, на шее у неё висела простая серебряная цепочка с изумрудом Арахеста. Вивиан помнила, что только благодаря этому могущественному артефакту она сумела создать главную ветвь заклинания.

Ещё она помнила, что изумруд заключает в себе способность её брата к чарописи. Демон Тайфон украл у Никодимуса эту способность ещё в младенчестве и поместил в изумруд. Вивиан также родилась со способностью к чарословию, однако много лет назад, во время интриги в Авиле, некое создание по прозвищу Саванный Скиталец разрушило часть её разума.

После низвержения Тайфона Никодимус отдал ей изумруд. Тогда она не понимала, зачем. Объяснение брата, что, мол, какография делает его мастером в области лингвистического творчества и интуиции, показалось ей сомнительным.

Однако вскоре Никодимус принялся творить свои метазаклинания, и повсюду в государствах Лиги начали, точно грибы после дождя, возникать боги. Тогда-то Вивиан поняла, почему её сводный братец отказался от изумруда. Без камня Никодимус был куда опаснее. Опираясь на религию и суеверия, он и его написанная демоном жена создали новую, грозную цивилизацию.

Более поздние воспоминания Вивиан скрывались в тумане. На первый взгляд казалось, в них была некая определённость, но стоило ей потянуться к ним, и они таяли. Недавно Никодимус совершил… некий грех. Но какой? Она не помнила.

Волшебные пророчества описывали Зимородка как защитника человечества после наступления Разобщения. Но говорилось в них и о Буревестнике, предателе рода человеческого. Нынешняя Вивиан надеялась, что Никодимус не имеет никакого отношения к пророчествам. Но та, прежняя Вивиан вполне могла обнаружить, что сводный брат и есть Буревестник.

Императрица силилась это вспомнить, но предложения, льющися из нимба, принялись часто долбить её по голове. В матрице нуминуса возникло напряжение. Пришлось полностью сосредоточиться на главной ветви заклинания. Она не должна отвлекаться от чар.

Прежде чем начать плести это заклинание, ей потребовалось решить, на что оно будет направлено. Вивиан помнила, что ощущала тогда непоколебимую уверенность, но не помнила, для чего всё это делала. Каковы бы ни были причины, их оказалось достаточно, чтобы убедить ту, прошлую Вивиан. Ей, настоящей, следовало доверять той незнакомке, принявшей решение. По крайней мере, до тех пор, пока главная ветвь заклинания выполняет своё предназначение. Доверять и ждать, когда память восстановит мост между прошлым и настоящим.

Поэтому она редактировала, и это было великолепно. Время шло. Сколько его уже минуло? Вивиан поймала себя на том, что размышляет о времени и эмоциях. Обычно она решала, что хочет испытать в будущем, а затем делала так, чтобы воплотилось именно это.

Любопытно, что лучше: следовать за Вивиан, которой ты была, или за той, которой ты хочешь быть? А есть ли разница? В любом случае, ты – субъект необходимости и неопределённости настоящего.

Всё больше и больше восхитительно витиеватых фраз протекало сквозь её разум, и Вивиан чувствовала себя всё более отрешённой и переполненной красотой языка.

Отчасти она решила, что вера в зависимость настоящего от прошлого или будущего есть неизбежная фантазия. Истина прошлого и будущего непознаваема. Всякая душа существует и действует в вечный и насущный миг настоящего, после чего, в попытке сделать существование сколько-нибудь переносимым, она пишет историю, связывающую прошлое, настоящее и будущее воедино.

От этой мысли сердце Вивиан налилось покоем. В какой-то момент ей предстояло покинуть заклинание и уделить толику внимания телу. Но прежде чем наступит этот момент, ей требовалось создать резервный текст и управляющие субзаклинания, чтобы основная ветвь могла функционировать пять-шесть часов, ко


убрать рекламу


торые необходимы на еду и сон.

Это был акт агрессии, мелькнуло коротенькое воспоминание. Вот что сделал Никодимус. Партизанская война, которую, как он надеялся, она не заметит. Но правда выплыла наружу, и тридцать лет безмятежного мира подошли к концу.

Для сражения с ордами демонов, с Пандемониумом, человечеству нужен вождь. И этот вождь – она, Вивиан. Новое напряжение в тексте пронзило мозг.

Она сосредоточилась на построчном редактировании. Текст обернулся вселенной. Холодной, разветвлённой, безразличной и прекрасной. Не было прошлого, настоящего и будущего. Был только каждый единичный миг, который, ударяясь о вселенную, рассылал по ней красоту, подобно вибрирующему звону храмового колокола.

Постепенно до Вивиан дошло, что в комнате присутствует кто-то ещё, кто-то пробирался сквозь заросли золотых фраз. Умело редактируя их, чужак раздвигал нити повествования, не портя ни единого слова. Такое было под силу одному-единственному имперскому чарослову.

Вивиан посчитала, что уже создала достаточный запас текста для главной ветви и может поприветствовать старого друга, который не стал бы беспокоить её без серьёзной причины.

Включив управляющие субзаклинания, Вивиан почувствовала, как несколько предложений покинуло её разум. Крошечные их молнии прекратили бить. Когда остались последние слова, связывающие её с главной ветвью, Вивиан подняла руку и отвела от лица текстовую завесу на несколько дюймов.

Разом нахлынули телесные ощущения – усталость, голод, изнеможение, – разум начал проясняться.

Перед ней стоял её старый друг и довереннейший советник Лотанну Акомма. С возрастом его тёмное от природы лицо заострилось, но осталось по-прежнему симпатичным, хотя и не ослепительно прекрасным больше. Серебро в бородке-клинышке и дредах, морщинки у глаз делали его внешность изысканной, словно покрытой благородной патиной реального мира. Акомма был одет в чёрную форменную мантию. На рукаве – вышитая восьмиконечная серебряная звезда на красном поле, – знак декана Астрофелл и одного из самых могущественных чарословов из ныне живущих.

– Императрица, – поклонился он.

Вивиан улыбнулась, остро ощутив усталость и туман амнезии, скрывающий недавние воспоминания.

– К чему церемонии, старый друг? Или мы тут не одни?

– Мы одни, – он улыбнулся в ответ, показав идеально белые зубы, и пристально посмотрел ей в лицо. – Как ты, Вивиан?

– Мне тяжелее, когда я останавливаюсь, – она пожала плечами, её разум и взгляд скользили по нимбу текста. – Я могу уделить тебе всего несколько минут. Потом надо возвращаться, чтобы создать несколько запасных текстов перед сном, – она перевела взгляд на Акомму. – Как я выгляжу?

– На удивление хорошо, учитывая подвиг, который ты пытаешься совершить, или… я бы сказал, совершаешь. Ну, может, потеряла фунт или два, чего делать не стоило. Приказать слугам приносить тебе по ночам дополнительную порцию десерта?

– Спасибо, но я не в состоянии доесть даже того, что они уже приносят. Неважный аппетит, – она с улыбкой потянулась, чувствуя боль в спине. – Итак, чем обязана счастью вновь видеть тебя? Главная ветвь заклинания выполняет своё предназначение? Или… – в голову ей пришла неожиданная мысль. – Или настала пора остановиться? – Вивиан ощутила тревогу, подумав о такой возможности.

– Пока рановато, – с поклоном ответил Лотанну. – Я побеспокоил тебя потому, что прибыло донесение из Шандралу. Наш информатор подтверждает, что Леандра Марка вернулась с богозаклинанием, которое увеличивает её познавательные способности. Информатор предполагает, что текст она приобрела у контрабандиста, – он многозначительно улыбнулся.

В голове Вивиан запульсировала тупая боль, грозящая перерасти в настоящую мигрень. Попытки что-либо вспоминать больно ранили.

– Извини, Лотанну, я знаю, мы хотели пресечь подобную контрабанду, но не помню, что… Разве мы не решили, что её самостоятельность отвечает нашим интересам?

– Совершенно верно. Такой оборот дела одновременно ожидаем и благоприятен. Однако есть и кое-что непредвиденное. Кажется, Леандра способна изменять богозаклинание таким образом, чтобы на краткое время получать более сильное пророчество.

– Какие-нибудь неприятные последствия?

– Непохоже. И всё же имеется вероятность, что она сделается слишком могущественной для нас, и мы не сможем её удержать. Мы уже обсуждали необходимость её устранения, но я не предполагал, что этот момент наступит в то время, когда ты будешь писать главную ветвь заклинания.

– А-а-а, – протянула Вивиан, припоминая обрывки того разговора, – ты беспокоишься, что может потребоваться в ближайшие несколько дней её убить, и хочешь, чтобы я дала тебе разрешение.

– Она ведь твоя родственница.

– Да. При прочих равных условиях, которых, кстати, никогда не бывает, я предпочла бы, чтобы Леандра оставалась в безопасности. Но поскольку мир таков, каков он есть, я даю тебе дозволение использовать в случае необходимости силу, которую ты сочтёшь достаточной, – она помолчала. – Однако, друг мой, не находишь ли ты, что если она обладает столь мощным пророчеством, убить её будет затруднительно?

– Я что-нибудь придумаю.

– Ты пробудил меня от грёз, чтобы похвастаться своей сообразительностью?

Он развёл руками в комическом жесте, выражающем бессилие перед собственной гениальностью.

– Богозаклинание позволяет Леандре чувствовать эмоции своих будущих «я». Мне удалось завладеть контрзаклятием, принадлежавшим всё той же разобранной на части богине. Оно не позволит Леандре ощущать эмоции своих «я», непосредственно затронутых заклинателем.

– Ты заблаговременно подготовил субтекст, не дающий Леандре почувствовать сотворённое тобой будущее? – поинтересовалась Вивиан.

– Это ослабит её. Со временем она привыкнет доверять богозаклинанию, а следовательно, станет уязвимой для любого агента, которого я наделю контрзаклятием.

– Будем надеяться, что нам этого не понадобится.

– Разумеется.

– Ещё что-нибудь?

– Ничего, императрица.

Она взглянула на текстовый нимб, чувствуя изнеможение и ликование от перспективы вернуться в заклинание.

– Прежде чем я тебя покину… – она перевела взгляд на Лотанну. – Как обстоят дела? Ну, вообще.

– Могу рассказать и конкретно.

Она покачала головой.

– Попытки вспомнить текущие обстоятельства приводят к потере связи с главной ветвью заклинания. Расскажи лучше в общем.

Лотанну кивнул.

– В общем у нас всё хорошо.

– Никодимус ничего не подозревает?

– Нет, насколько мне известно. Никто, кроме наших агентов на Иксосе, не знает, что грядёт.

– Хорошо, – она взялась за нимб. – Даже очень хорошо, – Вивиан надвинула завесу золотых предложений. – А теперь оставь меня, друг мой.

Императрица начала редактировать строку за строкой. Вновь и вновь она накладывала главную ветвь заклинания, чья изощрённая сложность была такой же холодной и прекрасной, как сам мир.

Вскоре Вивиан, заключённая в пространстве своего заклинания, обнаружила, что бесконечность находится на расстоянии всего одного предложения, и вся эта бесконечность умещается в один час.

Глава 13

 Сделать закладку на этом месте книги

Леандру не переставала удивлять глупость мужчин. Не то чтобы она сама никогда не делала глупостей или не сожалела о содеянном. Сожалела, иногда ещё как сожалела. Но на месте мужчин она никогда не стала бы угрожать женщине, находящейся под защитой двоих богов.

Даже если бы она не признала в них богов – в данном случае – Холокаи и Дрюна, – она обошла бы стороной человека, размахивающего веслом, утыканным акульими зубами, и находящегося в компании четырёхрукого атлета.

Впрочем, неважно, как бы она смотрела на все это: в любом случае, для того, кто замыслил зло, две пары мускулистых рук являлись веской причиной – пожалуй, даже четырьмя вескими причинами, в зависимости от того, как на это посмотреть, – чтобы удрать со всех ног.

Вот почему Леандра очень удивилась, когда нищий кинулся на неё с ножом.

Они шли по проспекту Утрана на север, в Жакарандовый квартал, и преодолели уже четверть пути наверх. В стенах города террасы, занятые затопленными полями риса и тарро, казались зеркалами. На востоке протянулся залив, напоминавший гигантскую шахматную доску благодаря теням плывущих над ним облаков. На краю залива, словно зубы дракона, торчали Стоячие острова.

Было прекрасное, тихое утро, такое непостоянное в своем тропическом великолепии. Именно такое утро напоминало Ленадре, почему она влюбилась в этот город.

Проспект Утрана не представлял собой ничего особенного, но и трущобами его назвать было нельзя. Он шел вдоль доброй части шестнадцати городских террас. Со стороны залива его огораживала невысокая, по пояс человека, стена, за которой стояли дома и беседки. Там же высился и вулкан. Одинокая обезьяна сидела на водосточном жёлобе, осматривая окрестности в явной надежде что-нибудь стибрить.

Прохожих было немного: молодые женщины с корзинами фруктов, торговец рисом, толкающий свою тележку с тяжёлыми мешками. Тяжело протопал слон, несущий бревно для какого-нибудь нового дома. Затем они прошло мимо нищего в грязном ланготе. Тот сидел на корточках, перед ним стояла деревянная миска. Его завывания они услышали издалека:

– Ру-у-упию, подайте одну ру-у-упию, рупию для бедняка и его голодных детушек!

В конце своего напева он встряхивал миской, звеня несколькими монетками, и начинал по новой:

– Ру-у-упию, подайте одну ру-у-упию!

Когда Леандра проходила рядом, нищий три раза встряхнул миской, а в следующее мгновение уже вскочил на ноги, наставив на неё нож.

Испуганно взвизгнув, Леандра отпрыгнула. Она не успела ни о чём подумать, а нижняя правая рука Дрюна уже сжимала запястье нападавшего. Отведя удар от Леандры, Дрюн протащил руку нищего вдоль оси атаки, заставив того повалиться вперед и заорать.

Раздался хлопок, за ним – звенящий звук. Дрюн вскинул верхнюю правую руку, словно цирковой фокусник, и у него в кулаке оказалась небольшая подрагивающая стрелка. Миг спустя до Леандры дошло, что ещё один нищий, находящийся несколькими шагами ниже, выстрелил в неё из арбалета, а Дрюн только что рукой поймал стрелу. Пока она всё это соображала, бог обхватил правой верхней рукой голову первого из нападавших и резко повернул. Послышался хруст.

Позади Леандры кто-то взревел. Она развернулась и начала нащупывать на поясе нож, но над третьим бандитом, здоровяком в изысканном ланготе, уже навис Холокаи. Мужчина упал, от его левой ключицы до живота протянулась рваная рана. Акульи зубы леймако обагрила свежая кровь.

– Погоди! – закричала Леандра. – Надо же допросить…

Но глаза Холокаи уже почернели. Кожа на лице и животе сделалась белой, как бумага, руки и спина посерели. Он присел и одним мощным прыжком оказался рядом с арбалетчиком. Незадачливый убийца попытался бежать, однако Холокаи взмыл в воздух футов на восемь и мгновенно преодолел расстояние до него. Яростно воздев леймако, он обрушил оружие на спину арбалетчика. Коснувшись живой кожи, акульи зубы сделались в два раза длиннее и впились в плоть.

– Нет! – вновь закричала Леандра. – Не убивай! Они нужны нам живыми!

Она обернулась к Дрюну и увидела, как тот опускает человека с ножом на землю, голова у того свисает под невозможным, если только у тебя не сломан позвоночник, углом.

– Мы должны… допросить их! – невпопад закончила Леандра.

Дрюн огляделся, осмотрел вверх-вниз улицу, потом – крыши. Леандра с облегчением поняла, что он находится в человеческом обличии Дрюнарсона. Если бы бог принял облик неодемона Дрюна, самого сильного из троицы, всё закончилось бы ужасающей резнёй.

– Оставайся в этом облике, – торопливо приказала она.

– Разумеется, – рыкнул Дрюн.

Тем временем Холокаи стремительно кружил вокруг них с уродливо вытянувшимся, оскаленным лицом, его зубы стали широкими и кривыми.

Жуткий момент прошёл, наступила тишина, нарушаемая только шлёпаньем сандалий по мостовой. Затем раздался отдалённый крик ужаса. Леандра опустила руки, пытаясь успокоить дыхание, и осмотрелась в поисках новых бандитов. Никого больше не было. Глупо, конечно. Если Дрюн с Холокаи ничего не заметили, на что могла рассчитывать она?

– Создатель их побери! – выругалась Леандра, глядя на лужу крови, вытекшую из трупа, наполовину перерубленного леймако.

Надо было уводить Холокаи подальше отсюда.

– Кто, во имя Бога Богов, мог быть таким глупцом? – спросила Леандра спокойным тоном, сильно контрастирующим с её бешено стучащим сердцем. – Какими удивительно, невероятно тупыми людьми с прогнившими мозгами надо быть, чтобы на нас напасть?

– По крайней мере один из них был чарословом, – заметил Дрюн и продемонстрировал верхнюю левую руку, испачканную запекшейся кровью из длинного аккуратного пореза.

Благодаря божественной природе рана Дрюна уже затянулась. Видимо, несостоявшийся убийца успел запустить в него боевым заклятием.

Откуда-то снизу донеслись пронзительные свистки и тихий пока топот бегущих ног. Кто-то уже вызвал красноплащников, городскую стражу.

– Прелестно, – фыркнула Леандра. – Просто прелестно. До дома – всего четверть мили, а нас теперь будут допрашивать.

– Нет же никаких доказательств, что ты здесь находилась, – сказал Дрюн. – Я могу заявить, что мы были вдвоём с капитаном Чокнутой Рыбой, – он кивнул в сторону Холокаи, который всё ещё кружил вокруг них.

– Нет, кто-нибудь наверняка нас видел, – возразила Леандра. – Кай!

Тот, не останавливаясь, посмотрел на неё чёрными глазами.

– Кай! Умоляю тебя, прекрати носиться и отойди от крови, – она сердито махнула на него рукой.

Лицо Холокаи осталось столь же выразительным, как камень. Но сделав ещё один круг, он направился вниз по улице. Свистки и топот приближались. Оглянувшись, Леандра увидела двух мужчин в тонких красных плащах и с короткими копьями, трусящих вверх по Жакарандовой Лестнице прямо к ним.

– Будем врать? – спросил Дрюн.

– Нет, расскажем правду. Но говорить буду я, – ответила Леандра, отходя в тень стены и снимая платок, в надежде, что красноплащники её узнают.

– Святой океан, провалиться мне на месте! – пробормотал один из стражников, оглядывая тела. – Ещё один.

Оба красноплащника были худыми, долговязыми мужчинами в коротких ланготах и форменных плащах. Тот, что постарше, был более низким и чернокожим, в его бороде проглядывала седина. Лицо показалось Леандре отдалённо знакомым, и она в который раз прокляла свою плохую память на имена. В подобной ситуации знакомство могло иметь большое значение.

К счастью, бородач её узнал сам. Глянув на три тела, он повернулся к Леандре и поклонился.

– Госпожа хранительница, прошу прощения за то, что мы вновь встречаемся в подобных обстоятельствах. Вы ранены?

– Нет-нет… – она замялась, не зная, как к нему обращаться.

Вроде бы он – капитан стражи. У неё возникло смутное воспоминание, что они встречались во время расследования проделок неодемона запретной эротики, который поражал амнезией определённых юношей и девушек, чтобы его развратная паства могла надругаться над ними. На редкость омерзительная ипостась. Леандра не почувствовала ни малейшего сожаления, поймав неодемона и разделав его на тысячи агонизирующих предложений.

Надо было срочно вспомнить имя капитана. Вроде бы на «к»… Проклятие! Леандра прижала ладонь к груди, словно переводя дух.

– Нет, капитан, я не ранена.

– Это ваш знаменитый борец-перевёртыш? – седобородый глянул на Дрюна.

– Он самый.

– Что, правда? – мужчина помоложе уставился на Дрюна и вдруг разулыбался. – Я хожу на бои с тех самых пор, как был во-от таким огольцом. С папашей, конечно. Он всегда заставлял нас молиться за того борца, на которого ставил деньжата. Так что меня можно считать вашим давним поклонником, да вы и сами тогда были ещё неодемоном.

Дрюн сложил ладони в официальном приветствии, поднеся верхние ко лбу, а нижние – к сердцу.

– Для меня всегда огромное удовольствие встретить верного поклонника.

Продолжая улыбаться словно слабоумный, парень поклонился по обычаю морского народа.

– Это для меня большая честь, господин. В прошлом году я выиграл кучу монет, поставив на Дрюнарсона. Ужасно обрадовался, когда услышал, что он вошёл в вашу божественную совокупность, – он заговорщицки понизил голос. – Не ниспошлёте ли вы мне божественное откровение, на кого можно поставить в будущем году?

Старший стражник громко кашлянул.

– И то верно, капитан Кекоа, – опомнился молодой. – Простите меня, господин, – обратился он к Дрюну, – у нас тут расследование и всё такое.

Дрюн кивнул. Парень присел перед трупом и начал его осматривать.

Теперь и Леа вспомнила капитана Кекоа: очень знающий и уважаемый в городе, происходит из морского народа, однако став капитаном городской стражи, а следовательно – первосвященником Дхаммы, богини закона и правосудия, перестал придерживаться каких бы то ни было обычаев предков.

Капитан Кекоа пристально смотрел на Холокаи в двадцати футах ниже по улице. Тот продолжал накручивать круги, однако цвет кожи сделался более человеческим. Леандра надеялась, что глаза и зубы тоже.

– А это ваша аку… – начал, было, капитан, но Леандра его перебила:

– Морской бог. Лучше не упоминать всуе о его сущности. Иначе ему будет сложнее вернуться в человеческий облик. Вот почему я отогнала его от мяса. Он и так зарубил двоих своим леймако.

Она кивнула на тела, едва не перепиленные пополам. Лужи крови под ними уже потемнели и загустели под жарким тропическим солнцем. Не дожидаясь вопросов, Леандра начала рассказывать, что произошло:

– Я сегодня утром вернулась с патрулирования залива и направлялась с моими офицерами в наше поместье, когда поравнялась с этим мужчиной, – она показала на тело, которое как раз осматривал молодой стражник. – Похоже, он был не чужд чарословию, поскольку метнул в Дрюна какое-то боевое заклятие и кинулся на меня с ножом. Двое других возникли словно из ниоткуда. Один кинулся на Холокаи, а второй выстрелил в меня из арбалета.

Дрюн показал стрелу.

– Отменная реакция, – хмыкнул Кекоа.

– Капитан! – окликнул его молодой стражник, рассматривавший бок бандита. – У нас ещё один.

Кекоа наклонился из-за спины товарища. Зрелище заставило его обильно вспотеть.

– Откуда они взялись?

Леандра, накинув на голову платок, подошла к стражникам. Оказалось, что молодой немного сдвинул лангот мертвеца, на бедре которого открылась татуировка: круг в квадрате. Исполненная слишком точно, чтобы быть сделанной человеческими руками.

– Что это? – спросила Леандра.

– Ну… Ладно, полагаю, вам, госпожа хранительница, я могу рассказать, поскольку именно вы с вашими людьми и будете, скорее всего, разбираться с этой пакостью. Татуировку же простой люд называет Идеальным Кругом. Считается, что это знак культа Неразделенной Общины.

– Чушь! – фыркнула Леандра.

Желудок внезапно скрутило. А ведь Барувальман назвал её «начертательницей кругов».

– До меня уже много лет доходят слухи о Неразделенной Общине, но я ни разу ещё не видела такой татуировки.

– Как и я, – согласно кивнул капитан. – Но нынешняя ночь полна сюрпризов. Вы слыхали о драке на улице Каури? Два трупа, причём один – с точно такой же татуировкой. Затем ночной страже пришлось разбираться с нападением на мелких богов. Вроде бы убиты двое захудалых божков: богиня деревни, обезлюдевшей в прошлом году от чумы, и бог прокажённых.

– Убиты? – изумлённо переспросила Леандра.

– Я тоже удивился. Сама Дхамма появилась в городе, чтобы расследовать случившееся и смотреть в оба. Вот почему мы оказались здесь так быстро. Из рапортов следует, что нападающие действуют группами по трое-четверо, одни замаскированы под нищих, другие – под красноплащников. Нападение на бога в Баньяновом квартале провалилось. Тот сам прикончил двоих, и у обоих – татуировка Идеального Круга, – капитан кивнул на трупы у своих ног. – Если вы правы насчёт чарослова, то это у нас первый.

Молодой стражник закончил осмотр тела мужчины, убитого Дрюном, и перешёл к следующему трупу.

– У вас есть какие-нибудь догадки о том, кто они? – спросила Леандра.

– На данный момент лучшее мое предположение, как бы дико оно ни звучало, это все-таки культ Неразделенной Общины, – пожал плечами капитан. – Может, они утомились ждать, когда демоны пересекут океан, и решили организовать преисподнюю собственными силами?

Леандра постаралась чтобы её лицо осталось бесстрастным. Тем временем парень собрал оружие напавших.

– У всех троих татуировки, – доложил он капитану. – Оружие ничем не примечательно. Арбалет дральского образца, но как раз такие и распространены на архипелаге. У арбалетчика при себе было только три стрелы. Самые обыкновенные стальные тычковые ножи, ничего особенного, их могли выковать в любом городишке трёх северных королевств. И ни единой монеты при себе.

– Другое оружие? Книги заклинаний? – спросила Леандра.

– Ничего из этого, госпожа хранительница.

Леандра задумалась.

– Вооружены легко, следовательно, серьёзного сопротивления не ожидали. В самом деле, из четырёх нападений только два увенчались успехом.

– Это из тех, о которых мы знаем, – уточнил стражник.

– Само собой, – согласилась Леандра. – И всё же тот факт, что они кидаются на нас или бога в Баньяновом квартале с этими цацками, – она указала на оружие в руках стражника, – означает, что нападающие не способны правильно оценить свои жертвы.

– То есть вы не считаете, что это дело рук культа Неразделённой Общины?

– Я вообще не считаю, что это дело рук какого бы то ни было культа. Если неодемону хватает лукавства, чтобы оставаться невидимым во время нападения, ему должно бы хватить лукавства и для того, чтобы избегать тех богов, кто опасен для них.

– Но нападает-то не сам неодемон, – возразил молодой стражник. – Нападает его паства. Паства желающих призвать настоящих демонов из-за океана.

– Верно, и эта паства может увлечься. Сами посудите, четыре нападения по городу, два из которых пришлись по плохо выбранным целям. Получается, культ согласованно направляет команды убийц, но он не в состоянии прикинуть силы потенциальных жертв?

– Вы думаете, это неосведомлённый культ? – спросил парень.

– Да нет же, – покачала головой Леандра. – Более вероятно, что действует некая организация, только пытающаяся походить на культ. Причём ничего не смыслящая ни в Иксосе, ни в его божествах.

– И что же это за организация такая? – нахмурился капитан.

– Я не знаю, – ответила Леандра, хотя был тут один триллинонский контрабандист, которого нужно было расспросить на эту тему.

Кстати, неплохо задать несколько вопросов и горемыке-Барувальману. Тому, который назвал её «начертательницей кругов». Уж не решил ли старина Бару, что это Леандра убивает мелких богов? Да нет, вряд ли. Иначе удрал бы от неё со всех ног вместо того, чтобы приставать. Однако Бару очевидно знал куда больше, чем рассказал. Может быть, знал, даже сам того не осознавая.

– Кто может изображать из себя культ? – Леандра хмыкнула. – Именно эту загадку и предстоит разгадать бравому капитану стражи.

– А ещё я бы хотел поймать кита, оседлав его, – капитан Кекоа скупо улыбнулся. – Но я передам ваши слова моей богине. Подозреваю, впрочем, что вы увидитесь с ней раньше меня.

– Вероятно, придётся, – проворчала Леандра, жестом подзывая Дрюна. – Капитан, мы можем ещё чем-нибудь вам помочь? Меня срочно вызвали ко двору, и как я теперь понимаю, именно по поводу последних новостей, о которых вы нам поведали.

– Нет, госпожа хранительница. Прошу вас, помолитесь Дхамме о том, чтобы восторжествовала справедливость, и негодяй, который за всем этим стоит, был наказан.

Капитан поклонился, Леандра и Дрюн вернули поклон и продолжили путь в поместье. Холокаи пристроился следом, Леандра с облегчением увидела, что глаза и зубы у того человеческие, а на лице – болезненная гримаса самообладания. С буйными богами всегда так: едва почуяв кровь, они жаждут большего, таковы уж их повадки.

– Что, проголодался? – спросила она.

На самом деле её впечатлило то, что он не тронул тела.

– Готов сожрать целую свинью, – прорычал Холокаи сквозь стиснутые зубы.

– Не дотерпишь до вечерних молитв?

– Нет, если ты проведёшь меня мимо свинарника, – проворчал тот, зыркнул на Дрюна, и его глаза вновь почернели. – Чего скалишься, четырёхрукий?

Леандра увидела, что Дрюн действительно усмехается.

– Нет-нет, ничего такого, капитан Холокаи, – успокаивающим тоном ответил тот и умоляюще прижал ладони к сердцу и животу. – Меня поразила твоя способность сдерживать столь сильные инстинкты.

– Ты будешь ещё больше поражён, если я им поддамся и поотрубаю тебе лишние лапки, насекомое, – Холокаи обеими руками поднял леймако за длинную рукоять.

– Никогда прежде не дрался с рыбой, – задумчиво произнёс Дрюн. – Наверное, ты ужасно склизкий. Любопытно будет попробовать, если, конечно, ты будешь в состоянии мыслить своим крошечным рыбьим мозгом.

– С чего это ты вообразил, что можешь мне дерзить, жучара? Считаешь себя важной персоной?

– Кай! – предостерегающе повысила голос Леандра, но бога-акулу уже понесло.

– Что ты скрываешь, четырёхрукий? Почему перебежал к нам? Чем ты занимался, когда был неодемоном, а?

Ухмылка сползла с лица Дрюна, его четыре руки напряглись. Леандра встала между двумя забияками.

– А ну, прекратите, вы, двое! Задействуйте усохшие бататы, которые вы зовёте мозгами.

Оба бога ещё некоторое время буравили друг друга взглядами. Затем Дрюн медленно сделал шаг назад.

– Десять тысяч извинений.

Холокаи на миг оскалил свои зазубренные клыки, потом посмотрел на Леандру и наклонил голову.

Остаток пути они проделали в молчании, прерываемом лишь Леандрой, изредка ворчавшей себе под нос о буйных богах и мужской глупости.

Глава 14

 Сделать закладку на этом месте книги

Гребень дымился.

Южная оконечность этого известнякового острова в милю шириной была разрушена ветрами и приливами, превратившись в две каменные башни с плоскими вершинами. Та, что стояла на отмели, называлась Ближней, её сестра, находившаяся в стороне, – Дальней.

На Гребне Никодимус бывал уже дважды. Тогда на каждой горизонтальной поверхности там стояли белёные коробочки домов, а в каждой вертикальной – были выдолблены комнаты, снабжённые дощатыми настилами и навесами из пальмовых листьев. Повсюду цвели гиацинты и вьющиеся бугенвилии. Меж двух каменных башен в три яруса тянулись канатные мосты.

Сейчас дома на побережье горели, многие из них были разрушены до основания. Полоса гари обезобразила южный фасад Ближней башни. Обрывки верхнего и нижнего мостов болтались на ветру. Средний ещё держался, хотя и потерял несколько несущих канатов. Над портом кружили стаи чаек, из их клювов свисали красные ошмётки. К горлу Никодимуса подкатила тошнота, он догадывался, что едят птицы.

– Ты должен остаться на борту, – рявкнула Дория, поднявшаяся на палубу. – Как вижу, дожидаться ночи нам некогда, а на таком солнце ты вряд ли способен к чарописи.

– Я – единственный, кто может естественным путём разрушить богозаклинание, какое применил неодемон, чтобы свести с ума тех матросов.

– Мы с мальчиками подготовили достаточно защитных заклинаний, чтобы уберечься от всего, кроме разве что библиотеки Астрофелла. Если попадём в беду, ты услышишь нас и высадишься на берег.

– То есть услышу ваши хрипы, когда вы будете перерезать себе горло, – проворчал Никодимус и прямо взглянул в лицо Дории. – Так что спасибо за заботу, магистра, но руководить высадкой на Гребень буду я.

На Дории всё ещё был синий гидромантский плащ, но теперь ей на грудь свисал двойной бандольер с маленькими стеклянными флаконами. Цвет находившихся в них жидкостей варьировал от ржаво-красного до перламутрово-белого, – концентрированные водяные заклинания гидромантов, способные превратить обыкновенную воду в массу других, весьма порой неожиданных субстанций. Кроме того, через плечо Дория перекинула бурдюк.

Никодимус надел песочного цвета штаны, белую рубаху и длинный кожаный жилет. Жарковато для тропического климата, зато наряд предохранял от случайного прикосновения к товарищам, грозившего им раковым проклятием. Никодимус отвернулся от острова и глянул на горизонт. Линия, где небо встречалось с морем, была не такой резкой, как обычно.

– Туман над островом, что ли?

– Не туман, а вог, – просто ответила Дория. – Запах чувствуешь?

Никодимус потянул носом.

– Слабый. Но откуда взяться вогу у Гребня? Лавовый неодемон?

– Наверняка.

– Дело становится всё интереснее, – хмыкнул он.

– Вот почему тебе необходимо оставаться на… – начала, было, Дория, но Никодомус остановил её взмахом руки. – Ну, хорошо, хорошо! – в раздражении воскликнула она. – Поступай, как тебе вздумается. Вот поджаришься до хрустящей корочки, тогда…

По счастью, с нижней палубы поднялись Рори и сэр Клод, так что Дория прекратила браниться. На рыцаре вновь была лингвометаллическая броня, только на сей раз без шлема. Рори привязал поверх груди, спины и конечностей блестящие лакированные дощечки, испещрённые заклинаниями. Ещё друид прихватил боевой посох толщиной в запястье взрослого мужчины.

Оба так долго собирались, что Никодимус уже начал опасаться, что они там опять сцепились, хорошо если в простой ссоре, а не в маги


убрать рекламу


ческом поединке. Однако друид и кузнец стояли бок о бок. Тут подоспел и Джон в своей обыденной чёрной мантии волшебника.

– Так, производим быстрый осмотр деревни, разделившись по двое, – сказал Никодимус. – Я и Рори обследуем Ближнюю башню, сэр Клод и магистра – отмель. Кто первым заметит неодемона, пусть сразу зовёт остальных. Джон, ты остаёшься на борту и следишь, чтобы команда не перетрусила и не уплыла без нас. Ясно?

Все кивнули, и они полезли через борт в качающуюся шлюпку. Когда сэр Клод в своих доспехах занял место, лодчонка сильно просела, и Рори, как следовало ожидать, отпустил шпильку насчёт тяжёлых рыцарей, которые вряд ли смогут хорошо сражаться. Кузнец отреагировал снисходительным замечанием, что, судя по весу друида, тот представляет угрозу разве что поляне фиалок. Никодимусу, в свою очередь, пришлось уже привычно приказать им заткнуться, ради пылающих небес.

Он обнаружил, что эти пустячные склоки действуют в каком-то смысле успокаивающе, мол, всё идёт своим чередом. Рори и сэр Клод снова взялись за старое. Похоже, вид мёртвых детишек не произвёл на них такого гнетущего впечатления, как на Никодимуса. Оно бы и к лучшему. Ясный ум им ещё потребуется.

Тем временем матрос, сидевший на вёслах, подгрёб к причалу. Над пристанью висела непривычная тишина. Ветер нёс кислый дым горелого дерева, сернистую вонь тухлых яиц и, что было хуже всего, – запах жареного мяса. Они выбрались из шлюпки на причал, спугнув стаю чаек, дерущихся над изуродованным трупом. Едва сошли на берег, матрос торопливо оттолкнул шлюпку веслом и споро погрёб обратно к барже.

– Рори! – Никодимус указал на Ближнюю башню. – Поведёшь ты.

– Постарайся, чтобы тебя не прикончили, белый плащик, – буркнул сэр Клод, и металлические пластины на его плечах, лязгнув, сложились в шлем. – А лучше поищи старушку-садовницу, которая займёт твоё место.

– Что это было? – спросил Рори. – Ничего не расслышал из-за треска твоего раздутого самомнения, кое-как втиснувшегося в жестянку из тривиального текста.

В ответ рыцарь отсалютовал Рори, затем – Никодимусу.

– Могу я пойти первым, магистра? – обратился он к Дории.

– Да-да, – махнула та рукой.

Вдруг раздался грохот, затем – вопли потревоженных чаек. Никодимус увидел стаю белых птиц, с шумом взлетевших с террасы на полпути к Ближней башне. Ему почудилось, он слышит чей-то плач. Во всём этом было что-то смутно знакомое. Где-то он уже такое слышал… Однако тут опять грохнуло, и другая стая чаек поднялась над башней.

– Думаю, обрушились дощатые настилы, – сказал Рори. – Огонь ослабляет дерево, но я могу укрепить его заклинаниями.

– Настилы меня мало беспокоят, Рори, – ответил Никодимус, когда они покинули пристань и направились к башне. – Куда больше тревожит тот, кто заставил их рухнуть.

Рори остановился и указал вниз. Никодимус проследил за его пальцем и увидел длинный поток жидкого камня, наслаивающийся, словно расплавленный воск.

– Это лава? – спросил он.

– Да уж не лорнский сыр.

Они продолжили путь, пробираясь между домами, разрушенными до основания. Рори шёл первым, держа наготове посох. Миновали ещё одни руины. Никого живого, если не считать чаек, собравшихся на телах среди обломков. Мужчины, женщины. Обычные жители деревни, даже не вооружённые. Большинство трупов обгорело, однако кое-где виднелись резаные раны.

Между домами, а то и внутри них, обнаруживались остатки лавы. Кстати, некоторые здания были разграблены, тогда как другие остались нетронутыми. Особенно странно выглядел склад, под завязку набитый целёхонькими мешками риса. В одном небольшом домике они наткнулись на мужчину, свисающего с перекинутой через стропила верёвки.

– Безумие, вроде того, что поразило матросов? – спросил Рори.

– Похоже.

За прошедшие годы Никодимус повидал немало разрушенных селений и научился читать по развалинам. Города, на которые нападали люди, несли на себе отпечаток человеческой жестокости: зарезанные или застреленные стражники, изнасилованные и убитые женщины, жилища, перерытые сверху донизу в поисках чего-либо ценного.

Деревни, разгромленные неодемонами, имели схожие «раны», особенно когда действовали боги-разбойники, однако материальные ценности чаще всего оставались нетронутыми. Скорее был шанс наткнуться на иные ужасные находки: следы пыток, пленения, жертвоприношений, то есть всего того, что удовлетворяло ипостасям злобных неодемонов.

– Хм-м, – задумчиво протянул Рори. – Полгорода разграблено, тогда как вторая его половина пострадала от ужаса и безумия, насланных лавовым неодемоном.

– Может, неодемон свёл с ума людей, и они начали грабить дома друг друга? – вполголоса предположил Никодимус. – Хорошо, поднимаемся наверх.

После нескольких витков вырезанная в Ближней башне винтовая лестница вывела на верхний уровень. Едва Никодимус поднялся, Рори показал ему на плато над их головами, усыпанное щебнем. Видимо, известняк был взорван, что вызвало небольшой оползень. Из-под камней торчала мужская нога, голая до самого бедра. Тело было погребено под обвалом. За поясом у мертвеца находился длинный кривой клинок – первое встретившееся им на Гребне оружие.

Рори медленно приблизился, держа посох на изготовку. Ни движения, ни звука, только шорох волн и крики чаек. Друид легонько подтолкнул ногу. Та не пошевелилась. Тогда он осторожно дотронулся до неё рукой, потом потряс.

– Остыл, но ещё не окоченел?

Значит, с момента смерти прошло не больше нескольких часов. Рори вытянул из ножен мертвеца нож – стальное лезвие на сужающейся к концу рукояти.

– А клинок-то остроземский, – нахмурился Никодимус. – Дай-ка взглянуть.

Друид передал нож. Никодимус внимательно его осмотрел. Сомнений не оставалось.

– Может быть, он купил его у купцов в Шандралу?.. Допустим. Но я никогда не встречал у жителя рыбацкой деревушки такого изысканного оружия.

– Нико, – произнёс Рори голосом, который заставил Никодимуса поднять голову.

Друид показывал ему пятно на бедре мужчины. Никодимус склонился и увидел татуировку: круг в квадрате. Она была похожа на диаграмму из учебника математики.

– Что это, Рори?

Тот покачал головой.

– Никогда не видел ничего…

Его слова были прерваны грохотом, донёсшимся откуда-то сверху. Настил затрясся, и Никодимусу вновь показалось, что он слышит странно знакомый вопль. Однако тут же заорали чайки, и он решил, что просто вообразил человеческий голос.

– Что-то движется там, на западе, двумя уровнями выше.

Никодимус почувствовал, что щёки порозовели. Это была обычная синестетическая реакция его тела на чужое заклинание, произнесённое неподалёку.

– Ты можешь что-нибудь выяснить с помощью своей древесной магии?

– Без того, чтобы нас обнаружили? Нет, – друид помотал головой. – Мы же не хотим потерять преимущество внезапности?

– Да-да, преимущество внезапности, – пробормотал Никодимус, оглядывая дома на берегу.

Дория и сэр Клод стояли у разрушенного здания и смотрели куда-то поверх головы Никодимуса. Может, на то, что вызвало грохот? Он помахал рукой и тут с облегчением увидел, что Дория смотрит на него. Жестом позвав их, Никодимус указал вверх, туда, где скрывалась загадочная штуковина. Дория кивнула, и они с рыцарем зарысили к башне.

– Что бы это ни было, оно движется, – заметил Рори. – Удирает отсюда. Думаю, обнаружило приближение сэра Клода и магистры.

– Как считаешь, вон там нет ли выхода из башни?

Друид прищурился.

– По-моему, есть… Да, вроде бы есть.

– Мы не должны позволить ему сбежать. Давай за ним. Надеюсь, Дория и сэр Клод подоспеют вовремя, – Никодимус уже собирался вернуться на винтовую лестницу, но задержался, пропуская Рори. – Ты – вперёд. Если сможешь, загони его куда-нибудь в темноту, а уж я сделаю всё остальное.

Друид поскакал вверх по ступеням. Круг за кругом они поднимались, пока не выбрались на настил в двадцати-тридцати футах над взморьем. Справа от них находилась дорожка, опоясывающая остров и ныряющая в туннель. Слева дощатый настил сгорел, от него остались только обугленные балки, торчащие из известняка. После провала шириной футов в десять дорожка продолжалась, доходя до неповреждённого канатного моста, ведущего к Дальней башне.

– Туда! – крикнул Рори.

– Этого-то я и боялся, – проворчал Никодимус, оглядывая провал.

– Не беда.

Рори стукнул нижним концом посоха по ближайшему обгорелому пеньку. Тот вспыхнул синим огнём, и из него появился нежный зелёный росток, разворачивающий широкие дубовые листья. Мигом позже из пня выросла ветвь толщиной с большой палец. От побега к следующему пеньку поползли корни, выбрасывая новые ветви. Они тянулись всё дальше и дальше, пока ряд ветвей не достиг дальнего края настила.

Никодимус посмотрел на острые камни далеко внизу, ясно видимые сквозь тонкие ветки. Рори подхватил свои вещи и быстро перебежал на ту сторону так легко, словно пересекал ручеёк.

Бормоча под нос о том, что приходится выглядеть дураком перед смертью, Никодимус набрал в грудь воздуха и тоже поспешил через провал, оступившись только в самом конце «тропы», но Рори успел поймать его за рукав.

– Это было… – начал Рори, но Никодимус только рыкнул:

– Не надо комплиментов. И зачем было, ради небес, хватать меня за руку? Если бы ты только коснулся моей кожи, в твоей крови уже поселилось бы раковое проклятие.

Друид опустил глаза на свою ладонь, всё ещё сжимавшую запястье Никодимуса, и разжал пальцы.

Они пошли по настилу, по пути заглядывая в вырезанные в скале жилища. По большей части там обнаруживался всё тот же кошмар, что и на нижних уровнях: мёртвые обитатели, ограбленные дома… Некоторые, впрочем, остались нетронутыми. Эта бессмыслица беспокоила Никодимуса, но была тут ещё какая-то странность. Ощущение чего-то неправильного поразило его особенно сильно, когда он увидел детскую люльку без москитной сетки или хотя бы полога. Попытался припомнить, требовались ли москитные сетки в морских деревнях, но тут из соседней комнаты донёсся захлёбывающийся плач и такой сильный грохот, что в ушах у Никодимуса зазвенело.

Рори стремглав побежал туда, воздев свой посох. Никодимус последовал за ним. Глазам потребовалось некоторое время на то, чтобы привыкнуть к полумраку. Он успел подумать, что когда зрение восстановится, они окажутся лицом к лицу с лавовым неодемоном, уже накладывающим на них с Рори заклятие безумия.

Вместо этого, к своему полнейшему недоумению, увидел трёх юношей в серых ланготах, собравшихся над расстеленным полотнищем. Их руки бешено дёргались. Один край ткани был выпачкан запёкшейся кровью. Рядом лежало обгоревшее тело.

Над другой стороной полотнища склонилась молодая женщина. В левой руке она держала объёмистый том, а правой судорожно листала страницы.

В голове у Никодимуса щёлкнуло, всё встало на свои места.

– Назад, Рори! – крикнул он. – На остров напал вовсе не неодемон!

Рори непонимающе оглянулся на него, успел проговорить: «Не неодемон?», и тут полотнище взвилось вверх, а его острый, как бритва, край метнулся к горлу друида.

Глава 15

 Сделать закладку на этом месте книги

В Шандралу мерилом общественной значимости было поместье. Гильдии, храмы, влиятельные роды, купеческие картели, армия, флот, суд и вообще всякая организация, желающая быть узаконенной, должны были обзавестись поместьем, где заключались сделки и велись дела, а также селились те, кто способствовал успеху объединения. Лишь беднейшие семьи вели хозяйство поодиночке.

Сердцем любого поместья был павильон: круглое здание в самом центре с алтарём Тримурил. К нему примыкали дома поменьше, обычно – жилые.

Скромные поместья состояли из одноэтажного алтаря да одинокого домика. Более обширные включали в себя многоэтажные павильоны и целые лабиринты зданий, располагавшихся на нескольких террасах. Они могли похвастаться парками лилий, небольшими фруктовыми садами, собственными бассейнами для омовений, где голубела чистая вода из кратера. Самые же богатые обзаводились своими плотниками, кузнецами, ткачами, а то и небольшими базарчиками.

Святой Регент пожаловал Леандре небольшое поместье во внешнем Утранском квартале. К двухэтажному павильону примыкали жилые здания, расположенные на соседних террасах.

Продолжая недовольно ворчать, Леандра привела Дрюна и Холокаи к единственной сторожевой башне на проспекте Утрана. За железной решёткой сидел стражник. Прочие слуги звали его Старина Микос, хотя тому было только слегка за сорок, на голове сохранилась густая копна чёрных волос, а на руках бугрились мускулы – Микос в прошлом был борцом.

– Как ты тут без меня справлялся, Микос? – спросила Леандра, когда стражник открыл калитку.

Микос развёл руками в жесте облачного народа, выражавшем сокрушение несовершенством мира.

– Да что вам сказать, госпожа хранительница? Поместье буквально осаждают обезьяны. Бедному Старине Микосу приходится сражаться как демону, чтобы отогнать тварей. А если вы думаете, что другие стражники мне помогают… – он пожал плечами. – Что ж тут поделаешь-то?

Леандра, улыбаясь, прошла в сторожевую башню.

– И как же тебе удалось их отогнать?

– Я пригрозил им, что приведу с собой жену.

– Сурово.

– От ужаса десять обезьян упали замертво, – сказал Микос, топая позади. – Доложить о вашем прибытии Вивеку?

Вивек, церемонный старик из лотоссцев, заведовал повседневной жизнью поместья.

– Не надо Вивека, прошу тебя, Микос. Он тут же начнёт пичкать меня какими-нибудь изысканными кушаньями, – взмолилась Леандра. – Мы ненадолго. Кстати, Микос, мои родители не прибыли? Лорд Никодимус или леди Франческа?

– Не прибыли, – стражник приподнял кустистые брови. – Я не знал, что ожидается визит госпожи хранительницы Драла.

– Да, похоже, нам предстоит подобное счастье. Не знаешь, Рослин в поместье?

– Да, госпожа. Где ж ей ещё быть?

– Благодарю, Микос. Пожалуйста, не говори никому, что я дома, хорошо?

Стражник кивнул и вернулся на свой пост.

Павильон Леандры был хоть и не слишком обширен, зато удобен. Купол двадцати футов высотой через равные промежутки прорезали квадратные люки, и аккуратные световые столбы чередовались с деревянными опорами. Круглая галерея на втором этаже обеспечивала доступ к различным зданиям, примыкавшим к павильону. На первом этаже, в самом центре, находился небольшой поблёскивающий бассейн, рядом с которым располагалась ширма со стилизованным изображением алого лотоса под белым облаком, обрамлённом виньеткой из золотых листьев, – обязательный алтарь Тримурил, высшей божественной совокупности королевства Иксоса. Этого требовал Тройственный Рескрипт: старейший и наиболее важный закон архипелага, согласно которому все казённые учреждения и официальные резиденции должны были иметь символ – а в идеале и представителей – трёх культур.

По традиции, вернувшись из плавания, следовало помолиться Тримурил. Однако учтя недавнее недомогание, Леандра позволила себе пренебречь обычаем.

– Кай, можешь отправляться на кухню, только не обжирайся, – сказала она, поднимаясь по винтовой лестнице, ведущей вдоль стены павильона на второй этаж.

Холокаи молча двинулся на кухню, на лице застыла болезненная сосредоточенность.

– И не досаждай поварам! – крикнула Леандра ему вслед.

– Можно мне сходить на арену? – спросил шедший рядом Дрюн.

– Разве что на полчаса, – ответила Леандра чуть резче, чем хотела бы.

Они достигли вершины лестницы и пошли по галерее, балки которой застонали под весом божественной совокупности. Дрюн не ответил, но Леандра могла бы прозакладывать последнюю рупию на то, что он досадливо усмехается то ли в покорном удовлетворении, то ли в обиженном осуждении.

– Жди здесь, – приказала она и поднялась ещё на один пролёт, ведший в здание на верхней террасе.

Глубоко вздохнув, Леандра стянула с головы платок, толкнула дверь и вошла в небольшую, но светлую комнатку. В одном углу стояла узкая кровать под балдахином, затянутая тонкой противомоскитной сеткой. На восток выходило широкое окно, в которое был виден сверкающий город, спускающийся к лазурной бухте. Ползшая по небу туча накрыла тенью Нижний Баньяновый квартал. На подоконник упали первые капли.

В кресле у окна, закутавшись, несмотря на тропическую жару, в шаль, сидела худенькая Рослин. Перед ней на столике стояла почти нетронутая тарелка с рисом и карри.

– Рози! – окликнула Леандра.

Рослин из Янтарного Леса всегда была невысокой, едва ли пяти футов ростом, и тонкой, как тростинка, женщиной. Годы же отняли у неё ещё несколько дюймов и фунтов, и так невеликих.

– Рози! – повторила Леандра уже громче.

Пожилая женщина заморгала, потом подняла глаза. С трудом верилось, что это похожее на череп лицо было лицом её няни, одарявшим прежде радостными улыбками или неодобрительно хмурившимся.

– Госпожа Франческа, – произнесла Рослин, – вы всё-таки нас навестили.

– Рози, это я, Леандра, а не Франческа! – ещё громче сказала Леандра.

– Что? – Водянистые голубые глаза шарили по её лицу.

– Да, это я, твоя маленькая Леа, – Леандра уже почти кричала. – Я сыграла с тобой злую шутку и выросла!

– Правда?

– А то! – Леандра уже отвыкла от разговоров на повышенных тонах.

– Почему… Ага, выросла, значит. Замечательно. И сколько тебе, лапочка?

– Тридцать три.

– Тридцать три! Святая Матерь Лесов! Это же просто чудесно! А говорили, ты и до пятнадцати не доживёшь.

– Я никогда не любила делать то, что мне говорили.

– Это верно. Помнишь, как я приказала тебе оставаться в комнате и читать, а ты удрала в окно, и твой отец нашёл тебя в компании с симпатичным купеческим сынком? Не забыла?

– Пытаюсь забыть.

– Что?

– Рози, тебе принесли обед, – Леандра пододвинула поближе тарелку с карри.

– О, я вовсе не голодна, – старая нянька с удивлением уставилась на еду.

– Но ты же съешь крошечку? – Леандра подцепила на вилку немного риса. – Ну же, пожалуйста, Рози, за меня.

– Может быть, попозже, – Рослин с сомнением посмотрела на рис. – А ты замужем, Леа?

– Сама же знаешь, мне не по душе идея мучить бедолагу, которому не повезёт угодить мне в мужья.

– Нет-нет, – усмехнулась Рослин, – ты просто ждёшь достойного тебя мужчину, но, охо-хо, моя дорогая, может пройти мно-ого долгих зим, прежде чем ты такого встретишь.

Когда Леандре было шестнадцать лет, матери удалось уговорить её поступить в академию Порта Милосердия, где она начала, было, учиться на целительницу. Если, конечно, постоянный пропуск лекций и уклонение от работы в лазарете можно считать обучением. Тем не менее за два года Леандра повидала достаточно маразматиков, чтобы узнать, что болезнь варьируется от спутанности сознания или безутешной тоски до исступлённой злобы. И пусть Леандра немного ненавидела себя за это, она была благодарна, что время собирается убить Рози, сделав её разум младенчески безмятежным, а не каким-либо иным, более жестоким образом.

Одному Создателю известно, во что превратит болезнь Леандры её собственную смерть. Наверняка она будет куда страшнее, чем та, которая сидела сейчас у залитого солнцем окна, моргая слезящимися глазами.

В любом случае, Леандра пришла к выводу: нет никакой причины, по которой ей может потребоваться убить эту старуху, чей разум и дух давно уже покинули дольний мир.

– Я люблю тебя, Рози, – сказала она нормальным голосом, зная, что пожилая женщина её не услышит.

Трусливый поступок. Ей следовало бы прокричать это в голос. Леандра же просто поцеловала старую няньку в щёку и попрощалась.

Глава 16

 Сделать закладку на этом месте книги

– Назад, Рори! – взревел Никодимус.

Друид продолжал стоять столбом, в то время как полотнище летело к его горлу. Руки юношей выписывали сложные пассы.

Внезапно до Никодимуса дошло, что было не так в разрушенных домах Гребня. Во всей деревне не осталось ни клочка ткани, а ведь иерофанты писали свои заклинания именно на тканях. Резаные раны на телах жителей острова были нанесены не сталью, а тканью, затвердевшей от заклинаний. Никакой неодемон на деревню не нападал, на них напали…

– Ветряные маги! – завопил Никодимус.

Рори отскочил назад, воздев свой посох. Друидское дерево встретилось с иерофантской тканью, полыхнул белый свет. Лицо Никодимуса обдало жаром, ткань обмякла. Ещё две затвердевшие полосы взвились и полетели к друиду.

Никодимус прыгнул вперёд, схватил одно из заговорённых полотнищ и послал разряд какографии, ломая иерофантский текст. Юноши взвизгнули. Молодая женщина продолжала отчаянно листать страницы.

В голове у Никодимуса замелькали вопросы. Иерофанты были чарословами из Остроземья. Они создавали для Империи воздушные суда, оснащая их парусами, которые могли творить собственный ветер. Немало иерофантов прибывало на Иксос вместе с имперскими купцами. Но зачем им грабить и уничтожать бедную рыбацкую деревушку? Бессмыслица какая-то.

Белая лента метнулась по комнате, целя заострённым краем в левый бок Никодимусу. Он почувствовал удар, что-то прорезало кожу жилета и вонзилось в его собственную плоть. Вскрикнув, оступился, заваливаясь вперёд, и схватил похожую на угря полосу, рассеивая заклинание. Однако иерофанты быстро учились: эта лента не была связана с основным полотнищем, так Никодимус не смог больше ломать их тексты.

Рори издал боевой клич. Его посох вытянулся и оброс гладкими деревянными лезвиями. Действуя с отменной ловкостью, друид крутанул посохом, разрезая полосы волшебной ткани, змеившиеся вокруг. Лакированная броня ожила, покрыв каждый дюйм его тела. Наплечники приподнялись и сложились у головы, образовав подобие оленьих рогов. Друид бросился на неприятелей, прорубаясь сквозь их ткань.

– Рори, охолони! Дождёмся остальных! – закричал Никодимус, отступая к дверному проёму, и тут вспомнил, что далеко не все деревенские жители были зарезаны, многие были обожжены.

Он посмотрел на женщину с книгой. Если юноши – имперские иерофанты, то она, должно быть…

– Пиромантка! – завопил Никодимус.

И в этот миг женщина, долистав до какой-то страницы, выбросила дугу ослепительно белого света.

Никодимус бросился вон, успев заметить, что Рори переписывает свою броню в жидкое дерево, образующее щит. Выскочив на дощатый настил, он упал ничком и схватился за доску. Как раз вовремя: его настигла ударная волна. По телу прокатилась дрожь, от которой зашумело в голове. Голые руки опалил жар.

Никодимус открыл глаза, внутренне приготовившись к тому, что удар сбросил его с настила, и теперь он летит вниз, прямо на острые камни. Но, хвала Создателю, его пальцы продолжали цепляться за доску. Справа от него чернела выжженная полоса, на дереве плясали крохотные язычки пламени.

– Рори! – закричал Никодимус, перевернулся на спину и попытался встать, к своему облегчению увидев стоящих над ним Дорию и сэра Клода, запыхавшихся от быстрого бега.

– Имперцы! – хрипло пояснил он. – Три иерофанта и пиромантка. Я не знаю, сколько текста у них осталось. Рори там.

Сэр Клод шагнул к дверному проёму и окликнул:

– Рори!

Но Дория схватила его за плечо.

– Стоять! – рявкнула она непререкаемым тоном, сорвала с плеча бурдюк и бросила прямо в дверной проём, откуда вырывалось пламя.

Раздался громкий хлопок, из комнаты повалил негустой пар. В его капельках содержалось множество мощных гидромантских контрзаклятий. Минуту спустя пар рассеялся.

– Вот теперь идите, сэр Клод! – сказала Дория и подтолкнула рыцаря.

В каждой руке кузнеца возникло по мечу из текучего металла, он шагнул внутрь.

– Они нужны нам живыми, – бросил ему вслед Никодимус. – По крайней мере, один, для допроса.

Дория вытащила из своего бандольера склянку с ржаво-красной жидкостью и тоже двинулась к проёму. Послышался ещё один взрыв, затем – крики. Никодимус поднялся на ноги и осторожно заглянул в комнату. Рори, вполне живой, пытался встать с колен. Рядом лежал один из иерофантов, пронзённый, судя по всему, друидским посохом, превратившимся в копьё.

Сэр Клод рубил змеящуюся ленту. Ткань, изогнувшись, ударила его в грудь, но лишь гулко стукнулась о доспехи.

Дория пинком выбила из рук пиромантки книгу и швырнула склянку под ноги девушке. Пиромантка попятилась. Другой флакон, с бесцветной жидкостью, магистра выплеснула ей в лицо.

Внезапный порыв ветра разметал длинные волосы Никодимуса. Широкое полотнище метнулось к двери. За ним волочились верёвки, готовые образовать несущую снасть для одного из иерофантов.

– Он собирается бежать на воздушном змее! – крикнул Никодимус, и тут шквал сбил его с ног.

Сэр Клод прыгнул вперёд, пытаясь ударить слева, но промахнулся, и иерофант ускользнул. Воздушный змей глухо ударился о косяк, уши у Никодимуса заложило. В следующий миг змей уже вырвался на свободу и, подхваченный волшебным ветром, взлетел к небесам. Сэр Клод метнул что-то металлическое, сверкнувшее на солнце, прежде чем вонзиться в голень ветряного мага. Но иерофант взлетал ещё выше и выше.

Никодимус вскочил и бросился к двери. Иерофант летел над бухтой, постепенно набирая высоту. Он направлялся на север. Через несколько минут змей перевалил через соседний остров и окончательно скрылся из виду.

– Пылающие небеса! – выругался Никодимус. – Теперь те, кто послал сюда иерофантов, узнают, что мы вышли на их след.

Он обернулся. Рори, стоя на коленях, держался за голову. Его деревянная броня осыпалась. Дория и сэр Клод стояли перед пироманткой, та прижималась спиной к стене, пошатываясь, будто пьяная. Из её ладоней вырвалось несколько язычков пламени, когда она задействовала текст, написанный на огненном языке пиромантов.

Сэр Клод наставил на неё оба своих меча, но Дория подняла вверх пустые руки.

– Угомонись, магистра, – сказала она. – Угомонись. Ты ничего теперь не сможешь сделать, только навредишь самой себе. Плеснув тебе в лицо водой из фиала, я наложила на тебя гидромантское заклинание. Сейчас ты должна чувствовать себя немного странно, а вскоре вообще уснёшь.

Никодимус впервые смог как следует разглядеть пиромантку. Тёмно-оливковая кожа, длинные чёрные волосы. Карие глаза переполняла ненависть, губы поджались в усмешке. Она покачнулась и схватилась за стену. Повела из стороны в сторону головой, пытаясь сфокусировать взгляд на Никодимусе. Глаза сузились: она его узнала. Никодимус тоже поднял руки, показывая, что безоружен.

– Угомонись, магистра, – повторила Дория. – Всё кончено.

Завизжав, молодая пиромантка кинулась на Никодимуса. Он машинально преградил ей дорогу, но тут же сообразил, что стоит ему дотронуться до её кожи, и раковое проклятие убьёт женщину через несколько часов. Плакал тогда их допрос. Никодимус неуклюже отпрыгнул, споткнулся и повалился на спину.

В следующий миг она уже сидела на нём. Крошечные язычки пламени вспыхнули на костяшках пальцев, когда пиромантка отвесила ему пощёчину. Закованные в металл руки подняли женщину и отшвырнули в сторону.

– Её ладонь! – крикнул он. – Дория, она ударила меня. Раковое проклятие!

Поднявшись, он увидел, что сэр Клод уже придавил пиромантку к земле. Её веки затрепетали, она явно слабела от заклинания, брошенного в неё Дорией. Тем временем целительница осматривала руку женщины. На костяшках уже чернели три опухоли. Тёмная паутина ползла по пальцам и тыльной стороне руки.

– Руку надо немедленно ампутировать, – скомандовала Дория. – Рори, держи её. Сэр Клод, рубите.

Друид занял место рыцаря, прижав женщину к полу. Кузнец поспешно встал рядом с Дорией.

– Ещё чуть-чуть, и раковые клетки распространятся по кровеносной системе. Тогда ей конец, – гидромантка вытянула пленнице руку, крепко держа за указательный палец и мизинец. – Заклинание, что я на неё наложила, подействует как анестезия, в той мере, в какой я решилась применить силу. Кроме того, она ничего не запомнит. Оно и к лучшему, боль будет адской. Я хочу, чтобы ваш меч был настолько острым и горячим, насколько это возможно. Нам нужно прижечь рану, чтобы не допустить кровотечения. Сможете это сделать? – она подняла взгляд на рыцаря.

Забрало шлема сэра Клода было поднято, открывая крайне мрачную физиономию. Никодимус его прекрасно понимал. Одно дело – убивать жестокого врага, и другое – рубить руку пленнице. Но рыцарь, не дрогнув, свёл вместе оба своих меча. Они вновь сделались жидкими и задвигались вверх-вниз, притираясь друг к другу. Раздался отвратительный скрежещущий звук. После нескольких мгновений подобного трения и наложенных рыцарем заклинаний металл оранжево засветился.

Дория покрепче взялась за пальцы пиромантки, вытягивая ей руку.

– Руби вдоль ладони. Постарайся сохранить большой палец.

Она отклонилась назад. Сэр Клод поднял меч. Никодимус с трудом подавил желание отвернуться. Рыцарь, крякнув, опустил клинок. Лезвие вонзилось в доски, Дория, потеряв равновесие, с размаху уселась на пол. У неё на коленях лежали, слегка дымясь, четыре пальца пиромантки.

Повисла звенящая тишина.

– Создатель, будь милосерден, – прошептал Никодимус.

И тогда пиромантка начала вопить.

Глава 17

 Сделать закладку на этом месте книги

– Самоненависть обычно недооценивается, – сказала Франческа, когда они с Эллен и близнецами поднимались по Жакарандовой Лестнице.

убрать рекламу


p>

Возвращение в Шандралу вызывало у Франчески странные чувства. В своё время при её написании была использована память целительницы, проходившей практику в местной лечебнице три столетия назад. Столкновение фантомных воспоминаний с реальностью настроило Франческу на слезливо-философский лад. Не очень хорошая комбинация для любой женщины, что уж говорить о полудраконице, у которой подобное смешение эмоций могло вызвать не только приступ пессимизма, но и телесные трансформации, сопровождаемые воплями, скрежетом зубов в фут длиной и всеобщим хаосом среди населения, перепуганного драконом.

Они высадились на берег всего полчаса назад. Их встретил младший волшебник с местной почтовой колаборис-станции, принесший Франческе зашифрованное сообщение от Совета Звездопада. Она в нетерпении вытащила из конверта несколько светящихся параграфов на нуминусе. Однако расшифрованный текст не обнадёживал.

В послании говорилось, что Совет не может сообщить ничего нового «относительно её недавнего открытия», ради которого она и прибыла в Шандралу, чтобы рассказать о нём Никодимусу. В сообщении также разъяснялось, что Совет пытался установить дипломатическую связь с двором императрицы, но потерпел неудачу.

Разочарованная и испуганная, Франческа принялась размышлять о том, как ей следовало поступить, чтобы избежать нынешней политической ситуации. Это и стало причиной её философического и опасно самокритичного настроения.

– Никто не сумеет возненавидеть тебя так, как ты сам, поскольку никто не знает тебя лучше, чем ты, – продолжила она. – Кстати, наша неприязнь к сходству тоже в целом недооценивается. Подумайте, сколько внимания мы уделяем различиям. Мы действуем так, словно все предрассудки, несправедливости и войны вызваны ненавистью к людям, отличающимся от нас. Я ненавижу эту женщину, потому что она рядится в странные одежды. Или: мы затеяли эту войну потому, что они поклоняются иным богам. Мы вечно даём такие объяснения. И притворяемся, что достигнем золотого века, когда научимся доверять чужакам и их обычаям.

Близнецы как всегда промолчали, а Эллен спросила:

– Разве нет?

– Нет. Недоверие к различиям – это далеко не всё, – сказала Франческа, проникаясь собственными аргументами. – Кто раздражает больше, чем тот, кто похож на тебя?

– Вы, магистра, раздражаете меня постоянно.

– Вот именно. Я выбрала тебя в ученицы потому, что ты напоминала мне меня саму в молодости.

– Я нахожу это ужасно раздражающим.

– Вот видишь! – воскликнула Франческа нарочито страстным голосом, так контрастировавшим с ровным голосом Эллен.

– Магистра, я прямо-таки сражена вашей риторикой.

– Что может быть сильнее ненависти к самому себе?

– Ненависть к менструальным болям?

– Ошибаюсь, или это изюминка одной из моих шуток?

– Потому-то я и решила, что она вас рассмешит. Впрочем, судя по вашему сегодняшнему спичу, могла бы и догадаться, что собственные изюминки вам неприятны больше, чем чьи бы то ни было.

– Во всяком случае, разве это не одна из форм самоненависти? Разве ты в такие моменты не ненавидишь собственное чрево?

– Ну, надо же, какие страсти! – воскликнула Эллен тоном, в котором ясно читалось: «Ты превратила мою попытку пошутить в предмет спора».

– А в медицине, Эллен, в медицине? Что может быть хуже для тела, чем болезнь, сотворённая им самим? Ты только вдумайся: воспалительная реакция на инфекцию способна вызвать септический шок. Или твои собственные ткани обращаются против тебя же и становятся смертельной опухолью.

– Да, магистра, – ответила Эллен неожиданно мягким голосом. – А ещё есть недуг, которым страдает ваша дочь, когда разнородные аспекты её натуры яростно атакуют друг друга.

Франческа искоса взглянула на молодую женщину, поражённая её откровенностью и проницательностью. Эллен же похлопала Франческу по плечу. Естественный жест, в первом приближении – утешительный, а затем уже причиняющий душевную боль: Франческа вдруг поняла, что Леандра никогда такого не делала. И её гнев трансформировался в горе и чувство вины.

– Ты права, – согласилась она, сама недоумевая, где же умудрилась так знатно наломать дров, что ученица стала ей ближе собственной дочери.

Они продолжали подниматься по Жакарандовой Лестнице. На обочинах сидели нищие, клянча монетки, если были людьми, или молитвы, если – богами. При одном взгляде на них раздражение Франчески пробудилось вновь. Очень полезное чувство. Оно помогало ей не думать о дочери.

– Ещё один аргумент в мою пользу, – сказала Франческа, возвращаясь к прежнему пылкому тону. – В былые времена на Жакарандовой Лестнице не сидело столько бедняков. Любой, кто мог работать, имел еду, а о сирых и убогих заботилось регентство. Однако за последние тридцать лет в каждом королевстве развелось множество нищих, и их количество растёт день ото дня. Из-за увеличения сонмища богов выживает больше младенцев, старики тоже живут дольше, а мы пока не знаем, как позаботиться о них. Богачи богатеют, бедняки нищают. И всё это во имя поддержания равновесия между нами и Империей.

– Магистра! – вдруг позвал Тэм.

Франческа и Эллен оглянулись на друидов.

Близнецы были неразлучны с самого рождения. Ещё подростками в одном и том же возрасте они проявили способность к магии. Тэм и Кенна, как нередко случается с близнецами, придумало свой собственный, уникальный диалект. Но если обычные близнецы просто говорят на понятном им одним языке, то Тэм и Кенна выработали собственный друидский магический язык. Это даровало им особые способности, а кроме того, делало необычайно сдержанными.

В сущности, Тэм и Кенна так редко открывали рты, что окружающие принимали близнецов за немых или вообще забывали об их присутствии.

Тэм хмурил брови. По крайней мере, Франческе так показалось. Близнецы имели до того светлые волосы и кожу, что обнаружить эти самые брови было непросто.

– Я не понял, какое отношение бедность имеет к поднятому вами вопросу о ненависти и похожести.

– А! – кивнула Франческа. – Мир изменился, небывалое процветание наших королевств было вызвано такими существами, как я, – она ткнула себя пальцем в грудь. – Именно смесь божественного и человеческого языков создала сонмище богов, а выгоды, которые это принесло, способствуют росту населения, о котором мы не умеем позаботиться. А ведь есть ещё и неодемоны, немногим отличающиеся от меня, обижающие горемык и оделяющие милостями нечестивцев. И зачем нам всё это? Почему мы продолжаем преумножать число богов на наших землях? Просто для того, чтобы уравнять наши силы с силами Империи. Если бы мы хоть половину нашей энергии уделяли собственным проблемам, на этих ступенях не сидело бы столько нищих.

Тэм кивнул и посмотрел на Кенну. Лица близнецов остались деревянными. Друиды шли рядом, нога в ногу.

Франческа и Эллен тоже возобновили путь. Косматая туча заслонила солнце, полил лёгкий дождик. Торговцы попрятались в свои лавочки, нищие прижались к жакарандовым деревьям и друг к другу.

– Ты знала, что прежде аллея Плюмерий располагалась у верхних городских стен? А там, где теперь находятся Верхний Баньяновый квартал и квартал Плюмерий, простирались рисовые поля? – спросила Франческа, когда они шли по проспекту Утрана.

Достаточно было свернуть направо, и они пришли бы в их семейное поместье. Леандра наверняка сейчас там. Но Франческе хотелось сначала кое в чём разобраться, так что она продолжила подъём.

– Нет, магистра, я ничего этого не знала, – ответила Эллен.

– Конечно, это было три столетия назад, но без сомнения, сейчас город растёт слишком быстро, – проворчала Франциска. – Взгляни только на всю эту бедноту! Быстро, слишком быстро! Настолько, что женщина может сойти с ума.

– Вы правы, магистра, – отозвалась Эллен.

– Я похожа на брюзгливую старуху, да?

– Ни в малейшей мере, магистра.

– Эллен, меня всегда восхищала твоя способность врать.

– Взаимно, магистра.

Против своей воли Франческа усмехнулась. Дальше они поднимались в молчании, всё вверх и вверх. По пути толпы нищих редели. Мимо протопал слон, несущий товары на припортовый рынок. Его огромные уши были украшены стилизованными цветами лотоса, намалёванными красным и белым мелом, вскоре их должен был смыть начавшийся дождь. Махаут, сидевший на спине животного, заунывно выкрикивал предупреждения встречным.

Франческа свернула налево, к аллее Плюмерий, пересекавшей восемь городских террас. Эта аллея была единственной широкой и хорошо вымощенной улицей, соединявшей все четыре главных лестницы. Она была вечно запружена пешеходами, паланкинами, тачками и слонами. И всё это пёстрое, многоцветное, со всеми оттенками, от кричащей роскоши до оборванной нищеты.

Морось разогнала какую-то часть пешеходов, но движение оставалось по-прежнему напряжённым, Франческе и её спутникам приходилось проталкиваться сквозь толпу.

Они с Эллен были в лёгких чёрных мантиях – признаке волшебников, и красных столах поверх них, что означало принадлежность к сословию клириков-целителей. Позади шли Тэм и Кенна в строгих белых одеяниях друидов, в руках – деревянные посохи. Некоторые, узнав их по одеждам, оглядывались. Остальные – наибольшие проблемы представлял огромный слонище – либо не признали в них чарословов, либо им было наплевать.

– Магистра, мы можем нанять для вас паланкин, – предложила Эллен.

– Не смеши.

После стольких дней, проведённых в корабельной тесноте, Франческа ни за что не позволила бы засунуть себя в деревянный ящик.

– У паланкина куда меньше шансов быть раздавленным в лепёшку очередным слоном.

– Если ты сама не держишься на ногах, Эллен, могу понести тебя на закорках.

– Мне бы это понравилось, магистра.

По мере приближения к площади Святого Регента толпа ещё уплотнилась. Площадь представляла собой широкий квадрат голой тёмно-красной земли, в центре которой рос Вековечный Баньян.

Первый ствол этого древесного долгожителя вырос здесь задолго до того, как предтеча Франчески появилась в Шандралу. Баньян являлся своеобразным сердцем города. На протяжении веков дерево разрослось, раскинув изогнутые ветви во все стороны. С них свисали примечательные воздушные корни, со временем столь утолщившиеся, что сами стали новыми стволами-опорами.

В памяти, доставшейся Франческе от предтечи, Вековечный Баньян уже был лесом-из-одного-дерева, пусть и небольшим. Теперь, через триста лет, древний центральный ствол рассыпался прахом. Образовалось кольцо стволов, похожее на круги фей, которые Франческа видела в краснодеревных лесах Рыжих холмов в окрестностях Авила.

В центре круга находился небольшой бассейн с солоноватой водой. Посреди заводи стоял массивный камень, на котором золотой и серебряной краской нарисованы были символические изображения лотоса и облаков. Это был один из множества городских ковчегов, превращавших молитвы в божественный язык. Когда Никодимус накладывал своё метазаклинание, новые каменные ковчеги возникали везде, где было достаточно верующих.

До заклинания Никодимуса каждый ковчег содержал душу только одного бога или божественной совокупности, трансформируя силу молитв в магический текст единственного определённого божества. Метазаклинания Никодимуса сделали магический язык более интуитивным, и теперь новые ковчеги хранили души любого нововоплощённого бога и могли создавать молитвенный магический язык для каждого божества, включённого в сеть каменных ковчегов. И хотя этот результат метазаклинания оказался непредвиденным, он стал движущим механизмом размножения божеств.

Франческа увидела трёх священников Тримурил, которые пронзительно-жёлтыми голосами взывали о молитвах божественной совокупности, защитнице Иксоса. Около тридцати человек стояли вокруг, прижав ладони к сердцу, и молились, передавая толику своих сил Тримурил.

Франческа поспешила сквозь баньяновый «лес» к дальней стороне площади Святого Регента, где продолжалась аллея Плюмерий. Там, на восьмой террасе, находилась знаменитая трёхэтажная лечебница Шандралу.

Лечебница, как и прочие общественные заведения, имела поместье. В зданиях, примыкающих к павильону, располагались палаты для пациентов, операционные и аптеки.

У широких дверей павильона, раскрытых прямо на улицу, собралась солидная толпа. Учитывая, сколько упорства и хитрости требовалось, чтобы пробиться в павильон, визит к целителю был сродни занятиям тяжёлой атлетикой. Зачастую страждущие являлись со всеми чадами и домочадцами, которые помогали добраться до приёмного отделения. Эллен и Франческа уверенно нырнули в людское море. Многие, завидев их красные столы, уступали дорогу.

А вот близнецам пришлось несладко. Оглянувшись, Франческа увидела две белые мантии, тщетно сражающиеся с чужими локтями и плечами. Пришлось взять Тэма под руку, а тот ухватил за ладонь сестру. Франческа потащила их сквозь толпу, словно мать, ведущая детей.

Когда они наконец добрались до стражника у входа, она так взмокла, что мантия неприятно прилипла к спине. Стражник, молодой смуглый парень с реденькой юношеской бородкой-клинышком, смерил взглядом красную столу Франчески. С пояса его лангота свисала короткая дубинка.

– Целительницы? – спросил он тоном, который не столько ограничивался рамками вежливости, сколько выходил за эти рамки. – Что-то я вас не узнаю.

Эллен вышла вперёд и с поклоном сказала:

– Представляю тебе магистру Франческу де Вега, госпожу Хранительницу Драла и бывшую драконицу. Она ест наглых мальчишек на завтрак, добавила бы я, если бы не опасалась, что ты воспримешь это буквально. Мы желаем повидать декана.

Стражник смешался.

– Госпожа хра-хранительница… – пробормотал он, затем повернулся и жарко зашептал что-то в ближайший дверной проём.

Франческа восприняла его шепот как тонкие усики белого света, протягивающиеся к двери. Звук был слишком слаб, чтобы она могла различить слова.

Миг спустя появился другой стражник, постарше и с капитанской золотой цепью на шее.

– Магистра, – он прижал обе ладони к сердцу и поклонился, – позвольте вас проводить.

Они прошли в коридор за капитаном, миновали несколько крутых лестниц и очутились в ещё более узком коридоре. Франческа сразу же потерялась в этом хитросплетении. Лечебница сильно разрослась. Поднявшись по очередной лестнице, стражник привёл их в помещение, выглядевшее небольшим лекционным залом.

– Прошу вас подождать здесь, – сказал он с поклоном и торопливо удалился.

Близнецы подошли к окну и принялись рассматривать город. Они держались за руки, будто дети. Франческа до сих пор не разобралась, умиляет её это или пугает. Наверное, и то, и другое сразу.

Эллен остановилась рядом с ней.

– Магистра Саруну удар хватит, когда он узнает, что вы свалились ему на голову.

– Магистр Саруна, декан лечебницы, ещё один пример раздражающей похожести,– усмехнулась Франческа.

– Ну, он довольно мил, – пожала плечами Эллен. – Разве что несколько скользок и излишне болтлив. Полагаете, вы с ним похожи?

– Ты считаешь, я болтлива?

– Вы меня подловили.

– Магистра де Вега! Сколько лет, сколько зим! – разнёсся бас цвета красного вина.

Обернувшись, Франческа увидела вбегающего в аудиторию магистра Саруну, за которым тянулся шлейф молодых врачей. Саруна был коротышкой с тонкими седыми волосиками над высоким бледным лбом. Приятное, безбородое, пухлое лицо. Короткие ручки с толстыми пальцами были сцеплены над круглым животиком. На магистре были синяя мантия гидроманта и затейливо расшитая стола целителя.

Позади него толпилось человек двадцать чарословов в разнообразных одеяниях: ярко-оранжевые мантии пиромантов, зелёные – иерофантов, серые – обычных магов. На каждом была красная стола с теми или иными символами, обозначающими различные специальности.

– Магистр Саруна, – кивнула Франческа. – Прошу прощения, что заранее не предупредила о своём визите.

– Какие могут быть извинения, магистра! Ваш визит – огромная честь для нашей лечебницы.

Розовый оттенок голоса декана заставил Франческу помедлить с ответом. Похоже, он не был раздосадован. Увидел возможность заработать политические преференции?

– Я не отниму у вас много времени. Прошлой ночью, когда мы входили в Бюрюзовый пролив, подле моего корабля вертелось морское божество, вызвав у меня небольшой приступ предвидения, из которого я узнала, что в этой лечебнице переплетутся судьбы. Надеюсь, вы мне поможете докопаться до истины.

Франческа ожидала, что декан помрачнеет, услышав столь диковинную просьбу. Во взглядах стоящих позади него целителей сквозило недоверие, двое даже затеяли спор. Однако, к её удивлению, и без того довольное лицо декана просияло.

– Не поручить ли проректору созвать комиссию по расследованию этого дела? Мы начали бы с опроса старших врачей в отделениях, составили бы список морских божеств, которые могут быть замешаны…

Франческа внутренне содрогнулась. Она успела позабыть, как неторопливо вращаются академические круги. Но раз уж напросилась, делать нечего. Она кивнула.

– Премного вам благодарна, магистр.

– А пока создаётся комиссия, мы с вами могли бы осмотреть лечебницу. Думаю, вы будете сильно впечатлены тем, сколького нам удалось достичь благодаря средствам, выделенным Звездопадом нашему ордену.

Таким образом, Саруна предпочёл обойтись без помощи иксонской короны, обратившись за финансированием напрямую к Совету Звездопада. Ей следовало это предвидеть. Не то чтобы Франческа была против пожертвований общественным лечебницам, скорее наоборот, но у неё имелись куда более насущные вопросы.

– Вы очень любезны, магистр, – сказала она. – Как вы, без сомнения, знаете, моя предтеча проходила практику в этой лечебнице много… очень много лет назад. Так что можете быть уверены в моей полной поддержке.

Неутихающий спор за спиной Саруны заставил Франческу выразительно замолчать. Потом она продолжила.

– Тем не менее у меня есть срочное политическое дело, которым я должна заняться вместе с мужем и дочерью…

Ей вновь пришлось прерваться: спор в толпе вспыхнул с новой силой. Текстуальный мозг Франчески вскипел, представив ландшафт возможных вариантов будущего. Спор оказался долиной между холмами времени, по которой она могла спуститься и попасть на перекрёсток, где и встретилась бы с незнакомым морским божеством.

– Прошу меня извинить, – сказала она, подходя к спорщикам, – но не могли бы вы, уважаемые магистр и магистра, поведать нам о сути вашей дискуссии?

Молодая женщина с тёмной кожей и ещё более тёмными веснушками и бледный пожилой мужчина с отвисшими щеками подняли головы, застыв под внимательными взглядами окружающих.

– Извините нас, госпожа, – сказал брылястый старик. – Мы с моей ученицей обсуждали один любопытный казус, – они с молодой женщиной быстро переглянулись.

– В данный момент… – начал, было, Саруна, но Франческа не дала ему закончить.

– Магистра, – обратилась она к молодой женщине, – расскажите нам об этом казусе.

Молодая целительница, явно смутившись, посмотрела на Франческу, потом перевела взгляд на старика. Тот едва заметно кивнул головой. Ученице этого оказалось достаточно, чтобы преодолеть страх публичного выступления. Закусив губу, она повернулась к Франческе.

– Это случай смерти роженицы, возможно, связанный с вашим таинственным морским божеством.

– Само собой, временами в нашей лечебнице имеют место прискорбные события, – быстро вставил Саруна. – Как и в любой другой…

Франческа жестом остановила его.

– Магистр, я нисколько не сомневаюсь в качествах вашего заведения. Однако мне бы хотелось узнать об этом конкретном случае. Представьтесь, госпожа, – добавила она, обратившись к молодой женщине.

Та покраснела.

– Магистра Ннека Убо из Айбадана. Я заработала капюшон волшебницы в Астрофелле, клерикальную практику прошла в Порте Милосердия, здесь прохожу первый год обучения родовспоможению.

На Франческу нахлынули воспоминания: шероховатые волоски на только что показавшейся младенческой головке; её собственные руки на ней, разворачивающие ребёнка к низу, так, чтобы высвободить из влагалища верхнее плечико; затем новый поворот, уже вверх, – и освобождается нижнее плечо; и вдруг в твоих руках оказывается горячий, скользкий, целёхонький новорождённый, издающий крик, который до него издавали все новорождённые мира; мать, продолжающая плакать, только теперь от радости; и, может быть, слёзы отца, до того мужественно сносившего всю процедуру. Поздравляю, думала она всякий раз, поздравляю, что каким-то чудом новый человек вышел из твоего чрева, не убив ни тебя, ни себя. Франческа всегда ощущала это победой. Кроме тех случаев, когда терпела поражение. Горькие поражения: мертвый младенец, мёртвая мать. Рожать и рождаться – опасное дело. Как странно заведено в этом мире. Она припомнила, как стала матерью сама. Появление на свет Леандры прошло идеально, на всё про всё – каких-то пять часов. Проблемы начались… несколько позже.

Франческа очнулась от задумчивости и улыбнулась юной акушерке.

– Что же, магистра Убо, ваш первый год, должно быть, уже подошёл к концу. Много ли младенцев вы успели привести в наш мир?

– Сто семнадцать естественных родов, в том числе пять при тазовом предлежании плода и две пары близнецов. Пятьдесят шесть родов посредством хирургического чревосечения.

Франческа кивнула.

– Я содрогаюсь при одной мысли о том, как мало вам удаётся спать. А теперь скажите, почему, по-вашему, мне следует знать об этом случае смерти роженицы?

Магистра Убо несмело покосилась на других целителей, но продолжила.

– Две ночи назад меня разбудили сообщением о том, что в Новой Деревне у беременной на тридцатой неделе начались преждевременные роды. Я собрала всё необходимое и поспешила туда, однако обнаружила Низкие ворота ещё запертыми. За ними, завёрнутая в одеяла, лежала на земле женщина. Она сказала, что её, мол, только сейчас принесли к воротам мужчины, затем сразу ушедшие. Когда мне, наконец, удалось пройти в ворота, я обнаружила бледную молодую женщину с обильным вагинальным кровотечением. Послала за носилками, а сама провела двуручное исследование, надеясь найти задержку отделения плаценты, вызвавшую кровотечение. Затем приступила к маточному массажу. И тут… – магистра запнулась, словно в сомнениях. – У меня образовалась резаная рана.

– Что-что? – переспросила Франческа.

– Рана на моей зондирующей руке.

– Вы порезались о её матку?!

– Прибыли носилки, и мы понесли женщину в лечебницу. По пути она сообщила, что пять часов назад родила доношенного и здорового мальчика. Впрочем, сознание у неё было спутано. Она не знала, что в дальнейшем случилось с ребёнком, и плакала. Когда я спросила, где она живёт и есть ли у неё родственники, которые смогут ей помочь, она пришла в сильное возбуждение и начала умолять меня не задавать ей вопросов. Я обратила внимание, что женщина одета в широкое платье, характерное для верующих Дома Подушек.

– Дома Подушек?

Магистра закашлялась, издав серый звук.

– Ну… храм в Новой деревне, посвящённый божественной совокупности Митуне, покровительствующей чувственной любви.

– Понятно. Продолжайте.

– К сожалению, ни мои действия, ни помощь старших коллег не смогли остановить кровопотерю. Сразу после полуночи женщина ушла в иной мир.

– Сочувствую, – сказала Франческа.

– Вскрытие… – магистра Убо взглянула на декана Саруну, который не сводил глаз с Франчески. – Вскрытие показало… патологию, не соответствующую ни одной известной болезни при беременности. По сути, исследование подтвердило богопатофизиологию.

Богопатофизиология была словечком из целительского жаргона, означавшим «божественное вмешательство, вызвавшее болезнь».

– Да неужели? – хмыкнула Франческа.

– Касательно же того, что мы обнаружили… – магистра Убо явно не могла подобрать нужных слов.

– Вероятно, – пришёл ей на помощь декан, – магистра де Вега захочет сама это осмотреть?

Франческа покосилась на пухленького человечка и, к своему удивлению, поняла, что он ей нравится.

– Пожалуй, захочу. Далеко у вас морг?

– Рядом, – ответила магистра Убо. – Но должна предупредить, что наша находка… может подействовать на нервы даже опытному лекарю, ежедневно проводящему вскрытия.

– А, вот вам и преимущества быть полудраконицей последние тридцать лет, – улыбнулась Франческа. – Меня сложно вывести из равновесия, если только речь не идёт о неодемоне, пытающемся поразить болезнью мои внутренности своими клыками, щупальцами или другими, более нервирующими отростками.

– При всём уважении, госпожа хранительница, – не отступала магистра Убо, – в данном случае вы рискуете ошибиться.

– Тогда – в морг, – сказала Франческа с вызывающей улыбкой. – Скорее замёрзнет пылающая преисподняя, чем я ошибусь.

Магистра Убо повела Франческу и декана Саруну вниз по узкой лестнице. Прочие потянулись за ними. По пути декан выразил сожаление, что Империя больше не присылает юных чарословов в Порт Милосердия учиться на целителей. Добавил, что императрица Вивиан открыла целительское училище в Триллиноне, принимающее даже магически неграмотных учеников.

Было заметно, что декана очень беспокоит эта идея. Сама Франческа видела в нежелании императрицы посылать целителей в Порт Милосердия зловещий признак роста имперских амбиций.

Когда они вошли в морг, магистра Убо переговорила с одним из служителей, и тот подвёл Франческу к телу, накрытому простынёй в бурых пятнах. Магистра Убо откинула ткань. У Франчески перехватило дыхание.

Её тело всеми силами пыталось не потерять форму… Ну, или хотя бы сдержать тошноту. Франческе потребовалось время, что осознать ошибку. Она училась на целительницу в те времена, когда недуги, вызванные богами, были столь редки, что ей практически не приходилось с ними сталкиваться. Более того, после рождения дочери, чья богопатология причиняла ей мучения на протяжении всей жизни, с богопатофизиологией Франческа никогда не сталкивалась.

Поэтому нынешнее её отвращение усиливалось отвращением и ненавистью, которые она тысячи раз испытывала к себе самой за то, что её лингвистическая природа сотворила с дочерью. Вот и ещё одно доказательство: наибольшую ненависть вызывает сходство, а не различие.

Нет ненависти сильнее, чем к самому себе.

– Что же, магистра, – произнесла она, всё ещё не в силах отвести взгляда от кошмарного чрева, – в жаркой преисподней стало чуточку холоднее.

Глава 18

 Сделать закладку на этом месте книги

Каждый город делится на части согласно своим порокам. По крайней мере, именно такой вывод сделала Леандра после десятилетий охоты на злокозненные воплощения молитв, доносящихся из каждого квартала любого города Лиги.

Что такое банкирский квартал, как не храм жадности? И чем являются дворцы аристократии, если не памятниками тщеславию? В святых местах города плодилось ханжество, в судах – несправедливость, в оборонительных крепостях – злые умыслы.

Не то чтобы Леандра сама была образцом добродетели. Случалось ей потворствовать своим порокам, да и её побудительные мотивы подчас попахивали ханжеским высокомерием. Однако она, во всяком случае, не забывала о солидных запасах собственного двуличия. С другой стороны, для обыкновенных добропорядочных граждан не было ничего благороднее, нежели кварталы знати, а единственным местом, где они видели пороки, были трущобы. В трущобах, по их мнению, процветает лень, безнравственность, глупость и всевозможные грехи. Это давало им ощущение, что лично они, в общем-то, почти безгрешны. Вот почему Наукаа, трущобный квартал Шандралу, безумно злил Леандру.

– Я думал, мы идём в Плавучий Город, – удивился Холокаи, когда они спускались по Жакарандовой Лестнице. – Разве тебе не нужно явиться ко двору?

– Нам требуется кое с кем переговорить в Наукаа.

– Наукаа? То место, которое тебя безумно злит?

– Заткнись, Кай, пока я не съездила тебе по морде.

– Действительно, оно самое.

– Какие, оказывается, у вас с госпожой хранительницей высокие отношения, капитан Холокаи, – заметил Дрюн.

– Они были бы ещё более высокими, если бы мне удалось убедить её двинуть по морде тебя вместо меня.

Не прислушиваясь к их перепалке, Леандра сосредоточенно спускалась по ступенькам. Она надеялась встретить Барувальмана и задать ему несколько вопросов насчёт того, почему он называл её «начертательницей кругов», но среди сидящих на обочине божка не было.

Издалека до них доносились выкрики глашатая с припортового рынка. Леандра взглянула на гавань и увидела два новых корабля, стоящих на якоре. Один из них был дральской галерой.

– Кай, это не «Пика» там?

– Трудновато опознавать корабли, если видел только их днище, но… – Холокаи прищурился. – Да, это она.

– Уверен?

– Уверен.

Леандра выругалась. Вскоре мать отправится либо в поместье, либо в Плавучий Город. Пора было убираться с Жакарандовой Лестницы.

– Кай, сбегай послушай, о чём горланит глашатай, потом разыщешь нас на второй террасе Наукаа.

Бог-акула кивнул и убежал. Завидев его леймако, встречные торопливо расступались.

Леандра повела Дрюна на юг, на пятую террасную дорогу. Это был район Нижнего Баньянового квартала, где жили, по большей части, люди из Облачного народа, там стояли их изысканные павильоны. Леандра шла по мостовой до тех пор, пока не обнаружила узкую аллею между двумя поместьями, приведшую к краю террасы. Там тропинка заканчивалась, но из стены террасы выступали камни, образуя подобие лесенки. Перил не было, да и сами «ступеньки» располагались довольно далеко друг от друга.

Осторожно спустившись на четвёртую террасу, Леандра перебежала улицу и по такой же каменной «лесенке» спустилась на третью. Зд


убрать рекламу


есь начинался Наукаа – самый низменный и в буквальном, и в переносном смысле, квартал Шандралу. Тут не было поместий, одни только покосившиеся лачуги, облупившиеся стены, крытые пальмовыми листьями крыши, грязные улицы.

Ведя Дрюна на вторую террасу, Леандра разглядывала характерные стайки худых детишек, играющих между хибарами. Их измождённые матери настороженно выглядывали из низких дверных проёмов. На второй террасе их уже поджидал Холокаи.

– Ну? Какие новости? – спросила Леандра.

– Прибыли беженцы с острова Гребень. Нынешним утром на деревню напали, и напали серьёзно.

– Только этого нам не хватало! – застонала Леандра. – Кто хоть напал-то? – она двинулась на юг.

– Да вроде бы лавовый неодемон, – ответил Холокаи, подстраиваясь под её шаг. – Но слухи ходят разные.

– Дай-ка попробую угадать, – оборвала его Леандра. – Думаю, пустомели обвиняют в нападении на деревню членов Неразделённой Общины, почитателей демонов Древнего континента и всех тех, кого так или иначе связывают с войной Разобщение?

– Примерно. Кроме того, поговаривают о Плавучем Острове, блуждающем по заливу.

– Прелестно, – проворчала Леандра. – Очередной ушат помоев в и без того мутную воду.

– На Гребень и на богов в городе напали одновременно, – сказал Дрюн. – Нет ли тут связи?

– Скорее всего, есть. Осталось выяснить, какая, – Леандра прикоснулась ко лбу.

Благодаря богозаклинанию она почувствовала, что через час её «я» впадут в особого рода отчаяние, которое под силу вызвать одному только отцу. Настроение испортилось ещё больше. Значит, Никодимус возвращается в Шандралу.

Они продолжали путь. В довесок к покосившимся хижинам и тщедушным ребятишкам появились таверны. На верандах вторых этажей сидели, развалясь, женщины, а у дверей торчали гогочущие мужчины.

Леандра огляделась и пробормотала:

– Изнурённые матери, изнурённые отцы, изнурённые шлюхи, сутенёры и дети. Как глуп этот мир. Скажи, Дрюн, какая разница между этим зданием, – она указала на бордель, – и банком?

– Платя деньги отымевшему тебя банкиру, ты не получаешь удовольствия.

– То есть я уже рассказывала тебе эту шутку? – хмуро посмотрела она на Дрюна.

Тот согласно наклонил голову, а Холокаи захохотал и воскликнул:

– Что за лучезарное настроение у тебя сегодня, Леа!

– Если оно станет ещё чуть-чуть лучезарнее, нам всем придётся зажмуриться, – заговорщицки подмигнул ему Дрюн.

– Уже спелись, что ли?

– Я думал, ты хочешь, чтобы мы подружились, – жалобным тоном протянул Холокаи.

– Я хотела только, чтобы вы не загрызли друг друга, о дружбе речи не было.

Боги переглянулись. Холокаи пожал плечами, Дрюн усмехнулся. Леандра фыркнула.

Вторая терраса изгибалась влево, сворачивая к гавани. Справа, на нескольких террасах сразу, раскинулось величественное сооружение. – Храм Моря. Множество венчающих его шпилей холодно серели на фоне ярко-синего неба.

Миновали каменный пешеходный мостик над быстрым потоком. Пахнуло фекалиями, Леандра наморщила нос.

Из храма на вершине вулкана вода вытекала чистой как слеза. Каналы, пронизывающие город, обеспечивали ею жителей. Богатый Шандралу был самым чистым городом на свете. Однако к нижним, бедным террасам городские каналы уже мутнели от сточных вод.

В Лорне, красочном до безвкусицы, имелась поговорка: «Дерьмо катится под гору». Леандра всегда воспринимала это в переносном смысле, мол, вся пакость достаётся бедным от богатых. Как бы там ни было, в прекрасном Шандралу дерьмо катилось под гору в буквальном смысле.

Как и холера.

В Наукаа одной из самых могущественных богинь была Эка, в чьи обязанности входило излечение от холеры. Последняя вспышка этой ужасной болезни, вызывающей понос настолько жестокий, что ты умирал от обезвоживания, сопровождалась столькими жаркими молитвами, что воплощение Эки начало ярко светиться. Ночью, когда богиня шествовала среди лачуг Наукаа, её аура мерцала, точно рой светлячков.

Ведя через мостик двух богов, Леандра хмуро задумалась, не кроется ли болезнь в воде. Посмотрела вверх на темнеющий вулкан, вспомнила Плавучий город, всю мощь его политической, текстуальной и божественной власти. Так много сил сосредоточилось там, наверху, и так мало здесь, внизу.

В конце террасы прилепилась таверна, побольше и посолиднее соседок. Площадка на втором этаже пустовала, если не считать парочки обезьян, сидящих на перилах и ищущих в шерсти друг у друга.

– Вы, двое, – сказала Леандра Дрюну и Холокаи, – если кто-нибудь пожелает освободить меня от бремени существования, уважьте его, спровадив на тот свет первым. Но больше ничего без моего приказа не делайте.

Внутри было темно, стояли длинные скамьи и низкие столы. Обстановка изменилась мало. У окна сидели трое мужчин, изучая разложенные перед ними бумаги. Леандра слышала, что заведение недавно выкупила семья из Облачного народа. Похоже, сидевшие и являлись новыми владельцами.

На мужчинах были свободные жилеты и штаны, обычные для облачников, волосы заплетены в косы. Двое – молодые, жилистые, с густыми чёрными шевелюрами, третий – широкогрудый и мускулистый, с сединой в волосах. С пояса у него свисал кривой нож.

– Мы ещё закрыты, откроемся в… – начал он, не поворачивая головы.

– Таддеус, – только и сказала Леандра.

– Может, он не хочет тебя видеть, – предположил тот, что постарше.

Парни повернулись к вошедшим, на их поясах тоже сверкнули ножи.

– Если я сейчас его не увижу, вот то весло, утыканное акульими зубами, придёт в движение, а этот четырёхрукий бог рукопашной борьбы попрактикуется в искусстве выдирания конечностей, – Леандра сделала паузу. – Таддеус очень хочет меня видеть.

Парни быстро глянули на седовласого. Он некоторое время изучал её, потом изрёк: «Думаю, он захочет тебя увидеть». И кивнул на дверной проём, прикрытый ветхой занавеской:

– Вверх по лестнице, вторая дверь направо. Сомневаюсь только, что он проснулся, или что тебе удастся его разбудить.

– Это нам знакомо, – хмыкнула Леандра, поднимаясь по ступенькам. – Та же забегаловка, та же каморка. Всё это мне знакомо.

Дойдя до двери Тада, она, не потрудившись постучать, махнула Дрюну. Тот одним ударом четырёх рук превратил створку в обломки дерева и искорёженного металла. Леандра уже собиралась войти внутрь, но вдруг со стоном поднесла руку ко лбу.

– Что-то не так? – с тревогой спросил Холокаи.

– Только что у меня создалось чёткое ощущение, что скорее всего в течение часа я изменю отношение к своему отцу с раздражения на глубокую благодарность.

– И что сие означает? – поинтересовался Дрюн.

– Понятия не имею. Неважно. Пошли.

Она шагнула внутрь. Крошечная комнатка Таддеуса почти не изменилась. Стены сплошь увешаны были книжными полками и стеллажами для свитков. В дальнем углу, у окна, на лежанке под дырявой москитной сеткой спал мужчина средних лет.

Во сне его красивое лицо расслабилось и выглядело почти непорочным. Таддеус был смугл, шевелюра, припорошенная сединой, – растрёпана, на щеках – четырёхдневная щетина. Одет в жёваный длинный жилет песочного цвета.

Рядом на кургузом столе стоял расписной поднос с принадлежностями для курения опиума. Леандра мрачно уставилась на длинную тонкую трубку и широкую лампу. Нахлынули яркие воспоминания: тропические ночи под такой же москитной сеткой, два переплетённых тела – её и Таддеуса, влажная тьма, живые сны.

– Хочешь, чтобы я его разбудил? – спросил Холокаи, но Леандра покачала головой.

– Не выйдет. Он же волшебник. Вернее, был им. Перед сном он предпочитает накладывать на себя заклинания на нуминусе, которые даруют ему восприятие четвёртого уровня и особенную глубину его опиумным снам. К тому же он наверняка защитил себя весьма вязкими текстами, – она подошла к лежанке. – Но, судя по быстрому дыханию, опиум уже почти развеялся.

Рядом с подносом лежал сложенный листок бумаги. На нём знакомыми каракулями было выведено: «В экстренном случае разорвать над моей головой».

Сдвинув сетку, Леандра, не колеблясь, порвала записку надо лбом Таддеуса. Через несколько мгновений его веки дрогнули.

– С добрым утром, солнышко, – сказала Леандра и чувствительно двинула Тада под рёбра.

Тот неуклюже попытался её оттолкнуть. Она ударила вновь.

– Время вставать и приобщаться к тайнам вселенной.

Он застонал и разлепил веки, показав зрачки размером с булавочную головку. Попытался сфокусировать взгляд и вдруг шарахнулся от Леандры, словно она была коброй.

– Ох, чтоб тебя! – брызгая слюной, пробормотал Таддеус. – Леа, это ты?

– Наверное, нет. Наверное, я – твоя галлюцинация.

Она ногой наклонила столик так, что поднос с трубкой и лампой грохнулся на пол, потом с нарочито жеманным видом уселась на край стола и с напускной радостью поинтересовалась:

– Ну? Как твои делишки?

Таддеус, тяжело дыша, перевёл взгляд с четырёхрукого Дрюна на неё.

– Когда ты говорила, что хочешь такого мужчину, который всегда готов протянуть тебе руку помощи, я полагал, речь идёт о двух руках, – он неприятно хохотнул. – Неудивительно, что у нас с тобой не сложилось.

– Это не единственный физический аспект, который меня в тебе разочаровал.

– Если твой дружок физически превосходит меня ещё в чём-то, я не желаю этого видеть.

– Не беспокойся. В отличие от тебя, свои наиболее примечательные подвиги он не склонен совершать на публике.

– То есть я не галлюцинирую, – Таддеус кое-как уселся в постели. – Ты одна можешь быть такой язвой.

Леандра поклонилась, словно он отпустил ей комплимент.

– Ну, – раздумчиво продолжил Таддеус, – разве что твоя матушка справилась бы лучше.

– Ты знаешь, как наступить на любимую мозоль.

– Называй это «даром».

– Всеми другими словами я это уже называла, так что, ладно, будем считать, речь идёт о даре.

– Короче, чем обязан, мнэ-э… внезапному счастью оказаться в твоей зловещей компании? Не говоря уже о компании твоих зловещих… – он выразительно посмотрел на Дрюна с Холокаи. – Можно назвать их костоломами?

– Вполне.

Он скривил губы в усмешке. Леандра должна была признать, что Тад всё ещё оставался красивым… подонком.

– Так с чего вдруг меня почтили визитом сама госпожа хранительница Иксоса и её верные клевреты?

– Прежде чем я отвечу, скажи, тебе что-нибудь известно о драке на улице Каури прошлой ночью? Или о нападениях на городские божества?

– Где, говоришь, это приключилось?

– Потасовка – на улице Каури. Затем маленькие группки мужчин, среди которых имелись и чарословы, принялись нападать на мелких богов. Ничего не слышал?

– Леа, прошлой ночью я…

– Умер для мира, обкурившись опиума в вялых попытках раскрыть тайны собственного разума, которые предсказуемо эволюционировали в сторону удовлетворения пагубного пристрастия?

– Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое.

– Прошлой ночью я приобрела богозаклинание из Империи.

– Правда, что ли?

– Ценою нового приступа мне удалось получить чёткое пророчество.

– Так ты научилась видеть временной ландшафт?

Таддеус несколько лет экспериментировал, пытаясь написать на нуминусе такое заклинание, которое позволило бы Леандре обрести пророческий дар матери. Большая часть попыток закончилась пшиком, некоторые вызвали изрядное опьянение, одна завершилась сильнейшей – не без тайного удовлетворения – рвотой прямо на колени Таддеуса.

– Нет, – терпеливо ответила Леандра. – Ничего такого. Богозаклинание позволяет мне улавливать собственные будущие переживания. Насколько я могу судить, работает оно весьма точно. Обычно я чувствую на час вперёд. Однако во время приступа период предчувствия увеличился до суток. У меня нет ни малейшего сомнения, что нынешним утром я буду поставлена перед мрачным выбором: убить любимого или умереть самой.

Таддеус подался вперёд, весь его сонный дурман как рукой сняло.

– Потрясающе!

– А теперь я спрашиваю, Тад, зачем мне может потребоваться тебя убить?

Он моргнул.

– Разве ты меня люб…

– Воздержись от дурацких замечаний, – оборвала она его на полуслове. – Или я прикажу Холокаи огреть тебя по заднице своим леймако с острыми акульими зубами.

– Но, – Тад выглядел смущённым, – после той заморочки с другой женщиной…

– С тремя другими женщинами.

– Хорошо, с тремя женщинами. Ты же не можешь продолжать меня лю…

– Холокаи! – махнула рукой Леандра. – Будь так любезен, воткни акульи зубы в его зад.

– Нет-нет, погоди! – встрепенулся Таддеус. – Извини, правда, извини. Да, так вот, значит… Я обо всём сожалею. Действительно сожалею.

– Ну, разумеется, – произнесла она скептическим тоном. – Всё это неважно, лучше ответь на вопрос. Почему через несколько часов мне может понадобиться тебя убить?

– То есть это если не считать тех трёх баб?

– Желание убить тебя и необходимость тебя убить – это разные вещи. Так почему мне нужно будет тебя убить?

– Ума не приложу, – тупо заморгал Таддеус.

– Я тоже, – вздохнула Леандра. – А жаль, потому что из всех возможных жертв я предпочла бы прикончить именно тебя.

– Что случится, если ты просто сбежишь из города?

– Пророчество уверяет, что в этом случае умрут все мои близкие. То есть я не могу просто бежать, спрятаться или до беспамятства обкуриться опиумом.

– Понятненько, – он по привычке принялся в задумчивости покусывать ноготь большого пальца.

– Ужасно, что я не могу прекратить любить.

– Могу сказать то же самое. Это исправило бы всё.

– Какая досада, что ты не можешь наложить на мой разум заклинание, которое не позволит мне любить.

– Вроде того, которое должно было избавить людей от чувства ненависти? Помнишь, мы с тобой о нём говорили… – Таддеус взглянул на Леандру. – Ох.

– И тут мы плавно подходим ко второй причине моего визита. Ты сохранил черновики?

– Да, где-то там, – он посмотрел на книжные полки у неё за спиной. – Но с тех пор я не продвинулся дальше накладывания его на обезьян и макания их в воду.

– Не слишком гуманно, хотя, насколько я помню, ни одна обезьяна не умерла.

– Они меня даже не покусали. Но не собираешься же ты сказать, что хочешь меня…

– Хочу.

Его красивое лицо осветила широкая улыбка.

– Никто прежде не совершал ничего подобного.

– Никто? – она приподняла бровь.

– Двое лингвистов теоретически обосновали возможность подобных текстов. Первым был магистр Агву Шеннон, наставник твоего отца, вторым – магистр Лотанну Акомма, наперсник твоей тётки и нынешний декан Астрофелла. Я встречался с ним, когда проходил практику в Астрофелле, ну, ты в курсе.

Леандра нахмурилась. В голове что-то мелькнуло, имя вызвало смутное беспокойство.

– Как выглядит этот Акомма?

– Высокий, темнокожий, с длинными седыми дредами. Молчун. В смысле, молчун для академика. А в чём дело?

– Неважно, – покачала она головой. – Так что ты говорил?

– Может быть, Лотанну Акомма или кто-то вроде него и смог бы написать текст, избавляющий от любви, но не я. Я… – он обвёл рукой раскатившиеся по полу опиумные принадлежности. – Я – всего лишь я.

– Это действительно существенный недостаток. Но мне нужно, чтобы уже этой ночью ты превзошёл самого себя.

– Однако…

– За тобой должок, Тад, – её голос сделался вдруг низким и угрожающим.

Помолчав некоторое время, он кивнул.

– Хорошо. Сегодня ночью я сделаю всё возможное, чтобы избавить тебя от любви.

– Несколько лет назад ты попытался добиться того же безо всякой магии и потерпел неудачу, – Леандра встала. – Надеюсь, на сей раз у тебя выйдет лучше.

Глава 19

 Сделать закладку на этом месте книги

Спустившись в каюту, Никодимус обнаружил, что пиромантка спит в гамаке. Сэр Клод сковал металлом её щиколотки и запястья, а Дория забинтовала обрубок правой кисти.

Никодимус сел на табурет и достал из поясного кошеля бурый флакон. В другой руке он держал маленький свёрток, от души надеясь, что ему не придётся его разворачивать.

За прошедшие годы Никодимусу не раз и не два приходилось допрашивать пленников. Случалось ему быть суровым, даже жестоким, но никогда прежде он не опускался до изуверства. И вовсе не потому, что был таким хорошим, нет. Просто ему везло. Всегда находились какие-то иные способы развязать пленникам языки. Но однажды удача может от него отвернуться. Вдруг этот день уже наступил?

Никодимус оторвал взгляд от пузырька и заметил, что пиромантка открыла глаза и внимательно его изучает. Лицо женщины оставалось бесстрастным, лишь у рта залегли складки. Девица умело скрывала боль.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Никодимус.

Пиромантка кивнула.

– Магистра Дория Кокалас объяснила тебе насчёт руки? Нам пришлось ампутировать её, чтобы раковое проклятие тебя не убило. Ты понимаешь, что такое раковое проклятие и чем грозит моё прикосновение?

Новый кивок.

– Я приказал магистре не применять обезболивающее до тех пор, пока тебя не допрошу. Мне нужны чёткие и ясные ответы. Предлагаю сделку, – он поднял пузырёк. – Это – настойка опиума.

Взгляд пиромантки так и впился в фиал.

– Моя жена говорила, что целители, не дающие надлежащего послеоперационного обезболивания, обвиняются в пытках.

– Как всё удачно сложилось для тебя, – сквозь зубы процедила женщина.

– Ты сохраняешь острый ум, это хорошо. Значит, мы сможем покончить со всем быстрее. Итак, начнём с твоего имени.

Она молча смотрела на него. Никодимус опустил взгляд на бурый пузырёк.

– Странная всё-таки штука мучение лишением чего-либо. Скажи слово «мучения», – и на ум сразу придут стереотипные тиски для пальцев, раскалённое железо и прочее в таком же роде. А ведь если подумать, мучение лишением оставляет куда меньше шрамов на теле и грязи на полу. Притом оно совершенно оправданно, по крайней мере до тех пор, пока я не получу исчерпывающих ответов.

– Какие там ещё оправдания? – выплюнула пиромантка. – Всем известно, ты, твоя жена и вся эта ваша Лига – чудовища. Смешав божественное и человеческое, вы оскорбили Творца.

– Итак, мы приступили к делу. Знаешь ли, мы в Лиге чтим Творца.

– Но ставите своих мелких божков выше него!

– Это что, новая имперская пропаганда? Мол, наши противники – нелюди, а следовательно, их можно и даже нужно уничтожать? Неоригинально. Впрочем, что в нашем мире оригинально? Ну, кроме самого ужасного.

– Больше ты от меня не услышишь ни слова.

– Даже твоего имени?

Женщина отвернулась. Баржа накренилась, гамак закачался.

– Мучение лишением, – медленно проговорил Никодимус. – Хотя чему удивляться? В конце концов, что может быть болезненнее, чем отказ от любви и доброты? Что ранит сильнее, чем ложь недомолвок?

Молчание.

– Ладно, не надо имени. Тогда, может быть, ответишь, зачем имперские чарословы так жестоко расправились с жителями деревушки залива Стоячих островов? Для чего убили невинных людей?

Её лицо перекосилось от ненависти.

– Мы н-не… – гневно начала пиромантка, но затем упрямо сжала губы.

– Продолжай.

Она закрыла глаза.

– Дай-ка попробую угадать. В случае плена вам приказано молчать?

– Нам приказано не попадать в плен, – рявкнула она. – И будь уверен, если бы не та сучка с её одурманивающим гидромантским заклятием, я бы не кинулась на тебя с голыми руками. Я бы просто перерезала себе горло.

– Так вот что ты, оказывается, предпочитаешь. Вы довели деревенских жителей до сумасшествия, и те покончили с собой?

– Мы никого не доводили до сумасшествия.

– Не стоит меня дразнить. У нас есть только один час, пока мы не прибудем в Шандралу, – он сделал паузу, рассматривая флакон. – Тебя под охраной доставят в лечебницу. Магистра Кокалас объяснила мне, что ампутация – куда более сложная операция, чем кажется на первый взгляд. Отрубить конечность – не кусок хлеба отрезать. Тамошние лекари подправят нашу операцию, сделанную в походных условиях, извлекут некоторые кости и часть плоти, чтобы хватило кожи для швов. Как считаешь, это имеет смысл?

Молчание.

– Хотелось бы сказать им, что ты пошла навстречу, посоветовать не скупиться на обезболивающее. И, напротив, было бы крайне неприятно сообщать, что ты ещё должна рассказать, откуда на Иксосе взялись имперские чарословы, а следовательно, им придётся ограничиться, как выразилась Дория, необходимым минимумом анестетика.

Пиромантка сжала губы так, что они побелели. Никодимус вздохнул.

– Наш разговор напомнил мне о тех временах, когда я был мальчиком-калекой, живущим в вечном страхе перед другими мальчишками, перед наказаниями, перед собственным бессилием. Удивительно, когда это я успел сделаться таким безжалостным? Может, во мне изначально не было ничего, кроме жестокости? Иногда я хочу вернуть всё назад и вновь стать тем мальчиком. Он бы тебя пожалел. Но теперь я тот, кто я есть, мне известна роль, которую ты сыграла в уничтожении деревни Гребня, и в моём сердце мало жалости.

– Тебя надо было подвергнуть цензуре ещё в детстве, как поступают со всеми детьми-какографами, – рявкнула пиромантка. – После чего ты бы прекратил поклоняться своим ошибкам, опискам и нечестивому союзу божественного и человеческого языков. Ты отвернулся от Творца.

– Твоя искренность подкупает. После тридцати лет превращения неодемонов в богов и богинь я могу по достоинству оценить твою попытку.

– В глубине души тебе известно, что ты и твоя Лига – идолопоклонники. Ты обязан учить людей почитать Творца и самим заботиться о себе, вместо того, чтобы обожествлять идолов.

– Я слыхал, что в Империи началась новая эра. Метазаклинания моей сводной сестры, делающие язык более логичным, открыли новые горизонты. Я читал донесения о пушках Триллинона. Если это правда, то я впечатлён. Но ведь из твоих слов следует, что, несмотря на все ваши великие научные достижения, вами овладело военное безумие, и ваши молодые авторы спят и видят, как бы уничтожить наши королевства. А между тем Лиге и Империи надлежит объединить силы перед лицом грядущего Разобщения.

– А ещё говорят, что ты – дурак! – она захохотала. – Величайший дурак во всей Лиге. Я этому не верила, но теперь, послушав тебя… Хорошо, сделаю тебе одолжение. Иначе так дураком и помрёшь, не узнав, что твои возлюбленные божки и идолопоклонники всеми силами стараются приблизить Разобщение. У императрицы есть сведения, что этим занимается секта Неразделённой Общины.

– Кто тебе сказал?

– Тебе бы и самому надлежало быть в курсе дел. Последний дурак уже должен был обо всём догадаться.

– Зачем имперские чарословы напали на Гребень? – Никодимус впервые с начала допроса позволил себе повысить голос. – Кто убил невинных жителей?

– Не мы развязали бойню.

– Знаешь, как мы на вас вышли? Наткнулись в заливе на дрейфующее судно. Все люди, находящиеся на борту, оказались сильно обожжены. Там и дети были. Дети, которых вы убили. Как у вас только рука поднялась?

– Не убивали мы никаких дет… – пиромантка осеклась. – В общем, не убивали, и всё.

– Тогда скажи, что вы там делали.

Она покачала головой. Никодимус убрал флакон в кошель и обеими руками сжал свёрток.

– Ты же умная женщина. И знаешь, на что я способен. Понимаешь, что я считаю тебя ответственной за случившееся с теми детьми и что без колебаний выполню свои угрозы.

Молчание. Он приподнял свёрток.

– Возможно, ты и без опиума способна терпеть боль. Однако взгляни на это.

Никодимус развернул ткань и показал ей кошмарные останки. Кое-где кожа ещё осталась нетронутой, однако в основном она представляла собой мешанину гнойных язв и костных выростов. Четыре жгута плоти заканчивались человеческими ногтями, почти выдавленными из ногтевого ложа раковыми опухолями.

– Это твои пальцы, – произнёс Никодимус.

Пиромантка не отрываясь смотрела на мерзкий кусок мяса, поражённый раковым проклятием. Её дыхание участилось.

– Нет ничего проще, – спокойно продолжил он. – Я прикасаюсь к твоей правой руке. Совсем легонько. Говорю Дории, что рак, похоже, дал метастазы, она ампутирует тебе руку, а затем мы с тобой ещё разок побеседуем. И я вновь дотронусь до твоей культи. Ну, ты меня поняла. А может быть, я вообще ничего не скажу целителям и просто понаблюдаю, как рак пожирает твои внутренности. Такой судьбы я не пожелал бы никому, за исключением убийцы невинных.

Пиромантка замотала головой.

– Так зачем вы убили жителей Гребня?

– Мы этого не делали! – она вновь затрясла головой, глаза уже блестели от слёз.

– А кто тогда? Говори!

– Мы не убивали! Не убивали!

– Зачем вы убили детей? – Никодимус поднялся и швырнул в пиромантку кошмарной отрубленной кистью.

– Убери! Убери это от меня!!! – завизжала она, когда ошмёток плоти шлёпнулся ей на колени.

– Зачем вы убили детей?

– Мы не убивали! Это не мы! О, Творец, убери это от меня!

– Кто, если не вы?

– Творец, помоги мне! Убери это! – визжала она. – Убери! Убери!

Никодимус поднял отрубленные пальцы, не прикасаясь к ним.

– Кто убил детей?

– Ваши неодемоны, – выдавила она сквозь плач. – Клянусь именем Творца! Они напали на нас утром.

– Какие именно неодемоны?

– Не знаю. Наш отряд прятался на Гребне. Мы подкупили местных жителей, чтобы они нас не выдали. На рассвете пришёл приказ уходить. Я не в курсе, куда и зачем. Мы уже собрались, и тут нас атаковал неодемон. Я его так и не увидела, только дым и огонь. Серой воняло, словно от адского пламени. Когда дым дополз до деревни, её жители на нас напали. Небось продали нас неодемону, которому поклонялись. Наш капитан отдал приказ о контратаке. Мы попытались собрать всё что можно, прежде чем отходить, – она перевела дыхание. – На нас кидалось всё больше и больше местных, хотя некоторые из них кончали с собой. Повсюду были лава и дым. Несколько наших укрылись в Ближней башне. Когда неодемон шёл по берегу, земля тряслась. Там был настоящий ад, – она вновь всхлипнула.

Никодимус сел и задумался. Если женщина не врала, то картина обретала смысл: часть домов ограблена, часть – нет.

– Это был либо один из ваших неодемонов, либо секта, наконец-то приведшая древних демонов из-за океана, – добавила пиромантка. – С детьми было хуже всего. Они начинали просто кричать и кричали до тех пор, пока не умирали. Умирали, и всё, – ещё один всхлип.

Прежде Никодимус никогда не встречал неодемона, способного на подобное. У него засосало под ложечкой.

– Те наши, кто укрылся в Ближней башне, постарались собрать всю ткань в деревне, чтобы иерофанты смогли написать свои заклинания, и мы бы убрались с острова, – продолжила пиромантка. – Казалось, неодемон покинул остров. Оставалось только отбиться от случайно выживших жителей деревни. Но тут прибыли вы и убили всех наших.

– Ну, один-то иерофант сбежал, – спокойно заметил Никодимус. – Куда, кстати, он отправился?

Она покачала головой, на её верхней губе блеснула слюна.

– К остальной части нашего отряда. Где они, я не знаю. Знали только ветряные маги.

– Какова численность отряда?

– Нам ничего такого не рассказывали. Мы просто разведчики.

– Кто руководит операцией?

– Магистр Лотанну Акомма.

– Ну, разумеется, – проворчал Никодимус. – Кого бы ещё послала Вивиан? – он откашлялся. – Зачем было отправлять разведчиков в залив?

– Императрица получила некие доказательства, что культ Неразделённой Общины пытается ускорить наступление Разобщения. Это всё, что мне известно. Помоги мне, Творец! Да простит меня Творец, но это действительно всё, что я знаю. На деревню напал твой собственный неодемон. Ты сам во всём виноват! Вы должны отринуть идолопоклонство, поверить в Творца и императрицу. Вы должны! – она опять сорвалась на плач.

– Ваш отряд готовил начало вторжения?

– Я этого не знаю.

Никодимус тяжело вздохнул. Имперский отряд должен был быть где-то поблизости, иначе иерофант не смог бы долететь до него на воздушном змее. Что бы Империя ни готовила, вторжение или небольшую операцию, прольётся кровь. Иного не дано.

– Что ещё мне необходимо знать? – уже мягче спросил Никодимус.

– Я рассказала всё. Надеюсь, Творец меня простит за это, – из её глаз текли слёзы.

– Ты правильно поступила, магистра.

Никодимус достал из кошеля пузырёк, но женщина лишь замотала головой, продолжая рыдать. Он терпеливо ждал.

– Должно быть, ты прошла через ад. Прости меня.

Она наконец начала успокаиваться. Никодимус подошёл ближе.

– Тебе нужно это принять, ты пережила боль и шок, – он приблизил флакон к её губам. – Пей, магистра.

– Отравлено, наверное? – сказала она жалобным голосом человека, который долго плакал, и теперь у него заложен нос. – Ну и пусть. Я даже надеюсь, что оно отравлено, тогда мне не придётся жить с подобными воспоминаниями.

– Это вовсе не отрава, магистра. Настойка поможет тебе уснуть. Извини, что пришлось жестоко с тобой обойтись, но мне требовалась правда. Никто больше не причинит тебе вреда.

Он вновь протянул флакон, и на сей раз пиромантка наклонила голову и жадно выпила содержимое. Никодимус её понимал.

– Горькое-то какое, – она скорчила гримаску.

На миг Никодимус почувствовал приступ ностальгии. Выражение её лица напомнило ему маленькую Леандру, когда той тоже приходилось принимать лекарства. Он снял с крюка бурдюк и дал ей запить. Пиромантка пила и плакала.

Никодимус уселся на табурет. Постепенно дыхание пленницы замедлилось, и она уснула. Подняв с пола обрубок кисти, он завернул его в тряпку. За дверью каюты поджидала Дория. Она сурово воззрилась на него.

– Ты всё слышала? – спросил он.

– Как можно быть таким жестоким?

– Ты слышала о напад


убрать рекламу


ении на Гребень?

Лицо Дории немного смягчилось.

– Результат не всегда оправдывает средства.

– Что если на остров напал не неодемон, а демон с Древнего континента? Что если Речная Воровка не лгала?

Дория только нахмурилась.

– И это ещё не упоминая об имперцах, прячущихся где-то в заливе. Продолжаешь считать меня жестоким?

– Ты же не собирался на самом деле поражать её раковым проклятием?

– Надеюсь, что нет, моя Дория, надеюсь, нет, – Никодимус покачал головой. – Но я в этом не уверен, – и он пошёл прочь. – Проследи, чтобы пленница не мучилась от боли, однако не забывай о прочных путах и цензуре.

– Слушаюсь, милорд хранитель, – холодно ответила Дория ему в спину.

Никодимус закрыл лицо ладонью и тяжко вздохнул. Война. Похоже, начинается война. Либо с Империей, либо с демонами Древнего континента. Неизвестно ещё, что хуже.

Его мысли были прерваны резким возгласом. Затем послышался глухой удар о дерево. Он встрепенулся и увидел, что проходит мимо каюты Рори. Оттуда донёсся придушенный стон. В конце коридора стояли двое матросов и глазели на него со смесью страха и любопытства.

– Что там такое? – спросил Никодимус.

– Мы видели, как туда прошёл лорнец, – прошептал один из них.

– Пылающие небеса! – выругался Никодимус.

Только этого ему сейчас не доставало. Неужели даже в такое трудное время сэр Клод и Рори не могут оставить свою нелепую междоусобицу? Никодимус ногой распахнул дверь, уже готовый вступить в схватку и намереваясь произнести гневную тираду.

– Чума на оба ваши дома! – взревел он и застыл при виде обнявшихся мужчин.

Они отнюдь не пытались прикончить друг друга. Они целовались. И весьма страстно.

Слова застряли у Никодимуса в глотке. Рори увидел его и выпучил глаза. Он отпрыгнул от сэра Клода, запутался в гамаке и не свалился только потому, что сэр Клод поймал его за запястье.

Рыцарь со спокойным вызовом поглядел на Никодимуса, но лицо Рори превратилось в красную маску стыда. Друид покосился в сторону коридора, пытаясь понять, видел ли их кто-нибудь ещё.

И тут все события последних месяцев промелькнули в голове Никодимуса: нарочитое соперничество между Рори и сэром Клодом, фразы, брошенные словно бы в запале, упорные попытки сэра Клода поддеть Рори, все те случаи, когда мужчины исчезали вместе, и явное стремление Рори сохранить всё в тайне. Промелькнули – и сложились в осмысленную картинку. Никодимус понял: желание было обоюдным, но тайна заботила только одного.

Никодимус мысленно обозвал себя дураком за то, что не разглядел этих признаков раньше, вспомнил о любопытных матросах, торопливо зашёл в каюту и захлопнул за собой дверь.

Он в упор смотрел на Рори, а Рори со страхом – на него. Потом оба перевели взгляд на сэра Клода. Тот только пожал плечами. Рори покосился на дверь, очевидно думая о подслушивающих за ней матросах.

Никодимус очень сомневался, что тем есть дело до любви Рори и сэра Клода: иксонцы спокойно относились к подобного рода вещам. Сам же Рори был из Драла, а на юге такие связи под запретом. Неудивительно, что друид, в соответствии со своей моралью, не желал ничего предавать огласке. И Никодимус тоже не должен был ничего узнать… Однако узнал. И что теперь…

И тут его осенило.

– Создатель вас побери!!! – взревел он. – Во имя всего святого и Бога Богов, неужели вы не можете не собачиться даже в такое время?

Хотя время было как раз самым подходящим для того, чтобы побыть вдвоём. Что лучше успокоит после кровавой стычки, чем объятия любимого человека?

– Ваши драки у меня уже в печёнках! – заорал Никодимус и запнулся, не зная, что ещё сказать.

Рори благодарно закивал.

– Продолжай, – зашептал он. – Продолжай.

Сэр Клод только возвёл очи горе.

– Больше я ваших поц… – Никодимус осёкся, – побоищ терпеть не намерен, – сымпровизировал он.

Рори продолжал кивать, сэр Клод качать головой.

– Приказываю вам, – рвал глотку Никодимус, – немедленно прекратить свару. И… э-э-э… В наказание отныне вы будете делить эту каюту. Вам придётся волей-неволей научиться общаться как цивилизованные люди. И чтоб к возвращению в Шандралу между вами был мир. А ежели нет, то… я своими руками сверну ваши проклятые Богом Богов головы. Вы у меня кровью харкать будете!

– Харкать кровью? – сэр Клод иронически взглянул на Никодимуса, тот пожал плечами и вновь завопил:

– Вам всё ясно?!

– Да, Никодимус! – воскликнул Рори.

Сэр Клод опять закатил глаза, но Рори локтём ткнул его в бок. Тот ойкнул.

– Да-да, милорд.

Никодимус посмотрел на них и шепнул:

– А теперь что?

– Уходи, – так же шёпотом ответил друид. – Хлопни дверью, руки там, что ли, заломи, словно всё это тебе смертельно опостылело.

Сэр Клод воззрился на Рори, выражение недоверия сменилось принуждённой улыбкой.

Никодимус выбежал из каюты, с размаху захлопнул дверь, воздел руки и объявил собравшейся толпе матросов:

– Будь прокляты все эти лорнцы и дральцы, вечно затевающие дурацкие свары!

На самом деле, ему следовало убедить Рори, что никому на борту это не интересно. Однако сейчас Никодимус придал своему лицу раздражённое выражение и размашисто зашагал по коридору.

Поднявшись на палубу и увидев голубую воду тропического моря, он улыбнулся. Разве можно быть таким слепцом? Никодимус горел желанием рассказать всё Дории. Улыбка потухла. Имеет ли он право делиться сведениями с Дорией, если уж Рори желает сохранить всё в тайне? А с Франческой?

На корме торчал Джон. Перегнувшись через леер, он всматривался в волны. Никодимусу вдруг захотелось присоединиться к старому приятелю, вспомнить времена, когда они были мальчишками и вместе играли в Звёздной академии.

Однако сделать этого он не мог. Ему следовало целиком сосредоточиться на случившемся. Никодимус глубоко вздохнул. Кем он стал? Пытает женщину, а минутой позже помогает дружкам скрыть свои любовные шашни.

Только тут до него дошло, что он продолжает сжимать свёрток с остатками кисти пиромантки. Его передёрнуло при мысли о том, чем он ей угрожал. В следующий миг он выбросил тряпку с отрубленными пальцами в море.

Страшный свёрток камнем пошёл ко дну. Никодимус задумался, не сидит ли в нём самом частица демона. Может быть, она есть во всех людях? Что же, по крайней мере, среди крови и грязи нашлось место и хорошему. Во всяком случае, он от души надеялся, что Рори и сэр Клод действительно нашли его, это хорошее.

Никодимус посмотрел на блистательный Шандралу, на высящийся позади потухший вулкан. Двадцать дней назад он стоял на вершине этого вулкана в павильоне Неба и накладывал метазаклинание. Тогда ему подумалось, что поездка на острова будет ничем не примечательной: обычная политика, обычные интриги, попытки сохранить мир между Лигой и Империей.

Теперь же… Теперь ему начало казаться, что правила изменились. На этот сверкающий город надвигалась война. Вероятно, вновь прибегнуть к метазаклинанию придётся куда раньше, чем он полагал.

Келоидный рубец на спине начал зудеть, наверное потому, что Никодимус подумал об изумруде. Машинально почесав шрам, он принялся привычно размышлять о пророчествах. И Лига, и Империя провозглашали своего главу Альционом, а главу противника – Буревестником. Когда-то Никодимус сильно беспокоился, не является им в действительности. Сейчас же он склонялся к мысли, что вероятно ни сам он, ни его сводная сестра не были, в сущности, ни разрушителями, ни спасителями. Если начнётся война, выживший автоматически будет провозглашён Альционом и начнёт перекраивать историю так, чтобы соответствовать этому званию.

Над головой пролетела белая птица. Никодимус опять вздохнул. Мысли вернулись к семье и друзьям, к Рори и сэру Клоду.

Да, грядут ужасные времена, грядёт хаос, который проверит на прочность характеры и пророчества. Но самая важная борьба будет за всё то хорошее, что кроется в человеческих сердцах.

Глава 20

 Сделать закладку на этом месте книги

Стоя в больничном морге и разглядывая кошмарное чрево мёртвой женщины, Франческа пыталась сохранить самообладание.

По какой-то причине врачебный обычай требовал, что, столкнувшись с любопытным казусом, старшие целители опрашивали младших якобы для того, чтобы повысить их образовательный уровень. Чаще всего, к сожалению, они только вгоняли в краску своих учеников.

И хотя Франческа многое освоила, особенно в той области, которая связана с романтическими чувствами и материнством, сама испытав в своё время «образовательный стыд», она считала допрос молодых целителей дурацким, проклятым Богом Богов обычаем. Как бы там ни было, мёртвая тишина, разлитая в морге, говорила, что врачи ждут, когда магистра обрушит свои вопросы относительно мёртвой женщины на очередного страдальца.

– Магистра Д'Вейлин, – обратилась Франческа к Эллен, потому что унижать чужого ученика было бы невежливо, – что такое тератома?

– Тератома есть редкий вид опухоли яичников, – ответила девушка голосом несколько более напряжённым, чем ожидала Франческа. – Это своего рода капсулы, иногда содержащие волосы, участки дермы, зубы, нервные ганглии или кости. В некоторых тератомах находили даже глазные яблоки и крошечные конечности.

– Верно, – похвалила Франческа. – Магистра Убо полагает, что данный случай имеет божественное происхождение. Прежде чем мы примем это в качестве рабочей гипотезы, необходимо исключить тривиальные причины болезни. Соответствует ли наблюдаемая нами патология тератоме?

– Нет, магистра.

– Прошу вас, опишите, что вы видите.

– Молодая женщина, примерно двадцати лет, хорошо сложенная, хорошо питавшаяся, очень бледная. На теле имеется У-образный разрез, начинающийся от плеч и доходящий до таза. Брюшная стенка отогнута, открывая беременную матку большего размера, чем можно ожидать при доношенной беременности. Матка рассечена вдоль, внутри видна мышечная стенка с рядами крупных, хорошо развитых и острых зубов.

Франческа закашлялась.

– Восхищена вашим спокойствием, магистра. Я призналась магистре Убо, что находка меня нервирует, а вас, выходит, нет?

– Напротив, магистра. Если бы душа была способна срыгивать, я бы всё тут душевно изгваздала.

– Как ни странно, меня успокаивает то, что вы тоже потрясены, Эллен. Но нет ли ещё чего-нибудь, что особенно бросается вам в глаза?

– Зубы пилообразные и слишком велики для человеческих.

– Интересное наблюдение, магистра. Именно по этой причине вы полагаете, что находка не согласуется с гипотезой тератомы?

– Не только. Тератомы суть опухоли яичников, зубы же находятся в матке. Кроме того, тератому обычно описывают как капсулу, но ряды зубов расположены вне каких-либо капсул. И хотя имеется множество описаний тератом, содержащих человеческие зубы, я не знаю ни о едином случае, когда в опухоли находили нечеловеческие зубы или ткани.

– По-моему, ваша логика безупречна, магистра, – Франческа повернулась к декану Саруне.

Идиотически-парадоксальный врачебный обычай требовал, чтобы допрос младшего целителя завершался предложением наиболее маститому продолжить экзекуцию.

– Магистр, не желаете ли высказаться?

– Нет. Я под большим впечатлением от вашей ученицы. Сразу видно, у неё великолепная наставница. И я вполне согласен, что перед нами весьма заковыристый случай богопатофизиологии.

Мысленно поблагодарив Саруну за то, что он не стал задавать Эллен вопросов, Франческа подозвала магистру Убо, милосердно прикрывшую простынёй жуткий разрез.

– Вы говорили, что мать ничего не знала о судьбе ребёнка?

Та кивнула.

– А сами вы пытались его найти?

– Нет, магистра, – молодая целительница покосилась на декана.

– Лечебница всё ещё посылает врачей в городские сиротские приюты?

– Да, магистра, – откликнулся из-за спины декана пожилой мужчина в синей мантии. – Этим вопросом заведую я.

– Хорошо. Вы не слышали, не появлялись ли в приютах за последние два дня младенцы мужского пола? Возможно, полубоги? Или с необычными резаными ранами?

– Н-нет, – покачал головой мужчина. – В приютах нет ни одного нового младенца.

– Так-таки ни одного?

– Только мальчик примерно четырёх лет от роду. Его подкинули в королевский приют Новой Деревни вчера утром.

– Вы говорили, – обратилась Франческа к магистре Убо, – что женщина, вероятно, прибыла из Дома Подушек, который находится как раз в Новой деревне?

Молодая целительница опять кивнула.

– Ребёнок слишком взрослый, да и логическая связь весьма опосредованная, но это всё, что у нас есть, – Франческа помолчала. – Магистра, магистр, благодарю вас обоих за потенциально важное сообщение. Теперь я должна немедленно приступить к расследованию, но не сомневайтесь, я очень признательна вам всем и буду ревностно отстаивать ваши интересы в Совете Звездопада.

Пухлое личико Саруны просветлело, и он забормотал что-то о своих планах насчёт ремонта лечебницы, потом вновь пригласил Франческу осмотреть помещения больницы, но она решительно направилась к выходу. Исполнив несколько занудный ритуал взаимных поклонов и расшаркиваний, Франческа со своими спутниками торопливо вышла на аллею Плюмерий.

После тихого жутковатого полумрака морга городская улица представилась её синестетическому мозгу настоящим костром цветов и звуков: белёные дома, освещённые тропическим солнцем, две визгливо ссорящиеся девчонки, сапфировый блеск лагуны в отдалении, насыщенно-коричневый топот слона… Жизнь во всех её красках. Франческа остановилась перевести дыхание.

– Итак, что мы узнали? – спросила она.

Тэм уже открыл рот, но Кенна почти незаметно качнула головой. Он, было, нахмурился, но сестра подняла руку. Близнецы переглянулись, посмотрели на Франческу и одновременно пожали плечами.

– Относительно политической обстановки в Шандралу – ничего, – сказала Эллен. – Но, возможно, между вашим таинственным морским божеством и той проституткой имеется какая-то связь. Возможно, – она сдвинула брови. – Лично же я узнала одно: никогда в жизни не лягу в постель с богом.

– Ты всегда была сообразительной ученицей, Эллен.

– Думаете о своей дочери?

– Я всегда о ней думаю, – ответила Франческа, наблюдая, как тощий старик толкает тачку с тарро вниз по улице.

– На мой взгляд, вы слишком строги к себе, магистра.

– Нет отвращения сильнее, чем отвращение к себе.

– Леандра в курсе, что вы поедом себя едите?

– Надеюсь, нет, – Франческа глубоко вздохнула. – У неё хватает собственных проблем. Ладно, идёмте.

Они пересекли площадь Святого Регента и двинулись вниз по Лилейной Лестнице. Дождевые тучи уплыли прочь от города, к заливу, прикрывшемуся теперь дрожащей кисеёй дождя.

Лилейная Лестница была у́же и малолюднее Жакарандовой. Справа от неё протянулся Лотосовый квартал, весь иссечённый каналами и обильный тихими прудами. Слева лежал Лощёный квартал, где располагались обширные поместья самых могущественных семей морского народа. Три его террасы изгибались, заканчиваясь на высоком утёсе, на вершине которого стоял храм-гора морского народа. Далеко внизу под этим впечатляющим сооружением, гнили улицы Наукаа.

Франческа размеренно дышала, стараясь сфокусироваться на небе, на ступеньках, на чём угодно, лишь бы не вспоминать кошмарное чрево.

Вдруг она обнаружила, что неотрывно смотрит на Храм Моря, тёмный и холодный, как всегда по утрам, ещё не набравший дневного тепла. Ей всегда нравились храмы-горы, уникальное достижение иксонской архитектуры. Они состояли из широкой восьмиугольной центральной башни ста пятидесяти футов в высоту, увенчанной многочисленными шпилями. Каждый храм-гора являлся символом священной горы Иксрам – крупного вулкана на севере острова, ставшего первым домом иксонского пантеона, когда Тримурил слила вместе три культуры для борьбы с рушащейся Первой Новосолнечной империей.

Спустившись по Лилейной Лестнице, они свернули направо, на аллею Лилий, время от времени пересекавшей многочисленные городские каналы, перекидываясь через них изящными дугами мостиков. Когда предтеча Франчески проходила практику в Шандралу, улица была просторна, в ту пору богатые семьи лотоссцев только возводили здесь свои обширные поместья вокруг зеркальных лилейных прудов.

Однако около ста лет назад были построены Нижние ворота[2], ведущие прямо в Новую деревню, находящуюся сразу за городскими стенами. Вдоль аллеи Лилий разрослись лавчонки и магазинчики. Здания, не имеющие никакого отношения к поместьям, нависли над мостовой. В итоге аллея сделалась такой узкой, что Франческа могла коснуться противоположных домов, просто разведя руки.

Когда-то Нижние ворота являлись укреплённым шлюзом, через который вода квартальных каналов широкими водопадами спускалась в залив. Потом к шлюзу пристроили небольшие наземные ворота. Франческа наблюдала, как Эллен выкрикивает ярко-зелёные и синие слова, пытаясь прорваться сквозь белый рёв воды и узнать у стражника дорогу в королевский приют. Тот ответил ярко-оранжевой фразой и махнул рукой.

Они спустились вниз. Новая деревня лежала перед ними сумбуром зданий около маленькой пристани. Всего три дома имели больше чем один этаж. Здесь не было белёных стен, крыши крыли исключительно пальмовыми листьями, а немощёные улочки тонули в красной грязи. И всё же деревня была куда чище и куда малолюднее квартала Наукаа.

– Эллен, ты что-нибудь слышала о Доме Подушек и божественной совокупности по имени Митуна? – спросила Франческа, когда они вышли на улицу. – Лично я ничего такого не припоминаю.

– Слышала, и довольно много, когда проходила практику в лечебнице. Просто это не те вещи, о которых говорят в палатах сановников, насколько я могу судить.

– Да? Ну, и каково же твоё суждение по поводу Митуны?

– Вам требуется духоподъёмное или упрощённое суждение?

– Я хочу, чтобы ты сказала, что думаешь на самом деле. Велики ли шансы, что моё желание осуществится?

– Пренебрежимо малы.

– Понятно. Тогда начнём с духоподъёмной версии.

– Итак, – заговорила Эллен своим холодным «лекарским» тоном. – Митуна – зачастую неправильно понимаемая божественная совокупность, в чьи обязанности входит освещение эротических аспектов человеческих привязанностей, которые, несмотря на их демонизацию отдельными культурами, являются совершенно естественными и обогащают разум и душу. Именно о них, учитывая мои личные разочарования в подобных материях на протяжении вгоняющего в депрессию числа лет, мне полезно было бы серьёзно подумать, но я вряд ли это сделаю, поскольку верю, что все до единого мужчины тупы, назойливы или себялюбивы, а следовательно, игра не стоит свеч.

– Что сталось с тем друидом, которого ты навещала в Терновнике?

– Оказался тупым назойливым себялюбцем, не стоящим моих усилий.

– Сразу и то, и другое, и третье? Какой многогранный.

– Ну, сам-то он, разумеется, так не считал.

– Хорошо, вернёмся к Митуне. В чём состоит упрощённая её оценка?

– Богиня проституции, – пожала плечами Эллен.

– Ясно. Знаешь, меня всегда занимало, как три различных королевства расценивают подобных богов. В Лорне их сразу нарекают неодемонами, и моему мужу приходится их уничтожать, что, по-моему, глупо, ведь проституция никуда не девается, есть бог или нет. В Драле пытаются их игнорировать или оставляют на откуп местным обычаям. А на Иксосе, судя по твоим словам, включили в пантеон? Полагаю, это существенно упростит дело.

Они приблизились к деревенской околице. Впереди оставалось всего несколько домов, дальше виднелось затопленное поле тарро.

– Вообще-то, я бы не сказала, что иксонцы полностью принимают Митуну. В стены города её не пускают, так что ей пришлось возвести свой Дом Подушек в Новой деревне. В Наукаа проститутки, конечно, попадаются, особенно на второй террасе. Проституция считается криминальной и, что называется, дешёвой, ею действительно заведуют местные бандиты, связанные с опиумными притонами. Состоятельные и уважаемые мужчины ходят в Новую деревню, сюда, за Нижние ворота.

– Мужчины! – фыркнула Франческа. – Они ленятся помолиться богу исцеления во время чумы, но никогда не забудут вознести молитву божкам эротики. А куда мы, собственно, идём? Где тут этот пресловутый Дом Подушек? – она обвела взглядом шаткие деревянные хижины. – Если уж мы не можем найти ребёнка, то бордель самое логичное место для расследования.

– Где он, я не знаю, но всегда можно дождаться сумерек и проследить за вереницей воровато оглядывающихся богачей. А вон там, я полагаю, сиротский приют, – Эллен показала на группу домов.

Франческа нахмурилась. Приют выглядел слишком тихим. Она постучалась. Дверь открыла усталая женщина с глубоко посаженными глазами и объяснила, что детей повели на пляж.

Пройдя по узкой каменной лестнице между двумя полями тарро, они спустились к небольшому пляжу с белым песком. Футов на десять можно было видеть дно на мелководье, тоже песчаное, берег мягко омывали волны.

На пляже творилась кутерьма. Старшие дети плескались в воде, детвора помладше ползала в тени плюмерий. За всем этим беспорядком надзирало всего несколько взрослых – взмыленных молодых женщин, замученно улыбавшихся своим подопечным.

Франческа заметила и одного мужчину: высокого, худого, с буйной чёрной шевелюрой и в мантии священника Тримурил. Признав в Франческе и Эллен чарословов, он направился им навстречу, отрекомендовавшись братом Палаканом.

Эллен представила ему Франческу и объяснила, что они ищут подкидыша, на днях взятого под опеку регентства. Священник посмотрел на них подозрительно, и Эллен достала из поясного кошеля приказ Совета Звездопада. Однако бумага лишь усугубила скептицизм брата Палакана. Впрочем, он указал на группу детей, бегающих туда-сюда по мелководью.

– Тот, кто вас интересует, – высокий темноволосый мальчик. Он не желает общаться с остальными. Да и вообще, держится в сторонке.

– Как его зовут? – спросила Франческа.

– Я надеялся, что это вы мне скажете, – засмеялся брат Палакан. – Он отказывается называть нам своё имя и не говорит, где его дом. Дети прозвали его Лоло, потому что когда старший мальчик принялся его шпынять, тот сразу кинулся в драку. «Лоло» на сленге морского народа означает «чокнутый». Надеюсь, кличка к нему не пристанет.

– Каким образом он очутился в приюте? – спросила Франческа. – В Шандралу хватает сирот, а регентство не имеет обыкновения брать их всех под своё крылышко.

– И это весьма прискорбно, – покачал головой брат Палакан. – Что до Лоло, то тут одни загадки. Два дня назад я получил письмо, предписывающее мне ожидать нового приёмыша. Описание ребёнка прилагалось. Письмо было на пергаменте с гербом Плавучего Города, его доставил причётник. Я надеялся, что получу больше информации вместе с самим мальчиком, но вечером во время ужина тот просто вошёл в дверь. На следующее утро я отправил курьера в Плавучий Город, однако никто ничего не знал ни о каком письме насчёт Лоло. Увидев вас, я решил, что вы расскажете мне о нём.

– Может ли письмо быть подделкой? – сухо спросила Франческа.

Священник задумался.

– Вряд ли. Но не скажете ли вы мне, зачем вам нужен Лоло?

– Боюсь, что не скажем, ради вашего и его блага, – покачала головой Франческа. – Я бы хотела побеседовать с ребёнком.

Прежде чем кивнуть, брат Палакан долго разглядывал её.

– Хорошо, магистра. Но будьте осторожны, Лоло – трудный ребёнок, к нему нужен особый подход. Как я догадываюсь, ему уже многое пришлось пережить.

Франческа склонила голову и оставила священника.

Столетия назад её предтеча обратила внимание, что людей постигает особого рода смущение, когда они идут по раскалённому пляжу полностью одетыми, причём это чувство усиливается, если все остальные раздеты.

Окружённая детьми в одних ланготах – а младшие были так и вообще голышом, – Франческа вполне ощутила нелепость своего чёрного до пят плаща. Кое-кто из ребятишек с любопытством оглядывался на пришельцев.

– Эллен, – тихо сказала Франческа, – до меня дошло, что я не представляю, как ты ладишь с детьми.

– Это потому, что я фанатично их избегаю.

– А что же ты делаешь, если к тебе попадает больной ребёнок?

– Реву громче, чем само дитя.

– И как, помогает?

– Ещё бы. Некоторые из малышей даже принимаются меня утешать.

Они приблизились шагов на пятнадцать к стайке веселящихся мальчишек. Лоло стоял поодаль, на кромке прибоя, вроде бы со всеми, а вроде бы и нет.

Другие мальчики не слишком заинтересовались чужаками, они давно привыкли к тому, что о них заботятся самые разные взрослые. Вдруг один крикнул, что надо бы наподдать кому-то, и шалопаи с радостными воплями побежали по берегу. Через минуту они уже были далеко, на полпути к бухте.

– Может, лучше с каким неодемоном расправимся? – жалобно сказала Эллен. – И то проще будет.

– Ничего, я хорошо управляюсь с детьми, – ободрила её Франческа.

– Настолько хорошо, что они, завидев вас, убегают сломя голову?

– Напомни мне по возвращении, чтобы я уполовинила твою стипендию.

– Но магистра, вы вовсе не платите мне никакой стипендии.

– Да, действительно. И это несправедливо. Ладно, придумай, как нам лучше поговорить с этим мальчиком, и я начну тебе её платить.

– Чую тут какой-то подвох.

Тем временем ребята возобновили игру рядом с небольшим ручьём, впадающим в море. Вода, текущая из кратера вулкана, была ледяной, они брызгали ею друг на друга и вопили.

Франческа задумалась, не подобрать ли полы мантии и не присоединиться ли к ним. Может, даже самой плеснуть в кого-нибудь из них водой? Интересно, с каких это пор игра с детьми стала для неё таким сложным делом?

– Магистра, а что если я сама заплачу вам за… – реплику Эллен заглушил удивлённый крик детей.

Они с Франческой обернулись и увидели Тэма и Кенну, уже сбросивших свои мантии и плескавшихся с детьми в волнах. Близнецы были худыми и жилистыми, их бледная кожа светилась на солнце, точно белёные стены домов.

Друиды воткнули один из своих посохов в песок на мелководье, тот дал корни и превратился в толстое дерево с широкими листьями, похожее на мангровое. Один сук вытянулся футов на тридцать и выбросил воздушный корень, свисающий подобно верёвке.

Близнецы вскарабкались на своё «дерево», Тэм бросил конец корня сестре, та крепко за него ухватилась, и брат столкнул её с ветки.

С пронзительным ярко-зелёным визгом Кенна взлетела над морской гладью. Пальцы ног чиркнули по воде, в высшей точке своего полёта она сгруппировалась и с восторженным воплем отпустила корень. Её светлые волосы взметнулись, став похожими на пламя костра, и Кенна с громким всплеском плюхнулась в воду.

Дети, все как один, издали особенный стон, в котором всякий родитель без труда услышал бы: «И мне! И я!»

Ребятишки сбегались к дереву со всего пляжа. Стайка, в которой был и Лоло, пронеслась мимо Франчески. Мальчишки бросились прямиком к дереву, Лоло же остановился на берегу и наблюдал.

– Беру назад свои слова о том, что близнецы – до ужаса странные, – сказала Франческа.

– И что от них кровь в жилах стынет? – прибавила Эллен.

– Да, и эти тоже придётся взять назад.

Кенна осталась в воде, и когда брат сбрасывал с дерева очередного сорванца, она ловила его и направляла к берегу. Воспитательницы сначала беспокоились, что дети могут получить травму, но затем азарт пересилил, и вот уже одна из девушек взбиралась на дерево.

– Эллен, – начала Франческа, – раз уж я плачу тебе недостаточно…

– А вернее сказать, ни гроша.

– Раз уж я не плачу тебе ни гроша, почему бы тебе тоже не испробовать эти качели…

– А можно вместо этого я сжую двадцать ватных шариков в час?

– …или прогуляться по пляжу, пока я не побеседую с юным Лоло?

– Да, магистра, уже бегу, магистра, просто удивительно, до чего хорошо вы читаете мои мысли, магистра, – зачастила Эллен, решительно направляясь в противоположную от детей сторону.

Приближаясь, Франческа пристально изучала Лоло. На вид ему было года четыре или пять. Кожа на спине – темнее, чем на животе. Два длинных тёмно-коричневых шрама, очень похожих на укусы, протянулись вдоль лопаток. Следовательно, ребёнок подвергся нападению акулы или получил раны во время рождения от зубов в…

– Лоло! – окликнула мальчика Франческа.

Тот спокойно посмотрел на неё. Лицо тоже было светлее спины.

– Ты не тётя, – с детской откровенностью заявил он.

– Что-что? – переспросила она, присаживаясь рядом с ним на корточки.

– Я вижу, как это висит на тебе. Похоже на облако, оно то темнеет, то светлеет.

– Ты очень умный мальчик. Я действительно не совсем такая, как другие женщины. Меня зовут Франческа.

Мальчик кивнул и вновь принялся смотреть на детей, прыгающих с дерева.

– А ты бы не хотел прокатиться на верёвке? – спросила она.

Он покачал головой.

– Разве это не весело?

Лоло нахмурился, как хмурятся иногда маленькие мальчики, сразу становясь похожими на старичков.

– Весело, – наконец признал он. – Но только не в солёной воде. Да, не в солёной.

– Почему?

– Вчера брат Палакан рассказал нам три истории о том, как на Древнем континенте сотворили людей.

– Три истории?

– Ага, – важно кивнул мальчик. – Он сказал, что раз мы – иксонцы, то должны верить одновременно в три разные истории. По одной истории на каждый народ.

– Так и сказал?

– Морской народ верит, что прежде люди были рыбами и жили в священном океане. Самые умные и смелые из них научились чтить богов и ходить по суше, они и стали нашими предками с Древнего континента. Народ Лотоса считает, что первый мужчина и первая женщина появились из цветка лотоса, росшег


убрать рекламу


о в пруду богов. Народ Облака рассказывает о том, что первые люди были сделаны из света богами, живущими над небом. Знаешь что, Франческа?

– Что, Лоло?

– Я точно помню, что был рыбой.

– Ты был рыбой?

– Да. Ты умеешь хранить секреты?

Франческа кивнула, мальчик положил ей на плечи свои ладошки и, склонившись к самому её уху прошептал тускло-серые слова:

– Когда я был рыбой, то вёл себя очень плохо.

Лоло опустил глаза, уставившись на большой палец ноги, которым принялся рассеянно водить по песку.

– И что же ты тогда делал? – спросила Франческа, склонив голову набок, но мальчик не ответил. – Лоло, как тебя зовут на самом деле?

Он замотал головой.

– Ты знаешь, кто твой отец? Или мать?

На какой-то миг она испугалась, что ребёнок заплачет, но тот сдержался.

– Нет, не знаю.

– Лоло, сколько тебе лет?

– Мне два с половиной дня.

Что же, мелькнула мысль, это вполне возможно. Некоторые боги воплощались уже взрослыми. Ничего удивительного, что полубог вырос за два дня в четырёхлетнего ребёнка.

– Лоло, я хотела бы отвести тебя в особенное место, где живут боги, богини и люди, такие, как мы с тобой. Отвести тебя в город на озере в кратере вулкана, – она показала на гору Ялавата.

– Ты говоришь о Плавучем Городе? Брат Палакан рассказывал нам о нём.

– Да, о Плавучем Городе. Наверняка там мы сможем отыскать твоего отца. Как тебе эта идея?

– Ну, может быть, – мальчик даже не поднял глаз.

– Что тебя смущает?

Лоло упорно продолжал ковырять песок ногой. Франческа терпеливо ждала, пока не вспомнила, что иногда дождаться ответов от детей и стариков не так-то просто. Один из её наставников говорил, что принимается в таких случаях считать про себя до ста двадцати трёх, и если по истечении этого времени не получает ответа, то принимается расспрашивать дальше. Она не поинтересовалась тогда, почему именно до ста двадцати трёх, рассудив, что сгодится любое достаточно большое число. Франческа успела досчитать до пятидесяти шести, когда мальчик тихо пробормотал:

– Это из-за воды.

– Воды вокруг Плавучего города?

Лоло кивнул, не поднимая головы.

– Но там вода не солёная, а пресная.

– Ты уверена?

– Разумеется. Это та же самая вода, которая течёт в каналах и которую горожане пьют каждый день. Нельзя же пить солёную воду.

– А я могу, – так же тихо возразил Лоло.

Тут до Франчески донёсся мягкий шорох шагов по песку. Она подняла взгляд и увидела Эллен. Взмахом руки Эллен создала тусклое зелёное предложение. Франческа поймала его и прочитала: «Священник хочет вести детей домой. Задержать его?» 

– Кто это? – спросил мальчик.

– Эллен, моя подруга.

– Она не такая, как ты, она – настоящая тётя, – торжественно провозгласил Лоло.

– Знаешь, – сказала Франческа, – это самый большой комплимент, который когда-либо говорили Эллен, – она улыбнулась и отправила ученице ответ-заклинание: «Пусть идут. Это тот мальчик, который нам нужен. Передай брату Палакану, что мы позаботимся о Лоло». 

Эллен поймала предложение, прочитала и ответила: «И что же это за таинственное морское божество?» – «Дай мне ещё немного времени, и я узнаю. Кто бы он ни был, если мы возьмём в заложники его сына, это даст нам кое-какие козыри» . Эллен прочитала текст, вновь кивнула и сказала:

– Приятно было с тобой познакомиться, Лоло.

Тот молча посмотрел на неё. Почувствовав себя до странности неуютно, Эллен вернулась на пляж, а Франческа обратилась к мальчику.

– Так ты пойдёшь с нами в Плавучий Город?

– Пойду.

– Знаешь, Лоло, я ведь необычная женщина и, скорее, похожа на тебя. Я могу помочь тебе справится с солёной водой.

– Как?

– Сперва мне надо узнать, в чём твоя проблема. Позволь мне погрузить тебя в море.

Мальчик яростно замотал головой.

– Обещаю, что бы с тобой не случилось, я всегда смогу это остановить. А потом мы, если захочешь, вместе покачаемся на верёвке.

Они оба посмотрели, как Тэм сбросил с ветки девочку. Та, смеясь, пролетела над водой, но не удержала верёвку и, к радости сверстников, плюхнулась в волны. Миг – и она вынырнула, хохоча и отплёвываясь. Лоло взглянул на Франческу.

– Ладно.

– Иди ко мне, – Франческа протянула руки.

– Обещаешь, что всё будет хорошо? – он подозрительно изучал её ладони.

– Обещаю.

Лоло робко шагнул к ней, она осторожно подхватила его и крякнула от неожиданности: мальчик оказался тяжелее, чем можно было предполагать. Он вцепился ей в плечи.

– Всё будет хорошо, – ещё раз заверила она, направляясь к морю, подальше от других детей.

Когда вода дошла ей до талии, Франческа присела, погружая ноги Лоло. Ничего не произошло. Она просела пониже, вода доходила уже до плеч мальчика. Ничего. Он смотрел на неё тёмными глазами.

– Всё будет просто замечательно, – сказала она и погрузила ребёнка с головой.

Внезапно всё её тело сотряс сильнейший удар, вода вокруг как будто взорвалась. Мальчик исчез, на его месте забилось что-то чуждое, нечеловечески сильное, со спиной, покрытой крошечными серыми чешуйками, словно воплощение силы и желания. Франческа увидела разинутую пасть с пилообразными треугольными зубами. Точно такими же, какие были в чреве мёртвой женщины.

В её руках бился юный полубог. Она почувствовала его голод, его стремление вырваться, рвануться к тёплым телам, плещущимся неподалёку. К лёгкой добыче.

Но Франческа держала крепко. Жуткие челюсти вцепились ей в руку, пытаясь пронзить острыми зубами плоть. И тут сдетонировала её собственная текстуальная природа: полубог взлетел в воздух и с тяжёлым чёрным ударом шлёпнулся на пляж.

Повисла сверхъестественная тишина. Франческа спокойно выбралась на берег и подхватила обескураженного малыша. Тот, всхлипывая, прижался к ней.

Окружающие смотрели на них. Франческа улыбнулась, всем своим видом показывая, что не произошло ничего из ряда вон выходящего. Просто маленькое столкновение двух созданий, сотворённых наполовину из плоти, наполовину – из магического языка, что тут такого-то? Сегодня прекрасная погода, не правда ли?

Она прислушалась к всхлипам мальчика.

– Я убил её, – бормотал он, – я убил её, убил.

Франческа принялась баюкать ребёнка.

– Убил её, когда был рыбой и плавал у неё в животике. Я её убил.

Она тяжело вздохнула. Так вот, оказывается, в чём дело. Он не знает имени матери, даже собственного имени не знает, но понимает, что его рождение привело к её смерти. Те зубы, которые появились в матке женщины в процессе воплощения полубога, оставили порезы и на его спине.

Рождаться и рожать – опасное дело. Франческа крепче прижала к себе мальчика, издававшего безудержные синие рыдания. Бедное дитя, всего два дня от роду, а уже перепуган до смерти и ненавидит себя. Ведь нет ненависти сильнее, чем самоненависть.

Некоторые люди в Империи шептались, что процветание богов в Лиге – это возрождение Дивного века, который был на Древнем континенте тысячи лет назад. Век богов, богинь, героев, эпических войн, неземных городов и чудес, о которых теперь нельзя даже помыслить. Однако Франческа знала, что то был также век величайшего ужаса и скорби.

Мальчик продолжал рыдать.

– Тс-с-с, тише, тише, – шептала она ему на ухо, унося подальше от моря. – Тише, малыш. Всё хорошо, просто надо будет научить тебя владеть собой, когда ты опять попадаешь в солёную воду. Научить, когда можно кусать, а когда – нет. Тише, тише. Всё образуется, мы заберём тебя в Плавучий Город…

Она баюкала его до тех пор, пока он не затих. Франческа взглянула на заплаканное личико и сопливый носик.

– Всё будет в порядке, Лоло.

– В порядке?

– Конечно. А пока выучи первый урок: даже если ты – бог-акула, никогда, – слышишь меня? – никогда не пытайся укусить дракона.

Глава 21

 Сделать закладку на этом месте книги

Прожив полжизни, человек должен научиться избегать задач, выходящих за пределы его физических или умственных способностей. Иными словами, человек среднего возраста не должен становиться между женой и дочерью. По крайней мере, такой вывод сделал Никодимус четырнадцать лет назад в Порте Милосердия, когда попытался помирить Леандру и Франческу. С того времени обе женщины не виделись, однако теперь они намеревались встретиться, если уже не встретились, причём – в очень тревожной обстановке.

Поднимаясь по Жакарандовой Лестнице к Храму Воды, Никодимус изо всех сил старался сохранить спокойствие.

Впереди, как всегда торжественно, вышагивал сэр Клод. Дория, молчаливая, с каменным лицом, шла справа. Рори представлял полную противоположность ей в буквальном и фигуральном смысле: на физиономии друида, идущего слева, была написана такая тревога, что Никодимусу стало жаль бедолагу. Даже его собственное беспокойство отступило на второй план.

Джон знал, что они возвращаются в поместье, и должен был присоединиться к товарищам в Плавучем Городе.

Миновав круглые мраморные ворота Храма Воды, Никодимус прошёл по деревянному арочному мосту, перекинутому через неглубокий ров, усеянный кувшинками и лотосами. По воде плавали небольшие павильоны. В каждом возлежало на подушках по двое гидромантов в синих мантиях, болтая в воде голыми руками или ногами. Никодимусу они представлялись законченными лентяями, но Дория уверяла, что это могущественные чарословы, пишущие на воде свои заклинания.

За рвом протянулись ряды белых зданий храмового поместья. В центре возвышался внушительный храм-гора Воды, уникальное сооружение, из каверн в его известняковых плитах били фонтанчики. По ступенчатым отводным протокам вода стекала вниз, в городские каналы.

Нормальный известняк быстро эродирует в таких условиях. Но гидроманты на протяжении веков совершенствовали свой храм с помощью множества изощрённейших водяных заклинаний. Текст, пропитавший известняк, не давал ему разрушиться и сохранял храм, богато изукрашенный всяческими завитушками, в целости.

Пилигримов в первую очередь поражали мириады водопадиков. При более внимательном взгляде становилась заметна скрывающаяся под водой резьба: курящиеся вулканы; слоны, продирающиеся сквозь бамбуковые заросли; мужчина и женщина, слившиеся в соитии, в совершенно невероятной позе; бушующий ураган; солнце, выглядывающее из-за туч; процессия обезьян, шествующая по заброшенному городу; могучие акулы, рвущиеся из волн. Те или иные барельефы считались посвящёнными различным божествам и около них собирались верующие, благочестиво прижав ладони к груди.

В основании храма-горы находился широкий туннель, охраняемый восьмерыми красноплащниками. При приближении Никодимуса капитан скомандовал стражникам расступиться. Внутри туннеля к Никодимусу и его товарищам присоединились два причётника, каждый держал посох, увенчанный длинным тонким стеклянным фиалом.

Когда они зашли так глубоко, что зев туннеля превратился в яркую точку, старший из причётников прикоснулся к фиалам. По ним побежали тонкие усики света, и вскоре фиалы излучали мягкое синее сияние.

Начали подниматься по ступенькам. Никодимус покосился на Дорию. Дорога до Плавучего Города сквозь гору Ялавата была нелёгкой.

– Ну, чего тебе? – спросила Дория, даже не взглянув на него. – Ждёшь, поди, что старушка сейчас свалится с сердечным приступом?

– О тебе же думаю.

– В таком случае постарайся, чтобы в твоих мыслях я не упала замертво.

– Да теперь меня больше другие заботят. Ты хотя бы не сопишь, как Рори. Ладно, может быть, он просто не в форме.

– Чего-чего? – рассеянно переспросил Рори.

– Я сказал, что магистра, похоже, может бегать вокруг тебя кругами.

– Она могла бы бегать кругами вокруг всех нас.

Дория удовлетворённо хмыкнула. Какое-то время все молчали.

– Сэр Клод, – спросил, наконец, Никодимус, – вы, часом, не заболели?

– Да нет, милорд. С чего вы взяли?

– Просто вы не воспользовались шансом куснуть Рори. Вот я и подумал, что либо на вас напал нетипичный приступ милосердия, либо нам надо разворачиваться и топать в лазарет.

– Видимо, всё-таки милосердие, милорд. Я слышал, оно заразно.

Рори, кажется, несколько расслабился. Никодимус усмехнулся.

– А ты что скажешь, друид? Поддался сэр Клод милосердию или нет?

– Наверное.

– Ну, надо же. Сегодня все для разнообразия пытаются быть доброжелательными друг к другу.

– Зато милорд хранитель как-то необычно болтлив, – заметила Дория.

– Просто стараюсь поддерживать ваш боевой дух.

– Или отвлечься от мыслей о жене и дочери.

– Неужели это так заметно?

Все промолчали.

– Да ладно вам, не преувеличивайте.

Сэр Клод многозначительно кашлянул.

– Итак, – сказала Дория, – что нам следует делать, если твои жена и дочь попытаются друг друга убить?

– Остановить их.

– Смешно. До сих пор ты не призывал нас совершить коллективное самоубийство.

– Хорошо, – вздохнул Никодимус, – тогда просто уйдите с их пути. И проследите, чтобы они ещё кого ненароком не зашибли. Я ведь могу и вернуть вам ваш вопрос: если они сцепятся, что делать мне?

– Ты единственный, кто способен их унять, – пожала плечами Дория.

– Хотя мне будет совестно наблюдать за вашей гибелью, милорд, – ввернул рыцарь.

– Напомните мне, за каким я выбрал вас своими советниками?

– Ввиду нашей неземной красоты, – ответила Дория.

– И величайшей мудрости, – добавил сэр Клод.

– А также – храбрости в бою, – присовокупил Рори.

– Но прежде всего из-за неземной красоты, конечно, – настаивала Дория. – Особенно моей.

Посмеялись и какое-то время шли молча. Их дыхание становилось всё тяжелее, ноги начали уставать.

В сердце у Никодимуса опять жарко разгорался страх. Он не мог выбросить из головы мысли о надвигающихся на город имперцах и заговоре неодемонов против Леандры. Не мог избавиться от образа дочери и жены, в упор глядящих друг на друга. Привычный уклад жизни его семьи летел прямиком в пылающую преисподнюю. И, похоже, не только его.

В конце туннеля показался свет, вырвав Никодимуса из раздумий. Гидромантские причётники дотронулись до фиалов, голубое сияние потухло.

Они вышли на Жерловину – широкую каменную площадь, вырезанную во внутреннем склоне вулкана. Над ними высился монастырь Тримурил, где жили около двухсот священников и причётников.

От монастыря каменные ступени серпантином уходили вверх, к самой кромке кратера. Кратер так был глубок, что его склоны затмевали полнеба. Над ним висело одинокое облачко. Оно меняло форму так быстро и текуче, что казалось сном.

Перед вошедшими лежала зелёная чаша кратера. Широкая каменная лестница спускалась к сизому озеру. По тёмной воде сновало множество плотиков, каноэ, каяков, лодочек и всего прочего, что могло держаться на плаву.

Между берегами тянулись понтонные мосты, по которым расхаживали разодетые священники и гидроманты в синих робах, спеша по своим делам. Раздавалось эхо разноголосицы с лодчонок и плотиков: звонкое пение, монотонный бубнёж…

На каждом судёнышке находился хотя бы один каменный ковчег. Чтобы войти в иксонский пантеон, божеству необходимо было совершить по крайней мере одно паломничество в Плавучий Город и привязать большую часть своей текстуальной души к одному из ковчегов: она оставалась на озере в качестве своего рода заложницы. Если божество предавало Иксос, священники затапливали ковчег отступника, а гидроманты накладывали могущественные заклинания, попросту растворявшее и ковчег, и заключённую в нём душу.

Никодимус припомнил, как впервые привёл Леандру в Плавучий Город. Дочери тогда было лет шесть. Новый миропорядок только начал формироваться.

В Драле главенствовали кланово-племенная структура и закон джунглей: сильный пожирал слабого, и новый бог мог быть наречён неодемоном только потому, что вызвал неудовольствие более могущественного собрата. Таким образом было уничтожено феноменальное количество божественного текста.

В Лорне также пропало втуне немало богов. Поклонение кому-либо, кроме Сребра, металлической Предвечной Душе этого королевства, было там запрещено: всем новичкам приходилось вливаться в божественную совокупность Сребра. Боги, чьи ипостаси выходили за пределы консервативной лорнской морали, безжалостно истреблялись. Ещё сильнее на их выживаемости сказался закон Сребра, предотвращавший малейшие покушения на его абсолютную власть. Любой, кто начинал завоёвывать себе паству, объявлялся неодемоном.

Иксонские законы и обычаи, напротив, были более терпимы, хотя и здесь авторитет плутовки-Тримурил являлся непререкаемым. Создав Плавучий Город, иксонцы позволили сосуществовать, аккумулируя свои силы, множеству богов. В результате один этот архипелаг мог взывать к божественной мощи, равной совокупной силе двух других королевств.

Когда Никодимус объяснил всё это маленькой Леандре, она спросила, глядя на Плавучий Город, значит ли это, что Иксосу не страшна Империя. Он знал, что дочь развита не по годам, однако такое умозаключение его удивило. И действительно, четырьмя годами позже Огунская война с Триллиноном была выиграна исключительно благодаря Иксосу, тогда как война Золотого Меча, в которой Лорн сцепился с Остроземьем, явилась для Лиги катастрофой.

Его маленькая дочь предвидела это ещё тогда, сосредоточенно рассматривая Плавучий Город. В то время думали, что она вряд ли проживёт дольше десяти лет. Вспомнив о девочке с пронзительными тёмными глазами, о том, как она кричала, когда её настигал очередной приступ болезни, Никодимус вновь ощутил страх.

На краю площади их поджидали шестеро священников Тримурил. Не говоря ни слова, они окружили Никодимуса и его спутников и повели вниз по узкой лесенке, спускающейся к озеру.

Глядя перед собой, Никодимус постарался освободить свой разум.

В центре озера, среди беспорядочно снующих лодочек, медленно вращался поставленный на якорь Плавучий Дворец. Трёхэтажный дворец был больше всех прочих поместий Шандралу, деревянные балки каждого этажа покрывал алый лак, а крыши навесов – сусальное золото.

Спустившись к воде, они обнаружили нескольких священников, выстроивших четыре плота так, чтобы Никодимус и его спутники могли перейти по ним на плавучий мост, ведущий к дворцу.

На мосту беседа возобновилась.

– Знаешь, – начала Дория, вглядываясь в чёрные глубины озера, – мы, гидроманты, до того насытили эту воду магией, что если Леа и Фран опять сцепятся, можно просто бросить их в воду. Она разрушит любые их заклятия.

Небо начало быстро темнеть, с моря потянулись стада облаков, и над озером развернулось полотнище тёплого дождя. Путники, не сговариваясь, ускорили шаг. От спешки мысли Никодимуса окончательно спутались. Какова была бы его жизнь, если бы он не стал чарословом-какографом, вовлечённым в пророчество? Что если бы он сделался простым скотоводом или башмачником, в общем, освоил бы какое-нибудь обычное для его родины, северного Остроземья, ремесло? А вдруг это не имело бы никакого значения? И он всё равно оказался бы честолюбцем, впал бы в отчаяние, а его жена и дочь поссорились бы в любом случае?

Дождь припустил сильнее, забарабанил по их головам, и они поднажали, срываясь на бег. Мысли Никодимуса крутились на одном месте. Стоило ли Леандре и Франческе делить королевства между собой? Может быть, поделить графства и деревни было бы менее болезненно? И вообще, значит ли что-нибудь территория при их вражде?

Что если гибельный рок, тяготеющий над его семьёй, пришёл не от демонов, Империи или чего-нибудь иного, столь же далёкого, а от него самого? У Никодимуса возникло странное чувство, что по мере того, как он менял свои роли – калеки, убийцы, любовника, мужа, отца, хранителя, – вместе с ними менялся и рок. Словно рок был частью его самого, ещё в детстве отделённой от него, а теперь неумолимо возвращавшейся.

В юности Никодимус думал о жизни как о собственном присутствии в мире, как о пламени свечи, сначала зажжённом, а в конце – потухающем. Но с каждым прожитым годом в нём крепло ощущение, что жизнь – это трещина. До своего рождения он представлял собой абсолютное ничто; затем произошло нечто, оторвавшее его рождение от его смерти, разметав их в стороны. Теперь оба края медленно стягивались, и сколько бы Никодимус не трепыхался, стараясь отдалить конец, однажды его смерть воссоединится с его зачатием, и он вернётся в ничто. И печалиться тут не из-за чего.

Когда они наконец добрались до навеса Плавучего Дворца, дождь полил стеной. Один за другим перепрыгнули с моста на ступени. У широких дворцовых врат их ждали двое священников. Никодимус первым поднялся к ним, в то время как остальные пытались отжать полы мокрых мантий.

– Милорд хранитель, – торжественно заговорил священник, прижав обе ладони к сердцу, – Святой Регент примет вас в течение часа. На случай, если вы захотите переночевать, мы приготовили для вас покои. А пока не желаете ли обсушиться и переменить одежды?

Никодимус сказал, что желает, и священник привёл его в небольшую комнату на втором этаже. Окна, выходящие на озеро, были прикрыты прозрачными занавесками. Тучи сгустились, и он увидел людей, бегущих по плавучему мосту ко дворцу. Дверь скрипнула, Никодимус обернулся. Перед ним стоял молодой священник с полотенцем и сухой одеждой. Вдруг Никодимус заметил, что дрожит, но от того ли, что промок, или от своих переживаний, не знал.

Он поблагодарил юношу, тот оставил вещи и вышел. С первого этажа доносился шум вновь прибывшей группы людей. Никодимус с наслаждением стянул жилет и рубаху, взял полотенце, утёрся. Грубоватая хлопковая ткань, похожая на триллинонскую, приятно пахла чистотой. Перебрал одежду. Молодой священник принёс ему белую шёлковую сорочку остроземского фасона, льняные штаны и красивый тёмно-зелёный жилет. Он с удовольствием отметил, что кастелян дворца помнит его вкусы.

Никодимус уже заканчивал переодеваться, когда дверь вновь скрипнула.

– Я не… – начал, было, он, но дверь уже отъехала в сторону.

На пороге стояла высокая, гибкая женщина, её длинные мокрые каштановые волосы липли к лицу и плечам. На ней была чёрная мантия волшебницы и красная стола целительницы. Промокшая одежда облегала стройную фигуру. С того момента, когда он увидел её впервые, она не постарела ни на один день.

Россыпь веснушек на щеках потемнела от тропического солнца. Губы были слегка приоткрыты, очень тёмные карие глаза смотрели с выражением, которое – Никодимус был в этом уверен, – отражало его собственное желание. Ведь прошёл почти год.

– Франческа, – выдохнул он и выронил полотенце.

Подбежал к двери, обнял её и закружил, а жена крепко поцеловала его в губы. Она разлилась огнём в его крови, дурманом, от которого все тяжёлые думы о смерти рассеялись как дым.

Он всё кружил и кружил её, пока нога Франчески не зацепилась за дверной косяк. Никодимус чуть не свалился, она засмеялась, и он опустил жену на пол. Они занялись её одеждой, стола отлетела в сторону, пальцы вцепились в застёжки воротника.

– А как же регент? – пробормотал Никодимус. – Нельзя же…

– Но мне надо немедленно переодеться, я промокла до нитки.

– Резонно.

– Нико, – прошептала она, продолжая теребить застёжки, – я принесла ужасные вести из Драла.

– Потом, – шепнул он, закрывая ей рот поцелуем. – Дверь!

Франческа одним движением кисти послала серебристый параграф. Дверь закрылась. Замок громко щёлкнул, и тут Никодимус осознал, что снизу опять доносится шум. Похоже, во дворец прибыл кто-то ещё. В коридоре послышались шаги.

В этот миг Франческа наконец-то справилась с непослушными застёжками, стянула через голову мантию и отбросила её прочь.

– Фран, – сказал он, – похоже, кто-то…

– Всё потом, – ответила она, прижимаясь к нему.

От её тепла он потерял голову. Обнял жену. Рядом с его смуглой кожей её казалась ещё светлее. Они поцеловались и…

Кто-то решительно и неумолимо приближался к двери. Никодимус машинально заслонил собой жену. За дверью кашлянули.

– Магистра, надеюсь, вы простите меня за то, что я врываюсь столь бесцеремонно.

– Да, Эллен?

– Во дворец только что прибыла ваша дочь.

Глава 22

 Сделать закладку на этом месте книги

Стоя на коленях в тронном зале, Никодимус смотрел вверх на брюхо огромного кита, плывущего в дюйме над его головой. Нет, он прислушивался к пауку, шепчущему ему в ухо. А может быть, оседлал могучую, пряно пахнущую спину слона, размеренно топавшего по коридорам Плавучего Дворца? Но вернее всего, ничего этого не происходило. Божества-плуты – воплощённая морока.

– Божественная Тримурил, – произнёс Никодимус, подавляя раздражение, – один момент. Твои богозаклинания… – образы замельтешили, кит задёргался, паук зашипел. – Минуточку, Тримурил…

Слон затрубил. Никодимус со стоном упёрся руками в половицы.

Леандра только что закончила свой доклад о том, что некие бандиты нападают на мелких богов. И Тримурил попыталась напрямую обратиться к Никодимусу, невольно искажая его восприятие. Для остальных душ она представлялась одной из ипостасей своей троицы. Однако Никодимусова какография частично нарушила божественный текст, из-за чего воздействие Тримурил оказалось неточным и имело калейдоскопический эффект.

Большинство людей считали богов-плутов озорниками, эдакими остроумными шутниками, воришками и фиглярами. Такие люди утверждают, что божества-плуты – нарушители правил и возмутители спокойствия. Но по опыту Никодимуса, они не столько сами нарушали правила, сколько подсказывали, какие правила следует изменить.

Зачастую люди молились богам-плутам, прося помочь найти выход из трудных обстоятельств, уйти от карающего закона или обычая. Плут помогал, изменяя восприятие. Мог, например, прикинуться дураком и наделать глупых поступков, чтобы наглядно продемонстрировать всю их глупость и тем самым изменить ценности деревни, города или королевства, укрепив результат изменяющими восприятие богозаклинаниями. Мог унизить других богов, чтобы изменить способ их почитания. Плуты были божествами изменения морали.

Никодимус чувствовал, что его восприятие попало в жернова тримуриловых воплощений. Он попытался по крупицам собрать воедино распавшуюся реальность, сосредоточившись на том, что ему было известно о Тримурил.

Столетия назад, когда архипелаг откололся от Первой Новосолнечной Империи, на каждом острове имелся свой бог-плут. Ока'Пахой – богиня мореплавания, синяя китиха, помогавшая контрабандистам морского народа ускользать от имперского флота. Слоноподобный Гайял, прокладывавший тайные тропы для воинов народа Лотоса. Аракса – Праматерь-Паучиха, научившая Облачный народ мошенничать и плести интриги. Первый король иксонцев уговорил их слиться, и получившаяся божественная совокупность ухитрилась настроить против империи всех богов архипелага.

Сосредоточившись на этой мысли, Никодимус соединил в одно целое разрозненные образы. Кит, слон и паук исчезли. Он стоял на коленях в просторном тронном зале, отделанном деревянными панелями, позади помоста протянулся ряд стрельчатых окон. Справа от Никодимуса стояла коленопреклонённая жена, слева – дочь. Обе смотрели на него до того озабоченно, что у Никодимуса заныло сердце. Друг на друга мать с дочерью не обращали внимания, даже словечком не перемолвились.

Позади находились Дория, сэр Клод и Рори; слева от них – божества Леандры, справа – ученица Франчески Эллен. Друид что-то шептал девушке, склонив голову. У задней стены выстроились иксонские сановники и божества. Самой заметной среди них была Таграна, наиболее могущественная богиня войны. Её тигриные глаза пристально изучали Никодимуса, сверкающая аура переливалась по телу подобно пламени.

На помосте перед Никодимусом стоял простой деревянный трон, на котором восседал Святой Регент, управлявший Иксосом от имени древнего королевского рода, представители которого давным-давно сделались чисто декоративными фигурами, заключёнными в храмовом городе на горе Иксрам. Нынешний регент был сухопарым, темнокожим мужчиной, чей возраст перевалил за сотню, с гладкими седыми волосами и белыми пустыми глазами. Никодимус не знал его настоящего имени, упоминать которое было табу, но помнил, что прежде, чем стать Святым Регентом, тот возглавлял орден гидромантов. Регент был облачён в роскошные одежды из жёлтого шёлка, лицо выражало предельное внимание.

Рядом с регентом стоял невысокий шестирукий андрогин с известняковой кожей, небольшим животиком и широко распахнутыми каменными глазами. На лице блуждала лёгкая улыбка, намекая на недоступные человеческому пониманию эмоции. Таково было истинное воплощение Тримурил.

– Прошу прощения, о, Божествення Тримурил, – сказал Никодимус. – Теперь я готов.

Каменное существо небрежно махнуло одной из шести рук. Движения богини были дёргаными, словно у насекомого.

– В извинениях нет нужды, – губы Тримурил не шевелились, тоненький скрипучий голосок принадлежал воплощению Праматери-Паучихи, сидящей на плече у Никодимуса и пищащей ему в ухо. – Наоборот, мне было бы любопытно с тобой поиграть. Похоже, это может быть весело.

Теми же неровными движениями Тримурил воздела руки к небу, словно предлагая подношение. Чтобы управлять своим разномастным пантеоном, она всё время отправляла свою душу в каменные ковчеги, представая перед теми божествами, которые, по её мнению, нуждались в наставлении. Она это делала с непостижимой скоростью. Крохотные перерывы в движениях обозначали моменты времени, когда её душа находилась где-нибудь на озере. То, ч


убрать рекламу


то сейчас она так долго сохраняла душу в своём физическом воплощении, показывало, как заботит богиню нынешняя аудиенция.

Никодимус моргнул, борясь с раздражением. Имперские разведчики и неизвестное божество шастают по заливу, а у Тримурил на уме одни развлечения?

– Поиграть в какую игру, богиня?

– В подражание, – загадочная улыбка Тримурил расцвела.

– О чём ты, богиня?

– Я вызову тебя на поединок. Ты должен будешь совершить то, чего я не смогу повторить. Единственное условие – не покидать этого зала и не использовать праязык. В остальном делай, что тебе заблагорассудится: плети заклинания, пой, рассказывай байки или танцуй, – пропищал паучий голос, тогда как статуя улыбалась. – Всё, что угодно. Будет весело.

Никодимус нахмурился, покосился на Франческу, затем на Леандру. На их лицах было то же недоумённое выражение, а головы склонены набок. Видимо, паучиха шептала и им.

Он посмотрел на Тримурил. Она всегда была его надёжной союзницей, и он не мог представить причин, по которым это могло измениться. Было непохоже, что она пытается наказать или унизить его.

– И когда же мы сыграем в эту игру, богиня?

– Когда хочешь, Никодимус. Просто вырази желание, и мы сразу же начнём. У тебя будет сколько угодно попыток, пока ты сам не признаешь поражение. Ну разве это не весело?

Нет, не весело, демон тебя раздери, подумал Никодимус. Он не представлял, что может сделать такого, что будет недоступно божественной совокупности, за исключением изменений в текстах на праязыке.

– На что будем играть?

– Ах, – зашипела паучиха в ухо, тогда как богиня хлопнула в ладоши, – мне бы хотелось сыграть на твою дочь!

Никодимус задохнулся от удивления, Франческа рядом выкрикнула:

– Что?!

– Я очень старое божество, – выражение лица Тримурил не изменилось. – Но у меня никогда не было ребёнка. Вы об этом не знали? Прослышав, как ловко ваша дочь обнаружила тех головорезов с татуировкой идеального круга, – да, я вполне разделяю её мнение, что это организация или даже банда, пытающаяся подделаться под секту, – так вот, прослышав об этом, я решила, что Леандра станет мне прекрасной дочерью, если, конечно, она и её мать одобрят нашу игру.

– Но я не вижу смысла играть в неё мне, – сказал Никодимус.

– Если ты победишь, – проскрипела Праматерь-Паучиха, – я исполню любую твою просьбу, не сопряжённую с вредом другой душе.

Смятение Никодимуса возросло. У него не было никаких просьб к Тримурил, и он не ждал, что они могут появиться в будущем.

– Однако, – продолжал паучий голос, – ты должен будешь согласиться, что если проиграешь, я удочерю Леандру, и ваши семейные узы разорвутся.

Ну, и зачем это ему или Леандре? И тут, очевидно видя его замешательство, заговорил Святой Регент:

– Существует негласный закон, связанный с этой игрой. В качестве дочери Тримурил Леандре полагается место в Регентском совете.

– Но… – горячо воскликнула Франческа, однако Леандра прервала её:

– Я согласна.

Никодимус с Франческой в изумлении уставились на дочь. Та же не сводила глаз с богини.

– Я доверяю мудрости Тримурил.

– Уже весело! – проскрипела паучиха в ухо Никодимуса. – А что скажет нам госпожа хранительница Франческа?

Он посмотрел на жену, застывшую с открытым ртом. Не будь Никодимус настолько измотанным, он бы изрядно удивился, увидев свою обычно невозмутимую жену в такой растерянности.

– Само собой, – заметила Тримурил, – Никодимус может не принимать вызов, если не захочет.

– Богиня, – пришла в себя Франческа, – я думаю, у нас есть более насущные…

– Божественной Тримурил лучше знать, что более насущно для её королевства, – оборвала мать Леандра.

Никодимус перевёл взгляд с дочери на Тримурил. Уж не сговорились ли они? Но для чего?

– В таком случае, – нерешительно сказала Франческа, – я полагаюсь на мнение своего мужа.

– Что?! – возопил Никодимус.

На его памяти такое случилось впервые. Потрясённая жена взглянула на него. Никодимус вновь повернулся к Тримурил. Божественная совокупность сохраняла всю ту же загадочную улыбку. Его раздражение готово было перелиться через край. В конце концов, это просто смешно. Пора было срочно переходить к делу.

– Хорошо, богиня, мы согласны, хотя я не вижу смысла бросать тебе вызов.

– Замечательная забава! – проскрежетала Праматерь-Паучиха, а статуя захлопала тремя парами рук, начиная с нижних. – Я извиняюсь за то, что прервала твой доклад. Продолжай, пожалуйста. Насколько помню, госпожа хранительница Леандра только что поведала нам о головорезах с татуировками.

Повисла тишина. Никодимус ждал, когда богиня продолжит, но та молчала. Они с Франческой переглянулись и одновременно посмотрели на Леандру. Та надменно проигнорировала их взгляд.

– Лорд хранитель, – сиплым голосом начал регент, – не расскажете ли вы нам о своей последней охоте на обезьяньего неодемона разбойников, орудовавшего на востоке и так долго ускользавшего от нас?

– Да, ваше святейшество.

Никодимус рассказал, как, объявив всем, что отправляется на восток, на самом деле направился ловить Речного Вора на реку Матрунда. По его словам, он сделал это потому, что полагал, кто-то либо в регентстве, либо в окружении Леандры шпионит в пользу неодемона. Услышав это, Леандра окаменела.

Никодимус описал свою встречу с Речным Вором, оказавшимся Воровкой, изложил собственные соображения о её пастве, а также мнение, как предотвратить новую реинкарнацию неодемона. Единственное, о чём он не упомянул, это о том, что у Речной Воровки было лицо Леандры. Хотел обсудить этот факт в семейном кругу, не предавая огласке.

– Тревожные сведения, – произнёс Святой Регент, выслушав доклад. – Госпожа хранительница Леандра, кто из ваших людей мог сливать информацию Речной Воровке?

– Не знаю, ваше святейшество.

Старик нахмурился, ожидая реакции Тримурил. Богиня промолчала, тогда он кивнул и добавил:

– Надо немедленно начать расследование.

От Леандры прямо-таки веяло холодом. Никодимус её не винил. Коварство, с которым он отправился охотиться на Речную Воровку, было нарушением независимости дочери, но он не представлял, как иначе мог уничтожить неодемона.

– Лорд хранитель, – продолжил регент, – надеюсь, больше ничего столь же тревожного вы не обнаружили?

– К сожалению, обнаружил, – Никодимус посмотрел в лицо регенту.

Он рассказал о резне на острове Гребень и передал то, что ему сообщила пиромантка, находящаяся теперь под охраной в лечебнице. Пока он говорил, физиономия регента делалась всё более кислой, словно тому под нос сунули разрезанный лимон.

– Имперские лазутчики? Что вы хотите этим сказать?

К удивлению Никодимуса заговорила Франческа:

– Думаю, ответ на этот вопрос имеется у меня, ваше святейшество.

Все глаза повернулись к ней. Она сделала несколько театральную паузу.

– Когда мы с мужем впервые узнали, что Империя укрепляет воздушный и морской флоты, то решили, что он отправится на Иксос, наложит необходимое заклинание, а заодно поможет отвлечь мысли императрицы от происходящего на архипелаге. В то же самое время я отправила своих агентов в Драл, чтобы понять, что именно спровоцировало действия императрицы. Примерно через десять дней после отбытия Никодимуса я получила страшные сведения, которые не могла доверить ни заклинанию колаборис, ни посланцу.

Леандра сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Никодимус ощущал не меньшее напряжение.

– Уже несколько десятилетий, – продолжила Франческа, – я подозревала кое-кого из дральцев в шпионаже в пользу Империи. Наше расследование началось с проверки их недавней деятельности. К своему удивлению мы обнаружили, что половина подозреваемых исчезла. Наибольшую тревогу вызывает то, что за сорок дней до начала нашего расследования трое предполагаемых агентов неожиданно скончались.

Святой Регент задумчиво хмыкнул. На лице Тримурил играла обычная таинственная улыбка.

– Дальнейшее расследование показало, что все подозреваемые в шпионаже либо заболели, либо стали жертвами нападений, причём это происходило как раз в то время, когда в городе был обнаружен могущественный неодемон-оборотень. Точная природа неодемона осталась неизвестной, поскольку местные божества уничтожили его прежде, чем до меня или моих информаторов дошли какие бы то ни было сведения. Я послала друидов из Терновника Кенну и Тэма разыскать последователей оборотня и определить его вероятные атрибуты, однако никакого культа этого неодемона в Кри выявлено не было. Более того, они вообще не нашли каких-либо новых сект. С учётом могущества неодемона мы предположили, что он – пришлый. Исследуя эту возможность, близнецы обнаружили поклонницу оборотня, по меньшей мере – одну из его жриц. Она сбежала из Кри и попыталась добраться в Варт. Без защиты своего покровителя она совсем пала духом и оголодала. Мы предложили помощь, и жрица призналась, что неодемон был старым богом Верданта.

Зал наполнился удивлёнными возгласами. Слухи о том, что Империя разбирает на части своих слабых богов, чтобы совершенствовать тексты и заклинания, доходили до всех. Однако если божества начали бежать из Империи, то ситуация много хуже, чем предполагалось.

Святой Регент прочистил горло.

– Но насколько я знаю, богам из Империи хода нет.

– И это особенно настораживает, – ответила Франческа. – Жрица утверждала, что её бог был тайно вывезен из Империи шпионами Лиги.

– Невозможно, – быстро произнёс Никодимус. – Никто из наших союзников не совершит подобной глупости.

Позади оживлённо зашептались. Контрабанда имперских богов ничем не отличалась от похищения граждан или банального грабежа. Похищение бога – это повод к войне.

– Кажется невозможным, но, похоже, это так, – спокойно сказала Франческа. – В Каладе мы нашли свидетелей, которые помогли жрице и её богу перебраться в Драл. Хуже того. Мы обнаружили доказательства, что ещё кое-какие неодемоны Драла и Иксоса – уроженцы Империи и были контрабандой переправлены в Лигу.

Бормотание у стены сделалось громче. Святой Регент поднял руки:

– Тихо!

Ропот смолк, и старик кивнул Франческе, предлагая продолжить.

– Перехожу к самым неприятным новостям. Империя уже заподозрила, что её божества контрабандно вывозятся на земли Лиги. Три года назад они начали собственное расследование, приведшее их в Кри. Складывается впечатление, что того беглеца-метаморфа разыскивали все имперские агенты. Но когда они практически вышли на него, он всех их убил. Как бы там ни было, одному из шпионов удалось отправить послание своему проводнику в Варте, который смог покинуть Драл и сбежать в Триллинон.

Позади вновь загомонили.

– Мы считаем, – возвысила голос Франческа, перекрывая гул, – что шпион уже доложил императрице о похищениях имперских богов. Уверена, все мы понимаем, что подобная новость может подвигнуть императрицу на быстрые и решительные действия. Поэтому я срочно связалась с Советом Звездопада, который согласился со мной, что промедление смерти подобно. Все обычные войска и силы чарословов направлены к границе с Остроземьем на случай нападения. Одновременно Совет получил сведения, что очередная вспышка Тихого Увядания привела к новым неурожаям в Верданте. Если императрица не сможет быстро обеспечить Вердант продовольствием, там начнётся голод. Так что теперь у неё имеется и политическое оправдание, и необходимый повод для вторжения на Иксос. Вот почему Совет постановил переправить с юга на архипелаг все божества войны, – Франческа перевела дыхание. – Сама я немедленно пустилась в путь и от всей души надеюсь, что корабли с южными божествами войны уже приближаются к Шандралу. То, что мой муж обнаружил в заливе имперских лазутчиков, меня не удивило. Боюсь, что императрица со дня на день отдаст приказ обрушить на архипелаг всю мощь своих войск, если она уже этого не сделала.


Сияющий золотым текстом мир Вивиан опрокинулся.

Судя по рукам, вцепившимся в подлокотники трона, она находится в вертикальном положении. Однако главная ветвь заклинаний закачалась, затем пришло головокружительное открытие: на её заклинание влиял чей-то искусный текст. Только богам было под силу написать столь сложное заклятие, причём с единственной целью – обнаружить Вивиан.

С помощью изумруда Вивиан отредактировала предложения так, чтобы уклониться от подозрительного заклинания. Мигом позже главное заклинание выправилось само собой. На нём не было ни единого повреждения. Чары помех её не нашли. Вивиан ощутила в груди волну удовлетворения от успешно решённой задачи.

Но что за божество её ищет? И зачем, если уж на то пошло? Вивиан попыталась обнаружить в своём разуме название города и не нашла ничего. Она не помнила даже названия королевства, в котором находилась.

Ткань главного заклинания натянулась, пришлось вернуться к редактированию его сложнейшего текста. Писать, переписывать… Так проходили часы. А может быть, дни?..

По матрице нуминуса прокатилась рябь. Похоже, вернулся Лотанну. Они не разговаривали уже… Вивиан не помнила, сколько. В действительности она не помнила даже того, зачем начала плести главную ветвь заклинания. Попытка вспомнить оборачивалась тупой головной болью и напряжением в матрице нуминуса.

Поэтому императрица предпочла вернуться к редактированию. К её удивлению, запаса текста явно не хватало, и Вивиан удвоила усилия. Лотанну приближался. Ей показалось, что прошёл целый час, однако когда она приподняла ореол, Лотанну стоял перед ней, не выказывая ни малейших признаков нетерпения.

– Императрица, – он поклонился.

– Привет, друг мой. Пришло время завершить моё заклинание?

– Увы, нет. С нашей последней встречи прошло всего несколько часов.

– Но… – она безуспешно попыталась пробиться сквозь туман забвения, окутывающий недавние воспоминания. – Что-то случилось?

– Неожиданное нападение на наш разведывательный отряд. Десяток наших агентов скрывался на острове Гребень. Все, кроме одного, были убиты в ходе… загадочного столкновения.

– Загадочного?

– Некое божество разрушило всю деревню. Согласно рапорту, это мог быть вулканический бог безумия.

– Иксонский бог? Никодимус нас обнаружил?

– Иксонский? Вряд ли. Такой не стал бы уничтожать всю деревню, даже при том, что мы подкупили её старейшин. По крайней мере, он бы попытался захватить пленных для допроса.

– Тогда неодемон?

– Слишком силён для молодого неодемона. Чтобы набрать подобную мощь, ему нужно было бы ускользать от иксонцев несколько лет.

– Но ты же не думаешь…

– Именно это я и думаю.

– Что же… Либо мы очень удачно подгадали момент, либо очень неудачно.

– Согласен. Неудачно, если вулканический бог на самом деле окажется древним демоном, а тут и мы сунемся в Шандралу. В этом случае мы своими руками уничтожим сильнейшего союзника в канун Войны Разобщения.

Вивиан кивнула, напрасно пытаясь припомнить текущие события.

– Продолжай.

– Однако если мы воздержимся от действий, а вулканический бог – это настоящий перводемон, наш расчёт оправдается. Мы сможем даже захватить Лоса врасплох.

– Чем нам грозит отсрочка?

– Она увеличивает шансы того, что Никодимус разгадает наши намерения. Ну, и тебе тоже несладко придётся.

– Мне это безразлично, – Вивиан улыбнулась, рассеянно оглядывая ореол.

– Императрица, – поклонился Лотанну, – с кем бы мы ни воевали, нам потребуются все твои силы.

– Верно. Поэтому можешь действовать, подвергая нас неопределённой опасности, или воздержись от действий, рискуя тем же.

– Ситуация очень опасна.

– Во что бы то ни стало следует найти вулканического бога.

– Приказы уже отданы, – Лотанну вновь поклонился.

– Ну, разумеется, мой добрый друг, ты, как всегда, безупречен. Мне тоже нужно кое-что тебе рассказать… Не знаю, как давно это случилось, но с тех пор, как мы беседовали в последний раз, в главную ветвь моего заклинания попытался проникнуть некий невнятный текст, напоминающий богозаклинание. Мне кажется, это были поисковые чары. Я отредактировала главную ветвь так, что она осталась скрытой.

– Если это был древний демон, то может статься, не только мы ищем его, но и он – нас.

– Не исключено. Ну, или на Иксосе нашёлся кто-то более проницательный, чем нам представлялось ранее.

– Вероятно, есть кое-кто, кто убережёт нас от необходимости принимать решение немедленно.

– Говори, не томи свою императрицу.

– Леандра.

– Если она начнёт действовать полностью независимо?

– Это перераспределит силы в Шандралу, но не ослабит архипелаг. А заодно отвлечёт твоего сводного брата и иксонцев, уменьшив вероятность того, что они нас обнаружат. С другой стороны, это не помешает им в случае чего бороться с демонами.

– Ты можешь сделать так, чтобы Леандра поскорее обрела независимость?

– Да, – кивнул он. – Но есть подводные камни.

– Какие?

– Такое перераспределение власти может привести к конфликту внутри семьи.

В висках запульсировала боль, Вивиан начала волноваться за главную ветвь своего заклинания.

– Лотанну, мне пора возвращаться к редактированию. Говори яснее.

– Если мы дадим ей власть, она может убить одного из родителей. Или…

– Или?

– Или мы можем убить её.

Вивиан тяжело вздохнула, взвешивая свой долг перед племянницей, которую она никогда не видела, и свой долг перед всем человечеством. Это не заняло много времени. Императрица взялась за край текстового ореола и сказала:

– Действуй.

Глава 23

 Сделать закладку на этом месте книги

Вести, принесённые Франческой, повергли в молчание тронный зал и заставили сердце Никодимуса забиться. Тримурил застыла, по-видимому, передавала ужасные новости своему пантеону, проецируя себя в сознания приближённых божеств.

– Действовать надо немедленно, – объявил Святой Регент и посмотрел на богиню, которая дернула головой в кивке. – Прежде чем я отправлю соответствующие приказы армии и флоту, что скажут хранители?

– Я получила сообщение колаборис от Совета Звездопада, – Франческа поклонилась. – Они не сумели связаться с императрицей, но, может быть, ваша светлость вызовет императорского посла? Что если время дипломатии ещё не ушло?

– Сделано, – кивнул регент. – Ещё советы?

Никодимусу ничего в голову не приходило, и он покосился на Леандру. Дочь впервые взглянула на него. На миг в её больших карих глазах он увидел маленькую девочку, которую знал когда-то. Но её взгляд тут же посуровел, и Леандра отвернулась.

– Ваша светлость, – сказала она, – с учётом того, что татуировки идеального круга были обнаружены на бандитах не только в Шандралу, но и на Гребне, я бы хотела продолжить расследование.

– Похвальное рвение, – ответил регент. – Тем не менее смотрители останутся в Плавучем Городе до тех пор, пока не будет организован военный совет.

– Но ваша светлость, след остынет!

– Пусть по нему отправится Дхамма.

– Я ценю помощь богини правосудия, однако продолжаю настаивать на важности моего немедленного возвращения в Шандралу.

– Не сомневаюсь в его важности, – нахмурился регент, – но я уже принял решение.

– Ваша светлость, моя преданность народам Иксоса заставляет меня напомнить, что я назначена хранительницей Советом Звездопада, а не регентом.

Никодимус дёрнулся. Чтобы избежать политического давления, хранители действительно отвечали не перед местной властью, а перед Советом. Тем не менее никто из них никогда прежде не ссылался на этот факт. Сделать подобное сейчас значило провоцировать Святого Регента, причём провоцировать во время кризиса. На лице Франчески тоже отпечаталось изумление пополам с гневом.

– Ваша светлость, – начал Никодимус, судорожно соображая, что сказать дальше, – вероятно, я…

– У хранителя Лорна богатый опыт, – перебила его Леандра, – однако он не владеет всей информацией о ситуации в Шандралу.

Никодимус воззрился на дочь, по-прежнему не спускавшей взгляда с регента. Пылающие небеса, да что же она творит?!

– И какова же эта ситуация? – зазвенел тонкий паучий голосок в ухе.

Видимо, Леандра тоже его услышала, поскольку её лицо напряглось, когда Тримурил сложила все свои руки и поклонилась.

– Она, э-э-э… неустойчива, – ответила Леандра. – Чтобы доложить яснее, мне потребуется по крайней мере ещё один день для расследования.

– Наверное, нам следует обсудить это наедине, – сказала Тримурил, плавно выходя вперёд.

Её движения больше не были дёргаными, душа богини целиком сосредоточилась в этом теле. Парой верхних рук Тримурил поманила Леандру.

Щёки Никодимуса зарделись от румянца – синестетическая реакция на неизвестный магический язык. Улыбка Тримурил увяла. Богиня опять взмахнула руками, и щёки Никодимуса вспыхнули.

Внезапно он понял, что происходит: Тримурил попыталась напрямую пообщаться с Леандрой посредством своего богозаклинания, а та, защищаясь от манипуляций богини-плутовки, вызвала вспышку болезни, вносящей ошибки в богозаклинание.

– Божественная Тримурил, – сказала Франческа, – возможно, я помогу разрешить это недоразумение?

Однако Тримурил уже махнула руками в сторону Леандры. Вокруг головы дочери заплясали красные сполохи. Внутри у Никодимуса всё похолодело. Приступы болезни Леандры заставляли находящихся поблизости лучше разбираться в магическом языке, с которым она в данный момент работала. Сейчас Никодимус ясно различил пунцовый текст богини.

– Святой Регент, прошу вас, вмешайтесь! – попросил Никодимус, но старик только поднял руку, призывая его замолчать.

Стоящая рядом с ним Тримурил в четвёртый раз взмахнула руками.

– Святой Регент! – повторил Никодимус.

Пунцовое сияние вокруг головы Леандры стало ярче. Сколько ещё она продержится? Болезнь её убьёт. Никодимус вдруг обнаружил, что стоит на ногах.

– Тримурил!

Он шагнул к помосту, едва замечая шевеление за своей спиной. Ещё шаг – и на него кинется толпа гидромантов и божеств. И первой наверняка будет Таграна.

– Леа! – прошептала Франческа. – Леа, остановись!

В голове у Никодимуса замелькали ужасающие картины появления дракона.

– Леа, – взмолился он, пунцовое сияние вокруг её головы теперь ослепляло. – Тримурил! – рявкнул Никодимус.

Каменные губы богини были сжаты в гримасе предельной сосредоточенности. Никодимус всегда считал, что хотя способность дочери к ломке чар велика, болезнь ограничивает её возможности. Следовательно, в противостоянии с Тримурил у Леа нет шансов. Однако, похоже, богиня уже усомнилась в своей победе.

Никодимус ощутил неожиданную отцовскую гордость, которая тут же испарилась, когда он понял, что Леандре грозила смерть.

– Леа, прошу тебя, – ласково проговорил он, подходя к дочери.

Франческа тоже вскочила на ноги.

– Тримурил, – угрожающе прорычала она, – немедленно прекрати.

Никодимус присел на корточки рядом с Леандрой, на пунцовое сияние уже больно было смотреть.

– Леа, это опасно, – зашептал он, – пожалуйста, детка…

– Тримурил! – рычала Франческа.

Никодимус оглянулся и, полуослеплённый заклинанием, увидел, что жена направляется к помосту. Если она доберётся до Тримурил, отступать будет некуда. Франческа превратится в дракона, и один Создатель ведает, кому здесь удастся выжить. Как это ни невероятно, пунцовый свет сделался ещё ярче. Франческа протянула руку к Тримурил. Вот и всё. Надо что-то делать, и немедленно…

– Играем! – к удивлению Никодимуса, голос был его собственным. – Играем! – повторил он, поворачиваясь к помосту. – Я согласен сыграть в твою игру, Тримурил.

Пунцовое пламя мигнуло. Никодимус понял, что стоит и моргает, глядя на округлый животик Тримурил. Богиня слегка поклонилась, но наклон её головы выражал какое-то детское изумление.

– Что ты хочешь сказать?

– Я про твою игру в повторялки, – объяснил Никодимус. – Я принимаю вызов.

Тримурил со счастливым видом зааплодировала, начиная с нижних рук.

Леандра покачнулась и упёрлась ладонью в пол. Бог рукопашной борьбы кинулся к ней и поддержал всеми тремя парами рук.

Франческа взяла Никодимуса за локоть. Благодарно повернувшись к жене, он увидел, что та смотрит на другого спутника дочери, мускулистого бога с бритой головой. Бога-акулу, если Никодимус правильно помнил.

– Что-то не так? – одними губами спросил он.

– Нет, ничего. Сначала надо выбраться из этой передряги. Что ты будешь…

Она замолчала, осознав, что Тримурил уже стоит перед ними, слегка скособочившись и согнув нижнюю руку, как если бы кто-то держал её под локоть. Богиня пародировала позу Никодимуса.

– Прекрасно, прекрасно, – произнесла Тримурил. – Помни, что у тебя столько попыток, сколько захочешь, прежде чем ты убедишься, что я могу идеально повторять все твои действия.

Никодимус посмотрел на Франческу, но та только покачала головой, и ему пришлось повернуться к Тримурил. Они с богиней смотрели друг на друга в упор. Странное зеркало.

Лихорадочно соображая, что теперь делать, Никодимус выпрямился, забрал руку у Франчески. Тримурил воспроизвела его действия. Что же сделать такого, что будет не по зубам плутовке? Он был единственным живым существом, способным плести чары на праязыке, но Тримурил это запретила. Больше в Никодимусе ничего особенного не было, хотя…

Он огляделся. Из ряда окон позади помоста лился яркий свет тропического солнца. Над каждым окном висел тугой рулон густо-синего шёлка.

– Опустите занавеси, – потребовал Никодимус. – Наша дуэль будет происходить в темноте.

Тримурил никак на это не отреагировала, однако регент на троне кивнул. Слуга дёрнул за шнур, и зал погрузился в почти полный мрак, нарушаемый только оранжевой аурой Таграны. Регент попросил тигроподобную богиню выйти.

Когда она удалилась, Никодимус расстегнул свой длинный жилет и вытянул из татуированного бедра заклинание теневого двойника. Вокруг его тела обвились фиолетовые предложения.

– Богиня, я не уверен, что ты можешь прятаться в темноте так же хорошо, как я.

Заклинание укутало Никодимуса тенью. Присутствующие удивлённо забормотали.

– Посмотрим, кто кого найдёт, – Тримурил широко улыбнулась, подобралась, словно собиралась подпрыгнуть, и вдруг исчезла.

Никодимус снял с живота несколько фраз и вписал их в заклинание теневого двойника, усилив звукопоглощающие параграфы. Сердце билось так, словно он долго бежал, колени подгибались от слабости. Крадучись двинулся к толпе иксонских вельмож.

За тридцать лет охоты на неодемонов Никодимус чрезвычайно отточил своё мастерство. Конечно, никто из его противников не был настолько могущественным, как Тримурил, тем не менее, если его тексты будут вдохновенными, рефлексы – безотказными, а вдобавок ему капельку повезёт, у него появлялся шанс.

Он снял параграфы с плеча, тут же укрывшие его текстовой сетью, маскирующей телесное тепло. Никодимус на горьком опыте убедился, что некоторые боги, особенно змееподобные, насекомоподобные и рыбоподобные хорошо чувствуют тепло.

Пришло время текста с предплечья, который свернулся в широкую дыхательную трубку. Заклинание отводило выдохи вниз, к ногам, где рассеивало широким веером, что мешало божествам засечь его дыхание.

Никодимус медленно пробирался между коленопреклонёнными сановниками. Те шушукались, поэтому среди них проще было спрятаться. Колени вновь задрожали.

Бубнящие иксонцы крутили головами, пытаясь определить, куда делись хранитель и богиня. Никодимус слегка согнул ноги, перенеся вес тела на пальцы, готовый отпрянуть в любой момент, если кто-нибудь случайно его заденет. Оставалось только ждать. Постепенно все шепотки стихли, напряжение в зале росло. Поскрипывали балки Плавучего Дворца, волны плескали о дерево, где-то вдалеке пели священники.

Никодимус подумал о том, как именно будет определяться победитель. Он полагал, что Тримурил станет его искать. Однако он ведь не попросил прямо его найти, бросив ей вызов в игре в прятки.

Сановники заскучали, заёрзали, игра оказалась не столь захватывающей. Никодимусу стало жарковато под плащом заклинания. Он медленно выпрямился, давая отдых бёдрам. Ну, и как же ему победить? Вероятно, он должен сам найти Тримурил.

Никодимус осторожно распылил обрывки индигового предложения, написанные таким образом, чтобы приклеиваться к незнакомому магическому языку. Если ему повезёт, лингвистический веер получится достаточно тонким, чтобы избежать текстовых растяжек Тримурил, и в то же время – липким, чтобы обнаружить скрытое богозаклинание.

С каждым жестом Никодимус рассылал слабые индиговые волны, они расползались, словно плотный туман. По толпе прошёл лингвистический прилив. Руны образовали лёгкие нимбы вокруг двух мужчин в синих мантиях гидромантов. Однако пространство между зрителями оставалось чистым. Тримурил поблизости не наблюдалось.

Тихо направился обратно к помосту, продолжая рассылать волны индигового текста. Всё впустую.

Во мраке он заметил сыпь, разгорающуюся на щеках Леандры. Шагнул, было, к ней, но тут же передумал, опасаясь наступить на какое-нибудь заклинание-капкан Тримурил.

По залу покатилась новая волна индиго. Руны образовали нимбы вокруг бога борьбы и его приятеля-акулы, однако не выявили ни следа затаившегося божества. Он послал обрывки предложений в сторону спутников жены. Опять в «молоко», лишь нимбы вокруг Франчески и её ученицы. Метнул волну в сторону помоста. Текст нашёл Святого Регента. Где же Тримурил?

В углах? Никого. Снова метнул заклинание в толпу сановников. Опять ничего. Никодимус обильно потел в своем коконе. Он уже собирался вернуться к помосту, когда скрипучий голосок спросил:

– Ну? Разве это не весело?

Никодимус застыл.


убрать рекламу


– Где ты собирался меня искать? – зашипела Праматерь-Паучиха в ухо, как делала это столетиями, вдохновляя на подвиги героев и ниспровергая злодеев.

Никодимус не знал, обнаружила ли его Тримурил или пытается надуть, заставляя так решить. Что же ему теперь делать?

– Может, тебе стоит поднять голову? – продолжила паучиха, в то время как Никодимус старался не дышать. – Право слово, тебе стоит взглянуть наверх.

Воздуха не хватило, и он сделал осторожный вдох.

– Все ждут, хранитель.

Пребывая в полном чувственном раздрае, Никодимус медленно, очень медленно поднял голову и увидел… Ничего он не увидел. Один потолок с деревянными стропилами, расписанными узором из красных, синих и золотых листьев. Уж не заманили ли его в ловушку?

– Здесь, – внезапно произнесла паучиха слева.

Никодимус рефлекторно оглянулся и увидел две стройные ноги в каком-нибудь дюйме от своего носа. Дёрнулся, машинально попятился, однако ноги продолжали следовать за ним. Только тут он разглядел две маленьких ступни, умостившиеся на его плече.

Вдруг рвануло контрзаклятие, и весь субтекст Никодимуса рассыпался фиолетовыми и индиговыми искрами, а затем сгорел без остатка. Никодимус поднял глаза и увидел невероятную картину: каменное воплощение Тримурил стояло на его плече. Её нижние руки были молитвенно сложены, тогда как верхняя пара потянулась и сорвала занавесь. На Никодимуса и богиню пролился яркий свет тропического солнца.

В зале загомонили, кто-то даже зааплодировал. Никодимус стоял, сгорая со стыда, сам не в силах поверить, что проиграл.

Тримурил спрыгнула на пол, вразнобой замахав шестью руками, чтобы удержать равновесие. На короткое время её движения опять сделались плавными, затем она вернулась к привычному подёргиванию.

– Ты встала мне на плечо, когда я подошёл к помосту?

– Нет-нет, – залопотала паучиха, а статуя поклонилась. – Я сделала это сразу же после того, как ты исчез. Видишь ли, моё телесное воплощение весит не больше, чем сей паук, – богиня улыбнулась и исполнила короткий танец, переступив с ноги на ногу, демонстрируя свою лёгкость. – Большинство людей полагают, что камень тяжёл, – она сделала ещё один пируэт. – В действительности же я – почти иллюзия, – статуя застыла, глядя на него с неизменной улыбкой.

– То есть всё это время ты была у меня на плече?

Дерганый кивок головой.

До Никодимуса дошло, что все – Франческа, Леандра, их спутники, иксонские сановники, – переместились так, чтобы лучше видеть пятно света, в котором он стоит. Торчит тут с Тримурил, как на сцене, не зря, видать, богиня выбрала именно это место.

На него нахлынула холодная ярость. Он постарался сосредоточиться на своём чувстве, подпитывая его соображениями о смехотворности состязания. Какой резон Тримурил устраивать эту публичную порку? И морозная ярость дала свои плоды. Он не может победить богиню в чарословии, следовательно… Следовательно, нужно делать прямо противоположное. Сжав зубы, он шагнул к Тримурил и протянул ей обе руки ладонями вверх.

Склонив голову набок, богиня уставилась на него.

– Ещё один тур? Отлично. Во что играем?

– Возьми меня за руки.

Тримурил замешкалась, её улыбка перекосилась. На миг Никодимусу показалось, что она откажется или примется задавать уточняющие вопросы, и то, и другое было бы уже маленькой победой. Однако богиня протянула среднюю пару рук и положила ладони поверх ладоней Никодимуса.

Он сжал пальцы Тримурил и направил в них какографический импульс, ломающий богозаклинание в её руках. Никодимус рисковал: если богиня решит, что это нападение, на него обрушится сонмище разгневанных божеств. Тримурил только сделала шаг назад, её движения вновь сделались текучими. Он посмотрел ей в лицо, надеясь увидеть оторопь или гнев, но оно оставалось безмятежным.

Средние руки богини, отделённые от основного богозаклинания, застыли.

– То есть я должна заколдовать свои руки? – пропищал паучий голос. – В этом и состоит вызов?

Не медля ни секунды, богиня свела вместе нижнюю и верхнюю пару рук, лёгкими движениями похлопав в ладоши. По щекам Никодимуса разлился жар, нижняя пара рук Тримурил замерла так же, как и средняя.

Никодимус стоял, словно палку проглотил. Он опять проиграл. Толпа позади одобрительно зашепталась, похоже, рассудив по выражению его лица или позе, что бал правит богиня.

– Ну, что? Сыграем ещё раз?

Никодимус вперил взгляд в Тримурил, которую уже ненавидел. За последние тридцать лет он ни разу не встречал неодемона, способного ему противостоять. Правда, всё это были молодые божки. У Тримурил же имелось в сотни раз больше верующих и опыта, чем у самого могучего неодемона, которого ему доводилось побеждать. И зачем только он согласился на это абсурдное состязание?

Тримурил отвесила ему очередной рваный поклон.

От отчаяния Никодимус начал пристальнее приглядываться к её неровным движениям. Мало того что она с необыкновенной лёгкостью его побеждала, она одновременно управляла целым пантеоном, проецируя себя в другие места Плавучего Города.

Внезапно в его голове забрезжила безумная идея. Он пытался победить в состязании, используя свои уникальные способности, а что если ему обратиться к чему-нибудь ординарному? Гнев растаял, Никодимус расслабился. Почувствовав перемену в его настроении, Тримурил смерила противника долгим взглядом.

– Так мы играем?

Он кивнул и опустился на колени. Пол был неприятно твёрдым, но Никодимус заставил себя сосредоточиться.

– Ещё одна игра, о которой ты мне ничего не скажешь заранее? – спросила Тримурил, чьи шесть рук уже двигались.

Она успела отредактировать все повреждения, причинённые ей какографией.

– Богиня, мой вызов совсем прост, – ответил Никодимус. – Я надеюсь, что ты не сможешь повторить простую последовательность моих движений.

– А, значит, это будет танец? – Тримурил кивнула и скопировала позу Никодимуса.

Он неторопливо поднял правую руку и вытянул её перед собой. Плавным движением богиня повторила, использовав нижнюю правую руку.

Никодимус медленно поднял левую руку. То же сделала и Тримурил. Он подавил внезапный приступ рефлексии. Неважно, что он делает, коль скоро у него всё получается. Пальцами левой руки прикоснулся к локтю правой, потом к запястью. Жест совершенно бессмысленный, но Тримурил исправно его повторила. Тогда Никодимус сделал то же самое правой рукой. Богиня воспроизвела.

Тишину тронного зала нарушила какая-то возня. Не обращая на неё внимания, Никодимус сделал ещё один ничего не значащий жест. И вновь Тримурил его скопировала. Однако её загадочная улыбка изменилась, в ней сквозила суровость.

Никодимус вытянул правую руку, на сей раз – ладонью вверх, и всё началось сначала. Тримурил повторяла точь-в-точь, однако паучий голосок зашипел в ухо Никодимусу:

– И сколько же продлится эта странная игра? Мой пантеон обеспокоен.

Никодимус молча продолжал совершать бессмысленные движения.

– Хранитель, – не отступала Праматерь-Паучиха, – у меня есть дела, которые я должна выполнять даже во время игры, ради всеобщего блага.

Никодимус сомневался, что эти слова Тримурил слышал кто-либо ещё.

– Если божественная Тримурил вынуждена уделить внимание своему пантеону, я смиренно соглашусь отменить игру.

Лицо Тримурил вытянулось, затем расслабилось. Она всё поняла и запрокинула голову в беззвучном смехе.

– Ха-ха-ха! – завизжал донельзя довольный паучий голосок. – Ха-ха-ха, я сражена! Как же это весело! – статуя на миг застыла, затем развернулась к зрителям. – Я уступила лорду Хранителю, – произнесла паучиха, видимо, не только ему на ухо, но и всем остальным, поскольку в зале зашумели. – Победив, лорд Хранитель имеет право просить меня о любой милости. Чего ты желаешь, Никодимус?

– Чтобы моя дочь получила возможность немедленно продолжить своё расследование в городе, а мы, хранители, вернуться в Шандралу и помогать ей.

– Да будет так, – кивнула Тримурил. – А теперь вернёмся к насущным вопросам, – она указала на помост.

Никодимус с богиней направились к трону. Занавеси подняли, свет залил зал. Франческа с Эллен перекинулись несколькими зелёными фразами. Леандра вроде бы пришла в себя, но сыпь покрывала уже и её переносицу.

– Зачем ты всё это затеяла? – сердито спросил Никодимус.

– Ради твоей дочери, разумеется, – ответила Праматерь-Паучиха.

– Но почему ты хочешь её удочерить? Не понимаю.

– Ах, мой друг, я вовсе не собираюсь никого удочерять. Однако невооружённым глазом видно, что она угодила в беду. Леандре требуется помощь. Надо извлечь её – а заодно и всех нас – из того, во что она влипла. Твоя дочь продемонстрировала, с какой неохотой она принимает помощь, вот я и устроила так, чтобы она почувствовала себя обязанной кому-то – тебе или мне, неважно – и согласилась на наше участие. Если бы я избавила Леандру от матери, она приняла бы помощь от меня. Однако теперь её спас ты, и она в долгу уже перед тобой.

Когда они дошли до помоста, Тримурил вспрыгнула на него и встала рядом с троном.

– А тебе не кажется, – ворчливо пробормотал Никодимус, возвращаясь на своё место, – что сначала можно было поговорить с Леандрой? Ну, или со мной?

– Можно было и поговорить, – небрежно ответила паучиха, – но это противоречит природе богинь-плутовок.

Опускаясь на колени, Никодимус заметил тревогу на лицах Дории, сэра Клода и Рори. Он помахал им рукой, надеясь, что жест вышел успокаивающим.

– А кроме того, – продолжал паучий голосок, – по-моему, сегодня мы с тобой оба кое-что узнали.

– Что именно?

– Её силу, конечно же, – шепнула Праматерь-Паучиха. – Кто бы мог подумать, что она в состоянии сломать любой текст, который я в неё брошу? Это вызывает некоторое беспокойство.

Никодимус оглянулся на Леандру. Та упрямо смотрела только вперёд. Святой Регент поднял руки:

– Как постановила божественная Тримурил, хранительница Иксоса вернётся в Шандралу, когда посчитает нужным. Объявляю совещание с хранителями оконченным и повелеваю немедленно приступить к созыву военного совета. Все присутствующие должны ожидать наших приказов в парадном вестибюле, – старик сделал жест, и несколько невидимых священников забили в гулкие барабаны.

Тронный зал наполнился голосами и суетой. Никодимус поднялся на ноги, не сводя глаз с дочери. Леандра мельком взглянула на отца. Маленькая девочка окончательно исчезла, теперь перед ним стояла взрослая, опасная женщина. Впервые в жизни он, презирая себя, почувствовал облегчение от того, что способность дочери к чароломству крепко связана с её болезнью. Если бы этой связи не было, она бы могла разрушить любое заклинание, неважно, божественное или человеческое.

Глава 24

 Сделать закладку на этом месте книги

Франческа всматривалась в толпу, выискивая Леандру. В парадном вестибюле толклись сановники всех чинов и рангов. Неразборчивый галдёж был для Франчески окрашен в цвет грязи. Одни собирались группами, обсуждая услышанное, кто-то подзывал слуг, чтобы те доставили сообщения в Шандралу. Никодимус остался со Святым Регентом для беседы наедине, это было даже к лучшему. Она тоже хотела поговорить кое с кем в его отсутствие.

– Спросить у близнецов, как они справляются с Лоло? – задала вопрос Эллен.

– Не надо. Действуй так, как договаривались. А кроме того, – Франческа скептически оглядела свою ученицу, – предположим, что близнецы не справляются. Ты действительно хотела бы им помочь?

– Только если мне будет позволено так горько сожалеть об этом, что вы сами раскаетесь, отправив меня на этот подвиг.

– Да уж, помощница из тебя, Эллен.

– Я не виновата в том, что этот Лоло такой странный ребёнок. У меня от него мурашки по коже.

– Спорю на что угодно, ты и сама была странным ребёнком.

– Хотите сказать, что взрослый из меня получился вполне нормальный?

– Ложь сделает тебя счастливее?

– Возможно. Кстати, что за друид служит вашему мужу?

– Ты о Рори из Калада? Он у Нико уже почти год. Ветеран войны Белолесья, – она внимательно взглянула на Эллен. – А в чём дело?

– Да так, ни в чём. Когда мы были в тронном зале, он сделал несколько любопытных замечаний. Хотелось бы присмотреться к нему, раз уж нам предстоит работать вместе.

Франческа на миг нахмурилась, потом увидела четырёхрукого бога, вернее, богиню, – покинув тронный зал, божество успело сменить пол. Рядом с дочерью стоял также морской бог, вероятный отец Лоло. Франческа жестом заставила Эллен замолчать.

– Пришло время сделать наше предложение, – шепнула она и нырнула в толпу, тут же наткнувшись на мужчину, неожиданно заступившего ей дорогу.

Вельможа обернулся, сердитые слова уже готовы были слететь с его губ, но узнав Франческу, он рассыпался в извинениях.

Когда Франческа предстала перед дочерью, богиня рукопашной борьбы и морской бог с тревогой посмотрели на неё. Леандра тяжело опиралась на руку богини. Напряжённые складки, залегшие у глаз и рта, выдавали скрытую боль. Щёки, нос и веки покрывала сыпь. У Франчески сжалось сердце. Бедная, бедная её девочка…

Время, казалось, замедлилось. Всё вокруг словно застыло.

– Леандра, – только и выговорила Франческа, отрепетированная речь напрочь вылетела у неё из головы.

– Франческа, – в тон ей ответила дочь.

Внутри кольнуло. Дочь не назвала её мамой, но в следующий миг природная честность взяла своё: она ведь тоже обратилась к ней по имени, разве нет? Франческа откашлялась.

– Тебе необходимо срочно начать принимать гормон стресса.

Всё детство Леандры Франческа отчаянно пыталась её вылечить. Ей удалось определить, что симптомы болезни очень похожи на симптомы ревматологических заболеваний людей.

Одним из немногих медицинских открытий, доставшихся им от цивилизации Древнего континента, было знание того, что подобные недуги вызываются нападением одних тканей тела на другие. Франческа заметила, что женщины с лёгкими формами ревматологических болезней испытывают некоторое облегчение на последних неделях беременности. Кроме того, другие пациенты, страдающие от ревматологических болей, получив травму, на краткое время вообще избавлялись от симптомов.

Продолжительные исследования в Порте Милосердия показали, что ревматологические симптомы снимаются гормоном стресса, вырабатываемым надпочечниками. Надавив на Совет Звездопада и руководство Порта Милосердия, Франческа выбила финансирование для гидромантов, которые и занялись синтезом гормона, используя водяные заклинания.

Результат оказался быстрым и обнадёживающим. С помощью высоких доз гормона удалось остановить приступ болезни Леандры. Однако имелись и побочные эффекты: рост риска инфекций, мышечное истощение, увеличение веса. Гормон стресса оказался жизненно-необходимым лекарством и ядом в одном флаконе. Неудивительно, что споры о том, когда и сколько его принимать, привели к жесточайшим ссорам между матерью и дочерью.

Поэтому едва упомянув о лекарстве, Франческа тут же об этом пожалела. Для неё гормон был символом того, что она совершила ради спасения дочери, для Леандры – символом испорченного детства.

– Благодарю за заботу, Франческа, я сама знаю, как мне справиться с болезнью.

– Да, конечно, – ответила та, прикусив язык, чтобы не напомнить дочери о необходимости постепенного снижения дозы, дабы предотвратить абстинентный синдром. – Разумеется, извини меня.

Выражение лица Леандры не изменилось. Эллен уже стояла рядом с морским божеством. Она шевельнула запястьем, и между ними протянулась дуга золотой строчки. Морской бог, прищурившись, уставился на Эллен. Леандра ничего этого не заметила, но Франческа на всякий случай закашлялась и громко спросила:

– Могу ли я чем-то тебе помочь с расследованием в Шандралу?

– Нет, ничем. Спасибо.

– Уверена?

– Вполне.

Эллен и морской бог уже перешёптывались. Франческа не спускала глаз с лица дочери.

– А всё-таки я загляну к тебе попозже, вдруг что-нибудь понадобится.

– В этом нет необходимости.

– Может быть, ты передумаешь…

Франческа запнулась, чувствуя, как растёт её отчаяние. Она сотни раз воображала, как они вновь встретятся, и вот теперь сама всё испортила.

– Леа, прости меня.

Лицо дочери осталось каменным.

– Леа, всё, что тогда случилось… все эти годы в Порте Милосердия… мне очень жаль.

– Не стоит возвращаться к этому вопросу.

– Я просто хотела… попросить у тебя прощения.

Чуть помедлив, Леандра кивнула.

– Святой Регент предоставил мне покои в Плавучем Дворце, чтобы я могла отдохнуть перед возвращением в город, – она вновь сделала паузу. – Наверное, мы сможем побеседовать завтра.

Франческой овладело чувство безнадёжности. Она же извинилась, разве нет? Неимоверным усилием воли сохранив на лице спокойствие, она сказала:

– Надеюсь.

Сделав знак сопровождающей её богине, Леандра направилась в конец вестибюля. Толпа перед ней расступалась.

– Ну? – спросила Франческа у Эллен.

Та отправила ей тусклое зелёное предложение. Франческа подхватила его и прочитала:«Это бог-акула по имени Холокаи с крупного острова Внутреннего архипелага. В его обязанности входит уничтожать – именно это, полагаю, он имел в виду, говоря «пожирать», – божества, угрожающие острову, а также подарить островитянам сына, который приведёт их к славе» .

Пожевав губами, Франческа отправила ответ: «Леа, конечно, могла отредактировать его атрибуты в своих целях хранительницы. Но как Тримурил позволяет существовать божеству, способному сотворить такое с женщиной? Необходимо воздействовать на его культ так, чтобы исправить данный атрибут. А Леа знает о том, что ему нужен сын?»  – «Он утверждает, что да. Но, судя по всему, ни он, ни Леандра не подозревали о существовании Лоло. Похоже, он долгое время пытался зачать ребёнка с… Леа» .

Франческа поёжилась, вспомнив зубы в матке. О чём только думает дочь? «Что насчёт встречи на балконе?» – «Согласился, но требует, чтобы мы немедленно отдали ему Лоло» .

Франческа фыркнула и уже собиралась ответить, когда к ним подошёл Рори Каладский.

– Госпожа хранительница, – с поклоном начал рыжеволосый друид, – лорд хранитель только что покинул тронный зал и просит вас присоединиться к нему.

– Хорошо, проводи нас, друид.

Они нашли Никодимуса на ступенях перед тронным залом. С ним были гидромантка Дория Кокалас и лорнский кузнец, которого Франческа ещё не видела. Она внимательно оглядела мужа. Их предыдущая встреча прошла слишком быстро и впопыхах. Никодимус стоял прямо, тщательно контролируя выражение лица, и всё же что-то изменилось.

Он всё ещё был красив. Гладкая тёмно-оливковая кожа, ярко-зелёные глаза, травяного цвета жилет облегал мускулистое тело. Но в длинных чёрных волосах прибавилось серебристых прядей, а на безбородое лицо легла печать накопившейся усталости. Было что-то ещё, может быть, именно в глазах, что говорило об изнеможении. Франческа почувствовала страх за своего смертного мужа. Сколько лет им ещё осталось?

Никодимус увидел жену, и его взгляд смягчился. Он спустился по ступеням, взял её за руку и чмокнул в щёку. Держась за руки, как это было во времена дворцовых приёмов в южных королевствах, они прошли по вестибюлю. Через несколько шагов Франческа подумала, что им лучше бы придерживаться иксонских обычаев, то есть просто поклониться друг другу и пойти бок о бок.

– Ты говорила с Леа?

– Говорила. Но всё могло бы… пройти лучше. У неё сильный приступ, а я попыталась завести беседу о лекарствах, так что…

– Всё могло бы пройти лучше, да? – закончил за неё Никодимус.

– Можно и так сказать.

– Ты только всё испортила? – вздохнул он.

– Ничего я не портила, – пробормотала Франческа сквозь зубы. – Ты же знаешь, в нашем разладе виновата не только я. Наша дочь не отличается благоразумием.

– Ну, да, конечно, – устало сказал Никодимус.

– До её рассудка непросто достучаться.

– Извини, любимая, я неудачно выразился. Мне следовало спросить, изменились ли ваши отношения к худшему или к лучшему.

Франческа сжала кулаки, потом разжала их.

– Она сказала, что мы можем ещё встретиться. Когда она устроится, будет видно, позволит ли она мне поговорить с ней о гормонах стресса и…

– Что если мне к ней сходить?

– Хочешь заняться её лечением?

– Последние десять лет она и сама неплохо справляется со своим лечением. Если ты считаешь, что ей нужен целитель, я могу попросить Дорию.

Она оглянулась на старую гидромантку, та поклонилась. Франческой вновь овладело раздражение, хотя идея Никодимуса была здравой: Дория – прекрасная целительница и гидромантка, её водяные заклинания могли выжать максимум возможного из гормона стресса. И всё же, всё же…

– Как мы с Леа сможем помириться, если ты не подпускаешь нас друг к другу?

– Ничего подобного, – сказал Никодимус, когда они остановились у лестницы. – Просто подумал, что во время приступа ей сложновато будет спокойно с тобой разговаривать, учитывая… вашу историю.

– Без этой «истории», как ты выразился, Леа давно была бы мертва.

– Не сомневаюсь.

– Сомневаться не сомневаешься, но сам-то ты в этом участия не принимал. Если бы я отнеслась к её болезни так же беспечно, как ты, она бы уже умерла.

– Я не целитель. И не мог сделать того, что под силу тебе. Мне повезло, что у меня есть ты. А я только пытался поддерживать и дочь, и жену.

«Имеешь в виду, что хотел нам нравиться» , – подумала Франческа. – «Хотел быть этаким добреньким папочкой, переложив всю тяжесть лечения дочери на мои плечи. А когда в Порт Милосердия пришла беда, я оказалась одна, мне самой пришлось принять трудное решение, и теперь наша дочь ненавидит меня, но не тебя» .

Франческе удалось смолчать, скорее всего потому, что большую часть претензий она уже не раз высказывала мужу. Кроме того, она понимала, что Никодимус говорит правду: он делал всё, что мог, ради жены и дочери.

– Позволь мне к ней пойти, – сказал Никодимус. – Пожалуйста. А потом и ты с ней поговоришь.

В смятении Франческа посмотрела на его измождённое лицо. Вновь охватило предчувствие горя, которое принесёт ей его смерть. Именно в этом крылось её непреходящее, горькое отчаяние, к которому теперь прибавилось сожаление о потере. Всего час назад он глядел на неё и видел прекрасное и опасное существо, в которое когда-то влюбился. Его лицо озаряло желание. Теперь же в нём было только изнеможение, и смотрел он на злую, безрассудную мать. Франческа хотела рассказать ему о Лоло, но передумала. Была уверена, что он либо начнёт возражать против её плана, либо настаивать, чтобы к нему присоединиться.

– Хорошо, сходи поговори с ней, – Франческа с трудом выдохнула. – Только мне кажется, что лучше бы тебе дать ей отдохнуть.

– Звучит разумно.

– Сейчас мне нужно встретиться с двумя моими друидами и рассказать им о произошедшем. Увидимся в твоих покоях.

– Спасибо, любимая, – он улыбнулся, сжал её пальцы, и Франческа почувствовала, что напряжение в груди спадает. – Да, ещё кое-что, – нерешительно добавил Никодимус, оглядываясь. – Леа во что-то серьёзно влипла. Потому-то Тримурил и затеяла свою игру. Хотела, чтобы Леа оказалась в долгу перед кем-то из нас и приняла помощь.

– Умно. Леа – гордячка и иначе на помощь не согласится.

– Может быть, и так, но я кое-что утаил от Тримурил. У Речной Воровки было лицо Леандры.

– Что?!

– Лицо Леандры. У неодемона было лицо нашей дочери.

– Но почему?

– Не знаю, и мы должны это узнать. Ещё одна причина, по которой я бы хотел первым поговорить с Леандрой.

– Ладно, поговори, – Франческа посмотрела в зелёные глаза мужа. – Я пока займусь своими делами.

Она выпустила его руку и начала подниматься по ступенькам. В этот момент подоспели Эллен и Рори.

– Госпожа хранительница, – небрежно сказала Эллен, – мы тут с друидом обсуждаем методы, которые использует отряд лорда хранителя для вербовки неодемонов. Это может оказаться полезным и для нас. Не позволите закончить разговор, прежде чем присоединиться к вам?

Сначала Франческа решила, что это уловка, а на самом деле ученица просто не хочет общаться с Лоло. Однако затем заметила необычную теплоту в голосе Эллен, к тому же та стояла к друиду почти вплотную.

Франческа поглядела на мужчину, тот почтительно склонил голову. Рыжие волосы и веснушки делали его похожим на мальчишку. Внезапно она всё поняла и немного удивилась. Впрочем, что ж тут плохого?

– Да-да, прекрасная идея, магистра. Вы с друидом могли бы даже составить сравнительный обзор наших и их методов, а потом довести результаты до остальных.

– Будет исполнено, госпожа хранительница, – Эллен заговорщицки улыбнулась.

Франческа хотела, было, что-то добавить, но тут увидела за спинами Эллен и Рори Никодимуса. Тот смотрел на неё как-то странно, в плотно сжатых губах читался… ужас? Муж указал глазами на Рори, затем на Эллен, потом вновь перевёл взгляд на неё саму и почти незаметно покачал головой.

Франческа едва подавила желание нахмуриться. Что, ради Всевышнего, он хочет ей этим сказать? Позади Никодимуса стоял лорнский кузнец и с изумлением таращился на Рори с Эллен. Может, у друида есть другая женщина? Нет, вряд ли. Никодимус наверняка об этом упомянул бы.

Эллен и Рори выглядели весьма довольными друг другом. Какая беда может произойти от лёгкого флирта?

– Да, магистра, – повторила Франческа. – Хорошенько всё обсудите и возвращайтесь ко мне.

Эллен кивнула, а Никодимус яростно замотал головой. Лорнец же выглядел так, словно готов расхохотаться. Что на них обоих нашло?

– Увидимся, дорогой, – сказала Франческа Никодимусу и двинулась наверх, гадая, почему муж против того, чтобы его Рори немного пофлиртовал с умной и симпатичной женщиной.

Глава 25

 Сделать закладку на этом месте книги

Франческа стояла на балконе, наблюдая, как бог-акула нарезает круги. Холокаи, напомнила она себе, его имя – Холокаи. Бог в человеческом обличии делал вид, что осматривает комнаты Леандры в поисках возможной угрозы. Холокаи кружил, приближаясь с каждым кругом.

Франческа постаралась не обращать на него внимания, избавиться от беспокойства за дочь и просто смотреть в синее тропическое небо. С балкона второго этажа видны были туннель в Шандралу и угловато-глыбистое здание монастыря. Тёмная лестница, ведущая к кратеру, перерезала петлю серпантина, карабкавшегося по склону вулкана.

Послышалось шлёпанье босых ног по деревянным половицам. Франческа обернулась. Холокаи наконец-то решил подняться на балкон и остановился в пяти футах от неё, глядя своими тёмными глазами. Он уже собрался заговорить, но Франческа прижала палец к губам, достала из поясного кошеля лист бумаги и сняла с него заклинание суброзы. Одно движение кисти – и заклинание накрыло их куполом серебряных лепестков магнуса, глушащим все звуки.

– Теперь можешь говорить, – позволила она богу. – Даже Тримурил не сможет нас подслушать.

– Где мой сын? – спросил бог-акула, сверля её взглядом.

– Это ты так ко мне обращаешься? – любезно улыбнулась она.

– А ты видишь здесь кого-то ещё? – Тёмные глаза расширились от ярости.

Франческа оглядела его с головы до ног.

– Где мой сын?

– Уходи, – безучастно уронила она, отворачиваясь. – Я не желаю иметь дело с мелкими божками, не знающими своего места.

Его лицо исказила гримаса гнева.

– Разве ты не…

Франческа шагнула к нему, и он умолк.

– Слушай меня внимательно, макрель-переросток. Может, в океане ты не встречал никого, кто мог бы тебя напугать, а охота на неодемонов в компании с моей дочерью представляется тебе лёгкой прогулкой, но теперь ты имеешь дело с силой, способной в миг разделать тебя на филе. Ты и сам это почуял, когда прошлой ночью проплыл под килем моего корабля. Там, в море, ты ясно понял, в какой опасности находишься. Потому-то уплыл тогда и сбежишь сейчас.

Холокаи ошеломлённо заморгал. Вдали от своей стихии богу-акуле с драконом не совладать, это было правдой. Однако Франческа несколько блефовала. На корабле она почувствовала, что Холокаи был одной из немногих душ, способных её убить. Ему, разумеется, знать об этом не следовало.

Бог-акула моргнул и выпятил губу.

– Ты же сама захотела встретиться. И если мой…

– Я пригласила тебя сюда для того, – перебила его Франческа, стараясь ни на миг не выпустить из рук инициативу, – чтобы обсудить будущее твоего сына. Но в тот момент я не знала, что у тебя мозги умственно-отсталой золотой рыбки. Так что убирайся, пока я не снабдила тебя парочкой новых жаберных щелей, и забудь, что у тебя есть сын. Потому что ты – проклятый Богом Богов глупец и не в состоянии его вырастить, – она приблизилась к нему ещё на шаг.

Бог-акула машинально попятился, потом упрямо вздёрнул подбородок.

– Не слишком ли лицемерно с твоей стороны читать мне лекции о воспитании детей, а, Франческа? Давай-ка спросим у Леа, что она думает о…

– Прекрасная идея! – захохотала она. – Давай-давай, расскажи всё Леандре. Интересно, как она отреагирует на то, что ты отправился беседовать со мной, не поставив её в известность?

На лице бога промелькнула новая гримаса ярости.

– Может, мне самой сообщить ей о том, что ты смылся, чтобы поговорить со мной?

Глаза Холокаи сделались совсем чёрными. Но Франческа хорошо знала, когда сдавать назад. Пока же она продолжала, оскалившись, наступать.

– Давай, гуппи, ес


убрать рекламу


ли хочешь решить вопрос таким образом, действуй, не стесняйся.

Опять моргнув, бог-акула, сам того не замечая, продолжал пятиться. Его глаза вернулись в нормальное состояния. Франческа удовлетворённо кивнула.

– Так-то лучше. Попробуем заново?

Смерив её долгим взглядом, Холокаи сказал:

– Только ради моего сына.

Она холодно смотрела на него. Наконец, явно превозмогая себя, он выдавил:

– Госпожа хранительница, я явился по вашему… приглашению.

– Да, благодарю за то, что пришёл, достопочтенный морской бог. Я бы хотела побеседовать о твоём сыне.

– Я не подозревал, что стал отцом. Это правда мой сын?

Вместо ответа Франческа просто указала на озеро. Бог-акула взглянул туда и увидел небольшой плавучий павильон, где сидела Кенна, подобрав белую мантию и болтая голыми ногами в воде. Друидка смотрела в сторону балкона. Неподалёку по-собачьи плавал её брат вместе с Лоло. Юный бог со смехом плеснул в Тэма водой, тот притворился испуганным. Лоло расхохотался и принялся плескать в друида обеими руками.

– Это мой? Ты уверена? – Холокаи переступил с ноги на ногу, но выражение его лица не изменилось.

Франческа распознала невысказанный вопрос.

– Сейчас он веселится в озёрной воде, но едва я погрузила его в морскую, он мигом отрастил плавники и зубы. Не желаешь взглянуть? – она подняла руку.

Кенна внизу махнула рукой в ответ и дотронулась до деревянной доски. В том месте, где её палец коснулся дерева, вспыхнуло синее сияние. Небольшая часть павильона откололась и поплыла прочь. Импровизированный плотик раскидал вокруг себя стебли кувшинок, а затем вырастил бутон, раскрывшийся в прекрасный цветок лотоса.

Лоло с вытаращенными глазами уставился на друидское чудо и, размахивая пухлыми ручонками, поплыл к нему. Неуклюже попытался взобраться на плотик. Тэму пришлось подсадить малыша. Когда Лоло вскарабкался на стебель лотоса, солнце осветило его спину, ясно обозначив шрамы от укуса. Они остались от акульих зубов, проросших в матке несчастной женщины. Холокаи резко вдохнул.

– Его мать служила в Доме Подушек, – пояснила Франческа.

– Но это было всего несколько дней назад!

– Такое случается с полубогами. Одни рождаются старыми и молодеют, другие появляются младенцами с разумом взрослого. Что касается Лоло…

– Лоло? Ты прозвала моего сына чокнутым?

– Это имя дали ему дети в сиротском приюте, куда он угодил после того, как ты его бросил.

– Я его не бросал. Я даже не знал о его существовании! Не знал… – глаза бога сузились, лицо стало задумчивым. – Вот почему в последние дни перед встречей Леандры с контрабандистом моя сила возросла. Я-то думал, что мою паству внезапно одолела набожность, а на самом деле… На самом деле я исполнил то, о чём меня молил мой народ: дал им сына.

Франческа не понимала, о чём он говорит, но это было неважно.

– Внутриутробное развитие Лоло проходило необычайно быстро, – строгим тоном заметила она, чтобы вернуть внимание Холокаи. – Природа ребёнка дополнила матку его матери акульими зубами, которые и порезали ему спину. Сама она истекла кровью после того, как родила. В глубине души он об этом догадывается и испуган до смерти.

– Это же не его вина, – рот Холокаи перекосился от боли.

– Не его, твоя.

Бог-акула угрюмо взглянул на неё, но промолчал.

– Каждый день Лоло вырастает на два года. Ты уже пропустил шесть первых лет его жизни. Важнейших лет. Слава Богу Богов, что кто-то из Плавучего Города позаботился о малыше и поместил в сиротский приют.

– Наверное, один из священников, которому заплатила моя паства, чтобы высматривал моих возможных детей, – проворчал Холокаи. – Похоже, он не рассчитывал, что события будут развиваться с подобной скоростью. Однако ему придётся держать передо мной ответ за то, что не поторопился отправить мне сообщение.

– Ты делал это и с другими женщинами?

Бог-акула перевёл взгляд на Лоло и промолчал.

– Омерзительно, – прошипела Франческа. – Ты собирался сотворить подобное и с моей дочерью.

Холокаи помотал головой.

– Она сказала, что ей не грозит стать матерью.

– Но ты же знал, что другим-то грозит?

– Прежде такого не случалось, – он раздул ноздри. – Либо не происходило зачатия, либо беременность замирала сама по себе.

– И ты скрывал от Леа женщин, чьи тела оказывались нашпигованы акульими зубами?

– Таковы уж мои атрибуты. Ничем не могу помочь.

– Да, с этим не поспоришь. Но почему Тримурил не остановила твоих верующих, молящихся о столь отвратительных вещах?

Он промолчал.

– То есть, судя по твоему описанию, твоя паства молилась о сыне-полубоге больше, чем о чём-либо ещё?

Холокаи вновь только зыркнул на неё.

– Нет, на сей раз молчанкой не отделаешься. Прежде чем мы продолжим беседу о будущем Лоло, ответь, он для тебя важнее Леандры?

– Она знает, что у меня нет выбора.

– Но она ещё не знает, что у тебя есть сын. И мы будем держать её в неведении до тех пор, пока я не буду полностью убеждена, что тебе действительно можно доверить Лоло.

– У тебя нет на него прав.

– Этот ребёнок знает меня целый год своей жизни. Мы с моими товарищами стали ему семьёй в большей степени, чем кто бы то ни было. Всевышний Создатель, через пять дней он станет молодым богом-акулой. У тебя есть хоть малейшее понятие о том, сколько у него возникнет проблем?

– Всё равно у тебя нет никаких прав!

– У меня есть право защищать свою дочь.

– Она и сама с успехом может себя защитить, – Холокаи прищурился.

– В таком случае, ты отправишь сына на свой остров как можно скорее.

Бог-акула передёрнул плечами и засопел, словно обдумывая что-то.

– Будет проще для всех, включая тебя и твоего сына, если ты осознаешь, что уже в моей власти. Ты – бог-воин и знаешь, когда битва проиграна. Ты у меня в руках.

Молчание.

– Соглашайся, или я отошлю тебя к дочери, а Лоло заберу себе.

– Да, я у тебя в руках.

– Прекрасно. Ещё мне надо знать, что Леандра скрывала сегодня в тронном зале.

– А что она скрывала?

– Не старайся казаться тупее, чем есть, так как я уже считаю, что захоти ты пускать слюни, тебе потребуются инструкции. Леа должна сегодня вернуться в город. Она спровоцировала приступ болезни, лишь бы Тримурил не узнала её тайну. И вряд ли это из-за нападений на мелких богов.

– Нет, не из-за них.

– Тогда в чём дело?

– Прежде чем я скажу, мне необходимо понять, во что я ввязываюсь. Необходима информация.

– Какая?

– Что случилось четырнадцать лет назад в Порте Милосердия? Почему Леа так тебя ненавидит?

– Справедливо. Ты должен знать, чтобы ненароком не ухудшить наши с Леа отношения. Но сначала ответь, почему ей нужно вернуться в Шандралу именно сегодня? Она знает, кто стоит за нападениями на мелких богов? Империя? Культ Неразделённой Общины? Какая-то банда преступников?

Холокаи помолчал, потом оглянулся на Лоло. Маленький полубог стоял на плотике, отбиваясь от Тэма, который пытался его пощекотать. Наконец, бог-акула произнёс:

– Она знает, что это не секта Неразделённой Общины.

– Откуда?

– Оттуда, что культ Неразделённой Общины, – со вздохом ответил Холокаи, – поклоняется самой Леандре.

Глава 26

 Сделать закладку на этом месте книги

Леандра с тревогой заглянула в ночной горшок. Желудок свело: моча была тёмной, пенистой. Значит, приступ будет нешуточным.

Суставы болели, на щеках горела сыпь, усталость навалилась влажным одеялом, а от каждого глубокого вздоха грудь резала боль. Последний симптом пугал больше всего. Она пережила подобное, когда ей было одиннадцать. Мать несколько часов прослушивала её грудь и простукивала спину, пока не решила, что вокруг сердца скопилось опасное количество жидкости. Тогда Франческа написала шестидюймовое заклинание-иглу, вонзила его пониже грудины и подтолкнула к сердцу. После того как мать откачала жидкость, с груди Леандры будто сняли тяжёлый камень, и она смогла глубоко, с жадностью вдохнуть.

Леандра до сих пор помнила напряжённое лицо матери, втыкающей иглу ей в грудь. Это холодно-сосредоточенное лицо ассоциировалось у неё с детским чувством несправедливости: почему болезнь поразила именно её? Теперь же она задалась другим вопросом: а каково пришлось матери? Насколько страшно Франческе было, наверное, втыкать ту иглу.

И всё-таки… в материнской любви всегда было что-то неумолимое. Четырнадцать лет назад, в Порте Милосердия…

Леандра постаралась выбросить эти мысли из головы. Умывшись, вернулась обратно в гостиную своих покоев. Снаружи виден был Плавучий Город, освещённый предвечерним солнцем.

У окна, спиной к Леа, стояла Дрюн. Верхние руки богини рассеянно поправляли короткие чёрные волосы, а нижние опирались о подоконник.

– Ты в порядке? – спросила она, оборачиваясь.

– Нет, так буду, – ответила Леандра, осторожно присела на кушетку и сделала глубокий вдох, отметив, что боль в груди немного уменьшилась.

– Позвать целителей? – спросила Дрюн, садясь рядом.

– Большую дозу гормона стресса я уже приняла, а ничем другим никакой целитель мне не поможет, – ответила Леандра, подумав про себя: «Разве что ткнуть иглой мне в сердце».

Впрочем, если её состояние ухудшится… Что же, она всегда успеет позвать мать.

– Давай я сама схожу на встречу с контрабандистом?

– Ну, хоть ты не начинай, а?

Холокаи, прежде чем отправиться обыскивать комнаты на предмет нахождения какой-нибудь жуткой угрозы, предлагал Леандре то же самое.

– Леа, – мягко произнесла Дрюн, – положение дел плачевно. Твой отец прикончил Речную Воровку.

– Да уж, хитёр ублюдок, – обхватив голову руками, Леандра вытянулась на кушетке. – А мне наврал, что отправляется за тем, другим неодемоном.

– Может, настало время во всём ему признаться? Или даже матери?

– Тут-то нам и крышка будет.

– Разве у нас есть выбор? Имперские лазутчики, неизвестное божество, бродящее по заливу. Это не говоря уже о пустой казне. Вдруг твой отец сумеет свести ущерб к минимуму?

– Не-ет, – замотала головой Леандра. – Он слишком занят поддержанием мира между Империей и Лигой. Всё, над чем мы трудились, пойдёт прахом. Ты же богиня победы, как ты можешь хотеть собственного поражения?

Дрюн помолчала.

– Одно дело проиграть раунд, и другое – весь бой.

– И ещё. Судя по тому, что я знаю о своём будущем, мне, скорее, предстоит убить отца, нежели искать его помощи.

– Почему?

– По-моему, он знает о наших делишках куда больше, чем показывает. Может статься, мне придётся выбирать между ним и осуществлением нашей цели.

– Ну, по крайней мере, у тебя с матерью начало налаживаться.

– Не стоит недооценивать способность моей дорогой матушки довести меня до белого каления. Кстати-кстати… Иногда высокие дозы гормона стресса сводят людей с ума. В буквальном смысле. Пациенты становятся чокнутыми. Если я свихнусь, надеюсь, тебе удастся привести меня в чувство.

– Попытаюсь, конечно, только учти, совершенно нормальной ты никогда не была, – Дрюн похлопала Леандру по руке.

Участливый, дружеский жест. У Леандры заныло сердце, что не имело ничего общего с болезнью. Она сжала пальцы богини.

– Ты стала моей доброй подругой.

Дрюн только покрепче стиснула её ладонь. Леандра закрыла глаза. Если бы удалось заснуть, может быть, мир перестал бы так на неё давить? Ласковое прикосновение Дрюн, едва слышное песнопение с озера, эти ощущения захлестнули Леандру. Ей вдруг стало неприятно жарко. Далёкая флейта снова и снова выводила одни и те же четыре ноты. Интересно, почему Холокаи до сих пор не вернулся? Или всё это уже сон?..

Послышался непонятный звук, и рука Дрюн исчезла. Открылась дверь.

– Леа, – тихо произнёс голос богини, ласковая рука потрепала по щеке.

Леандра со стоном проснулась, опять отчётливо ощутив боль в животе и суставах.

– Леа, пришёл твой отец, он хочет с тобой поговорить. Попросить его зайти попозже?

Вновь застонав, Леандра разлепила веки. Свет падал из окон уже под другим углом. Значит, она проспала долго.

– Нет-нет, – ответила Леандра и с помощью Дрюн села.

Глубоко вдохнула. Боль не исчезла, но всё-таки уменьшилась. Хороший знак.

– Проводи меня в уборную.

Оставшись одна, Леандра помочилась. Урина была такой же тёмной и пенистой, щиколотки немного распухли. Умывшись, она вернулась на кушетку и крикнула Дрюн, чтобы та пригласила отца. Богиня отворила дверь, пока Леандра пыталась пригладить волосы.

В гостиную вошёл отец, с ним – его давняя советница-гидромантка. Он двинулся, было, к дочери, словно намереваясь её обнять, но, натолкнувшись на холодное выражение лица, остановился в нескольких футах.

– Привет, Леа, – сказал Никодимус с улыбкой.

Смело с его стороны – сыпь на её лице, должно быть, выглядела жутко.

– Здравствуй, – кивнула она.

– Как себя чувствуешь?

– Ну, ты сам знаешь, – Леандра с фальшивой беззаботностью пожала плечами, мол, чувствую себя как огурчик.

– Извини, что скрыл насчёт Речной Воровки, – сказал Никодимус.

– Всегда к твоим услугам.

– Уверена, что сможешь вернуться сегодня в Шандралу?

Леандра сжала зубы. Отца всегда беспокоили конкретные, сиюминутные проблемы и собственная роль, которую он может сыграть в их разрешении. Отец мог сменить личину в мгновение ока. Вот он благодушный бюрократ, а в следующий миг перед тобой – кровожадный убийца. Сейчас он разыгрывал роль обеспокоенного папочки. Интересно, существует ли вообще некий истинный, исконный Никодимус? Вопрос этот злил Леандру особенно потому, что она сама была во многом похожа на отца.

Леандра уже собиралась сказать Никодимусу, что разберётся без него, и тут он добавил:

– Я привёл свою целительницу на случай, если ты захочешь поговорить с ней вместо матери.

Жар в душе Леандры немного остыл. Это было дальновидно с его стороны. Посмотрела на целительницу в синей мантии. Глаза старухи начинали уже мутнеть.

– Вы стажировались в Порте Милосердия?

– Да, госпожа хранительница.

– И знакомы с моей матерью?

– Нет, госпожа хранительница.

– Мне бы хотелось… задать вам вопрос наедине.

Повисло молчание.

– Я буду в коридоре, – сказал Никодимус.

Подождав, пока он не удалится, гидромантка представилась:

– Я – магистра Дория Кокалас, но вы, ежели хотите, можете звать меня просто Дорией.

– Вам известно состояние моего здоровья?

Дория утвердительно качнула головой.

– Однажды, когда я была маленькой, во время приступа болезни вокруг моего сердца скопилась жидкость. Боюсь, теперь случилось то же самое.

– Что заставляет вас так думать?

– Я чувствую боль в груди, когда пытаюсь сделать глубокий вдох.

– Разрешите вас осмотреть, – глаза гидромантки посуровели.

Леандра кивнула, и целительница принялась прослушивать её грудь. Простукала спину, помяла живот, а затем, пока Леандра старательно вдыхала и выдыхала, невероятно долго разглядывала шею.

После чего достала пузырёк и вылила его содержимое на правый бицепс Леандры. Жидкость сформировала широкую ленту, потом вдруг сжалась и начала медленно расслабляться, при этом от неё протянулись странные «ручейки» к ушам целительницы.

Когда Леандра оделась, Дория объявила:

– У вас действительно могла скопиться жидкость в лёгких или вокруг сердца, хотя я не слышала характерных шумов, сопровождающих подобные воспаления. Однако мне не нравится ваш пульс и прочие симптомы, – она указала на шею Леандры так, словно это всё объясняло. – В общем, если жидкость в груди и есть, её недостаточно, чтобы спровоцировать проблемы с сердцем.

С сердца действительно словно упал камень, Леандра поблагодарила целительницу.

– Я уже приняла повышенную дозу гормона стресса. Может быть, нужно сделать что-нибудь ещё?

– В данный момент? Нет, пожалуй. Однако желательно, чтобы рядом с вами находился целитель, если ситуация с сердцем обострится.

– Спасибо, Дория.

– Рада была помочь. Навестить вас попозже?

– Если сможете. А теперь не пригласите ли вы моего отца?

Гидромантка поклонилась и вышла. Дверь тут же вновь отъехала в сторону, появился Никодимус.

– Ну, как твои дела?

– Благодарю, лучше, чем ожидалось.

– Чем я ещё могу тебе помочь? – он присел рядом.

– Ты и так уже сделал достаточно, особенно если принять в расчёт дурацкую игру, в которую тебя втравила Тримурил.

– Леа, зачем ты спровоцировала приступ?

– Мне нужно срочно вернуться в Шандралу.

– Зачем?

– Я веду расследование, – начала она, чувствуя холод внутри. – Я должна выяснить, кто нападает на мелких богов. Что если это как-то связано с Империей или твоим неодемоном с Гребня? Нам надо узнать как можно скорее.

– Уверена, что в состоянии сейчас вести расследование?

– Вполне. Особенно после беседы с твоей целительницей.

– Хорошо, Леа, я тебе верю. Но… есть одна маленькая заковыка.

– Какая? – Её сердце ухнуло куда-то вниз.

– Когда я схватился с Речной Воровкой…

– Пап, – перебила она, боясь того, что может услышать, а ещё больше того, что может совершить. – Принеси мне чашку воды, а?

Она кивнула на кувшин, стоявший на столике у дальней стены. Никодимус запнулся, потом встал и направился к кувшину. Создатель, взмолилась Леандра, не дай ему произнести сам знаешь что, не позволяй ему это узнать, кто угодно, только не он.

– Вот, – он подал ей чашку.

Леандра протянула руку с нарочитой гримасой боли. Отец посмотрел на неё долгим взглядом и сказал:

– У Речной Воровки было твоё лицо.

Сердце забилось как сумасшедшее. Придётся его убить. Иного выхода нет, хотя…

– Да? – каким-то чудом ей удалось сохранить спокойный тон. – Нет, правда?

– По-моему, ты не особенно удивлена, – зелёные глаза Никодимуса шарили по её лицу.

– Лет пять назад я уже столкнулась с чем-то подобным, – соврала она. – В деревеньке на Матрунде. Я там прикончила злобного неодемона-аллигатора, наводившего ужас на рыбаков. Тамошняя богиня приняла мою внешность, чтобы обмануть жителей и заставить их думать, будто это она разделалась с неодемоном. По-моему, она поступила так неумышленно. Рыбаки принялись усердно ей молиться, культ рос. Пока о её уловке не прослышали наши агенты. Мы немного надавили на неё, и она поняла, что моё лицо ей разонравилось.

– Полагаешь, Речная Воровка выдавала себя за тебя? – отец смотрел ей прямо в глаза.

– Ну, ничего иного мне в голову не приходит. А тебе?

– И мне нет… Но Леа, почему она удивилась, когда я сказал, что у неё твоё лицо?

– Наверняка она не сознавала, что похожа на меня. Лукавые неодемоны меняют внешность как перчатки. Паства, видя эти изменения, тут же сочиняет новые мифы. А ты же знаешь, как истово наши боги верят в собственную мифологию. Поносив какое-то время моё лицо, Речная Воровка вполне могла убедить себя, что всё обстоит ровно наоборот, и это у меня её внешность.

– Да, она так и заявила… – нахмурился Никодимус.

Леандра знала, что говорила, поскольку внимательно наблюдала за тем, как речная богиня постепенно и безотчётно становилась похожей на неё саму. Никодимус продолжал сидеть мрачнее тучи.

– Однако, Леа, разве тебя не беспокоит какая-то странная подковёрная возня?

– Ты о чём?

– Сам пока не понимаю. Ты случайно ни во что не вляпалась?

– Не больше, чем любой из нас.

– Может быть, тебе известно нечто, что окажется нам полезным?

– Увы, пап, – вновь соврала она, искренне надеясь, что ей не придётся убивать отца, и приглашающе положила руку на кушетку между ними.

Он посмотрел на её ладонь. Из-за какографии и владения праязыком мало кто из живых существ мог пережить его прикосновение, грозившее смертельным раковым проклятием. Первой была её мать, второй – она.

Леандра осторожно взяла отца за руку. Болезненная гримаса, которую она прежде не замечала, ушла с его лица.

Это был очень дурной поступок, она знала. Ей доводилось совершать гораздо худшее: она врала, мошенничала, воровала и убивала, не испытывая особенного раскаяния. Но сейчас ей сделалось стыдно за свою бессовестную уловку.

Никодимус улыбнулся. Улыбнулся просто, по-отцовски. Леандра видела морщинки у его глаз, серебро в волосах. Что бы там с ним ни случилось, сейчас он был мужчиной средних лет, глядящим на дочь, которую сильно недооценивал и даже не понимал. В душе Леандры разверзлась пропасть. Тем не менее она бодро сказала:

– Спасибо, что привёл целительницу. Я не хочу встречаться с матерью.

– Она тебя любит.

– Не хочу разговаривать на эту тему.

– Наверное, мне не понять, каково это, быть в твоей шкуре, но… Всю свою юность я провёл, считая себя безнадёжным калекой. И разучился принимать помощь.

– Это не одно и то же, – сквозь нежность в её голосе прорвалось раздражение. – Калека и больной – разные вещи.

– Согласен, солнышко, но между нами есть кое-что общее. Ты унаследовала мою какографию, которая и спровоцировала твою болезнь.

– В том-то и дело, папа. Твоя какография тебя не убивает, – сказала она с большим жаром, чем намеревалась. – Нет между нами ничего общего. Рано или поздно моя болезнь меня прикончит, и с этим ничего не поделаешь.

– Прости, я неудачно выразился. Просто боюсь, что ты не хочешь принимать мою помощь потому, что винишь меня. Если так, не могу тебя за это порицать. Но я всегда хотел самого лучшего для своей дочери.

– Пап, не виню я тебя ни в чём.

Он внимательно посмотрел ей в лицо и кивнул.

– Хорошо, коли так. Между прочим, Тримурил затеяла свою глупую игру только затем, чтобы ты оказалась в долгу перед одним из нас и приняла помощь.

– Да, это в её духе, – Леандра возвела очи горе.

– Так ты примешь мою помощь?

Она увидела неуверенность в его зелёных глазах.

– Конечно, пап, – солгала она. – Как только мне понадобится помощь, я первым делом обращусь к тебе.

Морщинки вокруг его глаз чуть разгладились. Леандру поразило то, с какой лёгкостью ей удалось надуть отца. С одной стороны, это радовало, с другой – пугало. И, если уж быть до конца откровенной, немного злило, что отец оказался таким простофилей. Будь на его месте Франческа, Леандра бы подобными баснями не отделалась.

– Проведать тебя попозже? – спросил Никодимус.

– Вообще-то, я отправляюсь в Шандралу и не вернусь вечером в Плавучий Город, – ответила Леандра, надеясь, что не вернётся сюда до тех пор, пока не разрешит проблему пророчества, заставляющего её убить близкого человека.

– Мы с Фран должны присутствовать на военном совете, думаю, надолго после заката он не затянется. Потом, вероятно, я вернусь в наше поместье. Мы можем увидеться с тобой там.

Леандра постаралась подавить дрожь. Слишком близко. Если ей понадобится его убить, он окажется слишком близко.

– Чем ещё планируешь заняться, кроме как справляться о моём здоровье?

– Мне нужно подготовить очередное метазаклинание, – глаза Никодимуса затуманились.

– На случай, если тётушка Вивиан применила одно из своих?

– Не хочется даже думать о таком обороте дела, но… лучше держать заклинание наготове, – его взгляд вновь сделался осмысленным, отец взял её ладони в свои. – Если на то будет воля небес, я по-быстрому закончу свои дела в Плавучем Городе, и мы с тобой увидимся дома, правда?

– Всё может быть, – неопределённо ответила она, про себя подумав: «Помоги мне Бог Богов, чтобы этого не произошло» .

– В общем, если не сегодня-завтра я тебе понадоблюсь, ты найдёшь меня в поместье.

– Отлично, пап, – Леандра чмокнула его в щёку, вновь ощутив ненависть к себе за эту примитивную манипуляцию.

Никодимус напоследок сжал её пальцы и поднялся.

– Смотри за собой и не зевай, ладно?

– Договорились.

Отец кивнул и ушёл.

Выждав немного, Леандра позвала Дрюн. Дверь открылась, и вошла четырёхрукая богиня.

– Как только Холокаи вернётся, мы идём к Таддеусу. Где его носит, эту тупую рыбу?

– Я пока соберусь, – Дрюн поклонилась. – Понятия не имею, куда делся Холокаи. Как прошёл разговор с отцом?

– На сей раз я его обдурила, но мою мать вряд ли удовлетворят подобные объяснения. Она от меня так легко не отступится. Вот почему… – она сделала паузу. – Вот почему нам надо отправляться к Таддеусу немедленно. Если его заклинание сможет лишить меня способности любить, тогда, я уверена… – внезапно она заморгала. – Тогда, я уверена, мне придётся убить отца.

Глава 27

 Сделать закладку на этом месте книги

– Культ Неразделённой Общины поклоняется Леандре? – недоумённо переспросила Франческа. – Моей дочери? Но почему?

Тэм и Лоло продолжали плескаться в озере.

– Всё началось после вашего столкновения в Порту Милосердия, – сказал Холокаи. – Вот только я не знаю, что именно случилось тогда между вами. Ты должна мне рассказать.

– То есть я должна посвятить тебя в наши семейные дела? – насупилась Франческа.

– Да мне, в общем, всё равно, – он пожал плечами и ухмыльнулся. – Это же ты спросила меня о том, как вышло, что культ поклоняется Леа. Но для этого мне нужно точно знать, что произошло в Порту Милосердия.

Франческа задумалась, на глазах мрачнея. В конце концов, Холокаи у неё в кулаке, пожалуй, не будет большой беды, если он узнает правду.

– Хорошо. Шестнадцать-семнадцать лет назад мы с Леа много спорили о том, как следует лечить её болезнь. Я уговорила дочь поступить в целительскую академию Порта Милосердия. Думаю, она согласилась только для того, чтобы доказать мою неправоту. Леа не волшебница, однако для отпрысков влиятельных людей там могут сделать исключение. Она с грехом пополам проучилась два года, жила при этом самостоятельно, и, полагаю, мы обе вздохнули с облегчением.

Франческа увидела, как Лоло пытается утянуть Тэма под воду. Друид поддался, притворившись, что тонет. Через несколько секунд они оба вынырнули, хохоча и отплёвываясь.

– Леандра встретила молодого человека. Его звали Тенили. Эдакий богатенький красавчик, купчик из Беш-Ло. У него имелись связи и в Поруе Милосердия, и в Верданте. Леа с Тенили стали любовниками, разумеется, она ничего не сказала ни мне, ни отцу. Затем Тенили объявил, что хочет жениться на ней и увезти в Вердант. Чего Леа не знала, так это того, что в действительности он был вердантским богом ветра. Из младших, зато очень древний. Чтобы скрыть от неё красное свечение богозаклинания, он наложил на себя хитроумные субтексты, – Франческа взглянула на Холокаи. – Он служил посланником вердантскому пантеону, жреческой касте и наиболее сильным орденам шаманов-чарословов. Однако метазаклинания Вивиан изменили общественный уклад Верданта. Боги хирели, тогда как чарословы получали всё больший и больший вес. Особенно это касается волшебников Верданта. Они стремились ослабить свой пантеон и его шаманов. Тенили оказался в политической изоляции, он со дня на день ожидал нападения и уничтожения. Упредив удар, бог и его верующие бежали в Порт Милосердия, где и поселились изгнанниками.

– Леа это знала? – посуровел Холокаи.

– Нет, – Франческа покачала головой. – Тенили управлял легальным торговым домом, но мои агенты уличили его в сношениях с императорским двором. В то время мы с Никодимусом как раз обменялись полномочиями хранителей Иксоса. Настал мой год присматривать за архипелагом, и я отплыла для расследования в Порт Милосердия. Выяснилось, что наши отношения с Леа стали ещё больше напряжёнными, но я не понимала, почему. Однако затем вышла на Тенили и узнала, что он подрядился доставить Леандру императрице, за что ему было обещано снятие опалы.

– Что же, – Холокаи поморщился, – это многое объясняет… в поведении Леа.

– Дальше – больше. Завязалось нешуточное противостояние между Тенили и мной. Двое моих агентов раскрыли его истинную личину, но он убил их прежде, чем они успели отправить мне донесения. Бог уже уговорил Леандру бежать с ним в империю, хотя ума не приложу, как она рассчитывала удрать от меня. В общем, в утро побега он забрал её в свой торговый дом. Понимаешь, ей ведь было всего шестнадцать. Уже тогда внутри неё сидел железный стержень, но девочке не хватало нынешней её мудрости и циничности.

Бог-акула согласно кивнул.

– Итак, я узнала о смерти своих агентов. Поняв, кто скрывается под личиной Тенили и что он намеревается сделать с моей дочерью, я со всех ног бросилась в торговый дом. Его охранник, шаман-оборотень, бывший в услужении Тенили, только что убил моего единственного выжившего агента и тем самым к большому своему сожалению, спровоцировал мою трансформацию в дракона, – Франческа тяжело вздохнула. – Никогда не пытайся отнять у драконицы её дитя. Я убила оборотня и принялась крушить торговый дом. Тенили, сообразив, что происходит, признался во всём Леандре и начал умолять её о прощении, обещая, что перейдёт на сторону Лиги и вступит в иксонский пантеон. Она была влюблённой дурочкой и поверила. Но дракон во мне желал одного: мести. Я погналась за Тенили. Он был богом воздуха, очень шустрым, попытался спрятаться за спиной Леандры. Та в отчаянии умоляла меня пощадить своего возлюбленного. Но я схватила его и… сожрала.

– А что ещё тебе оставалось с ним делать? – безрадостно усмехнулся Холокаи. – Кому и знать толк в пожирании врагов, как не богу-акуле, верно? – он посмотрел на Лоло. – Ты жалеешь о содеянном?

– Должна бы, но… Положа руку на сердце, я жалею только о том, что совершила это на глазах Леандры. Он собирался продать мою дочь И


убрать рекламу


мперии, разве можно было оставлять его в живых?

– Теперь ты смекнула, почему я пойду на всё ради моего мальчика?

– Может, ты и не такая уж скудоумная рыба. Иначе зачем, по-твоему, я затеяла эту встречу?

– У тебя всё равно нет на него прав.

– Мы оба хотим лучшего для наших детей. И можем помочь друг другу.

– Ты только что рассказала премиленькую историю о том, на какие мерзости горазда.

– Хочешь услышать мерзкую историю? Прекрасно. Только рыпнись, и я выращу Лоло сама, как моего личного заложника.

Его радужки потемнели, но Франческа не отвела взгляд, и в конце концов Холокаи потупился.

– Ты не оставляешь мне выбора.

– Не оставляю.

– Леа именно так тебя и описывала.

– Не сомневаюсь. Настала твоя очередь рассказывать истории. Так как моя дочь обзавелась собственным культом?

– Тут придётся начать с моего обращения, тогда-то я и узнал о культе. Я воплотился двадцать лет назад в деревне морского народа на острове Мокумако. Они молились мне, прося защитить от врагов, от демонов грядущей войны Разобщения, а также о том, чтобы я даровал им сына, который прославит их племя. Сначала «защита от врагов» подразумевала нападения на другие деревни Мокумако. Я был глупым и бесстрашным юным неодемоном. Пять лет уничтожал другие племена морского народа, топил их корабли. Вскоре мой культ стал главенствовать на острове.

– Тогда-то по твою душу и явилась Леа?

– Однажды ночью я обнаружил в своей священной лагуне молодую женщину. Плавать там было табу, и я набросился на неё. Это, разумеется, была Леа. Она вызвала у себя приступ болезни и чуть меня не убила. Только что я был акулой пятнадцати футов длиной и вдруг превратился в тощего пятнадцатилетнего мальчишку. Она оставила мне силы кое-как доплыть до берега. На следующую ночь она вновь посетила лагуну. Увидев её, мои жрецы испугались, что я ослабел и не способен больше поддерживать исполнение собственных запретов. Испугались настолько, что прекратили мне молиться. Я столкнулся с ней всего раз, но стал беспомощнее желтохвоста, у которого в жабрах застрял рыболовный крючок.

– Моя девочка, – гордо улыбнулась Франческа.

– Что верно, то верно. Я прожил достаточно долго, чтобы понимать: я – всего лишь пиратский божок, и настанет час, когда Тримурил расчленит меня или захватит мой ковчег в заложники, сделав рабом и включив в какую-нибудь божественную совокупность. Я догадывался, что Леа попытается меня завербовать, и не видел способов этому сопротивляться. Так что я выплыл к ней в своём человеческом обличии, приготовившись никогда больше не вкусить свободы, – глаза Холокаи затуманились. – Была безлунная ночь. Мы оба только входили в силу. Ей было девятнадцать, и она вела одно из первых своих самостоятельных расследований. Леандру ещё не назначили хранительницей, она боялась, что не получит титул, что вы с её отцом придержите власть для себя. Она сказала, что у меня есть три возможности. Первая: я начну сопротивляться, она меня уничтожит и вызовет на остров королевский флот. Вторая: я завербуюсь в пантеон и стану богом войны Тримурил. И, наконец, третья: я помогу Леандре стать независимой и сохраню свободу. Но если выберу третий путь, то после того, как она расскажет мне о своём плане, назад дороги не будет.

– И ты, разумеется, выбрал третий.

– А что было делать? Мы вышли на берег, и она объявила моим жрецам, что Создатель возложил на неё особенную миссию. Что наш мир прогнил, и сильный в нём пожирает слабого. Обругала их за то, что использовали силу молитв против своих же братьев-иксонцев. Но не они виноваты в испорченности мира, его сделали таким заклинания. А ещё добавила, что Лига ничуть не лучше Империи, всего-то и разницы, что имперцы практикуются в жестокости, применяя заклинания против богов.

– Не могла Леандра такого сказать.

– Да нет, так и сказала, – удивлённо возразил Холокаи. – И знаешь, она меня убедила.

– И какую же такую миссию возложил на неё Создатель? Она у вас что-то вроде пророка?

– Нет-нет. Это было всего лишь частью спектакля. Она контактирует с Создателем не больше нашего. Однако насчёт отсутствия разницы между Империей и Лигой говорила серьёзно. Я сам бессчётное множество раз видел, что имперцы творят с богами. Издеваются над ними, растаскивают по предложению, чтобы волшебники лучше поняли их устройство.

– И где же ты всё это мог видеть?

– Ну, тут такое дело. Леандра сказала жрецам, что хранители Лиги охотятся на неодемонов, и это правильно. Но точно так же, как они защищают людей от неодемонов, следует защищать богов империи от их чарословов.

– Леандра контрабандой вывозит богов из Империи?! – Франческа в ужасе прижала руку ко рту.

– Она сказала жрецам, что послана им Создателем в наказание за их дурные поступки, и ей следовало бы убить их бога и обрушить на Мокумако всю мощь королевского флота. Но раз уж их бог смиренно пожертвовал собой и поклялся ей в верности, то их культ станет одним из многих, которые войдут в Неразделённую Общину богов и людей. При этом они должны продолжать молиться мне, пока я буду сражаться за эту самую Неразделённую Общину. Так они и поступили, – Холокаи пожал плечами. – Подобным же образом Леандра завербовала в Неразделённую Общину и другие культы.

– И сколько их?

– Примерно две дюжины. Все мелкие, хорошо скрытые и разбросаны по всему архипелагу. Леандра тщательно следит за тем, чтобы никто из её богов не подпал под влияние Тримурил. Если власти узнают правду о Неразделённой Общине… – он умолк, насмешливо поглядев на Франческу. – Между прочим, все эти слухи о том, что Неразделённая Община поклоняется демонам, – полнейшая чепуха.

– Я надеялась, что ты это скажешь.

– Вот и сказал. В общем, чтобы убедиться, что Тримурил не наложит на меня лапу, Леа приказала моим жрецам намолить бога-обманку. Тримурил думает, что он – это я. Слабенький двойник воплотился через несколько дней и до сих пор живёт на острове, именно его ковчег бултыхается где-то в здешнем озере. Мой же по-прежнему находится на Макумако.

– Так вот почему ты сохранил атрибут, позволяющий тебе убивать женщин, – сообразила Франческа.

– Я их не убиваю. Я сразу признаюсь им, кто я такой и что мне надо. Они все знали, на что шли.

Франческа проигнорировала эти жалкие оправдания, продолжая прокручивать в голове события последних дней.

– Значит… Когда Леа включает очередного неодемона в свой культ, пряча его от пантеона, операция не всегда проходит без сучка и задоринки, верно? Временами паства неодемона начинает молиться ей самой, а в результате неодемон становится внешне похожим на неё. Вот почему у Речной Воровки, которую Никодимус обманом заставил на себя напасть, было…

– Лицо Леандры, – закончил за неё Холокаи. – Речная Воровка входила в Неразделённую Общину. Её культ распространялся, по большей части, в прибрежных деревушках, чьи жители молились о справедливых кражах с судов, проплывающих по их реке. Богиня грабила без разбору, и купцов, и контрабандистов. Малую толику раздавала по деревням, но основную добычу несла Неразделённой Общине.

– При этом Речная Воровка была уверена, что Франческа ничего ей не сделает, поскольку находилась у неё в услужении. Если бы Никодимус не соврал Леа, богиня не совершила бы ошибку, напав на него.

– Всё так. Теперь придётся ждать сезон, а то и два, пока Речная Воровка вновь воплотится. Для нас это большая проблема, ведь именно она доставляла нам бо́льшую часть денег. А деньги требуются для выкупа богозаклинаний у контрабандистов.

– Богозаклинаний?

– Для того чтобы тайно вывозить богов из Империи, Леа нужно обходить имперские заклинания. Сделать это можно только используя их же заклятия. Сам я мало что смыслю во всём этом чарословии, однако знаю, что она покупает богозаклинания у особенных имперских контрабандистов. Недавно она приобрела одно заклинание у типа, который всё ещё находится в Шандралу. Заклинание даёт ей возможность узнавать будущее на один час вперёд. Так она узнала, что отец спасёт её в тронном зале: почувствовала, что будет сильно раздражена и благодарна ему.

– А что насчёт бандитов с татуировкой идеального круга? – нахмурилась Франческа. – Какое отношение они имеют к Леа?

– Никакого. Мы с ними не связаны. Да что там! Несколько этих болванов напали на нас сегодня на Утране. Леа считает, что это какая-то шайка, выдающая себя за Неразделённую Общину.

– Кем бы они ни были, если Империя прознает о делишках Леандры, на нас обрушится вся их мощь, – Франческа задумчиво потёрла переносицу. – Это будет война, в которой всё человечество погибнет ещё до того, как начнётся пресловутое Разобщение. Как Леандра могла сделать подобную глупость? Как пошла на риск ослабления Лиги, когда демоны вот-вот пересекут Древний океан?

– Какой смысл сохранять это прогнившее общество? Империя, Лига… Я с обеими не согласен.

– Шутишь?

– Я что, выгляжу шутом, Франческа?

– Нет, не выглядишь. Покарай вас Бог Богов! Как мы выберемся из этой заварухи? – она помолчала. – Что собирается делать Леандра?

– Ну, я не знаю всех её планов, особенно с учётом последних новостей, прозвучавших в тронном зале. Я об оборотне, которого мы вывезли в Драл. Значит, императрица всё-таки до него добралась? Впрочем, я знаю, что Леа собиралась опять встретиться с тем имперским контрабандистом, чтобы купить у него ещё одно богозаклинание. Может, и сейчас ещё собирается. Хотя, сдаётся мне, Леа попытается выбить из него сведения о том, кто стоит за покушениями на богов и когда стоит ожидать нападения Империи.

Франческа шумно вздохнула. Если контрабандист обладает надёжной информацией, она была бы бесценна. Что если немедленно покончить с дочерней независимостью и взять дело в свои руки? Нет, это отпугнуло бы информатора, который может помочь им выжить в войне. Франческа перевела взгляд на Холокаи.

– Где она с ним встречается?

– У Малой Священной заводи, после заката. Мы с четырёхруким стоим на страже.

Франческа кивнула, быстро соображая.

– Если у неё с контрабандистом договор, мне лучше не соваться, только всё испорчу. И… я тебе объяснила, что… прежде вела себя с дочерью слишком властно. На сей раз я хочу посмотреть, как она выпутается самостоятельно. Ты не должен рассказывать ей о нашей беседе. А я пригляжу за её встречей с контрабандистом и в случае чего приду на помощь. Нет-нет, не беспокойся, я позабочусь о том, чтобы никто меня не заметил.

– Тебе следует знать ещё кое-что.

Франческа приподняла бровь.

– Когда Леандра впервые использовала пророческое богозаклинание, она увидела будущее на день вперёд и узнала, что будет поставлена перед выбором: умереть самой или убить любимое существо. Так вот, её основной «подозреваемой» стала…

– Я.

– Что, нетрудно было догадаться? – хрюкнул Холокаи.

– Нетрудно. Есть ли какой-нибудь способ обойти пророчество?

– Леандра предвидит, что если попытается сбежать, умрут все её близкие. Она советовалась с одним волшебником-прощелыгой из Наукаа о заклинании, которое избавило бы её от любви, надеясь таким образом обмануть пророчество. Но, по-моему, они не слишком-то рассчитывают, что оно сработает.

– Не представляю себе такого заклинания, – рассеянно пробормотала Франческа, потом как-то подобралась, словно наконец приняла решение. – Хорошо. Посмотрим, что Леандра выведает у контрабандиста. Куда она отправится потом?

– В поместье, наверное.

– Отлично, я тоже там буду. Когда встреча закончится, найди способ ускользнуть. Просто жди меня у стены поместья, я сама тебя найду и, в зависимости от того, что выяснит Леандра, либо поговорю с ней, либо посмотрю, может, она каким-то чудом сумеет выпутаться. Если случится что-нибудь неожиданное, и вам придётся покинуть город, я отправлю гонца в порт. Узнаешь его по ветке плюмерии в руке. Принесёшь мне новости до утра, иначе я решу, что ты не оправдал доверия. Всё понял?

– Да. А что с моим сыном?

Франческа посмотрела вниз, на озеро. Лоло и Тэм вернулись в плавучий павильон. Мальчик устроился в тени, положив голову на колени Кенны. Он, похоже, спал, а близнецы тихонько беседовали.

– Я заберу его в поместье. Держи меня в курсе, охраняй мою дочь, пока не исчезнет имперская угроза, и я верну тебе сына. Скажу ему, что долг не позволяет пока тебе прийти, но ты его любишь и хочешь забрать на родной остров, – Франческа улыбнулась. – Знаешь, не всё так уж плохо. Не могу назвать себя идеальной матерью, но пару-тройку вещей о том, как растить ребёнка с особенными возможностями, я усвоила.

– Только прежде разберись, Франческа, не вводишь ли в заблуждение саму себя, – бог-акула смерил её взглядом. – Потому что со стороны всё это выглядит как дерьмо в блестящей обёртке.

– То же самое касается и тебя, Холокаи. Вспомни о том, что случилось с матерью твоего сына.

– Я не обману твоего доверия, Франческа, – он поиграл мощными плечами. – Но хотел бы, чтобы и ты вспомнила истории, которые рассказывают о драконах. Все истории, которые ты слышала с детства. Хоть раз попадалась тебе сказка о милосердном и щедром драконе? Мне вот ни разу. Может быть, это заставит тебя немного поразмыслить над тем, так ли уж добры твои планы.

– Видишь ли, какое дело, – начала Франческа, закипая от гнева, – когда ты сам дракон, тебе нет дела до каких-то пошлых историек, просто потому что ты можешь написать собственную, Бог Богов тебя побери, историю. А теперь убирайся, пока я не переписала окончание твоей.

Его почерневшие глаза уставились на неё с ненавистью, но на её лице не дрогнул ни один мускул. Прояви она хоть тень слабости, и бог выйдет из подчинения. Холокаи скривился, развернулся и ушёл.

Чувствуя, что ноги её не держат, Франческа повернулась к озеру и тяжело оперлась о перила. «Леа, Леа, как же нам выбраться из этой передряги живыми?»  Скорее всего, никак.


Дверь в каморку Таддеуса была уже починена. Она слегка приоткрылась, едва Леандра постучала по свежеструганной доске. Приближался вечер, тень вулкана почти накрыла город.

Из комнаты не донеслось ни звука. Леандра постучала громче. Живот ныл, дышать было больно, хотя и не так, как прежде. К её стыду, из-за усталости пришлось нанять паланкин от Плавучего Дворца в Наукаа.

Одна радость: где-то полчаса назад она почувствовала, что множество её будущих «я» испытывают удивление пополам с замешательством, и всё это сопровождается странной эйфорией с оттенком облегчения и удовлетворения. Леандра надеялась, что эти эмоции – провозвестники успеха Таддеуса.

С тех пор, как она уловила эту эйфорию, другие будущие эмоции поблёкли. Очевидно, вероятность их испытать уменьшилась. Или что-то изменило её способность переживать эмоции вообще. Поскольку целью будущего заклинания было избавление Леандры от чувства любви, она ставила на последнее.

– Входите, – послышался наконец голос Таддеуса.

Леандра распахнула дверь и вошла.

Таддеус никогда не отличался аккуратностью. Когда на него находило вдохновение, он устраивал вокруг себя полный ералаш. Но открывшаяся Леандре картина явно была новым достижением в чарословском хаосе. Повсюду – на столе, на кровати, на полу – лежали раскрытые книги и свитки. Всю обстановку, включая миску недоеденного карри, покрывал слой бумажных листков. Даже комод, где Таддеус хранил принадлежности для курения опиума, был завален книгами.

Сам хозяин восседал за столом и не оглянулся, только махнул им рукой.

– Один момент, мне нужно ещё кое-что проверить…

– Тад, я пришла… – начала, было, Леандра, но он перебил её:

– Да подожди ты.

Крайне удивлённая, Леандра захлопнула рот. Дрюн двинулась вперёд, аккуратно пробираясь между разбросанными вещами, Холокаи остался у двери.

– Та-ак… и… – бормотал Тад, водя пальцем по странице.

Дрюн застыла. Леандра посмотрела на богиню. Та указала взглядом на небольшой перевёрнутый томик в чёрной обложке. Он был чем-то испачкан. Приглядевшись, Леандра заметила отпечаток каблука. Никто из присутствующих сапог не носил. Дрюн пожала плечами.

– Готово! – объявил Таддеус и поднялся.

Ножки его стула скрипнули по половицам, сдвинув несколько книг. Взволнованный Таддеус так и лучился самонадеянным энтузиазмом. Воротник его рубахи был расстёгнут, и Леандра увидела подозрительное пятно на ключице. Свежий синяк? При одном взгляде на лицо Леандры Таддеус подувял.

– Ты чего, Леа?

– Ничего, всё в порядке. Ну, как? Справился?

Он моргнул.

– Тад! Твоё заклинание!

– А, ну да. Я ничего не обещаю, конечно, – он пробежался глазами по листу, – но, перечитав сегодня свои старые записи, обнаружил кучу ошибок, хотя прежде просматривал бумаги, наверное, сотню раз.

Улыбка Тада пробудила в Леандре множество воспоминаний. Она обожала эту его увлечённость работой, хотя терпеть не могла то, что он превращался в упёртого, нечуткого болвана. Впрочем, всё это ушло в прошлое.

– То есть заклинание сработает?

– Думаю, да. По крайней мере, в его безопасности я вполне уверен. Я добавил несколько размыкающих субзаклятий на случай, если что-то пойдёт не так.

– Говоришь, вполне уверен в его безопасности, Тад? Ну-ну. Ты всегда предпочитал опасные эксперименты.

– Есть такое дело, – он подмигнул. – У меня нет дурных привычек, лишь…

– …всепоглощающие страсти, – закончила за него Леандра. – И всё-таки, что с этим заклинанием? Оно действительно безопасно?

– Собственной головой я могу рискнуть, но другого никогда не подвергну опасности. Ты же знаешь.

Это было правдой.

Тад прижал правую руку к сердцу, а левую – ко лбу, – жест мольбы, принятый у Облачного народа.

– Клянусь могилой моей матери, что заклинание безопасно.

– Поклянись чем-нибудь, что тебе действительно дорого.

– Ну, хорошо, хорошо. Клянусь своим недельным запасом опиума.

Леандра хохотнула.

– И оно избавит меня от способности любить?

– Есть только один способ это проверить, – Таддеус улыбнулся, показав обворожительные ямочки на щеках, и оглядел раскиданные по комнате книги, словно видел их в первый раз. – Может, тебе лучше прилечь на кровать? – он принялся сбрасывать на пол всё, что там было навалено.

Когда Таддеус повернулся спиной, Леандра перехватила взгляд Дрюн и быстро показала ей на его ключицу. Холокаи заметил их молчаливые переговоры и, стараясь не шуметь, плотно притворил дверь.

Пока Таддеус возился с постелью, Леандра улучила момент и постаралась рассмотреть странное пятно на ключице. Судя по всему, оно уходило ниже, к груди.

– Ладно, – сказала она, садясь на кровать. – Душно сегодня, не правда ли?

Эта фраза была секретным кодом для её подчинённых.

– Да? Я не заметил, – пробормотал Таддеус, вернулся к столу и взял какой-то листок.

Леандру пробрала дрожь. Приняв решение, она быстро подняла руку, сжала в кулак, потом распрямила пальцы. Жест означал: «Начинаем игру внедрения». Затем пошевелила мизинцем, словно нечаянно его поранила, и указала им на себя: «Играем в подранка. Подранок – я». Оба божества в свою очередь сжали правые руки в кулаки и распрямили пальцы: «Всё поняли».

Замысловатым движением Таддеус снял заклинание с бумаги и свернул его.

– Мне нужно, чтобы ты сохраняла полную неподвижность. Может, тебе всё же лечь?

Леандра опустила голову на подушку, пропахшую Таддеусом и трубочным табаком. Сердце колотилось.

Он склонился над Леандрой и потянулся к ней. Мелькнули четыре мускулистые женские руки, две нижние проскользнули у него под мышками и обхватили голову, проведя приём двойного рычага плеча. Верхняя правая рука удерживала руки Тада, а верхняя левая сжала его горло. Таддеус вытаращил глаза, и тут Дрюн провела бросок через бедро. Чародей с грохотом повалился на пол.

Леандра села на постели и увидела, что Холокаи одним ударом вышиб дверь. В коридоре находились трое мужчин. Одного из них сбило с ног дверью. Другой начал поднимать руки, в которых что-то блеснуло. Холокаи рубанул леймако прямо по этому сиянию, а заодно раскроил грудь мужчины. В глубине коридора что-то сверкнуло. Холокаи зарычал, из его плеча брызнула кровь, и он исчез из поля зрения Леандры. Новая вспышка, за ней – вопль.

Леандра с трудом поднялась на ноги. Из коридора слышались звуки ударов. Она кинулась туда, колени болели. Там, над тремя истекающими кровью телами, стоял Холокаи. Увидев Леандру, он осторожно двинулся по коридору, высматривая новую угрозу. Какое-то время в доме было тихо, затем снизу донеслись шаги и приглушённые голоса. Хлопнула дверь, и вновь всё замерло. Двигался только Холокаи.

Значит, обыкновенная засада. Таддеус лишил бы Леандру сознания, а три чарослова захватили бы Холокаи и Дрюн врасплох. Довольно неумелое нападение. Похоже, остальные заговорщики бежали.

Леандра вернулась в комнату Таддеуса. Бывший любовник лежал на кровати лицом вниз с заломленными руками, Дрюн не давала ему подняться. За это время божественный текст должен был развеять любое заклинание, какое бы ни подготовил Тад.

Леандра сняла с пояса нож.

– Переверни-ка тушку, Дрюн, я хочу взглянуть на его правое бедро.

– Они не оставили мне выбора! Леа…

Нижними руками Дрюн перевернула Таддеуса на спину, а правой верхней двинула ему в челюсть. Голова Тада откинулась, он застонал.

– Кто? – спросила Леандра, задирая его жилет и ножом перерезая ремень.

– Они не представились, – заныл Таддеус. – Они хотели меня убить, применили ко мне смертный наговор.

Смертный наговор был заклятием, которое обвивалось вокруг артерий, питавших сердце кровью. Если смертный наговор не получал непрерывного сигнального заклинания, он убивал, пережимая артерии. Прикосновение Дрюн должно было развеять опасный текст, но Таддеусу об этом знать не обязательно.

– Леа! Клянусь, я не собирался накладывать на тебя это закл…

Дрюн ещё раз съездила ему по физиономии.

– Поверни к свету, – приказала Леандра, обнажая его бедро.

Дрюн перекатила Таддеуса к окну.

– Пылающая преисподняя, – выругалась Леандра.

Кожа на бедре Таддеуса была красной и вздулась от чернил, которыми была наколота татуировка идеального круга.

Глава 28

 Сделать закладку на этом месте книги

То, что богиня правосудия изначально воплотилась в качестве богини смерти, Франческа считала злой, но крайне недвусмысленной насмешкой судьбы. Такова была древняя Дхамма – тонкая и гибкая, серокожая и белоглазая, с прямыми бесцветными волосами.

Франческа размышляла о смерти и справедливости, когда они с Никодимусом кланялись Дхамме. Было бы забавно, если бы справедливость и смерть оказались связаны. Да, за это стоило помолиться. Вот только во вселенной, которую им оставил Создатель, смерть и справедливость не то что не были связаны, они и рядом не лежали. Гадство.

Почему невинная дочь Франчески страдает от неизлечимого недуга, её благородный супруг смертен, тогда как ей, злобному, вздорному порождению демона, бессмертие отсыпано полной мерой?

Ладно, сейчас это всё неважно. Что-то она расфилософствовалась. Дхамма – отнюдь не Создатель, она простая богиня, которой древние иксонцы молились, чтобы нечестивцы умирали молодыми, а праведники жили вечно.

Франческа и Никодимус покончили с поклонами и выпрямились. После разговора с дочерью муж, похоже, немного успокоился. Наивный глупец. Наверняка Леа наплела ему с три короба, а он и уши развесил. Дочь что-то определённо задумала, и у Франчески на душе лежал камень.

Дхамма поклонилась им в ответ. Они находились в чайной комнате на самой вершине Плавучего Дворца. Приближающийся вечер окрасил воды озера в почти чёрный цвет.

Тримурил попросила Франческу и Никодимуса остаться на экстренный военный совет. Удивительно, но словопрения уложились всего в несколько часов. Для Тримурил можно было подобрать множество эпитетов – у самой Франчески несколько штук всегда было наготове, – но одного у богини не отнять: она являлась прекрасным организатором.

– Милорд хранитель, госпожа хранительница, благодарю, что вы откликнулись на моё приглашение, – произнесла Дхамма. – Я не задержу вас надолго. До тех пор, пока госпожа Леандра не прибудет с новостями, делать нам по существу нечего.

– Рады были услужить, – ответила Франческа, договорившаяся с Никодимусом, что беседу будет вести она. – Есть новые сведения о нападениях на мелких богов?

– Боюсь, пострадавший бог Баньянового квартала пропал без вести.

– Так на него вновь напали?

– Не знаю. Возможно, он где-то прячется. Я не хочу делать поспешных выводов, но предупредила о случившемся госпожу хранительницу Леандру прежде, чем она отправилась в город.

– Разумно, – согласилась Франческа. – Есть ли ещё что-нибудь, что вы хотите нам сообщить?

– Нет, – ответила богиня с лёгким поклоном. – Думаю, вы понимаете, что Тримурил сейчас занята управлением пантеоном. Сгустившиеся над нами тучи грозят божественной междоусобицей, и в ближайшие дни Тримурил будет полностью поглощена тем, чтобы не допустить раздора. Поддержание порядка в Шандралу она возложила на наши с Леандрой плечи. Мы с Леандрой договорились, что этой ночью она присмотрит за Наукаа, Нижним Баньяновым кварталом, Жакарандовым Склоном и Хребтом Утрана. Я же возьму на себя остальной город. Я предложила ей помощь с ночной стражей, которую намереваюсь сегодня удвоить, но она отказалась, сославшись на то, что её расследование не позволит заниматься стражниками. Ко всему, Леандра опасается, что они помешают расследованию, – Дхамма помолчала. – Госпожа хранительница Леандра была непреклонна. Я переговорила с Тримурил, и она посоветовала мне попросить одного из вас возглавить стражников в той части города, за которую несёт ответственность ваша дочь, раз уж та так занята.

Франческа подавила вздох. Колёса политики вращаются, как им и должно. Леандра не желает, чтобы кто-нибудь помешал её встрече с контрабандистом, и Тримурил предоставляет Никодимусу возможность вмешаться, если что-то пойдёт не так. Проницательный ход. Леандра не сможет предъявить претензии, ведь надзор будет осуществлять её собственный отец.

– Богиня, – нахмурился Никодимус, – мы всегда рады помочь. Но я опасаюсь, что, встав во главе стражи, могу ненароком повредить планам дочери.

– А что если я тебе подсоблю, муж мой? – Франческа переступила с ноги на ногу.

– Мы были бы очень тебе благодарны, – кивнула богиня.

– Однако прежде, чем дать согласие, – добавила Франческа, – нам следует обсудить, как именно мы будем руководить стражей.

– Вы можете расположиться в любой из караулок.

– Всё это, конечно, замечательно, однако раз уж расследование требует особой деликатности, не лучше ли переместить командный пункт в наше поместье?

Никодимус и Дхамма так и уставились на неё. Муж постарался сохранить невозмутимость, но Франческа чувствовала, он рассержен, что она сделала серьёзный политический ход, не обсудив прежде с ним.

– В самом деле, – продолжила Франческа, – хранителей в любой момент могут призвать к исполнению их непосредственных обязанностей. Вероятно, нам придётся организовать в нашем поместье постоянный штаб, руководящий стражей.

– Я полагаю, вы собираетесь сами назначать и экипировать стражников? – спросила Дхамма.

К удивлению Франчески, ответил Никодимус:

– Хороший командир должен быть уверен в своих подчинённых. Может быть, чтобы лучше служить Святому Регенту, капитану нашей стражи следует занять место во Внешнем Совете, как ты считаешь?

Франческа, довольная тем, что он поддержал её игру, с трудом подавила улыбку. Дхамма склонила голову набок и на мгновение застыла, видимо, связываясь с Тримурил, потом произнесла:

– Условия приняты.

Никодимус взглянул на Франческу, приподняв бровь, мол, как тебе? Она победно ему улыбнулась и кивнула. Никодимус хмыкнул и с поклоном сказал:

– Очень хорошо. Одному из нас надо немедленно отправиться в поместье и приступить к организации штаба.

– Следовательно, я могу не беспокоиться, – богиня поклонилась в ответ. – Если вам потребуется помощь, непременно известите меня.

– Спасибо, Дхамма. Можно нам с Франческой поговорить в этой комнате с глазу на глаз, прежде чем мы отправимся в город?

– Разумеется, оставайтесь здесь столько, сколько вам потребуется.

Они вновь поклонились друг другу, и богиня вышла.

– Как насчёт суброзы? – спросил Никодимус.

Франческа вытащила из поясного кошеля лист бумаги и сняла с него заклинание суброзы. Параграфы-глушилки мигом окутали их. Никодимус вздохнул.

– Давай, Фран, выкладывай.

– Что?

Он скрестил руки на груди.

– Что именно тебе выкладывать?

– Тебе что-то известно.

– Ничего особенного.

– Фран!

– Ты беседовал с Леандрой, однако ни словечка мне не сболтнул.

– Да не о чем было говорить. Она полагает, что Речная Воровка маскировалась под неё, чтобы одурачить паству, которая ей поклонялась.

– Ты в это веришь?

– Ну, иного объяснения у меня нет. А у тебя?

Она коснулась его руки. Это было нечестно. Никодимус практически не мог ни до кого дотрагиваться и реагировал на прикосновения слишком сильно.

– Нико, я просто-напросто хочу лучшего для нашей семьи.

– Вы двое пугающе похожи, – он покосился на её руку.

– Ты о чём?

– Леа тоже взяла меня за руку, когда захотела сбить с толку. Я сделал вид, что ничего не понял, чтобы она не замкнулась в себе.

– Нико, ты не должен был ей этого спускать.

– Почему? Ведь иначе она может отдалиться от нас обоих.

– Если ей всё будет сходить с рук, она перестанет тебя уважать.

– А я и не пытаюсь заслужить её уважение, Фран. Я только хочу, чтобы она приняла мою помощь прежде, чем случится непоправимо


убрать рекламу


е.

– Ну, и как? Получается?

Никодимус высвободил ладонь и прикрыл ею лицо.

– По крайней мере, дверь ещё не закрылась, – он отнял руку от лица и потянулся к руке Франчески, но та отстранилась. – Фран, пожалуйста, скажи, что тебе известно? – он посмотрел ей прямо в глаза.

– Достаточно, чтобы не позволить городской страже вмешаться в расследование Леа.

– А если конкретнее?

– После заката надо держать стражников подальше от Малой Священной заводи, но так при этом, чтобы в случае чего они пришли на помощь.

– Зачем?

Она промолчала, пристально глядя ему в лицо.

– Фран, почему ты всё от меня скрываешь?

– Потому, – помедлила она, – потому что считаю, нам не следует встревать, иначе мы помешаем ей добыть ценные сведения. А ещё… в последний раз, когда я вмешалась… ну, ты знаешь, что из этого вышло.

– Ты мне не доверяешь? Считаешь, что я обязательно всё испорчу?

– Я и себе-то не доверяю.

Это признание на какое-то время лишило его дара речи.

– Я подыграл тебе с твоей идеей разместить командный пункт стражи в нашем поместье только потому, что обещал Леа быть дома. Я надеюсь, что в случае чего она поделится со мной своими проблемами.

– Ты собирался за ней проследить, чтобы понять, в беде она или нет?

– Ну, я обдумывал эту возможность, но пока не решился.

Она усмехнулась.

– Нико, нам не помешает, чтобы кто-то был рядом с Леа, если её планы пойдут вразнос.

– Ты уже предприняла что-нибудь?

– Что ты собираешься делать в поместье? – сменила тему Франческа. – Ну, кроме того, что будешь ждать, когда Леа придёт к тебе?

– Руководить стражниками. Кроме того, я подумываю начать писать ещё одно метазаклинание…

– Отличная идея, Нико. Я уже сама размышляла над тем, что делать, если Вивиан предприняла что-нибудь подобное.

– Рад, что мы согласны друг с другом, – он спокойно кивнул. – Однако ты не ответила на мой вопрос.

– Мы должны доверять нашей дочери, правильно?

– Мы хорошо обучили её, она станет прекрасной хранительницей. Ну, может, и не идеальной, судя по тому, что Речная Воровка ускользала от неё столько времени, но всё равно очень хорошей.

«Нико, Нико,  – подумала Франческа, – как же ты ошибаешься. Однако стоит ли мне делиться с тобой информацией прежде, чем я узнаю больше?» 

– Фран, ты знаешь какую-либо причину, по которой мы не можем ей доверять?

Она знала, но вслух ответила:

– Дай мне время до завтра, и я всё тебе расскажу. Пока могу только сообщить, что Леа связалась с имперским контрабандистом. Не знаю, что у них за отношения, но хочу позволить ей встретиться с ним у Малой Священной заводи и выведать полезные сведения. Если мы вмешаемся или заставим Леа всё нам рассказать, это может напугать и её, и контрабандиста. Рисковать нельзя.

Обдумав услышанное, Никодимус кивнул.

– Положим. И что ты планируешь?

– Я не буду за ней следить, лучше спрячусь неподалёку от Малой Священной заводи.

– Фран, откуда тебе известно, что она встречается с контрабандистом?

– Дорогой, подожди до завтра, ладно? Доверимся ей на сегодняшнюю ночь.

Он снова прикрыл лицо руками.

– Хорошо, давай отдадим ей эту ночь…

Никодимус хотел добавить что-то ещё, но осёкся. Франческа сжала его руку.

– Подожди только до утра.

– Тогда мне лучше отправиться в Шандралу.

– Спасибо, Нико, – Франческа поцеловала его пальцы. – Своих людей я тоже отправлю в поместье. Кстати, я тут подобрала юного полубога. Мальчонку зовут Лоло, за ним приглядывают близнецы, так что тебе он беспокойства не доставит.

Никодимус нахмурился.

– Утром, Нико, всё утром. Лучше подумай о метазаклинании. Слушай, а что случилось в парадном вестибюле?

– Когда?

– Когда я предложила Эллен и Рори поработать вместе, ты таращил глаза так, словно тебе в штаны насыпали льда. У Рори уже есть девушка?

– Не то чтобы девушка, – он принялся нервозно одёргивать рукава.

– Мужская солидарность?

– Да какая там солидарность…

– Брось, Нико, – шаловливо сказала Франческа. – Какие тайны между своими?

– Расскажешь мне взамен о Леа?

– Ты меня поймал, – быстро проговорила она и вновь вернулась к игривым интонациям. – Ну, не будь, пожалуйста, таким серьёзным, это же просто трёп.

– Иногда трёп может стать весьма серьёзным делом.

– Временами, ни с того, ни с сего, ты делаешься ужасно щепетильным, – она закатила глаза. – И всё-таки, что там такое с Рори?

– Фран, тебе что, больше волноваться не о чем? Империя, болезнь нашей дочери, вулканическое божество в заливе, которое может оказаться самим Лосом.

– Считаешь, в нашем заливе может объявиться древний демон? – его слова отрезвили Франческу, улыбка пропала с её губ.

– Тот, кто разрушил Гребень, был сильнее любого неодемона, которого я когда-либо встречал.

– Но если это действительно древний демон, почему же он скрылся? И зачем напал на крошечную рыбацкую деревушку?

– Может, это только первый демон, пересёкший океан? Предвестник Пандемониума?

Услышав тревогу в голосе мужа, Франческа постаралась придать лицу как можно более серьёзное выражение.

– Нико, в это непростое время я обязана задать тебе некий вопрос.

Его зелёные глаза обеспокоенно посмотрели на неё.

– Обещай, что прежде чем ответить, хорошенько подумаешь.

– Да, конечно.

– Ты обещаешь?

– Обещаю. В чём дело, Фран?

Она взглянула ему в глаза и спросила самым строгим тоном:

– Нико, твой Рори предпочитает мужчин?

Никодимус отвёл взгляд, и Франческа рассмеялась.

– Это так мило, что ты пытался от меня скрыть!

– Фран, я… Это самое…

– Ой, а тот лорнский рыцарь, чуть не лопавшийся от смеха, глядя на Рори? Они вместе, да?

– Фран, у тебя нет никаких причин подозревать сэра Клода в…

– Сэ-эр Кло-од! – нараспев повторила она. – Замечательно! Нет, ну до чего же мило! Словно эпизод одного из твоих любимых рыцарских романов.

– Фран, в рыцарских романах двое мужчин никогда…

– А зря! – оборвала она его. – То есть Рори и сэр Клод, скажем так, нашли друг друга, служа в твоём отряде? В перерывах между охотой за неодемонами?

Она хмыкнула, вспомнив, как сама влюбилась в Никодимуса во время политической заварушки в Авиле. Теперь это казалось очень романтичным, но тогда скорее ужасало, а Никодимус к тому же был таким бестолковым.

Последнее, по крайней мере, осталось как встарь. В основном. Франческа вновь вздохнула.

– Фран, ты устроила натуральный…

– То есть они – нет? – прыснула она.

Он запнулся, смешавшись, затем уловил игру слов и обречённо засопел. Франческа громко расхохоталась, опять погрузившись в воспоминания.

– Им-то хорошо, но бедненькая Эллен вообразила, что нашла, наконец, стоящего мужчину… Однако как ты сконфужен. Хочешь сказать, что не одобряешь?

– Нет, почему? Только… Я никогда не утверждал… Гипотетически, если рыцарь и друид, принадлежащие к весьма чопорным южным народам, оказываются, как бы это сказать… – он неопределённо помахал рукой, что ни в коем случае не должно было означать слово «гомосексуалисты», хотя ему следовало бы набраться храбрости и произнести это вслух. – Понимаешь, они могут не желать, чтобы окружающие об этом знали.

– Это похоже на правду, особенно если бы мы находились на юге, – она пожала плечами. – Но мы-то на Иксосе.

– Фран, я тебе ничего не говорил, – Никодимус выглядел опустошённым.

– Само собой, любимый, – она пригасила улыбку. – Прости, что сунула свой длинный нос в чужие дела. Ты просто пытаешься быть им верным другом. А я с возрастом всё больше похожу на старую сплетницу. Надо с этим завязывать. Будем считать, что я ничегошеньки не знаю, – она не удержалась и вновь прыснула. – Что же, нам лучше поспешить. Мне надо добраться до Малой Священной заводи прежде Леа или её подчинённых, – она поцеловала пальцы Никодимуса, в этот момент её посетила новая мысль. – Может, пошлём кого-нибудь проследить за Леа до того, как она отправится к заводи?

– Осталось всего несколько часов. Полагаю, она сумеет продержаться и не ни во что вляпаться.

Глава 29

 Сделать закладку на этом месте книги

Кровь забрызгала простыни, попав и на ногу Леандре. Дрюн ещё раз двинула Таддеусу в челюсть, и на простынях появились новые красные брызги.

– Хватит, Дрюн, – приказала Леандра. – Посади его.

Богиня, приподняв Таддеуса, пинком скинула его ноги с кровати. Неуловимым движением разомкнула рычаг плеча и заломила ему руки за спину. Он согнулся, заорав от боли. Дрюн вопросительно взглянула на Леандру, та покачала головой. Богиня неохотно ослабила хватку, чародей прекратил вопить, его лицо обмякло.

Леандра подтащила к кровати стул. Во время драки она забыла о собственных немощи и боли. Теперь они вернулись.

Из коридора донёсся чмокающий звук разрываемой плоти. Леандра посмотрела туда и увидела сплошной красный туман.

– Создатель тебя побери, Кай, – выругалась она, её передёрнуло.

Нужно же было обыскать трупы. Снова послышалось чавканье, судя по всему, острые зубы жадно рвали мясо. Ну разумеется, он не устоял. По полу потекли отвратительные кровяные ручейки. Леандра поёжилась и повернулась к Таддеусу. Тот сумел, наконец, перевести дыхание и сплюнуть. Удивительно, но выбитых зубов было не видно. Пока не видно.

– Давай, Тад, колись, – сказала она ему.

Дрюн слегка усилила хватку.

– Хорошо, хорошо! – завопил он. – Я скажу, всё скажу.

Дрюн ослабила «замок», Таддеус несколько мгновений судорожно хватал ртом воздух, потом затараторил:

– Они явились через несколько часов после тебя. Я не слышал, как они вошли, э-э-э… работал над нашим заклинанием. Вдруг – вспышка, а в следующий миг я уже валяюсь связанный и под цензурой. Такой бледный мужик, чернобородый и голубоглазый. Он заставил меня всё ему рассказать, – по щекам Тада текли слёзы, из носа – кровь. – Потом наложил мне на сердце смертный наговор и заявил, что когда ты вернёшься, я должен нейтрализовать тебя оглушающими чарами, а он и его люди позаботятся о твоих спутниках.

– Он объяснил, зачем ему это всё?

Таддеус замотал головой и вновь сплюнул.

– Он был волшебником?

– Угу. Писал на магнусе и нуминусе.

– Имперец из Астофелла?

– Может быть. А может, и из Звездопада.

– Акцент?

– Да никакого, пожалуй.

– Одежда?

– Простая рубаха и длинный жилет. Похож на купца из облачников.

Леандра пожевала губами. Час назад с помощью богозаклинания она отчётливо уловила замешательство и удивление. Теперь с этим было покончено. Затем она ощутила эмоциональный подъём. Значит, было ещё что-то, что ей предстояло выяснить.

– А дальше?

– Ничего. Тот мужик сказал, что они будут за мной приглядывать, а я должен работать над твоим заклинанием так, словно от него зависит моя жизнь. Потом двинул меня в живот и ушёл.

– Так вот что тебе требуется, чтобы добросовестно работать.

– Ограниченный срок и печальные последствия?

– Нет, удар в живот.

– Леа, поверь мне, я не собирался оглушать тебя заклинанием.

– Брось, Тад.

– Но я бы никогда…

– Я видела, как ты запустил поисковые чары, чтобы найти другое заклинание. Ты меня продал.

– Нет-нет!

– У тебя был простой выбор: предать меня или умереть. На твоём месте я поступила бы так же, поэтому не сержусь.

– Не сердишься?

– Нисколько. Понятия не имею, как они на нас вышли и кто они вообще такие. Мне следовало предвидеть такой поворот событий или хотя бы предостеречь тебя.

Она посмотрела в упор на своего бывшего любовника. Под его левым глазом наливался синяк. От этого Тад выглядел ещё более хрупким и смертным. Главное – держать зрительный контакт.

– Прости, – пробормотал Таддеус и опустил взгляд.

– Тад, не отводи глаз.

Он быстро зыркнул на неё и снова понурился.

– Прости, Леа, – его лицо вдруг искривилось в детской гримасе. – Не убивай меня.

Если бы он был покрепче, то скорее умер бы, но не предал её. Впрочем, у неё самой на подобное сил не хватило бы. По крайней мере, не ради Таддеуса. Однако Леандру, в отличие от Тада, перед выбором не ставили. Несправедливость налицо.

– Тад, ты не врал насчёт антилюбовного заклятия?

– Что ты! – он энергично замотал головой. – То ли смертельная опасность подействовала, то ли удар в живот, но я никогда не писал более изящного текста на нуминусе. Сработает он или нет, не знаю, но ничем не повредит, это точно.

Леандра обдумала его слова и посмотрела на Дрюн. Та пожала плечами. Можно было поинтересоваться мнением Холокаи, но, покосившись в сторону коридора, Леандра могла различить только лужу крови.

Она быстро перевела взгляд на Таддеуса. Богозаклинание предсказывало, что большая часть её будущих «я» переживают бурные, воодушевляющие чувства. Причём чем больше Леандра об этом думала, тем сильнее ощущала предстоящий триумф, освобождение от боли, а вероятное будущее становилось единственно возможным.

– Так ты можешь наложить на меня это заклинание?

– Ну… могу, конечно, но… Неужели ты мне доверяешь?

– Моё богозаклинание, – она постучала по вискам кончиками пальцев, – даёт мне понять, что ты больше меня не предашь, а твой текст будет иметь успех.

Тад нервно смотрел на неё, она кивнула.

– Сейчас ты наложишь на меня своё антилюбовное заклятие. Если что-то пойдёт не так, Дрюн свернёт тебе шею.

– Н-н-но…

– Что-то не ясно?

– Да нет… Если хочешь, я готов наложить на тебя заклинание.

Леандра махнула Дрюн, богиня отпустила Тада. Тот со стоном пошатнулся и обхватил себя за плечи. Леандра дала ему прийти в себя, после чего протянула руки. Таддеус шарахнулся, было, но потом сжал её пальцы.

– Судя по тому, что я чувствую с помощью богозаклинания, только твои чары помогут мне избежать ужасного пророчества. Поэтому я прошу, нет, умоляю тебя, Тад, не подведи.

– Не подведу. – Его руки тряслись, однако взгляд был твёрд.

– Тогда к делу. Дрюн, приглядывай за ним. Думаю, он говорит искренне, но если со мной что-нибудь случится, не считай себя обязанной подарить ему быструю и безболезненную смерть.

Дрюн рыкнула. Таддеус неуверенно встал и заковылял к столу. Леандра села на его кровать, прижав руки к ноющему животу, колени нещадно болели. Вместе с тем её охватило предчувствие нового, чудесного будущего. Что-то в глубине души настойчиво тянулось к антилюбовному заклятию. Леандра впервые ощутила то, что можно было назвать предначертанием.

Таддеус водил рукой над столом, на сей раз куда осторожнее, да и движения его были намного более замысловатыми.

Она опять почувствовала приближение судьбы. Когда Таддеус повернулся, держа в обеих руках невидимое заклинание, Леандра вдруг подумала, уж не спятила ли она? Что если её одурманил гормон стресса? Ведь до начала курса стероидов никакими странными ощущениями будущего она не проникалась. Не говоря уже об ощущении неотвратимости судьбы…

– Погоди, Тад. Я сейчас рассуждаю как нормальная?

– Э-э-э… да вроде бы.

Леандра раздражённо фыркнула. Что ещё он мог ответить после того, как его избили до полусмерти? Она посмотрела на Дрюн. Богиня подумала и сказала:

– Ты не кажешься мне одурманенной лекарствами, если именно это тебя беспокоит.

Живот опять скрутило, Леандра сжала кулаки. Вспомнила о предчувствии великолепного будущего и кивнула Таддеусу.

– Приляг, пожалуйста, Леа.

Она легла, размеренно дыша, чтобы успокоиться. Дышать было больно. Неужели болезнь прогрессирует? Тад склонился над ней, и Леандра закрыла глаза.

– Теперь не шевелись. Ты должна лежать совершенно неподвижно.

Она почувствовала, как он водит руками над её лицом, услышала, как он переступил с ноги на ногу. Холокаи в коридоре продолжал жрать. Ничего другого Леандра не ощущала.

Время шло. Руки Таддеуса исчезли, похоже, он отошёл к столу. Леандра глубоко вдохнула. Боль никуда не делась, но и не возросла.

– Сколько ждать?

– Недолго, – ответил Тад. – В смысле, недолго для такого сложного заклинания.

Леандра закусила губу и постаралась расслабиться. Холокаи, наконец, перестал издавать кошмарные звуки. Послышались его неровные, тяжёлые шаги. Дверь скрипнула, и бог-акула пьяным от крови голосом поинтересовался, что происходит. Дрюн объяснила. И снова всё стихло. Леандра решила досчитать до ста, дошла до восьмидесяти, не выдержала и спросила:

– Долго ещё?

– Один момент.

Руки Тада приблизились к её лицу. Леандра начала считать заново. Когда досчитала до сорока, раздражение стало расти. Досчитав до шестидесяти, она задумалась, не спросить ли ещё раз, и тут заметила, что считает всё медленнее и медленнее. Так, она досчитала до шестидесяти или уже до восьмидесяти? Или вообще застряла на сорока? Навалился вязкий дурман.

В комнате сгустилась тишина. Леандра хотела спросить, что происходит, но, похоже, не могла издать ни звука. Она не дышала, однако удушья не ощущалось. Прислушавшись, поняла, что сердце больше не бьётся.

Ей сделалось страшно. То есть Таддеус её всё-таки убил? Вспомнила материнские истории о том, как Саванный Скиталец лишил Франческу всех чувств, об ужасе, который испытывает отрезанный от мира разум, о её гневе на Создателя. Может быть, подобное случилось и с Леандрой?

И тут она почувствовала, как воздух медленно втекает в грудь, затем – внезапный двойной удар. Сердце билось, только невообразимо медленно. Чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела ветхую занавеску. Движение её человеческой крови почти прекратилось. Леандра отчётливо различала каждую ниточку этой драной занавески, каждую звёздочку на уже потускневшем небе. Вокруг самой яркой вращалась крошечная рябая луна.

Она распахнула глаза. Природный свет заполнил её разум. Вселенная раскрылась во всей своей совокупности и деталях, своей раскалённой красоте и ледяном безразличии.

Время лопнуло, словно тонкая кожица или мыльный пузырь. Лёгкие Леандры расширились. Вскрикнув, она села в постели, двигаясь с поразительной скоростью. Сердце грохотало, казалось, оно наполнено светом, разум обуревал эмоциональный подъём, который толкал Леандру всё выше и выше, к экстазу. Боль оставила её тело. Усталость испарилась, точно капли дождя, упавшие в костёр.

Рядом стоял избитый Таддеус, растопырив пальцы так, словно держал что-то хрупкое. Позади него сумрачная Дрюн скрестила на груди обе пары рук. Холокаи стал выше, мощнее, белки его глаз совершенно почернели.

– Я… – выдавила Леандра.

– Ну, как? Сработало? – спросил Таддеус.

Она перевела на него взгляд. Распухшие губы и заплывший глаз уже начали синеть, однако лицо сияло возбуждением и любопытством. Леандра внимательно изучила чародея: грязь под ногтями, лопнувшие сосуды в глазах. Она заметила, что синяки горячее остальной кожи. Непонятно, как она могла видеть температуру, но она её видела.

– Да. Сработало.

– А твоё богозаклинание? Я его не повредил?

– Нет, – ответила Леандра с запинкой.

Она продолжала чувствовать своё будущее. И все её вероятные «я» переживали схожие мощные, возвышенные эмоции, теперь уже хорошо знакомые и ей. Все варианты будущего сделались одинаково безмятежны.

Она глубоко вдохнула и не почувствовала боли. Колени тоже больше не дрожали.

– Что там с пророчеством? – поинтересовалась Дрюн. – Ты всё ещё обязана убить любимого ранним утром? Или нет?

– Сыпь на моём лице. Что с ней? – вопросом на вопрос ответила Леандра, нахмурившись.

– Получше. Пока не исчезла, но получше.

Она кивнула. Пора было проверить теорию на практике. Закрыв глаза, попыталась вызвать небольшой приступ болезни и сломать обвившееся вокруг головы пророческое богозаклинание, чтобы заглянуть в будущее подальше.

– Всё… изменилось, – сказала она и помолчала. – Я не убью любимого. Просто не сумею. Я больше не могу использовать слово «любовь» так, как использовала прежде. Теперь я могу избежать пророчества, а могу и не избежать. Это не имеет значения, я падала к этой ночи всю свою жизнь, как камень падает на дно озера.

– А? – недоумённо переспросил Холокаи.

Леандра вновь вызвала вспышку болезни и вернула богозаклинание в первоначальный вид прежде, чем калейдоскоп вариантов будущего свёл её с ума. Неизвестно откуда – может быть, благодаря прекращению боли? – но она точно знала, что этот особенный талант, провоцирующий болезнь, больше ей не вредит.

– Таддеус, ты меня излечил.

– Правда, что ли?

– Ломка заклинаний больше не сопровождается приступами. Две части моей натуры заключили мир.

– Шутишь?

– Ни капельки, – она улыбнулась уголками рта.

Таддеус и оба божества переглянулись.

– Да, вот это поворот, – пробормотал он.

Леандра принялась обдумывать новые возможности и новые опасности.

– Тад, твоё заклинание можно снять?

– Если не будешь дёргаться, любой чарослов, пишущий на нуминусе, способен это сделать. Кроме того, я добавил несколько специальных сторожевых параграфов, чтобы в чрезвычайных обстоятельствах можно было быстро его разрушить.

– Так и думала, что ты устроишь что-то подобное. Умно. Проблема в том, что кто-нибудь может заставить тебя выдать способ разрушения заклинания.

– Да, наверное, – заморгал он. – Я как-то не подумал. Но зачем кому-то может понадобиться такое?

– Затем, что твоё антилюбовное заклинание запустило колесо, которое они могут захотеть повернуть вспять. Боюсь, я не могу рисковать, оставляя тебя им на растерзание.

– То есть… – Таддеус мельком взглянул на Дрюн, – я иду с вами?

– Нет. Боец из тебя аховый. Если лишить тебя дряни, которой ты накачиваешься, одному Создателю известно, что ты выкинешь, когда начнётся ломка. Сядь, пожалуйста, – она указала на кровать, но Таддеус затравленно попятился. – Всё в порядке, мы просто хотим, чтобы твой секрет остался секретом на эту ночь.

Бросив взгляд на Дрюн, Тад нерешительно присел.

– Давай заберём его в поместье, – предложила богиня.

– Нет. Если моя мать всё узнает, нам крышка.

– Тогда отвезём на Скважину, – не отступала та.

– Как мы его туда доставим живым и невредимым?

– Может, спрятать где-нибудь?

– Тоже нельзя. Не исключено, что за нами следят. Поверь мне, обладая его антилюбовным заклятием и способностью предчувствовать на один час вперёд, я проверила все вероятные варианты будущего и поняла, что для нас существует единственный способ спастись, – она подошла к полке, где Таддеус держал опиум и всё прочее в таком роде. – Это будет несложно, мы с Тадом похожи, у него нет дурных привычек…

– …лишь полноценные страсти, – закончил Таддеус.

– Вот именно.

Отодвинув курительные принадлежности, она исследовала стоящие за ними бутылки. В основном там была кава, традиционный напиток морского народа. Его готовили из корней особого вида перца, он успокаивал, не нарушая ясности ума. Кроме того, Леандра обнаружила маленькую фарфоровую бутылочку рисового вина и флакон с тёмно-коричневой жидкостью.

– Тад, сколько настойки опиума тебе надо, чтобы ты проспал до рассвета? Твоя наркомания нам на руку. Ты должен принять ровно столько, чтобы злодеи не смогли тебя разбудить и заставить снять заклинание. Если я правильно помню, тридцати капель будет достаточно?

– Теперь уже пятьдесят, – сказал Таддеус с облегчением.

И пустился в рассуждения, что он-то ещё ничего, а вот другим посетителям притона требуется гораздо, гораздо больше. В общем, наркомания и самооправдание, самооправдание и наркомания…

Стоя к нему спиной, Леандра приготовила две маленькие оловянные чашечки. Обернувшись, она обнаружила, что Тад уже лёг в постель. Он снимал с разложенных рядом листков бумаги нуминусные заклятия, усиливающие наркотическое опьянение, и переносил их себе на лоб.

– Госпожа хранительница, – Дрюн подошла к Леандре, – разве ты не говорила мне, что гидроман…

– Спасибо, богиня, – перебила её Леандра и протянула Таддеусу первую чашку.

Тот жадно выхлебал. Она протянула, было, ему и вторую, но задержала руку.

– Прости, Тад. Я должна была заранее подумать о бандитах, которые попытаются добраться до меня, взяв тебя за жабры.

Он держал что-то невидимое, плавающее у глаз, наверное, одурманивающее нуминусное заклятие, которое ещё не закрепил. Во время работы лицо его становилось особенно напряжённым, даже глаза начинали косить.

– Что же, Леа, я тоже не всегда поступал с тобой благородно.

– Это точно. Тем не менее я не уверена, что ты всё это заслужил.

– А кто из нас получает то, что заслуживает? – спросил он с характерным для облачников фатализмом и странным, непонятным Леандре жестом прижал большой палец ко лбу. – Создатель сотворил мир таким, что все мы – узники собственного разума. Мы мечтаем, живём и умираем в одиночку. Даже худшие из людей заслуживают большего, чем получают, – морщинки вокруг его глаз обозначились резче. – Я частенько задаюсь вопросом, – продолжил Таддеус, вновь прикасаясь к своей голове, – занимаюсь ли всем этим для того, чтобы бежать от жизни или, напротив, чтобы погрузиться в неё?

Чародей закрыл глаза и откинулся на подушку. Его губы растянулись в усмешке.

В груди у Леандры разлилась тупая боль. До своей трансформации она бы назвала это жалостью. Таддеус, видевший мир только поверхностным зрением, сумел открыть ей всю вселенную.

Какое-то время она наблюдала за бывшим любовником. Несмотря на кровоподтёки, его лицо выглядело довольным. Позади шевельнулась Дрюн. Прошло не меньше трети часа, опиум уже наверняка запустил свои щупальца в мозг Тада. Леандра осторожно похлопала чародея по плечу.

– Тад!

– А? – он приоткрыл сонные глаза и улыбнулся.

– Тад, ты помнишь, как увидел меня впервые? – неожиданно для самой себя спросила она.

– Разве такое забудешь? – его веки медленно смежились. – Неодемон, вонзивший в меня зубы… неодемон пагубных привычек… и зубы… как же было хорошо… я бы мог умереть… и… – Таддеус разлепил веки. – Какому мужчине не хочется, чтобы его спасла хорошенькая женщина? – он протянул Леандре руку, и она взяла её. – Ты спасла меня, Леандра, – он сжал её пальцы, улыбнулся и закрыл глаза. – Печально, что я тебя спасти не смог.

– Кто знает, может, и смог, – сказала она, поражаясь ясности своего видения мира. – Тад, есть ещё кое-что.

– Что же? – Таддеус посмотрел на неё.

– Я разделила твою дозу опиума, – она протянула ему вторую оловянную чашку.

Он взял её трясущейся рукой, Леандра помогла поднести питьё ко рту.

– Горькое, – выпив, пробормотал он и опять улыбнулся.

Леандра забрала чашку, аккуратно поставила её на стол, поднялась и сказала:

– Прощай, Тад.

Холокаи и Дрюн уже были рядом. Она сделала им знак следовать за ней и вышла в залитый кровью коридор. От тел не осталось ни клочка.

– О, Создатель! Кай, ты сожрал даже обувь?

Бог-акула рыгнул. Даже не оглядываясь, Леандра знала, что его физиономия расплылась в сытой ухмылке.

Внизу таверна оказалась пуста. Вышли на улицу. Вечерело. Несколько горожан шарахнулись при их появлении. Правда, это относилось только к горожанам-людям. Две макаки, взобравшись на соседнюю крышу, внимательно следили за Леандрой и её спутниками острыми тёмными глазками. Она отчётливо различала вороватые выражения их мордочек и блох, копошащихся в шерсти. Носильщики, доставившие Леандру из Плавучего Города, сбежали вместе с паланкином. Она их не осуждала. Колени больше не болели, и Леандра вполне могла пройтись на своих двоих.

На востоке, там, где тень вулкана упала на залив, всё ещё виднелись далёкие Стоячие острова, пламенеющие в закатном солнце.

– Что же, – произнесла Леандра, – нам потребовалось больше времени, чем я ожидала. Надо поторапливаться, чтобы не опоздать на встречу.

И она размашисто зашагала на восток по террасной дороге, потом свернула к Малой Священной заводи. На ходу подняла глаза вверх, подумав о колоссальной текстуальной энергии, хранящейся в озере вулканического кратера. Нельзя ли как-нибудь ею воспользоваться, чтобы всё исправить?

– Дрюн, загляни в поместье и забери сундук. Вдруг нам придётся заплатить контрабандисту?

– Слушаюсь, госпожа хранительница. Прошу прощения, что заговорила об этом в присутствии Таддеуса, но… Разве не ты рассказывала мне, что у гидромантов есть заклятия, позволяющие вывести человека из опиумного кайфа?

– Да, есть. Они внедряют их прямо в вены, мгновенно нейтрализуя действие наркотика. Выглядит впечатляюще. Человек возвращается к реальности словно утопленник, всплывающий на поверхность. Раз, и готово.

Они молча шли по пустынной улице. Когда показалась Жакарандовая Лестница, Дрюн не выдержала:

– Но если гидроманты могут легко вывести человека из опиумного дурмана, следовательно, Таддеус продолжает находиться под ударом?

– Так бы оно и было, если бы я не добавила во вторую дозу тетродотоксин.

– Но это же значит… – медленно начал Холокаи.

– Что к этому времени, – сказала Леандра, быстро погружаясь мыслями в будущее и воспринимая всю его вариабельность с упорядоченной, почти кристальной ясностью, – к этому времени он уже мёртв.

Часть 2

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава 30

 Сделать закладку на этом месте книги
убрать рекламу


>Когда Никодимус и его спутники добрались до поместья, измотанные дорогой из Плавучего Города, у входа их встретил Джон. Дория, Рори и сэр Клод по очереди обняли здоровяка. Никодимус расценил это как свидетельство того, что, встретившись лицом к лицу ужасами на Гребне, его отряд сплотился.

Джон доложил, что в поместье полный бардак. Стражники как раз устанавливали в павильоне длинный стол, в то время как слуги поспешно доставали из буфетов парадные столовые сервизы. На кухнях работали не покладая рук. Мажордом Вивек и главный повар, услышав о возвращении Никодимуса со товарищи, второпях приступили к составлению меню трапезы, включающей три перемены блюд. Джон посоветовал им не суетиться, но его предложение было отвергнуто.

Едва ступив в павильон, Никодимус сразу же угодил в обещанное коловращение слуг и стражников. Из толпы вынырнул Вивек, седовласый старик из лотоссцев, и рассыпался в многословных извинениях за свою неспособность должным образом встретить высоких гостей. Зная иксонские обычаи, Никодимус понимал, что прикажи он немедленно прекратить всю эту свистопляску, то просто-напросто оскорбит мажордома. Пришлось пожаловаться на невыносимую усталость. Он буквально взмолился, чтобы ему и его людям позволили без затей поесть на кухне.

Вивек со скрипом снизошёл к просьбе и тут же принялся похваляться, что услужит им по настоящему южному этикету. Пока мажордом наводил порядок, путники разошлись по своим покоям, чтобы переодеться. Никодимус тоже направлялся к себе, когда появились Франческины близнецы-друиды, а с ними – бледнолицый, темноволосый и кареглазый мальчик. Очевидно, это и был Лоло.

Вдруг мальчишка поджал ноги и повис на руках друидов. Те понесли его вперёд, а он болтался между ними, точно маятник. Никодимус нередко видел, как родители проделывают подобные штуки со своими отпрысками, но не помнил, чтобы они с Франческой играли так с Леандрой. Похоже, что нет.

Он отвёл друидов в крыло Франчески и поинтересовался, не нужно ли им чего-нибудь. Близнецы отрицательно покачали головами, но Лоло подошёл к Никодимусу и уставился своими огромными тёмными глазищами.

– Ты – тот дядя, что женился на драконихе?

Никодимус сделал шаг назад, чтобы ненароком не коснуться мальчика и не заразить его раковым проклятием, затем присел на корточки:

– Он самый.

Лоло кивнул, его взгляд неожиданно сделался не по возрасту серьёзным.

– Смотри, не кусай её.

– Постараюсь.

– Если ты попытаешься её укусить, быть беде.

– Благодарю за совет, – ответил Никодимус, подавив улыбку. – Надеюсь, тебе у нас понравится, Лоло. Уверен, мы подыщем для тебя отличное местечко в иксонском пантеоне.

Малыш вновь кивнул с самым солидным видом.

Никодимус поднялся и с любопытством посмотрел на друидов. Тэм рассказал, что произошло, когда Франческа погрузила мальчика в море. Кажется, друид собирался сказать что-то ещё, но Никодимус с сожалением попросил его остановиться. Сначала нужно было выслушать соображения Франчески. К тому же ему было чем заняться. Приступить к плетению очередного метазаклинания, например. Он пригласил друидов отужинать с ними, но те захотели, чтобы еду принесли в их комнаты, так им было проще приглядывать за Лоло.

Выйдя от них, Никодимус уже собирался вернуться в павильон, но вдруг ни с того ни с сего вспомнил о Рослин. Миновав коридоры, подошёл к её комнате и тихонько постучал. Ему никто не ответил. Никодимусу показалось, что он слышит похрапывание изнутри, поэтому немного сдвинул дверь и заглянул внутрь.

Старая нянька, когда-то столь самоотверженно заботившаяся о Леандре, лежала в кровати. Никодимус в очередной раз поразился, как исхудало её лицо: губы плотно обтягивали редкие зубы. На краю стола виднелась нетронутая тарелка карри. Несмотря на удивительно громкий для такой маленькой женщины храп, Рослин выглядела безмятежной.

Никодимуса захлестнули тоска и сожаление. Непонятно, как время, только вчера тёкшее столь неторопливо, внезапно ускоряет свой ход. Ещё недавно больная девочка сидела на коленях своей молодой няни. Теперь Рослин оставалось совсем немного, прежде чем то, что ждёт нас после жизни, явится и за ней.

Никодимус прикрыл дверь и увидел рядом Джона.

– Я заходил спросить, не нужно ли чего друидам, – пояснил тот и покосился на дверь за спиной Никодимуса. – Как там? Всё в порядке?

– Думаю, да. По крайней мере, спит она хорошо. Спасибо за заботу, мой друг. Не заглянешь заодно и к Дории? Может, ей требуется какая-то помощь?

– Знаешь же, Дория терпеть не может, когда ты посылаешь кого-нибудь проверить, как она, поскольку полагает, ты считаешь её старушкой.

– Знаю, – Никодимус рассеянно поскрёб келоидный рубец. – Но она и есть старушка. Поэтому сделай мне одолжение.

Джон с сомнением посмотрел на него, потом всё же кивнул.

– А как насчёт тебя самого, Нико? Ты в порядке?

– Настолько, насколько можно ожидать, – он прикусил губу. – От сегодняшней ночи многое зависит, а всё, что остаётся мне, это ждать.

– Франческа или Леандра?

– Обе.

– Ну, да! Разумеется! – засмеялся Джон. – Думал ли ты прежде, что женитьба принесёт тебе подобные проблемы?

– Никогда в жизни. Так ты проведаешь Дорию?

Джон пообещал, и они договорились попозже встретиться на кухне. Вернувшись в павильон, Никодимус с радостью увидел, что банкетный стол убрали, а на лицах всех встречных написано облегчение.

Один из слуг показал ему маленькую комнатку, примыкающую к кухне. Вивек раздобыл где-то стол и стулья, характерные для быта южан. Рори и сэр Клод сидели рядышом спиной к двери и не заметили прихода Никодимуса.

Рори, опершись правым локтем о стол, уткнулся лбом в ладонь. Судя по позе, друид зверски устал. Сэр Клод, как всегда осанистый, слегка склонился, чтобы удобнее было держать Рори за руку. При этом рыцарь смотрел куда-то в пространство. Вместе они представляли типичную картину утомлённых героев, расположившихся на отдых в приятной компании.

Никодимус медлил, при взгляде на товарищей его собственная усталость обострилась и в то же время – как-то уменьшилась. Он вдруг вспомнил прошедшие тридцать лет и людей, служивших в его отряде. Неа – вспыльчивая гидромантка, предшественница Дории. Её прикончил мятежный ангел молнии во время восстания Тонатуса. Сэр Роберт, вещий кузнец, убитый неодемоном тьмы в Берложищах… И много, много других. Их погибло слишком много, и Никодимусу стало стыдно, что он не помнит их имена.

Он стоял неподвижно, однако сэр Клод выпустил руку Рори и невозмутимо сказал:

– Добрый вечер, милорд.

Рори сел прямее и оглянулся на Никодимуса. Оба уже собирались встать, но Никодимус махнул им, устраиваясь во главе стола:

– Не надо, сидите себе.

Рыцарь как всегда выглядел сдержанным и отстранённым, Рори переводил встревоженный взгляд с него на Никодимуса.

– Пожалуйста, ребята, будьте самими собой.

Немного помолчав, сэр Клод произнёс:

– Что же, иными мы быть и не сможем. И… – он ласково улыбнулся Рори. – И да будет так.

У Рори, похоже, отлегло от сердца. Никодимус мучительно искал, что бы такое сказать ещё, когда в дверной проём полился синий шёлк.

– Можете вздохнуть с облегчением, – провозгласила Дория, вплывая в комнату. – Старая кошёлка всё ещё не отдала концы. Благодарю тебя, милорд хранитель, за высланную ко мне группу поддержки, – она кивнула на Джона, топтавшегося позади.

В его ухмылке отчётливо читалось: «А я что тебе говорил?» 

Никодимус, Рори и сэр Клод учтиво встали.

– Дория, – сказал Никодимус, – извини, что послал к тебе Джона. Просто не хотел, чтобы ты пропустила ужин.

– Такому не бывать, пока в моих жилах течёт кровь, – старая гидромантка величаво опустилась на стул.

Джон встал рядом. Никодимус жестом пригласил мужчин садиться. Через несколько минут повар с поварёнком внесли исходящую парком супницу. Пока суп разливали по пиалам, все молчали. Пили прямо из пиал, по иксонскому обычаю. Куриный суп был щедро приправлен кокосовым молоком, имбирём и лимонным сорго. Никодимус почувствовал приятное тепло внутри.

Когда остатки супа унесли, заклятие молчания, наложенное на них голодом, разрушилось, и все принялись негромко разговаривать, обращаясь преимущественно к Дории. Никодимус старался не коситься в сторону Рори и сэра Клода, но когда он решался-таки на них посмотреть, оба выглядели непринуждённо. Более того, им даже удалось возобновить свою привычную язвительную пикировку.

В общем, народ разомлел, на всех снизошёл покой. В конце концов, Речную Воровку они прихлопнули, а призраки войны с имперцами и Разобщения были бедами только завтрашнего дня.

Именно так живут простые смертные, лениво размышлял Никодимус: неотвратимость смерти отступает перед чашкой горячего супа, ярко-голубым небом, смехом друзей…

Повар принёс рис с карри, маленькая комнатка заполнилась хохотом и громкими выкриками.

Сам же Никодимус окончательно выпал из общего веселья, уйдя в воспоминания о прошлых трапезах и погибших товарищах. Потом вспомнилась юная пиромантка, взятая в плен на Гребне. Теперь девушка, должно быть, находилась в лечебнице. Интересно, целители уже залатали ей руку? Испытывает ли она сейчас боль или одурманена лекарствами? Нынешним утром она потеряла пальцы. Мог ли он это предотвратить? Хоть как-нибудь?

Внезапно Никодимус осознал, что рядом стоит повар и спрашивает, будет ли милорд пить каву или рисовое вино. Остановились на каве. Подождав, пока всем подадут напитки, Никодимус поднял чашку и провозгласил тост:

– За нашу победу и разлад между демонами Разобщения.

Это был привычный его тост, за которым последовали привычные же восклицания. Но, когда все выпили, Никодимус вновь поднял свою чашку.

– Друзья, наступили необычные времена…

– Куда более необычные, чем обычно, – вставила Дория.

– Верно, – согласился Никодимус. – Тучи сгущаются, но я не мог бы пожелать себе лучших товарищей и чарословов, чтобы встретить трудные дни лицом к лицу. За вас, мои друзья!

Этот тост был встречен не менее громкими воплями, однако выпили все куда охотнее, чем в первый раз.

Никодимус сел, остальные последовали его примеру, разговоры и смех возобновились. Он сделал знак повару унести вино и каву. Два-три тоста благотворно сказывались на моральном духе, но упиваться до похмелья им не стоило.

Никодимус вознёс краткую благодарственную молитву Создателю за то, что его жена и дочь живы, после чего вновь переключил внимание на друзей. Лица Дории, Джона, Рори и сэра Клода светились довольством и молодой жизненной силой, которая ещё бурлила в каждом из них. Мир был прекрасен, и Никодимус надеялся, что каждый из них получил кусочек счастья.

Глава 31

 Сделать закладку на этом месте книги

– Значит, это был Таддеус? – поинтересовалась Дрюн, когда они поднимались по Жакарандовой Лестнице. – Тот любимый, которого ты должна была убить?

Леандра оглянулась на богов. Дрюн смотрела на неё с тревогой, Холокаи – с недоумением.

– Я вполне могла сохранить ему жизнь, но это стало бы недопустимым риском.

Дрюн обдумала её слова и спросила:

– Следовательно, тебе всё ещё придётся убить кого-нибудь, кого ты любишь?

– Любила, – поправила Леандра.

– Ну, хорошо, любила.

– Вероятно, придётся.

– Жаль, – выражение лица Дрюн не изменилось.

– Да, жаль. Что-то не так, Дрюн?

– Отравленный тетродотоксином умирает от удушья, однако моряки спасают утонувших, делая им искусственное дыхание. Что если кто-то спасёт Таддеуса?

– Тогда им нужно найти его немедленно и делать ему искусственное дыхание часов десять кряду.

– То есть мы в безопасности?

– В полной. Даже если его сердце до сих пор бьётся, он – мертвец.

– Смешно об этом думать, но ведь я тоже не бессмертна.

– Какая-то часть тебя бессмертна.

– Да, совсем мелкая и чрезвычайно задиристая.

– Полагаю, общепринятая доктрина сводится к тому, что смерть – это состояние. Ну, или некое место, если тебе так больше нравится. На самом же деле, смерть – это любое состояние, откуда нет возврата… Ох!

В голове промелькнуло полуосознанное озарение. Леандра встала как вкопанная.

– В чём дело? – Холокаи тут же схватился за своё леймако.

– Ничего особенного, – успокоила она бога и пошла дальше. – Просто меня осенило, как можно избежать…

Её голос стихал по мере того, как она погружалась в поток мыслей, текущих туда и обратно во времени. Час назад благодаря пророческому заклинанию Леандра ощутила удивление и опасность. В то время она объяснила себе это встречей с Таддеусом, но теперь поняла, что приближалась возможность изменить собственное будущее.

Послышался тихий звук. Сначала басовитый, он вдруг превратился в скулящий фальцет. Леандра подняла руку.

– Дрюн, Холокаи, здесь что-то…

Богиня указала рукой вдоль улицы. Из прохода между двумя домами появилась хромая фигура, напоминающая человеческую, но с массивной вращающейся башкой. Силуэт окружала желтоватая аура. Вечерний бриз далеко разносил протяжный леденящий вой. Фигура заковыляла к ним. Холокаи заслонил собой Леандру, Дрюн встала справа.

Леандра осмотрела незнакомца. Тогда, в комнате Таддеуса, антилюбовное заклятие резко обострило её зрение, однако эффект постепенно спадал. Пока ещё оно оставалось нечеловеческим, но дух уже не захватывало. Так что с этого расстояния Леандра разглядела только некоторые особенности бредущего к ним незнакомца. Семь рук, одна из которых была культёй. Восьмая, то есть верхняя левая, отсутствовала напрочь, словно её выдрали с корнем.

Фигура пошатнулась и, словно споткнувшись, рухнула на землю, замахала руками и завыла. Когда существо попыталось подняться, его нижняя левая рука переломилась, будто ветка, и отломившуюся часть оно понесло в другой руке. На цилиндрической голове проступала морда богомола.

– Всё нормально, – сказала Леандра. – Это всего лишь Барувальман.

– Что-то наш Бару неважно выглядит, – заметил Холокаи, опуская леймако.

Бару брёл к ним. Его голова вращалась: ребёнок, воин со шрамами… При этом менялся и голос: то детский визг, то стоны взрослого.

– Госпожа! – взвыл Бару. – Госпожа, помоги мне!

Леандра обернулась, но вокруг были только грязные улицы и хибары Наукаа. Засады она не заметила, но на всякий случай предупредила своих спутников:

– Будьте настороже.

Пока Бару ковылял к ним, рука, которую он нёс, начала разлагаться на предложения. Пальцы, упав на землю, вспыхнули пунцовым пламенем. К тому времени, когда жалкая божественная совокупность подобралась к Леандре, сломанная конечность истлела в ничто. Леандру одолело любопытство. Она ещё никогда не видела саморазрушения богов.

Барувальман повернул к ней лицо старухи с выпученными глазами и обвисшими щеками.

– Помоги мне, милостивая госпожа, – прошамкал беззубый рот. – Говорят, ты сражалась на этой террасе. Знаю, знаю, я должен был прийти к тебе. Ты обязана мне помочь. Произошла чудовищная ошибка.

Божок протянул руки к Леандре, но Холокаи вновь преградил ему путь. Бару попятился, его голова повернулась, явив лицо воина. Рухнув на колени, он умоляюще прижал к груди оставшиеся руки:

– Прошу тебя, начертательница кругов, сжалься надо мной! Твои агенты перепутали бедного Барувальмана с кем-то другим! Смиренный Бару – преданнейший твой слуга. Он заслуживает избавления от божьей немочи. Излечи меня! – слёзы градом потекли по его щекам.

– Бару, что за чушь ты городишь? – резко спросила Леандра.

– Твои люди! Они сказали, что будут мне молиться, да-да-да, прямо так и сказали. Я их попросил, и они согласились, но когда я показал им…

Он повернулся детским личиком и, рыдая, уткнулся лбом в землю.

– Ну-ну, Бару, не думаю, что твои дела настолько плохи, – произнесла Леандра, подумав, что на божественной совокупности всё должно заживать как на собаке. – И вряд ли те, кто к тебе приходил, действительно были моими людьми.

Тот взвыл ещё громче.

– Соберись, Бару. Я сделаю всё, что в моих силах. Кто к тебе приходил?

– Мужчина и женщина, оба одеты с иголочки. Сказали, что прибыли с Внешней островной цепи, им требуется божественный пастырь, и если я покажу им окрестности, они мне помолятся. Я согласился и отвёл их на склады, которые они захотели посетить, то есть поступил честно и благородно. Но, оказавшись за складом, они вдруг чего-то наколдовали, – Бару сел, его голова быстро завращалась, а все лица вытаращили глаза, словно осматривая улицу.

– Продолжай, – подбодрила его Леандра.

– Они хотели разузнать о демоне в заливе, – произнесли губы воина, в то время как Бару продолжал стоять на коленях. – Угрожали покалечить меня, если я что-нибудь утаю.

Леандра вновь огляделась вокруг. Всё было спокойно.

– И что же ты им рассказал?

– Барувальман знает только то, что все знают и о чём все судачат.

– И о чём все судачат?

– О том, что в заливе завёлся лавовый демон.

– Неодемон.

– Нет-нет-нет, благородная госпожа, неужели ты ещё не в курсе? Это демон с Древнего континента. Грядёт Война Разобщения, нет никаких сомнений. Твой культ Неразделённой Общины вызвал из-за океана демона Древнего Мира, и теперь он бродит по заливу.

– Мой культ? Я не вхожу ни в какой культ.

Формально Леандра не погрешила против истины. Скорее, это культ принадлежал ей, а не она – ему.

– Н-но, благородная госпожа, говорят, что после того, как демон сжёг Гребень, ты завербовала эту тварь и основала собственный культ. Вот почему тебя называют «начертательницей кругов». Ты обводишь демонов вокруг пальца и обращаешь их против них самих же, то есть заставляешь ходить кругами.

Леандра облегчённо выдохнула. А она-то уж, было, испугалась, что кое-какие её секреты выплыли наружу.

– Глупые слухи, Бару, и ничего больше. Никаких демонов я не вербовала.

– То есть ты не прибирала к рукам секту Неразделённой Общины, поклоняющуюся древним демонам?

– Нет никакой секты Неразделённой Общины, – соврала она.

– Значит, я обречён! – опять взвыл божок. – Бедному Барувальману не на что надеяться. Бедный, несчастный Барувальман! Прежде я был скромным богом этого города, а теперь на мне лежит проклятие лавового демона, и я помру от божьей немочи!

– Божья немочь?

Бару завыл громче.

– Бару! Я не смогу тебе ничем помочь, если не пойму, что здесь происходит.

Немного успокоившись, мелкий божок обратил к ней старушечье лицо.

– Так что ещё за божья немочь?

– Неужели начертательница кругов воистину не знает?

– Воистину у твоей «начертательницы кругов» уже голова кругом идёт, как у тебя самого. Разумеется, не знаю, иначе не спрашивала бы.

– Но тогда… – он глянул на неё снизу вверх, его голова опять повернулась, и появилось испуганное личико ребёнка, в недоумении распялившего рот.

– Бару!

– Это болезнь богов, похожая на проказу, – ребёнка сменило лицо воина. – Первым заболел бог из Баньянового квартала. После нападения его воплощение словно бы начало гнить. Поотваливались руки, ноги, даже нос. Да-да-да, истинная правда, так все и говорят. Несколько часов как скончался, бедолага.

– Дхамма мне сказала, что он просто пропал.

– Ей так красноплащники доложили, потому что сами ничего не знают. Они говорят, что город полнится слухами, только никакие это не слухи. Все, все повторяют одно и то же. Мелкие боги исчезают бесследно. А красноплащники твердят, что всё спокойно, но нет, нет! Немочь демонов выкашивает городских богов, они разваливаются на части. А теперь вот и я заразился, – он указал на остатки руки. – Ты обязана помочь несчастному Барувальману, ведь я твой преданнейший слуга. Умоляю, спаси!

В висках у Леандры тупо запульсировала боль. Вся эта история с мелкими богами была сплошной путаницей.

– Бару, я хочу, чтобы ты успокоился и рассказал толком, что тебе известно. Ты говорил, что позади склада на тебя напали два чарослова, желавшие получить сведения о лавовом демоне. Ты передал им городские сплетни и… Что же было дальше?

– Дальше они заразили меня божьей немочью, – божок задрожал. – Тогда-то Барувальман и решил, что это твои агенты, благородная госпожа. Бару плакал, кричал, умолял отпустить его, потому что он их друг. Они его не послушали и схватили за руку, – он вновь затрясся, ощупывая то место, где когда-то была левая верхняя рука. – Но Бару – смелый, он дёрнулся что было мочи, а потом удрал, оставив им только свою руку. Барувальман убежал, спрятался за ящиками у другого склада и подслушал, как те чарословы сказали, что в руке Бару нет никакого проку и незачем за ним гнаться. Когда они ушли, Бару поспрашивал в округе, где может находиться благородная госпожа, и со всех ног бросился сюда, да, прямиком сюда. А теперь я рассыпаюсь прямо на глазах из-за божьей немочи. Ты видишь, благородная госпожа, видишь? – он показал на сломавшуюся во время падения руку.

Леандра вздохнула и попыталась сложить воедино всё, что поведал ей Бару. Немалый опыт подсказывал, что зачастую слухи растут из зерна истины.

– Почему ты вообразил, что те чарословы были моими людьми?

– Они меня заразили, значит, они заодно с лавовым демоном.

– Не слишком ли поспешный вывод?

– Но, благородная госпожа, откуда ещё взяться божьей немочи?

Леандра до сих пор не была уверена, существует ли эта самая «немочь», однако и подобного тому, что происходило с Барувальманом, она ещё не видела.

– Не знаю. Полагаю, вполне может статься, что в заливе завёлся именно древний демон, но прежде чем делать выводы, я должна провести расследование. Бару, боюсь, сейчас я ничем не могу тебе помочь, я опаздываю на важную…

– Нет! – завопил Бару, вращая головой. – Нет, нет, нет, ты обязана мне помочь! Обязана!

– Бару, мы отведём тебя в безопасное…

– Нет, нет, нет!

Он кинулся, было, к Леандре, но мускулистые руки Дрюн мигом перехватили божка. Последовал громкий хруст, затем – тусклая вспышка. Ошеломлённая Дрюн стояла, сжимая две руки Бару: одна сломалась в локте, вторая – в плече.

С истошным криком Барувальман шарахнулся в другую сторону. Холокаи отпрыгнул, чтобы тот не врезался в него. Бару споткнулся, замахал оставшимися руками, но не удержался и ударился грудью о грязную землю. Послышался резкий треск, вдоль его тела зазмеилась трещина, откуда полил алый свет. Очень медленно тело распалось надвое, явив взгляду то, что выглядело канатами из света и тьмы, – лингвистические внутренние органы бога.

Детское личико в ужасе смотрело вверх. Оно пыталось кричать, но могло издавать лишь хрипы.

Ощущая одновременно страх и жалость, Леандра опустилась на колени рядом со сломанным богом. Тот сжал её ладонь. Едва их руки соприкоснулись, мир сдвинулся, и Леандра почувствовала, что вот-вот сама упадёт. Затем земля вновь сделалась устойчивой, и Барувальман исчез. Точнее, Леандра больше его не видела. Место обрюзгшего, многоголового тела заняла маленькая «пагода» из пунцовой прозы.

К своему удивлению, Леандра поняла, что знает этот алый язык. Лингвистическая структура бога была так же очевидна для неё, как дольки очищенного апельсина.

Заклинание, бывшее прежде Барувальманом, сломалось, и Леандра ясно видела, где именно. Большое количество его жизненно-важных параграфов оказались поврежденными. Теперь она понимала, как всего несколькими движениями можно разломать бога на субзаклинания и сохранить их для себя.

Изумлённая Леандра отдёрнула руку. Мир вновь закружился, и всё вернулось на свои места: перед ней лежал изломанный, агонизирующий Барувальман, хрипящий в смертельном ужасе. Рядом стояли Дрюн и Холокаи с вытянутыми лицами.

Сердце Леандры сильно билось. Она не знала, что произошло, но видела, что бог испуган и страдает. Может быть, его ещё можно было спасти, а может, и нет. Внезапно она поняла, что делать.

– Всё будет хорошо, Бару, – сказала она как можно мягче. – Слушай меня, и боль скоро пройдёт.

Расширенные от страха глаза старого воина впились ей в лицо.

– Всё в порядке, Бару, я здесь.

Он перестал хрипеть, лицо немного расслабилось.

– Всё хорошо, мы здесь, с тобой.

– Барувальман – скромный бог, хороший бог, – замычал он.

– Конечно-конечно. А теперь… дай мне свою ладонь.

Он протянул ей руку. Нарочито бодро улыбаясь, она сжала его пальцы и так осторожно, как только могла, разбила божественный текст.

Это не заняло много времени, едва сияющие предложения обратились в ничто, она возобновила свой путь. Опаздывать было нельзя.


Франческа ещё раз проверила субтекст, избегая смотреть в глаза Эллен. Они стояли на третьем этаже у окна, откуда была видна Малая Священная заводь.

Сейчас площадь окрасилась багрянцем и густой синевой вечернего неба. За заводью начиналась Пальмовая Лестница и открывался вид на панораму террас Шандралу. Если высунуться из окна, то слева сквозь колючие зелёные лианы бугенвиллии с розовыми, словно из мятой бумаги, цветами можно было увидеть тёмную громаду Облачного храма.

Дом принадлежал богатому торговцу рисом с севера главного острова архипелага. Хозяин несколько дней назад отбыл в поместье, оставив несколько слуг, чья верность ему не устояла перед мешочком серебряных рупий, которые Франческа предложила им за то, чтобы занять одну комнату.

Она наложила на окно несколько субтекстов, чтобы помещение выглядело пустым для внешнего наблюдателя. Поисковое заклинание на нуминусе могло бы рассеять её обман, но для всех несведущих она была надёжно спрятана.

Франческа полагала, что их укрытие находится достаточно близко к заводи, чтобы можно было подбросить подслушивающий субтекст, но и Леандра, и контрабандист наверняка предпримут меры предосторожности и сразу же обнаружат чужое заклинание. Если они засекут её субтекст, скорее прольётся кровь, нежели свет. Поэтому Франческа предпочла не рисковать.

– Таким образом, – сказала Эллен, вычитывая корректуру сложных параграфов субтекста, – в борьбе с неодемонами ваш муж использует куда больше ловушек, чем мы. Похоже, для нас эта информация не особенно полезна. Рори объяснил, что обстановка в Лорне осложнилась, с тех пор как Сребр начал реформировать инквизицию. Это заставило культы многих неодемонов уйти в подполье. Рори считает, что Никодимусу под силу уговорить Сребра распустить инквизицию.

– Неплохо бы, – проворчала Франческа. – В их последней стычке с Дралом погибло один Бог Богов знает сколько невинных лорнцев.

Эллен помолчала, потом заговорила с куда большим, чем обычно, оживлением:

– А знаете, что самое забавное? Когда мы с Рори принялись сравнивать наши наблюдения за лорнскими неодемонами, тот рыцарь просто тихо сидел рядом, уставившись вдаль, причём ухмылялся в самых неподходящих местах.

– Ну надо же, – пробормотала Франческа.

– Не понимаю я этого типа. Все прочие лорнские рыцари, которых я знала, были отъявленными ханжами, – она так и эдак крутила в руке золотую фразу на нуминусе. – Как думаете, может, он сделал какие-то определённые… умозаключения о моих истинных намерениях?

– Представить себе не могу, с чего бы ему их делать, – сказала Франческа, заканчивая проверку субтекста на окне и переходя к заклинаниям на двери, в основном препятствующим неожиданному вторжению.

Эллен не ответила. Франческа смутилась, впервые за всё время, проведённое в обществе своей ученицы.

– Магистра!

– М-м-м?

Оглянувшись, она увидела, что Эллен продолжает крутить в руках несчастное нуминусное предложение. Франческа подошла к ней.

– У тебя ничего не случилось?

Эллен со вздохом вставила предложение в субтекст.

– Как вы думаете, уж не сдурела ли я, проявляя столь внезапный… интерес к Рори?

– Нет, конечно.

– Но вы о чём-то умалчиваете.

– Возможно, – Франческа почувствовала укол вины.

– Я выставляю себя дурочкой?

– Ни в коем случае.

– Тогда – Рори?

– Нет…

– Ваш муж против?

– Да, в общем-то, не против.

– Значит, существует другая женщина?

– Э-э-э, не то чтобы женщина…

– Но… – захлопала глазами Эллен. – Ой!

Франческа подошла ближе. Эллен издала глухой смешок.

– В общем, мне, как обычно, «повезло», да? – скривилась она. – Лорнец?

– Предполагается, что я ничего не знаю.

– Вытянули из лорда Никодимуса, я угадала?

– Он не умеет хранить секреты.

– Что же… – Эллен опять вздохнула. – Тогда рыцарь куда благороднее меня. Если бы какая-нибудь девица пыталась увести моего мужчину, я бы выцарапала ей зенки.

– По-моему, именно так ты однажды и поступила. Помнишь, в Терновнике?

– В свою защиту могу сказать, что она была мятежным неодемоном. И глаза я ей не выцарапывала. Сразу раскроила череп, а её моргалки просто попались под руку.

– Само собой. Эллен, можно тебя обнять?

– Прежде вы никогда меня не обнимали, магистра.

– Твоя стойкость перед лицом разочарования пробудила во мне материнские инстинкты.

– Надеюсь, не те, которые связаны с превращением в драконицу, с чавканьем кого-нибудь пожирающую?

– Время всех нас смягчает, Эллен, и объятия становятся адекватной заменой пожиранию.

Она раскинула руки. Эллен наигранно поёжилась.

– Ну, если вам так уж хочется… Но должна предупредить, это будет всё равно что обнимать столб.

Франческа прижала к себе ученицу, ласково похлопав её по спине. Эллен, как и обещала, стояла столбом.

– Ну, вот, видишь? Всё не так и страшно.

– Я бы предпочла, чтобы меня сожрали.

– Милочка, это нетрудно устроить.

Эллен хихикнула. Франческа тоже улыбнулась, разжала руки и краем глаза заметила одинокую фигуру в коричневой мантии, только что поднявшуюся по Пальмовой Лестнице. Он


убрать рекламу


а узнала Холокаи.

– Похоже, люди Леа стягиваются на площадь. Тебе лучше вернуться в поместье.

– Может, мне всё же остаться? – Эллен посмотрела на бога-акулу.

– Так просто тебе не удастся увильнуть от помощи близнецам по присмотру за Лоло.

– Нельзя винить несчастную девушку за отчаянную попытку.

– Я и не виню.

Франческа откинула в сторону защитные заклятия на двери, чтобы Эллен могла выйти.

– И знаешь, Эллен? Не переживай из-за Рори.

Та кивнула и пошла по узкому коридору, но прежде чем ступить на лестницу, обернулась и сказала:

– Спасибо вам, магистра.

Франческа кивнула, ощутив новый укол вины за то, что сблизилась с ученицей больше, чем с собственной дочерью. Затем вернулась к окну.

Глава 32

 Сделать закладку на этом месте книги

В сгущающихся сумерках Леандра осмотрела Малую Священную заводь. Из храма за её спиной доносились вечерние молитвенные песнопения. В воде дрожало отражение подсвеченных закатом облаков.

Малая Священная заводь была скорее неторопливым широким протоком, чем настоящей заводью. Её питали подземные каналы, несущие воду из озера в кратере. На зеркальной поверхности плавал изящный павильон. Несколько гидромантов как раз совершали вечерние омовения. Они продолжали свои бдения даже ночью, непрерывно фильтруя воду из озера от гидромантских текстов.

Все городские каналы Шандралу брали начало из подобных заводей, очищенных гидромантами от грязи и заклинаний. Водяной текст сгущали и разливали по фиалам или относили обратно в озеро.

Леандра всегда считала эту практику крайне неэффективной: сначала тратить кучу времени на то, чтобы насытить озеро заклинаниями, а затем вылавливать их в каналах. Кое-кто из гидромантов утверждал, что во время этого круговорота воды заклинания вступают в реакции между собой, формируя мощные тексты. Для Леандры всё это выглядело попыткой сотворить вино, швыряя в море виноградные гроздья. Впрочем, одного у гидромантов было не отнять: каждый день они производили галлоны самых причудливых и удивительных текстов, начиная от взрывчатых веществ и лекарств до сильнейших чароломок.

Именно из-за их чароломок Леандра назначила контрабандисту встречу у Малой заводи. Если ситуация обострится и в ход пойдёт сталь либо боевые тексты, гидроманты быстренько окатят нарушителей спокойствия ледяной водой.

Прохожих было мало. В основном народ направлялся к Пальмовой Лестнице, чтобы спуститься на припортовый рынок и полюбоваться там представлениями в театрах теней.

Леандра оглянулась на громаду Облачного храма-горы, нависшую над площадью. Перед ним собрались люди в серых или коричневых балахонах кающихся. Одни молились молча, другие возносили песнопения. По традиции облачников, молить о прощении следовало в сумерках, однако сегодня толпа была на редкость многочисленной. Видимо, зловещие новости разожгли религиозный пыл. Только тут, в бурой толпе верующих, Леандра заметила Холокаи. Бог шёл к ней.

Она дождалась, когда он встанет неподалёку, притворяясь, будто тоже любуется заводью.

– Обыскал всё дважды, – пробормотал Холокаи. – Нигде ни следа нашего контрабандиста. Может, он решил вообще не приходить?

– Если так, то жаль. Что с оплатой и катамараном?

Леандра отправила Дрюн в поместье за остатками нефрита, а Холокаи поручила проверить готовность катамарана.

– Я отдал лейтенанту Пелеки нужные приказания. Дрюн болтается здесь неподалёку, патрулирует вершину Пальмовой Лестницы, говорит, нефрит держит наготове.

– Следовательно, остаётся только ждать.

– Леа, можно тебя спросить?

Леандра внимательно посмотрела ему в лицо, уловив в голосе бога-акулы нотку тревоги. Или вины?

– Спрашивай.

– Как ты… Ты не думаешь, что божья немочь, убившая Бару, заразна?

Следовательно, никакая это не вина. Банальный страх.

– Я не знаю. Тебе что, нездоровится?

– Да нет, просто… Никогда не видел, чтобы бог распадался на части, словно мокрая бумага.

– Бедный простак Бару.

– Что это за божья немочь такая, а? Неужели она действительно исходит от древнего демона?

– Всё может быть. Однако нам неизвестно, было ли печальное состояние здоровья Бару вызвано именно этой болезнью. Скорее, я нашла бы глубокий смысл в метаниях косяка макрели, чем Бару мог разобраться в окружающей действительности.

– А потом ты… окончательно разломала его?

– Не уверена. Это могло произойти не только из-за антилюбовного заклятия Тада, но и по причине некой поломки в самом Бару. Вернее всего, повлияло и то, и это.

– Леа, слушай, как ты себя чувствуешь после того, что случилось с Тадом? – Холокаи уставился на неё во все г