Норман Джон. Мечники Гора читать онлайн

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Норман Джон » Мечники Гора.





Читать онлайн Мечники Гора. Норман Джон.

Джон Норман

Мечники Гора

 Сделать закладку на этом месте книги

John Norman

SWORDSMEN OF GOR


Copyright © 2010 by John Norman

Переведено специально для группы «Джон Норман»


* * *

Глава 1

На краю леса

 Сделать закладку на этом месте книги

— Такого я даже представить себе не могла, — восхищённо сказала она. — Неужели такая красота может существовать на самом деле?

Она стояла на пляже. Перед нею раскинулась бескрайняя гладь Тассы, моря, спокойного в данный момент. А позади, за её спиной тянули в небо свои кроны могучие деревья северного леса.

Мы только что проводили взглядом унёсшейся почти вертикально ввысь корабль Пейсистрата, пока он не превратился в искрящуюся точку в ярко синем небе.

— Просто до сих пор Ты видела только Землю, — пожал я плечами, вспомнив тот далёкий, загаженный, наполовину уничтоженный мир из моего прошлого, — и Стальной Мир, которым когда-то правил Агамемнон.

Имя «Агамемнон» не было подлинным именем того, кто когда-то был хозяином Стального Мира, но оно было выбрано по причине каких-то не вполне ясных ассоциаций. В любом случае его подлинное кюрское имя не могло быть передано в фонемах, доступных для человеческого горла.

Как бы то ни было, нам нет нужды интересоваться Агамемноном, поскольку он уже смещён, удален из рассматриваемого Стального Мира и принесён на Гор оставшимися преданными ему сторонниками сосланными сюда. Впрочем, без тела он не представлял опасности.

Стальные Миры невозможно увидеть не только невооруженным глазом, но даже с помощью относительно современных телескопов. К тому же, они скрываются, подобно затаившимся волкам, среди рассеянных каменных глыб, некоторые из которых совсем крохотные, но многие огромны. На Земле это место обычно упоминается как пояс астероидов, а на Горе, те, кто знаком со Вторым Знанием, говорят о нём как о рифах космоса.

Рамар, хромой слин, потёрся о моё бедро.

— Ну вот, дружище, Ты теперь сможешь жить в этом месте, — сообщил я ему. — Правда, я даже не знаю, где мы оказались.

Нет, разумеется, я знал, что мы находились где-то в районе северных лесов, к северу от залива Тамбер, на восточном берегу Тассы, значительно южнее Торвальдслэнда. Вообще-то указанная ориентация не является типичной для Гора, обычный компас которого, с его восемью сторонами света, ориентирован на Сардар, загадочное, окружённое стеной высоких гор жилище Царствующих Жрецов, выбранное гореанами в качестве полюса. Я рассказываю в этой манере, поскольку мне кажется, что так будет не только удобнее, но и понятнее. Если эта рукопись, написанная на английском языке и, следовательно, непонятная для большинства гореан, попадёт им на глаза, она, скорее всего, будет сочтена ими неким секретным зашифрованным посланием, что можно считать благом для автора, поскольку это гарантирует ему капельку частной жизни. Если же она окажется в руках любого, кто мог бы быть знаком с английским языком, эти направления покажутся разумными и легко понятными. Я пишу на английском языке, потому что это для меня легче всего. Хотя по-гореански я говорю бегло, читаю без труда, но вот пишу я на этом языке по-прежнему с трудом. Впрочем, это не редкость среди представителей моей касты. Многие из моих товарищей, по собственному выбору, высокомерно и гордо предпочитают оставаться неграмотными, считая себя выше того, что они презирают как тривиальную, вульгарную учёбу. Бизнес их касты, с их точки зрения, не перья, а сталь, они пишут не чернилами, а кровью. Пусть писцы будут адептами букв, поскольку это их дело царапать и пачкать свитки и листы. Но это не для них, не для Алой Касты. Но, кстати, разве не должна каждая каста интересоваться своим собственным бизнесом, кузнецы — металлами, крестьяне — землёй, моряки — морем и так далее? Я вовсе не рекламирую подобные взгляды, я лишь сообщаю об их наличии. Однако если быть до конца честными, среди членов моей касты найдётся немало рафинированных, грамотных мужчин. Я бы даже сказал, что они далеко не редкость, причём некоторых из них можно счесть образованными джентльменами, образованными, безупречными, опасными джентльменами. Гореане, кстати, пишут, «как пашет боск», то есть, чередуя направление написания строк, первая строка слева направо, вторая справа налево и так далее. Я мог бы также упомянуть, что определенные единицы измерений, скажем, длины и веса, будут приближены к английской системе мер, то есть будут написаны с точки зрения фунтов, ярдов, дюймов и так далее, а не с точки зрения стоунов, шагов, хортов или чего-нибудь подобного. Гореанский шаг очень близок к английскому ярду, но стоун — значительно больше фунта, а хорт несколько длиннее дюйма. Я думаю, что этим способом я сделаю текст понятнее для англоязычного читателя. Исключением, хотя, возможно, не единственным будет пасанг, удобная, часто употребляемая мера расстояния, которую, как мне кажется, нетрудно понять и легко привыкнуть. Лично я, ещё в самом начале своей жизни на Горе, измерив шагами расстояние между пасанговыми камнями около Ко-ро-ба, определил, что пасанг составляет приблизительно семь десятых английской мили.

— Воздух, — глубоко вдохнув, сказала она, — бодрит меня!

— Воздух здесь никто не загрязнял, — объяснил я. — Гореане любят свой мир.

— Здесь всё такое красивое, — восхитилась девушка.

— Земля, — хмыкнул я, — несомненно, когда-то была такой же красивой.

— Сила тяжести здесь, — заметила она, — очень похожа на ту, что была в Стальном Мире.

— Она должна быть идентичной, — сообщил я. — Вращение Стальных Миров, которое и создаёт в них искусственную гравитацию, отрегулировано так, чтобы моделировать силу тяжести Гора.

— Это сделано с какой-то целью? — встревожено спросила брюнетка.

— Конечно, — кивнул я. — Кюры хотят получить Гор. А разве Ты на их месте, не захотела бы заполучить Гор?

— Но, принимая во внимание падение Агамемнона, — сказала она, — Гору больше ничего бояться.

— Это не так, — разочаровал я её. — Агамемнон хотел действовать в одиночку, и забрать Гор себе. Многие другие, и даже многие в его собственном мире, нашли это его стремление недопустимым, или, по крайней мере, нереалистичным. Обитатели Стальных Миров, в массе своей, хотят получить Гор совместными усилиями, а уже после того, как возьмут его под свой контроль, они смогут поспорить за него между собой.

— И они сделали бы это?

— Конечно, — заверил её я. — Они же кюры.

— Боюсь, что люди могли бы поступить точно так же, — вздохнула девушка.

— Это многое объясняет в истории Земли, — пожал плечами я, — борьба за территорию, ресурсы, рынки сбыта и так далее.

— И женщин? — уточнила брюнетка.

— Конечно, — улыбнулся я, — женщины — очень желанный ресурс.

— Как добыча, как собственность и рабыни, — констатировала она.

— Конечно, — кивнул я. — Они всегда ценились как мерило богатства и много чего ещё.

— А ещё, предположительно, как беспомощные, уязвимые сосуды удовольствия, — добавила девушка.

— Конечно, — не мог не согласиться я, — как беспомощные, уязвимые сосуды удовольствия, сосуды беспрецедентного удовольствия.

— И как животные, которых вы используете, как вам вздумается? — добавила она.

— Разумеется, — подтвердил я.

— Мужчины — монстры, — заявила девушка.

— Они такие, какие они есть, — развёл я руками. — И на Горе они не притворяются, что они не таковы.

Рука девушки непроизвольно, фактически нечаянно потянулась к её горлу. У неё не было никакой возможности, снять светлую, плоскую, узкую полосу металла, которая плотно окружала его, притягивая к себе внимание.

— Гор прекрасен, — сказал я.

— Да, — поддержала она, глядя на море.

— Иногда Царствующие Жрецы, — сообщил я, — в качестве самого жестокого наказания, приговаривают человека к ссылке на Землю.

— Приговаривают?

— Точно.

— Земляне не сознают природы их мира, — вздохнула она.

— Они не очень возражают против этого, — пожал я плечами, — поскольку они не знали ничего иного, ничего лучшего. Но бедный мужчина или женщина, которых ссылают с Гора на Землю, слишком хорошо понимают суровость своего приговора.

— Полагаю, что они, поняв разницу и выучив урок, могут надеяться со временем на милосердие, прощение, отмену приговора, — предположила брюнетка.

— Некоторых приговаривают пожизненно, — объяснил я.

— Я очень рада, что оказалась здесь, — призналась она.

— Даже такой, как Ты есть? — уточнил я.

— Конечно, — улыбнулась девушка.

У неё были прекрасные ноги, соблазнительно широкие бёдра, узкая талия и изумительная грудь. Я не думал, что она могла быть разочарованна той ценой, которой, вероятно, закончились бы её торги.

Она принадлежала к тому типу женщин, которые были чрезвычайно ходким товаром. Сцена аукциона была придумана именно для таких как она.

— Даже, несмотря на то, кем Ты здесь будешь? — осведомился я.

— О, да, — заверила меня девушка. — Да! Да! Именно так! И особенно поэтому!

— Это ведь правильно для тебя, не так ли?

— Да, и это более чем правильно! — признала она.

— Окончательно?

— Абсолютно и совершенно!

— Не думаю, что на Земле Ты ожидала этого, — усмехнулся я.

— Конечно, нет, — согласилась брюнетка, — хотя теперь я понимаю, насколько жалобно, настойчиво, подсознательно, а порой и полностью сознательно, я жаждала этого.

— Понимаю, — кивнул я.

— Но тогда я ещё была не в силах понять того, каково это могло бы быть, каково это будет, быть ошеломлённой, принадлежащей и покорённой.

— Теперь Ты довольна? — поинтересовался я.

— Да, — призналась девушка, — полностью и с радостью.

— Но ведь это, так или иначе, не имеет значения, — улыбнулся я. — Не правда ли?

— Да, — кивнула она. — Я знаю это. Это не имеет никакого значения.

Я присмотрелся к морю, раскинувшемуся до самого горизонта. Ни единого паруса не виднелось на его искрящейся глади. Горизонт был чист.

— Но ведь Вы, и другие люди, — заметила девушка, — боролись против Агамемнона, тем самым помогая борьбе других кюров, настроенных против него. Разве Вы и ваши коллеги теперь с ними не друзья, не союзники?

— На мгновение мы ими были, — усмехнулся я. — Это было мимолётное пересечение интересов, момент, когда мы ехали по одной дороге.

— И что теперь, — спросила брюнетка, — эта дорога пришла к развилке?

— Думаю, да, — ответил я. — Кюры решительны и настойчивы.

— Но они доставили нас сюда, высадили здесь, живых.

— Несомненно, в силу договоренностей с Царствующими Жрецами, — пожал я плечами.

— А кто такие эти Царствующие Жрецы? — полюбопытствовала она. — Какие они, Царствующие Жрецы?

— Не интересуйся этим вопросом, — предупредил её я.

— Любопытство, — улыбнулась брюнетка, — не для таких как я?

— Разумеется, — заверил её я. — Такие как Ты нужны для других вещей.

— Для других вещей? — переспросила она.

— Конечно, — подтвердил я.

— Я больше не вижу корабль Пейсистрата, — сказала девушка, запрокинув голову и, прищурившись, глядя в небо, в то место, где не так давно исчезла светящаяся точка.

— Насколько я понимаю, оно ещё должно осуществить посадку где-то на территориях подконтрольных Ару, чтобы там выгрузить Леди Бину и её сопровождающего и телохранителя, Лорда Гренделя.

— Почему именно там?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Она собирается стать Убарой, — напомнила мне девушка.

— Она умна и красива, — признал я, — но её намерение — безумие.

— Но у неё будет охрана и поддержка Лорда Гренделя. А Вы не думаете, что это может быть вознаграждением за некие неясные услуги, которые она оказывала, или подарком Лорду Гренделю?

— Лично мне это кажется маловероятным, — сказал я.

— Если вас высадили здесь, в этой дикой местности согласно желанию Царствующих Жрецов, кем бы они ни были или чем бы они не могут быть, то может и у Леди Бины с Лордом Гренделем есть свои цели?

— Откуда мне знать?

— Но почему вас высадили именно здесь?

— Понятия не имею, — пожал я плечами.

— Я ничего не вижу вокруг, — констатировала девушка.

— Точно так же, как и я, — сказал я.

— У вас есть лук, стрелы, меч и нож, — прокомментировала она.

— Повод для радости, — проворчал я, окидывая взглядом лес, подступавший почти вплотную в берегу моря.

— Не похоже на то, что нас оставили здесь на погибель, — заключила она.

— Не похоже, — согласился я, не отрывая взгляда от деревьев, — но погибнуть мы здесь можем запросто.

— Здесь есть хищники? — опасливо поинтересовалась девушка.

— Несомненно, — заверил её я.

— А люди? — уточнила она.

— Кто может сказать это наверняка? — пожал я плечами.

— У нас есть кое-какая провизия, — заметила брюнетка, — хлеб, бурдюк с ка-ла-на.

— Я буду охотиться, — сказал я. — Но первым делом нам следует заняться поисками воды.

— Когда Пейсистрат высадит Бину… — начала брюнетка.

— Леди Бину, — резко и грубо оборвал я девушку.

— Да, — запнулась она, и быстро исправилась, — Леди Бину.

Признаться, мне стало интересно, не проверяла ли она меня. Это было бы неблагоразумно с её стороны. Понятно, что между нею и прекрасной Леди Биной нет и не могло быть какой-либо приязни, но это ни в коем случае не могло служить оправданием её неуместности в данном вопросе, даже небрежной или незначительной. Существуют правила, которые должны соблюдаться неукоснительно. К тому же её отделяла от Леди Бины пропасть шириной в целый мир. Бездна, лежащая между тарском и Убарой, пожалуй, была меньше, чем расстояние между такой как она, и такими как Леди Бина. Безусловно, я частенько думал, что Леди Бина и сама будет вполне себе неплохо смотреться в ошейнике.

Как ей хватало наглости планировать стать Убарой? У неё даже не было Домашнего Камня.

К тому же в Аре уже есть Убара, пусть и всего лишь Косианская марионетка посаженная на трон оккупантами, Талена, предательница своего Домашнего Камня, Талена, прежде бывшая дочерью великого Убара Марленуса из Ара, чье местонахождение, насколько я знал, по-прежнему оставалось неизвестным.

— Когда Пейсистрат высадит Леди Бину и Лорда Гренделя, — на этот раз без ошибки заговорила брюнетка, — куда он направится дальше?

— Несомненно, займётся своим бизнесом, — ответил я, не уточняя характер его бизнеса.

Впрочем, она была прекрасно знакома с этим. Пейсистрат и его команда, по сути, были своего рода моряками и торговцами. Можно было не сомневаться, что у него имелось по одной или по несколько баз или портов на Земле и на Горе, и, это я уже знал точно, одна из его баз находилась в Стальном Мире, теперь управлявшемся Арцесилой, ставшим Теократом того мира, и получившим титул Двенадцатого Лика Неназванного. Собственно с того самого Мира мы сюда и были доставлены.

— Он ведь работорговец, — не удержалась девушка.

— Несомненно, но его бизнес связан с различными предметами потребления и разнообразными видами товаров, — заметил я.

— Он — работорговец, — стояла на своём она.

— Да, — согласился я, — конечно, как минимум это.

— В основном это, — заявила брюнетка.

— Возможно, — не стал спорить я. — Я не знаю.

— Я своими глазами видела капсулы в трюме его судна, — напомнила она.

— Ну хорошо, конечно, он — работорговец, — признал я.

— Возможно, он думает, что спасает женщин от разрушительного воздействия Земли, — предположила девушка.

— А вот это мне кажется очень маловероятным, — усмехнулся я.

— Беря за спасение высокую цену, конечно, — добавила она.

— Какую же? — полюбопытствовал я.

— Тряпку, если позволят, клеймо и ошейник, — ответила брюнетка.

— Признаться, я сомневаюсь, что его побуждения настолько филантропические и заботливые, — сказал я, — даже частично. Но с другой стороны его мотивы, конечно, не являются, ни злодейскими, ни подлыми. Не думай так. Впрочем, Ты знаешь его слишком хорошо для этого. Я думаю о нём, прежде всего, как о бизнесмене, получающем, перевозящем и продающем, обычно оптом, товар представляющий интерес.

— Женщин, — вставила девушка.

— Возможно, при случае и шёлкового раба, чтобы порадовать свободную женщину, — добавил я.

— Но главным образом женщин, — не унималась она.

— Почти всегда, — согласился я.

— Н них спрос выше, — прокомментировала брюнетка.

— Разумеется, — кивнул я. — Они самый подходящий, соответствующий и естественный вид такого товара.

— Товара? — переспросила она.

— Верно, — подтвердил я.

— Товара? — повторила девушка.

— Конечно.

— Они рассматривают нас, как животных, как скот, — обиженно произнесла она.

— В этом нет ничего личного или, по крайней мере, чаще всего, — заметил я. — Безусловно, можно было бы взять особую женщину, которая тем или иным способом вызвала чьё-либо недовольство, и привезти её на Гор, чтобы сделать своей или полюбоваться на то, как её продадут тому, кто предложит самую высокую цену, за такой товар.

— Как скот! — возмутилась она.

— Нет, — не согласился я с ней, — как меньшее, как женщину.

— Кажется, что при этом у меня всё же есть идентичность и ценность, — заявила брюнетка.

— Конечно, — согласился я.

— Но меня на Тюремную Луну доставил не он, и кто-то из таких как он, — заметила она.

— Верно, — подтвердил я. — Но не беспокойся, ведь он заверил тебя, что Ты была бы более чем достойны отбора и транспортировки его коллегами, поскольку Ты именно тот вид товара, который отлично подошёл бы, если можно так выразиться, к одной из тех капсул.

Так вышло, что несколько месяцев назад, я оказался узником контейнера на Тюремной Луне, разделив этот контейнер с двумя представительницами человеческого рода, молодой англичанкой мисс Вирджинией Сесилией Джин Пим и прекрасным домашним животным кюров, которая позже стала Леди Биной. Обе они были свободными женщинами и были подсажены ко мне, по-видимому, вызвавшему недовольство Царствующих Жрецов, очевидно, в качестве коварной пытки и наказания, чтобы я, рано или поздно, ослабнув, став более расстроенным, оскорблённым и ожесточённым потребностями, поставил под угрозу свою честь, а то и вовсе потерял её. Затрудняюсь сказать, какую судьбу они могли планировать для меня после этого, возможно, жестокую смерть, а может жизнь в изгнании, скитаниях, нищете и позоре. Трудно даже предположить. Конечно, обе они, в то время, хотя и не имели Домашних Камней, но всё же являлись свободными женщинами, и следовательно, принимая во внимание благородство их статуса, не могли быть бездумно и безнаказанно использованы в своё удовольствие. Мне будет трудно передать достоинство, важность и социальный статус гореанской свободной женщины тому, у кого нет даже примерного понимания этого вопроса. Их положение и статус в обществе далеко превосходят таковые, скажем, свободной женщины Земли, которая обычно не столько свободна, сколько просто пока не порабощена. Аналогия несовершенна, но представьте себе общество твёрдого статуса, серьезной иерархии, и какой статус и достоинство могла бы иметь в нём дочь, скажем, представителя королевского или знатного дома. Мужчина в таком обществе, вероятно, не стал бы думать о ней с точки постельных принадлежностей, по крайней мере, всерьёз. Безусловно, у гота, турка, сарацина или норманна могло бы быть значительно меньше запретов в таком вопросе.

Кюры совершили набег на Тюремную Луну и, освободив меня, доставили в место, которое в тот момент было Стальным Миром Агамемнона. Впрочем, это событие, как и различные последовавшие за ним, насколько я понимаю, были описаны в другом рассказе.

— Что Вы делаете? — полюбопытствовала моя спутница.

— Рамар должен быть освобождён, — объяснил я.

— Это разумно? — спросила она.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Но именно по этой причине, я попросил доставить его на Гор.

Впервые я увидел Рамара на арене Стального Мира, в обстановке, в которой он своей свирепостью, мощью и хитростью, в очередной раз подтвердил законность прежних своих кровавых побед. Выведенный кюрскими кинологами для кровавых состязаний, обученный охотиться и убивать, он стал венцом своей породы, чемпионом своего вида. Позже, когда началось восстание, он, вместе с другими слинами, по причине того, что Агамемнон начал терять уверенность, становясь более отчаянным и напуганным, был выпущен на свободу, чтобы выслеживать, уничтожать и пожрать противников теократа, особенно плохо вооруженных людей, которые оказывали активную поддержку повстанцам. Кюр, безоружный, не уступает слину. У кюра вооружённого нет особых причин для беспокойства, если только он не захвачен врасплох. В свою очередь повстанцы, прежде всего кюры, и прежде всего, ради своих человеческих союзников, расставили множество тяжёлых, фунтов под двести весом, металлических капканов, прикованных прочными цепями к ближайшим деревьям. Для верности в ловушки положили тарсковые окорока. Вот в один из таких капканов и попался этот большой и красивый, но жестокий и опасный, шестиногий монстр по кличке Рамар. Ему предстояло умереть в этой ловушке от жажды, в мучениях, с левой задней лапой, удерживаемой глубоко вонзившимися в неё стальными зубами. Он был большим, благородным и по своему красивым зверем, тем пугающим способом, каким может быть красив слин, и мне была отвратительна даже мысль о том, что такое существо должно окончить свою жизнь столь ужасно, а просто прикончить его, признаться, у меня не поднялась рука. Несомненно, это было неблагоразумно с моей стороны, но мне удалось с немалым трудом, растянуть челюсти капкана, и зверь, получив свободу, прихрамывая, исчез в кустах. И он не напал на меня. Возможно, ему даже не пришло в голову, так поступить с тем, кто его освободил. Позже, время от времени, мы сталкивались друг с другом. Я думаю, что некоторую информацию об этом можно получить в другом месте. После развязки восстания в рассматриваемом Стальном Мире и, по-видимому, в силу некого взаимного решения или соглашения между Царствующими Жрецами и победившей партией кюров, было решено, что я и другие, должны были быть возвращены на Гор. Мог ли я надеяться, что мои действия в Стальном Мире удовлетворили или, по крайней мере, успокоили Царствующих Жрецов? Могли ли вообще успокоиться такие формы жизни? И могло ли быть так, что они, в конечном итоге, были удовлетворены моими действиями, настолько, что сочли целесообразным, в своей мудрости, избавить меня от своих интересов? Конечно, мы все или, по крайней мере, некоторые из нас, пусть и неумышленно, служили им. Конечно, теперь им можно было не опасаться одного из самых великих и опасных из кюров, Лорда Агамемнона, честолюбивого, умного, решительного, блестящего, одарённого, непримиримого противника. В любом случае меня не убили и не возвратили к ужасам Тюремной Луны. Я снова на Горе, правда, я не тешу себя надеждой, что Царствующие Жрецы забыли обо мне, чего я так пылко желал. Будь это так, разве меня не вернули бы с благодарностью, возможно, даже со щедрым вознаграждением к дверям моего дома в Порт-Каре? Вместо этого я стою здесь, на этом далёком пустынном берегу, между лесом и морем. Отбывая со Стального Мира, я забрал Рамара с собой, решив, что он заслужил лес и деревья, степи и травы, горы и скалы, простор и свободу Гора, взамен стальных плит, загонов, искусственных лесов и рельефа Стального Мира. Пусть он, как настоящий слин, живёт в мире, пригодном для него. А в действительности, пусть мужчины, люди и кюры живут в мирах, пригодных для них. Слишком многие, живя в своих Стальных Мирах, даже не знают того, что это их тюрьмы.

— Он одичает, — предупредила девушка.

— Он и так дикий, — заметил я.

— Он станет опасным, — сказала она.

— Он опасен даже сейчас, — пожал я плечами, расстёгивая толстый, кожаный ошейник, усыпанный стальными шипами, охватывавший шею гигантского, хромого слина.

Отбросив ошейник, я указал зверю на лес. Большие круглые глаза Рамара, словно насмешливо, уставились меня.

— Да, друг, — кивнул я. — Иди.

Протестующее рычание заклокотало в горле зверя. Он, казалось, обвил меня своим гибким телом, но я оттолкнул его от себя.

— Иди, — строго сказал я. — Да, я так хочу.

— Но он не хочет уходить, — прокомментировала девушка.

— Иди, — велел я слину.

Внезапно, повинуясь импульсу, я опустился на колени и, обхватив его массивную шею руками, зарылся лицом в мех на его плече.

— Вы плачете, — заметила она.

— Нет, — буркнул я, вставая на ноги и вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Вы плачете, — повторила брюнетка.

Я не счёл нужным отвечать на столь глупое утверждение.

Рамар заскулил.

— Лес там! — сказал я ему, обхватив его голову руками и поворачивая к лесу. — Там твой дом! Иди туда! Беги!

Я смотрел вслед уходящему, подволакивая левую заднюю лапу слину, пока тот, наконец, не исчез за деревьями, после чего обернулся, и окинул взглядом девушку.

— Вытри слезы со щеки, — бросил я ей.

Она послушно провела ладонями по лицу.

Безусловно, эмоции приемлемы для женщин, особенно, для таких как она, которые, хотя и унижены, но являются самым женскими из всех женщин.

Она была одной из двух женщин, которые были посажены вместе со мной в тесную, прозрачную камеру на Тюремной Луне, одной из двух, специально, тщательно отобранных Царствующими Жрецами, со всей их проницательностью и наукой, со всей их злой эрудицией, чтобы стать для меня невыносимым искушением, теми кто будет непреодолимым соблазном для меня. Любая из них была подходящим мотивом, который со временем мог довести меня до полного бесчестия. Любая из них была яством, предназначенным для моего соблазнения и пытки, для разжигания моего голода, который неизбежно, рано или поздно, заставил бы меня отступить от суровости моих кодексов.

Я внимательно разглядывал её, оценивая детали и нюансы.

Та, которая тогда, много месяцев тому назад, оказавшись в одном контейнере со мной, была не больше, чем домашним животным кюра, человеческим домашним животным вышестоящей формы жизни, на тот момент даже неспособной говорить, не больше чем простым, наивным, соблазнительным, аппетитным маленьким животным, теперь стала Леди Биной. Конечно, это маленькое животное было волнующе желанно, кто бы отрицал, но даже тогда другая пленница, темноволосая англичанка, мисс Вирджиния Сесилия Джин Пим, явный продукт патологической культуры, закомплексованная, недовольная, высокомерная, недоброжелательная, настроенная враждебно к мужчинам, но при этом питавшая к ним весьма двойственные чувства, показалась мне наиболее желанной с точки зрения присвоения, захвата и подчинения. Именно глядя на неё, я сразу стал думать о том, как было бы забавно держать её в своих руках, и заставлять, брыкаться и извиваться, скулить и умолять, вскрикивать и просить, плакать и стонать в моих руках, как беспомощную, безоговорочно сдавшуюся, благодарную, восторженно подчинённую, разрушено опустошенную, умоляющую самку покорную желанию сильного, бескомпромиссного, властного самца. Не думаю, что объективно она в чём-то превосходила домашнее животное кюра, и, не исключено, что на большинстве рынков даже принесла бы меньшие деньги чем вторая моя сокамерница, но, так или иначе она была совершенно особенной для меня лично. Фактически, у меня нет ни малейших сомнений в том, что она была отобрана именно для меня, с большим вниманием и умением, возможно среди тысяч других кандидаток, чтобы полностью соответствовать моим вкусам, предпочтениям, потребностям и склонностям. Возможно даже с учётом тех моих предпочтений и потребностей, о которых я сам даже понятия не имел. Подозреваю, что здесь были вовлечены ещё и два других фактора. Уверен, что точно так же, как она была подобрана полностью подходящей для меня, так же точно и я подходил для неё. Царствующие Жрецы, насколько я понимаю, свели нас как, если можно так выразиться, полностью соответствующие части единого целого. Не имей она никакой потребности в таком как я, будь искушение односторонним, только моим, и оно потерялось бы в разрушительной симметричности. Так могли ли мы, в такой ситуации, не оказаться в объятиях друг друга, тем самым не последовав воле и интриге Царствующих Жрецов?

Разве они не используют нас в качестве своих пешек, простаков и инструментов? И могли ли мы не танцевать на их нитях подобно марионеткам, когда они так тонко управляли нами, используя такую подходящесть наших характеров?

Другим вовлечённым фактором был тот, который я ощутил сразу, глубинную природу прекрасной англичанки, правда подтвердилось это только после нападения на Тюремную Луну, после того как часть стены коридора была вырезана, после вскрытия контейнера, то есть в результате событий связанных с лихим рейдом кюров и их быстрым, но кратковременным захватом искусственной луны Гора, точнее её части, результатом демонстративного пересечения границ, авантюры, возможно, неблагоразумной и странной, цель которой, освобождение одного единственного заключённого в тюрьму воина, причём их непримиримого противника, может показаться мелкой, на фоне вовлечённых рисков, вероятных потерь, возможного возмездия и репрессалий Царствующих Жрецов, хозяев Гора и его окрестностей.

Разумеется, ставка была сделана на скорость и внезапность.

По-видимому, кораблям Царствующих Жрецов не хватило считанных енов, чтобы прибыть, оценить ситуацию, вмешаться, оказать помощь, принять ответные меры, ликвидировать угро


убрать рекламу


зу, вернуть спокойствие нарушенным границам их сферы влияния.

Корчась в ужасе на металлическом настиле тюремного коридора рядом с разрушенным контейнером, среди когтистых ног кюров, ожидая в любое мгновение быть убитой и даже съеденной, этими, как ей казалось, жестокими и ужасными монстрами, она выкрикнула «Господа!».

В первый момент это удивило меня. Да, я был поражен, даже несмотря на то, что уже успел ощутить, даже за то недолгое время, что мы провели в контейнере, что-то вроде глубинной природы, спрятавшейся внутри прекрасной, мелочной, снобистской, надменной мисс Пим.

Кто может знать, какие тайные мысли скрыты в дневнике снов женщины? Сколь немногие из них осмелились бы открыть страницы этого интимного журнала для прочтения незнакомца.

Как трагично одиноки такие женщины!

И насколько естественно, что они вынуждены бояться, прежде всего того, чтобы не стать неодинокими! Многие боятся признаться в этом даже самим себе, уже не говоря о ком-то другом.

В том тяжёлом положении, в котором она оказалась, её выбор произнесения определённых слов, конечно, не был столь уж неожиданными для женщины.

Это часто имело место в истории многих миров и цивилизаций.

А что ещё у них есть, что они могли бы предложить, за исключением их красоты? Но будет ли этого достаточно?

Достаточно ли этого для того, чтобы им сохранили жизнь, и не приведёт ли это их, скорее раньше чем позже, на невольничий рынок?

Но такого крика можно было бы ожидать, не столько от любой женщины, оказавшиеся у ног мужчин, сколько, и в особенности от такой, как она, в ком я тысячей способов различал и ощущал подходящесть к этому распростёртому положению.

Разве не приходилось ей лежать так или как-то иначе, в её снах, на гладких алых плитах дворца завоевателя, утопать в длинном ворсе ковра в шатре вождя пустыни, или на палубе пиратской бригантины?

В патологической культуре, конечно, многое приходится скрывать от окружающих, зачастую именно то, что является наиболее ярким, значимым и самым важным.

И уже в следующее мгновение она явно и недвусмысленно предложила себя в качестве рабыни, фактически жалобно попросив о неволе, а затем ещё ясно и однозначно объявила себя рабыней. И эти слова: «Я — рабыня», она выкрикнула полностью осознанно. Они исходили из тайных глубин дрожащего, беспомощного, неожиданно извергшего правду вулкана её «Я».

Каким моментом облегчения, взрыва эмоций, должно быть это стало для неё! В это мгновение она осознала свою женственность, правда, что и говорить, чтобы немедленно захотеть снова спрятать её и как можно глубже.

Но было слишком поздно.

С этими словами она по своей собственной воле стала рабыней. И такие слова не могут забраны назад.

Дело сделано. С этого момента она беспомощна переквалифицировать, умалить, уменьшить или отменить эти слова, поскольку она теперь рабыня.

Всё, что осталось — это только заявить на неё права. Что и было сделано позже, несколькими неделями спустя в Цилиндре Удовольствий, небольшом дополнительном или вспомогательном мире, спутнике основного Стального Мира, которым в тот момент ещё правил Агамемнон, Теократ Мира, Одиннадцатый Лик Неназванного. Было ещё четыре других таких мира-спутника: Охотничий цилиндр, используемый для развлечения кюров, Индустриальный, в котором было сосредоточена промышленность, и два Сельскохозяйственных Мира, в которых, в значительной степени в автоматизированном режиме, выращивалось множество зерновых культур. Кюры — естественные хищники и, разумеется, они — плотоядны, но в ограниченной среде Стальных Миров они вынуждены были разработать множество консервированных продуктов, годных для их питания. Конечно, было у них и животноводство, на мясо они разводили различных животных, в том числе и людей. Однако после тех услуг, которые оказали повстанцам их многочисленные человеческие союзники, в рассматриваемом Стальном Мире людей больше не едят. Впрочем, насколько я понимаю, во многих других тоже. Прежних людей из скотских загонов, выведенных специально на мясо, теперь подкармливают, заботятся или отгоняют, но больше не съедают. Предполагается, что в конечном итоге они вымрут и исчезнут сами собой, поскольку у этих больших, неуклюжих, тучных животных отсутствует желание размножаться. В прошлом их численность поддерживалась посредством искусственного оплодотворения.

Корабли Пейсистрата, кстати, были пришвартованы в доках Цилиндра Удовольствий, и именно оттуда вышел один из его кораблей, взявший курс на Гор.

— Рамар ушёл, — констатировала брюнетка, не отрывая глаз от леса.

— Да, — кивнул я.

— Вы освободили его, — сказала она.

— Конечно. Он должен быть свободным.

— А разве я не должна быть свободной? — поинтересовалась девушка.

— Нет, — отрезал я.

— Я не возражаю быть той, кто я есть, — поспешила заверить меня она.

— Не имеет никакого значения, возражаешь ли Ты или нет, — пожал я плечами.

— Я понимаю, — вздохнула девушка. — Моё желание — ничто.

— Точно, — согласился я.

— Вы предпочитаете держать меня таковой?

— Конечно.

— Почему? — спросила она.

— Ты — женщина, — напомнил я.

— Есть много свободных женщин, — заметила брюнетка.

— Верно, — не стал отрицать я.

— Вы полагаете, что все женщины должны быть рабынями?

— По крайней мере, самые желанные — обязательно, — заявил я. — Они представляют наибольший интерес. Другие не имеют значения.

— Я слышала, что гореане считают, что все женщины должны быть рабынями, — сказала она.

— Вероятно, тебе не сложно было бы найти свободную гореанку, которая будет яростно отрицать это, но, с другой стороны, она просто не была в ошейнике.

— А если бы она побывала в ошейнике, то она бы передумала?

— Если она побывала в ошейнике, — усмехнулся я, — то не имеет значения, передумала бы она или нет.

— Она по-прежнему оставалась бы в ошейнике, — заключила девушка.

— Разумеется.

— Мне кажется, что мужчины Гора, — заметила она, — правда, верят, что все женщины должны быть рабынями.

— Я не стал бы утверждать что в это верят все гореанские мужчины, поскольку не общался со всеми, — улыбнулся я, — но знаю, что многие из гореан полагают, что все женщины — рабыни, просто не на всех надели ошейники, как это следовало бы сделать.

— Понимаю, — улыбнулась она в ответ.

Я разглядывал её так, как можно разглядывать таких как она.

Поймав мой взгляд, девушка выправила тело и поинтересовалась:

— Мне раздеться и принять положение осмотра?

Я не стал отвечать на её вопрос. Мне вспомнилось, как она, только что упомянув Леди Бину, опустила её титул «Леди». Это звание позволено носить только свободным женщинам, однако, бывают ситуации, когда им могли бы титуловать такую как, чтобы в силу неуместности этого, напугать её.

В положении осмотра, такая женщина как она, обычно раздевшись, должна встать, расставив ноги, а руки положить на затылок или сзади на шею. Это соблазнительно приподнимет её груди, и к тому же, учитывая положение рук, она не сможет помешать, ни визуальному осмотру, ни проверке её на ощупь, на живость реакции и так далее. Часто при этом исследуют ещё и зубы. Варварскую девку, доставленную с Земли, зачастую легко можно определить по наличию пломб в зубах. Ещё одним явным свидетельством земного происхождения являются шрамы от прививок, которые на Горе обычно принимают за земное клеймо. Гореане, разумеется, предпочитают свои, гореанские клейма, которые обычно ясны, безошибочны, изящны и красивы.

— Ты больше не в Стальном Мире, — сказал я. — Перед тобой лежит планета открытых просторов. Тебя больше не окружают изогнутые стальные стены. Быть может, Ты думаешь, что здесь для тебя всё будет как-то по-другому?

— Несомненно, в некотором отношении, — ответила она.

— А по существу?

— Я не знаю, — растерялась девушка.

— Ничего не изменится, — сказал я. — Это — Гор.

— Я ношу ошейник, — кивнула она.

— Вот именно, — усмехнулся я и тут же бросил: — Ошейник!

Брюнетка немедленно повернулась ко мне лицом, отвела руки немного назад и приподняла подбородок.

Про себя я ответил, что она получила некоторые навыки в Цилиндре Удовольствия. Причём это произошло даже прежде, чем на неё были заявлены права. Впрочем, было вполне уместно, проинформировать её о таких вещах или, по крайней мере, о некоторых из таких вещей, не дожидаясь предъявления прав. Тем самым, столь простым способом, девушка может избежать преждевременной встречи с кожей.

В этой позе удобно читать надпись на ошейнике, и, взяв его обеими руками, я спросил:

— И что говорит нам ошейник?

— Я не умею читать, — ответила брюнетка. — Но мне сообщили, что надпись гласит: «Я — собственность Тэрла Кэбота».

— Всё правильно, — подтвердил я. — А я кто?

— Вы — Тэрл Кэбот, — сказала она.

— Тогда, чья Ты собственность? — уточнил я.

— Ваша, — признала девушка и, запнувшись, добавила, — Господин.

— Ты — рабыня, — заключил я.

— Я? — переспросила она.

— Да, Ты, — заверил её я.

— Даже здесь? — прошептала рабыня.

— Да, — кивнул я.

— А Ты хотела бы, чтобы тебя освободили? — осведомился я.

— Мне некуда здесь идти, — пожала она плечами. — Я не смогу выжить.

— Ты хочешь быть свободной? — повторил я свой вопрос.

— Нет, — покачала головой брюнетка.

— Почему «Нет»?

— Я прошу, не заставляйте меня говорить, — взмолилась девушка.

— Ты одета, как рабыня, — констатировал я.

— Да, — согласилась она.

На ней была гореанская рабская туника.

Это была короткая, серая корабельная туника с судна Пейсистрата. Слева вверху было написано число двадцать семь. Это число, как все другие, соответствовало номеру кольца на переборке, к которому крепилась цепь с ошейником. Брюнетка, вместе с другими женщинами её вида, была прикована в одном из коридоров судна. Номера позволяли, если девушка была забрана от её кольца, возвратить её на то же самое место. Порядок, дисциплина и точность важны в закрытом корабельнои мирке. За время путешествия я несколько раз забирал её от кольца.

С другой стороны Леди Бина, само собой, настояв на этом, получила каюту самого Пейсистрата, капитана судна, вынужденного перебраться в кубрик к своим людям. Кстати, туда же поселили и Гренделя, телохранителя блондинки. Не надо думать, что в этом было что-то удивительное или необычное, поскольку Леди Бина была свободной женщиной.

Девушка, стоявшая передо мной, выглядела крайне соблазнительно в своей корабельной тунике, впрочем, в этом не было ничего удивительного, поскольку туники в целом, и данная конкретная в частности, придуманы не для того, чтобы скрыть очарование их носительниц.

Гореанская рабская туника, кстати, служит несколькими целям. В своей откровенной краткости и лёгкости она хорошо подчёркивает различие между рабыней и свободной женщиной, а на Горе это различие имеет огромное значение. С точки зрения свободной женщины это, предположительно, оскорбляет и унижает рабыню, напоминая ей о её бесполезности, о том, что её могут купить и продать, что она — не больше, чем домашнее животное, товар и так далее. С другой стороны, рабыня, как только она привыкнет к своему статусу и его замечательной ценности в глазах мужчин, склонна упиваться тем как такая одежда усиливает её очарование. Фактически она получает от этого удовольствие, которому, вероятно, всерьёз завидуют её, закутанные в тяжёлые одежды, свободные сёстры. Думаю, найдётся немного женщин, которые стали бы возражать против того, чтобы мужчины находили их привлекательными, и даже мучительно желанными. Разве не случается так, что даже свободные женщин иногда, как бы не нарочно, приоткрывают свои вуали? Зато как многие рабыни, по крайней мере, в отсутствии свободных женщин, перед которыми они, вероятно, унижались бы и сжимались, и это было бы мудро с их стороны, если они не хотят быть избитыми, наслаждаются и радуются своей красоте и тому, что они могут её показать. Рабская туника, знаете ли, оставляет немного места полёту воображения. Имеются у таких предметов одежды и другие преимущества. Например, благодаря отсутствию какого-либо закрытия снизу, за исключением разве что Турианского камиска, рабыня постоянно, исподволь, намекает о своей восхитительной уязвимости как собственности, и напоминает господину о том, что одной из её главных задач является то, что она должна немедленно и без сомнений приложить все силы, чтобы доставить ему такое удовольствие, которое он только может пожелать. С другой стороны, такие предметы одежды не могут не возбудить и саму их носительницу. Они по-своему служат, чтобы раздувать и подкидывать топлива в пламя рабских огней, тлеющих в её прекрасном животе. Так что нет ничего удивительного в том, что рабыни часто оказываются у ног их господина, на коленях умоляя о прикосновении. Кроме того, предполагается, что такие предметы одежды не позволяют спрятать оружие. У таких одежд не найдётся места, например, чтобы пронести кинжал. Безусловно, для несвободного человека даже попытка коснуться оружия без разрешения свободного человека может рассматриваться как преступление, караемое смертной казнью, так что опасность того, что рабыня попытается скрыть оружие, невелика. Но предмет рабской одежды также мешает или делает невозможным спрятать украденную булку, ларму или что-то в этом роде. Кстати, когда рабыню посылают в магазин, и, если ей при этом разрешают пользоваться руками, а не посылают, заковав их в наручники за спиной, привязав мешочек с деньгами к ошейнику, она обычно держит монеты зажатыми в кулаке, или зачастую прячет их за щекой. Добавим, что такие предметы одежды дёшевы и, конечно, не требуют большого количества ткани. Многие сделаны так, что снять их можно мгновенно, достаточно дёрнуть за кончик раздевающего узла, и наряд соскользнёт вниз, упав вокруг лодыжек девушки, или может быть легко стянут через голову, в зависимости от типа одежды. Такой узел обычно располагается на левом плече, поскольку большинство мужчин — правши.

Брюнетка отвернулась от меня.

— Мы теперь не в Стальном Мире, — заметила она.

— Так, и что? — осведомился я.

— Вы освободили Рамара, — продолжила девушка.

— Да, — кивнул я.

— Неужели Вы теперь не освободите меня? — спросила она.

— Нет, конечно, — ответил я. — Не говори глупости. Ты же не слин. Ты — ничто, Ты всего лишь человеческая женщина.

— Причём та, которая принадлежит ошейнику?

— Это очевидно, — подтвердил я.

— Вашему ошейнику?

— Ошейнику того, — поправил её я, — кто его на тебя наденет, кем бы он ни был.

— То есть, ошейнику любого мужчины? — уточнила рабыня.

— Некого мужчины, — сказал я.

— Но вашему обязательно?

— Вовсе не обязательно, — пожал я плечами, — просто ошейнику некого мужчины.

— Значит, я принадлежу ошейнику?

— Само собой, — заверил её я.

— Из этого я заключаю, — сказала брюнетка, — что женское рабство на этой планете существует?

— Совершенно верно, — подтвердил я, — и мужское, кстати, тоже.

— Но женщины-рабыни в большинстве, не так ли?

— Правильно, — кивнул я. — Для мужчины рабство — несчастье. Для мужчины, или точнее для большинства мужчин естественно быть свободными и рабовладельцами, но для женщины неволя уместна и естественна.

— Женщины не то же самое, что мужчины? — уточнила брюнетка.

— Верно, — подтвердил я. — Они совершенно отличаются, они глубоко, радикально другие.

— Мужчине должны принадлежать, а женщина должна принадлежать?

— Женщина, — сказал я, — может найти себя женщиной, чувствовать себя полностью удовлетворённой, только в неволе, только у ног сильного мужчины, который будет рассматривать её и относиться к ней как к собственности, которой она сама хочет быть, и для чего предназначила её природа.

— Я понимаю, — вздохнула она.

— Не имеет значения, понимаешь Ты это или нет, — заметил я.

— Потому, что на мне ошейник?

— Да.

Девушка отвела взгляд и сказала:

— Полагаю, что женской неволе есть оправдание.

— Разумеется, — подтвердил я.

— Природа, — произнесла она.

— Именно, — согласился я. — Природа. Позволь ей рассказать тебе о законности ошейника на твоей шее.

Девушка резко повернулась ко мне лицом. Слёзы сверкнули в её глазах и на щеках. Она прижала ладонь к своему ошейнику и крикнула:

— Она уже всё сказала мне!

— Я знаю, — кивнул я.

— Но мы больше не в Стальном Мире, — всхлипнула рабыня. — Я уверена, что здесь, хочу я того или нет, Вы освободите меня!

— Если Ты проверяешь меня, испытываешь моё терпение, — заметил я, — то мне это безразлично.

— Но мы одни, — сказала она. — Теперь вам нет нужды продолжить держать меня в неволе!

— Ты хочешь получить свободу? — повторил я свой вопрос.

— Нет! — выкрикнула девушка. — Я не хочу быть свободной! Но Вы должны освободить меня! Вы же не гореанин! Вы с Земли! С Земли! У Вас нет иного выбора, кроме как освободить меня!

— Что-то я тебя не понимаю, — признался я.

Она что, не знала, что её ноги стоят на земле Гора, и что на её горле ошейник?

— Вы должны забрать меня у меня самой! — всхлипнула девушка. — Вы должны отнять меня у меня!

— Не понимаю, что Ты имеешь в виду, — сказал я.

— Но Вы же с Земли! С Земли! — воскликнула она. — У Вас нет выбора, кроме как освободить меня! Вы должны освободить меня!

— Ты, правда, так думаешь? — удивился я.

— Конечно, — заплакала рабыня.

— Конечно? — переспросил я.

— Конечно, — повторила она, глотая слёзы.

— Ну-ка снимай свою одежду, — приказал я, — теперь скрести запястья перед собой и иди ко мне.

— Что? — не поверила она своим ушам.

— Живо, — прикрикнул на неё я.

Через мгновение верёвка стянула её запястья, и я потащил спотыкающуюся брюнетку к краю леса. Там, подведя её к дереву, подтолкнул к стволу, и перебросил свободный конец верёвки через сук.

— Господин! — вскрикнула она, когда я резко натянул верёвку, заставившую её высоко поднять руки, вытянуться всем телом и встать на цыпочки.

Не обращая внимания на её крик, я прокинул свободный конец верёвки под связанными запястьями и завязал на узел.

— Господин! — простонала она.

— Я тобой недоволен, — сообщил я ей.

— Простите меня, Господин! — всхлипнула брюнетка, с тревогой глядя, как я освобождаю от ножен и кошелька свой ремень.

В этот раз я закончил с ней быстро, но ей этого было более чем достаточно.

— Ну что, Ты всё ещё думаешь, что будешь освобождена? — осведомился я.

— Нет, Господин! — прорыдала рабыня.

— Возможно, я продам тебя, — предупредил я, прежнюю мисс Вирджинию Сесилию Джин Пим, решившую, что она может безнаказанно вызвать моё неудовольствие.

— Пожалуйста, не продавайте меня — взмолилась она.

Я же вернул ремень на прежнее место, отвязал девушку и отвернулся.

Уже через мгновение она бросилась вслед за мной, обогнала и, упав передо мной на песок, растянулась на животе и принялась целовать мои ноги в жалобной мольбе. Её тело содрогалось от рыданий.

— Ты по-прежнему думаешь, что я тебя освобожу? — поинтересовался я.

— Нет, Господин! — прорыдала она. — Нет, Господин!

— Я давно стал гореанином, — усмехнулся я.

— Да, Господин! — согласилась девушка.

— Теперь у тебя пропали сомнения в этом, земная женщина? — спросил я. — Ты принадлежишь. И принадлежишь гореанину.

— Да, Господин!

— Надеюсь, Ты понимаешь значение этого?

— Да, Господин! — заверила меня брюнетка, глотая слёзы. — Я — рабыня, только это и ничего кроме этого!

— Причём самая презренная, никчёмная и бесполезная из рабынь, — добавил я.

— Да, Господин! — всхлипнула она.

— Какая несчастная тебе досталась судьба, — усмехнулся я, — участь беспомощной, презренной неволи.

— Да, Господин, — не стала спорить со мной невольница.

— Возможно, теперь Ты лучше понимаешь опасности и унижения твоего статуса?

— Да, Господин!

— Ну что, Ты всё ещё хочешь быть рабыней? — осведомился я.

— Не заставляйте меня отвечать! — взмолилась девушка.

— Говори, — потребовал я.

— Да, Господин! — призналась она. — Да, Господин!

— Почему? — спросил я.

— Потому, что только так я чувствую себя полностью женщиной, — ответила брюнетка.

— Не думаешь ли Ты, что останешься рабыня по какой-либо своей причине? — поинтересовался я у неё. — Возможно, потому что Ты хочешь быть рабыней?

— Господин? — не поняла девушка.

— То, что Ты могла бы чего-то желать, не только незначительно, — усмехнулся я, — но и бессмысленно, нелепо, неважно.

Рабыня повернула ко мне блестящее от слёз лицо и уставилась на меня.

— Не имеет никакого значения, — сообщил я ей, — хочешь ли Ты быть рабыней, жаждешь ли или должна ей быть.

— Господин? — растерялась девушка.

— Ты останешься рабыней, — объяснил я, — потому что Ты — рабыня, должна быть рабыней, и мужчины приняли решение, что, такие как Ты должны принадлежать им.

— Да, Господин, — всхлипнула рабыня.

— Твоё желание — ничто, — подытожил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Ты вызвала моё неудовольствие, — сообщил я ей. — А рабыней должны быть довольны полностью и в мельчайших деталях.

— Да, Господин! — всхлипнула распростёртая передо мной девушка.

— Думаю, что мне стоит продать тебя, — объявил я.

— Пожалуйста, нет, Господин! — завыла она. — Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы Вы были довольны, Господин, полностью, Господин, полностью, полностью, абсолютно, всеми способами! Пожалуйста, не продавайте меня, Господин! Оставьте меня с собой, я прошу Вас!

— Я сделаю так, как я пожелаю, — сообщил я ей.

— Да, Господин, — заплакала бывшая мисс Пим.

— Быть может, Ты теперь лучше понимаешь, что значит быть рабыней?

— Да, Господин, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. — Да, Господин.

Я окинул её оценивающим взглядом. По её щекам бежали слёзы. Губы дрожали от переполнявших её эмоций. Лицо казалось чувственным, нежным и милым. Его красиво обрамляли блестящие, тёмные волосы, возможно, всё ещё несколько коротковатые, но это было делом времени. Как известно, длинные волосы приветствуются в таких как она. С ними много чего может быть сделано, как в эстетическом плане, так и в чисто практическом, например, на мехах. Возможно, следует мимоходом отметить, что эта женщина, помимо того, что была красива, обладала очень высоким интеллектом. А это был именно тот фактор, который значительно повышает цену девушки. Это было бы важно, если бы я захотел её продать. Из таких женщин получаются лучшие рабыни. Они быстро осознают, кто они теперь. К тому же, по сравнению с обычной или среднестатистической, женщиной, они имеют тенденцию находиться, по крайней мере, первоначально, в более тесном контакте со своими самыми глубинными потребностями, больше знать о них, быть более открытыми им и своим желаниям. Таким образом, они входят в ошейник, будучи полуподготовленными к неволе.

Гореанские работорговцы не привозят на Гор глупых женщин. Они не пользуются спросом.

Я продолжал любоваться распростёртой передо мной девушкой. Она нравилась мне такой, лежащей на животе у моих ног, нагой и в ошейнике.

Это было её истинное место.

— Теперь, — сообщил я, — мы должны поприветствовать нашего гостя.

Рабыня ошеломлённо уставилась на меня.

— Оденься, девка, — бросил я ей.

Она вскочила, метнулась к своей тунике, оставленной на песке, опустилась там на колени, и торопливо нырнула в неё и натянула на себя. Затем девушка, не вставая с колен, повернулась лицом к нашему гостю.

Она так и должна была оставаться на коленях, вплоть до получения разрешение встать, поскольку она была рабыней находившейся в присутствии свободных мужчин.

— Тал, — поздоровался человек, стоявший среди деревьев, почти не заметный в их тени.

— Тал, — возвратил я приветствие.

Глава 2

Пертинакс

 Сделать закладку на этом месте книги

— Подойди сюда, — подозвал меня мужчина, подкрепляя своё приглашение взмахом руки в направлении леса.

— Лучше Ты сюда, — предложил я, повторив его жест, но указывая на пляж.

Откуда мне было знать, кто ещё мог бы скрываться в лесу.

— Хочешь, чтобы я оказался в пределах досягаемость твоей стали? — осведомился незнакомец.

— Тебе не обязательно приближаться ко мне так близко, — пожал я плечами. — Тем более, что мой клинок в ножнах.

— Это не выглядит благоразумным, — заметил он, — когда приветствуешь незнакомца.

— Кажется, Ты вообще не вооружён, — констатировал я.

«Интересно, — подумал я, — понимает ли он, насколько стремительно меч может покинуть ножны».

— Ты — один из них? — осведомился мой собеседник.

— Один из кого? — не понял я.

— Я не видел здесь кораблей, — сказал он.

— С неба, — пояснил я. — Ты знаешь про такие корабли?

Одет он был в простую тунику, покрытую случайно разбросанными пятнами зелёного и коричневого цветов. Она словно сливалась с фоном поднимавшегося за спиной мужчины леса.

Я не заметил на его рукаве сине-жёлтых шевронов, которые обычно носят на левой руке работорговцы, когда не надевают своих официальных регалий или одежд, обычно сине-жёлтых цветов их касты. Некоторые рассматривают Работорговцев как отдельную касту, другие считают их подкастой Торговцев, чьими цветами являются желтый и белый, или золотой и серебряный.

Если бы он был работорговцем, то не исключено, что он вполне мог знать о небесных кораблях, если можно так выразиться, вроде дискообразного судна Пейсистрата. С другой стороны, многие, а в действительности подавляющее большинство гореанских работорговцев, как и гореане других каст, предположительно, никогда не видели таких кораблей. Фактически, многие из гореанских работорговцев, да и все остальные гореане, скорее всего даже не поверят в существование таких средств передвижения. Конечно, работорговцы, как и большинство гореан, отлично знали о существовании такого места, как Земля, как минимум от земных девок с рынков, если ни из какого-либо другого источника, но дело в том, что многие гореане предполагают, что это находится где-то на Горе, просто очень далеко. Большая часть Гора, знаете ли, даже с точки зрения гореан, представляет собой, если можно так выразиться, Terra Incognita. Гор несколько меньше Земли, но его миновал катаклизм, который вырвал одну шестую часть планеты и выбросил её в космос, чтобы сформировать из этого обломка великолепную единственную луну, оставив позади гигантскую воронку, со временем ставшую обширным океаном. Так что площадь суши вполне возможно даже больше, чем та же поверхность Земли. В любом случае большая часть Гора для большинства гореан — неизведанная территория ненанесённая на карту. Таким образом, нет никаких причин не предположить существования неизвестных земель, и даже многочисленных, одна из которых могла бы назваться Землей. К тому же большинство гореан даже сегодня столь же незнакомы и столь же скептически относятся к возможности космических полётов, как люди Земли относились к этому тысячу или более лет тому назад.

Незнакомец, не сводя с меня настороженного взгляда, вышел из-за деревьев и сделал несколько шагов по пляжу в моём направлении.

Он оказался довольно высоким мужчиной.

Приглядевшись к рабыне, он не без удивления спросил:

— Её что, зовут Двадцать семь?

— Умеешь читать? — уточнил я.

— Сносно, — кивнул незнакомец.

— Двадцать семь, это был номер кольца, к которому её приковывали во время рейса, — объяснил я. — Зовут её — Сесилия.

— Странное имя, — заметил он.

— Она с Земли, — сообщил я.

— Издалека, — прокомментировал мужчина.

— Это точно, — не мог не согласиться я.

— Мне такие женщины не в новинку, — признался незнакомец. — Некоторых доставляли сюда для нашего удовольствия.

— Ага, значит, есть и другие, — заключил я.

— Несколько, — уклончиво подтвердил он.

Гореанские мужчины нуждаются в женщинах, а под «женщинами» они обычно понимают самых соблазнительных и желанных из женщин, то есть рабынь. Добавим к этому то, что леса опасны, а какая свободная женщина захотела бы часто посещать их? Зато девки приведённые на цепи, конечно, имеют мало возможностей, что-либо сказать по этому поводу.

— Смазливая, — констатировал незнакомец.

— Она не слишком обучена, — развёл я руками, — и, несомненно, найдутся тысячи тех, которые стоят дороже.

— Тем не менее, она очень даже привлекательна, — заметил он.

— Есть желание бросить мне вызов из-за неё? — осведомился я.

— Нет, — отмахнулся наш гость. — У меня есть лучше.

Чтобы здесь не возникло некоторого недопонимания, стоит отметить, что такие проблемы не являются частыми, и обычно требуют почти ритуальных обстоятельств. Например, кроме обычной неуместности споров тем, с кем Вы могли бы делить Домашний Камень, гореанская честь препятствует, если не полностью устраняет случайные или неспровоцированные проблемы. Очевидно, опытный фехтовальщик в таких вопросах имеет преимущество, которые было бы несовместным с его честью, для него было бы даже постыдным настаивать на этом. Обычно такой вопрос может встать в ситуации, когда есть желание вернуть украденную рабыню, защитить невольницу, которой грозит смерть, или, возможно, получить назад девушку, от которой мужчина, однажды, по глупости, избавился, и без которой, как выяснилось позднее, не может жить. Также в это могут быть вовлечены экономические ограничения, поскольку, если вызов не принят, то иногда ожидается, в зависимости от города, касты и обстоятельств, что вызывающая сторона отдаст за рабыню кошелёк в несколько раз п


убрать рекламу


ревышающий её ценность. Немногие потенциальные претенденты захотят рискнуть, зная, что получив отказ на свой вызов, вынуждены будут отступить, несолоно хлебавши, поскольку не смогут выплатить штраф и получить рабыню. Короче, здесь вовлечено множество оговорок и уточнений, но то, что уже сказано, как мне кажется, даёт вполне достаточное понимание сложностей, обычаев и традиций связанных с этим вопросом. Безусловно, разбойники, пираты, налётчики и прочие им подобные личности, вряд ли будут интересоваться этими проблемами, предпочтя более надёжный и целесообразный, с их точки зрения, вариант, просто напасть и убить. Точно так же, во время набегов и войн подразумевается, что собственность врага, включая не только его домашний скот и рабынь, но даже и его свободных женщин, являются законной военной добычей или трофеем.

С другой стороны, вышеописанная проблема, в целом, является чем-то родственным дуэли, иногда даже с назначением времени и места поединка.

— Ты — лесничий? — уточнил я.

— Да, — кивнул мой собеседник и предупредил. — Ты находишься в окрестностях зоны экономических интересов Порт-Кара.

— Не знал, — развёл руками я.

В структуру Большого Арсенала Порт-Кара помимо самого арсенала входят свои верфи, склады и причалы. Чтобы гарантировать поставки ценной, подходящей древесины, например досок из туровых деревьев для обшивки, килей и палубы, брёвен хвойных деревьев для мачт и редкой жёлтой древесины темового дерева для вёсел, сотрудники арсенала выбирали и метили деревья в некоторых районах северных лесов. Отсюда шли поставки древесины в основном необработанной, а также и продукции более глубокой переработки, вроде смолы, дёгтя, скипидара и других товаров, необходимых, прежде всего, для военного судостроения. Все эти товары производятся и готовятся к отправке здесь, а затем переправляются по морю на юг в залив Тамбер. Ходят слухи, что иногда на подобные деляны Порт-Кара совершают набеги, или эксплуатируют, или ведут незаконный промысел военно-морские силы других держав, особенно Тироса и Коса. С другой стороны, я, откровенно говоря, сомневаюсь в правдивости такой информации. У обоих этих мощных морских убаратов имеются свои собственные запасы, причём значительно превышающие возможности Порт-Кара. Очевидно, подобные слухи ходят и о том, что Порт-Кар хищничает на территориях подконтрольных Тиросу и Косу, или других морских убаратов. Лично я считаю эти слухи такой же выдумкой, как и предыдущие. Война на суше, которую пришлось бы вести, прежде всего, руками наёмников, это последнее, что пришло бы в голову властям Порт-Кара, или в столицах других центров силы. Кос уже надрывается, развязав сухопутную компанию на юге, в Аре. Фактически, в данный момент среди этих игроков имеет место тенденция всячески избегать прямых столкновений, по крайней мере, на суше. Чего, однако, не скажешь о морском театре, где конкуренция за контроль над определенными маршрутами, особенно на юге, в направлении Табора и Асперича, и далее к Бази, Ананго и Шенди не прекращается ни на мгновение. Конечно, если бы лесные районы были не так изобильны, если бы это был недостаточный или истощающийся ресурс, то, можно не сомневаться, за него бы тоже велись ожесточённые войны. Однако огороженные или отмеченные деревья в различных делянах в целом остаются нетронутыми.

Впрочем, вскоре мне пришлось узнать, что эти мои предположения, хотя и вполне логичные, требовали определенных оговорок.

— Твой Домашний Камень, тот же что и у Порт-Кара? — уточнил я.

— Да, — ответил лесничий, — но я не видел его уже много лет.

— Ты родился не в лесах?

— Нет, — усмехнулся он. — В лесах слишком мало свободных женщин.

Рабынь обычно используются для работ и удовольствия. Их могут разводить, как домашний скот, если на то будет в желание рабовладельца. Местами даже есть фермы по разведения рабынь, но они достаточно редки и зачастую специализируются на экзотиках различных видов. Всё же растить и воспитывать рабынь с самого рождения — это процесс дорогой и трудоёмкий. Куда легче и дешевле переложить это на плечи других, если можно так выразиться, а затем, когда придёт время, уделить внимание к сбору урожая и надеванию ошейников. На Горе много рабынь, и, к раздражению розничных торговцев и к огорчению самих рабынь, это зачастую рынок, на котором правила диктуют покупатели. Почти все гореанские рабыни — результат захвата, то есть, бывшие свободные женщины. Потомственные, племенные рабыни — явление достаточно редкое, если, конечно, не в том смысле, что все женщины в чём-то по-своему потомственные рабыни.

Пожалуй, в этом месте можно было бы сказать несколько слов о сыворотках стабилизации, которые несколько столетий назад были разработаны зелёной кастой, то есть Врачами. С помощью этих сывороток определённая фаза возраста, скажем, когда женщина наиболее красива, а мужчина наиболее силён, может быть сохранена неопределенно долго. Каста Врачей, когда-то давно, начала рассматривать старение как болезнь, «болезнь увядания и высыхания», и не как неизбежность или несчастье, и рьяно взялась за работу, если можно так выразиться, по её излечению. Ученые Земли, насколько я это понимаю, только теперь начинают подступаться к границам этой проблемы. Но в перспективе, здесь, конечно, необходимо радикальное изменение в подходе. Однако такое переформатирование концепции, как известно, является трудным, редким и, как ни странно, зачастую не приветствуется. Часто главные истины, независимо от обилия доказательств, говорящих в их пользу, изначально отрицаются, затем высмеиваются, затем с ними борются, и лишь потом, если позволяет культурная ситуация, и не все еретики или сторонники новых концепций заключены в тюрьмы или казнены, начинают с неохотой принимать, чтобы позже провозгласить как очевидные. Причём самые непреклонные реакционеры, возможно, когда не останется мест в тюрьмах и закончатся дрова, начнут требовать кредитов на открытия, которым они так яростно противостояли и так неохотно уступили. Действительно, разве они не могут найти в своих текстах некие цитаты, намекающие на те самые тайны, или другие отрывки, которые ссылаются на них в ныне прозрачных метафорах?

Утверждение что старение является или, наоборот, не является болезнью, как минимум, когнитивно. Оно может быть как верным, так и неверным. Его следует отличать от утверждений, или кажущихся утверждений, которые некогнитивны, а именно, которые испытывают недостаток как в истинности, так и в ошибочности. Например, невозможно опровергнуть ерунду, потому что это не правда, и не ложь, и то сему не может быть показана ни тем, ни другим. Правда или ошибочность таких нюансов не скрыта. Её просто не существует. Однако в этих вопросах не стоит упускать виду тот факт, что ерунда часто хорошо вооружена. Рассмотрите, например, яд. Он тоже, не является ни правдой, ни ложью, но он опасен, и он может убить.

Пожалуйста, простите меня за это отступление от повествования.

Мне показалось, что это уместно в данном рассказе, в связи с упоминанием сывороток стабилизации, в контексте ссылки на редкость «племенных рабынь». Двумя характеристиками экономического состояния, как известно, являются дефицит ресурсов и обесценивание труда. Оба этих условия препятствуют разведению рабынь, за исключением особых случаев, таких как, экзотики, где редкость, как предполагается, оправдывает сопутствующие расходы. Это дорого и проблематично, растить рабыню с самого рождения за свой собственный счёт, и именно поэтому рабынь разводят достаточно редко, по крайней мере, не в широких масштабах. Намного удобнее и выгоднее приобрести их, когда они уже готовы, так сказать, к сбору урожая. Зачем растить виноград, когда его грозди уже висят вокруг, достаточно только выбрать самые спелые, самые понравившиеся и сорвать их? Безусловно, кое-где существуют фермы, занимающиеся разведением рабынь, после нескольких лет труда и вложений, производящие некий продукт, если можно так выразиться. Однако такие предприятия обычно требуют значительных начальных инвестиций, скажем, больших сооружений и сотен племенных рабынь и рабов, тщательно подобранных друг к другу, и обычно требуются годы до того момента, когда, так сказать, первый урожай будет готов для рынка. И, как уже было упомянуто, такие фермы обычно имеют дело с экзотиками. Наиболее распространёнными из экзотиков являются девственные рабыни, которых растили в невежестве относительно существования мужчин. Рабынь также могут разводить ради того или иного цвета кожи или волос, черт лица и так далее.

Существует, кстати, технология, основанная на видоизменённых сыворотках стабилизации, позволяющая ускорить физическое созревание, но она не нашла широкого применения, потому что в результате получается просто странный, выглядящий необычно взрослым, ребёнок. Может многое сделать с телом, но мало что с сознанием и умом, за исключением, возможно, технологий Царствующих Жрецов, живущих в пещерах Сардара. Гореанские мужчины не интересуются детьми, даже если у них тела вполне взрослых женщин. Они не находят их интересными, и вряд ли найдут, по крайней мере, пока не пройдёт несколько лет. Вот тогда они могут стать интересными, возможно, даже очень интересными. Человеческая природа, как мне кажется, выходит за рамки одной лишь физиологии. К несчастью, многие из таких детей будут страдать от стресса, поскольку, испытывают недостаток в эмоциональном созревании, они имеют потребности и требования их искусственно выращенных тел, потребности лежащие вне горизонтов понимания ребёнка. Соответственно, подобное применение сывороток стабилизации в гореанском обществе осуждается, и во многих городах признано противозаконным. Намного более полезное, или, по крайней мере, более приемлемое, применение дальнейшего развития сывороток стабилизации связанном с противоположным действием, с обратимостью всех физических процессов. В этом варианте, регуляторы сывороток в определенных рамках могут привести к восстановлению молодости. Обычное применение этой технологии, как и следует ожидать, состоит в том, чтобы вернуть женщин средних лет или даже пожилых, к годам их юности, здоровья, энергии и красоты. Насколько я понимаю, это обычно делается только с особо отборными женщинами, чья некогда блистательная красота давно осталась в прошлом, но была определена по старым рисункам, картинам и фотографиям. И не удивительно, что доставленные на Гор, возвращённые к их прежней молодости и красоте, они найдут себя в ошейнике и очень заинтересуют покупателей, выйдя на сцену торгов. Ведь красота не ограничена одним, особым поколением. Разве не было бы интересно увидеть на аукционе Таис, Фирну, Клеопатру и им подобных женщин?

Обычное дело, по крайней мере, в ситуациях связанных с девушками с Земли, поскольку любой свободный гореанин имеет доступ к этим сывороткам, состоит в том, чтобы выбрать молодой, превосходный рабский фрукт, а затем, доставив его в цепи Гора, уже здесь, в рабских загонах или где-то ещё, но в самые первые дни неволи, обработать сыворотками стабилизации, чтобы защитить от разрушительного воздействия возраста и связанных с этим изменений и ухудшений. Гореанские рабовладельцы, по понятным причинам, склонны одобрять молодых, соблазнительных рабынь. Работорговцы, бизнес которых в том и состоит, чтобы покупать и продавать рабынь, тоже хотят, чтобы их товар оставался таковым, поскольку это не даёт падать его цене, а во многих случаях и повышает её. Сесилия, которую мы встретили на предыдущих страницах, была обработана сывороткам не на Горе, а в Цилиндре Удовольствий, одном из спутников Стального Мира, которым в тот момент управлял Агамемнон, Одиннадцатый Лик Неназванного. Хотя она отнюдь не стала бессмертной, и никакие сыворотки не защитят её от скармливания слину, в случае фатальной ошибки, но свои юность и красоту она сохранит. Безусловно, она навсегда останется в ошейнике.

Несомненно, в данном случае имеет смысл оценить ценности. Представьте себе весы на одной чаше которых лежит, скажем свобода, страдание и смерть, а на другой неволя, счастье и жизнь.

Можно было бы рассмотреть две жизни. В одной, женщина, которая, при некоторой удаче, могла бы дожить, скажем, лет до восьмидесяти — девяноста, будет жить, наблюдая, как исчезает красота, как некогда прекрасное тело сдаётся медленным деградациям возраста, сохнет, увядает, страдает, распадается и слабеет, пока не впадёт в инфантильную беспомощность, с характерными для неё страданием и болью, а возможно и полукоматозным состоянием, в котором она прикованная к постели, напичканная лекарствами до безразличия, ждёт закономерного конца, который она больше даже не понимает. Очевидно это мог быть выбор данной женщины. Довольна ли она этим? Сделало ли её это счастливой? Была ли её жизнь хорошей? Будем надеяться на это. Но теперь давайте рассмотрим другую жизнь. Давайте предположим, что молодая женщина была похищена и доставлена на Гор, закономерно оказалась в ошейнике и была продана как мясо с прилавка. Ей предстоит узнать, что она — собственность и рабыня. Она окажется у ног мужчин, станет объектом наказания, цепей и плети. Она найдёт себя самой униженной и презираемой, и одновременно самой ценимой и желанной из женщин. От неё ожидается, что она будет вставать на колени и повиноваться. Она будет одета в откровенные наряды. Она научится работать. Она узнает, что значит быть связанной, закованной в цепи, посаженной тесную запертую клетку. Она изучит жизнь радикальной и глубокой сексуальности, в которой она, как ожидается, будет доставлять удовольствие рабовладельцам способами, которые, возможно, были вне её надежд, фантазий и кругозора, в бытность её простой женщиной Земли. Она, впервые в своей жизни узнает, каково это, вдыхать чистый незагрязненный воздух, смотреть в синее небо, видеть незамутнённый смогом закат или восход солнца, есть свежие и натуральные продукты, наслаждаться вкусом свежего хлеба, быть благодарной за кусочек мяса, взятый губами с руки хозяина, попробовать на вкус, если разрешат, вино о существовании которого она даже не подозревала. Цель её жизни будет состоять в том, чтобы ублажать господина. Она может влюбиться в него, но ей придётся опасаться того, что он заподозрит это, и разумеется, она не должна говорить об этом, если не хочет быть безжалостно проданной. И в таком унижении она может жить неопределённо долго. Она научится понимать мужчин и саму себя. Вероятно, в большинстве случаев, она будет восторженно удовлетворена и, скорее всего, будет жить в радости, однако при этом, в конечном итоге, она останется только рабыней. Она в ошейнике. Это даёт ей безопасность и значимость, счастье и идентичность. Возможно, это правильно для неё. Может ли такое быть? Неважно. Правильно ли это для неё или нет, она не может изменить этого. Она — рабыня.

— С чего это вдруг, лесничий, — поинтересовался я, — утверждает, что его Домашний Камень — Домашний Камень Порт-Кара?

— Когда-то я жил там, — пожал он плечами, — прежде чем вступить в касту. В те времена, в Порт-Каре было немного каст, если таковые вообще там имелись. У него тогда вообще не было никакого Домашнего Камня. Он был, как о нём говорилось, логовом воров и головорезов, зловонным лабиринтом каналов посреди болот, запущенных, грязных и загаженных.

— И без чести, — добавил я.

— Да, — согласился лесничий, — и без чести.

— Думаю, виной тому было отсутствие Домашнего Камня, — заметил я.

— Это верно, — признал незнакомец. — Ты можешь представить себе город, посёлок, деревню без Домашнего Камня?

— Вероятно, есть и такие места, — предположил я.

— А потом, — сказал он, — вдруг всё изменилось. В момент кризиса, во время бардака и паники, когда беззащитный Порт-Кар ждал нападения объединенных флотов Тироса и Коса, по городу пролетела весть, потрясающая таинственная весть, весть подобная вспышке молнии, весть, перечёркивающая тьму, весть, столь же могучая как одновременный рёв тысячи сигнальных горнов во время сражения, столь же быстрая как полет тарна, весть о том, что в Порт-Каре теперь есть Домашний Камень.

— Бриллиант Сияющей Тассы, — улыбнулся я.

— Убар морей, — добавил мой собеседник.

— Так значит, Ты выбрал касту лесничих и прибыл сюда, чтобы служить Домашнему Камню за сотни пасангов от него?

— Домашнему Камню Порт-Кара можно служить здесь, точно так же, как и в заливе, как в складах арсенала, на причалах, на палубах и скамьях его кораблей.

— Верно, — не мог не согласиться я.

— Я люблю лес, — признался он. — Большинство рождается, сразу имея касту. А я себе выбрал сам.

— Некоторые так делают, — кивнул я.

Разумеется, сменить касту нелегко, и делается это нечасто. В действительности, очень немногие хотели бы сделать это. Гореане склонны быть чрезвычайно преданными своим кастам. В некотором смысле, они принадлежат своей касте. Это — часть их самоидентичности, и не только в их собственных глазах, но также и в глазах других. И, кстати, найдётся не так много членов касты, которые не были бы убеждены, что их каста, так или иначе, особенно важна, и даже что она может быть, в некотором роде, самой важной или самой почтенной из всех. Конечно, считается, что Крестьяне самая низшая из всех каст, но даже у них есть своя точка зрения в этом вопросе. Они расценивают себя как «вола, который подпирает Домашний Камень», и, в некотором смысле, они могут быть правы. С другой стороны, где были бы все остальные касты, да и вся цивилизация в целом, если бы не моя каста, каста Воинов?

— Ну и как, Ты доволен этими лесами? — полюбопытствовал я.

— Само собой, — расплылся он в счастливой улыбке. — Когда Ты увидишь их, Ты меня поймёшь.

— Возможно, — сказал я.

Мне по-прежнему было неясно, почему Царствующие Жрецы устроили так, что я оказался в этом месте и в это время. Признаться, у меня были веские основания подозревать, что у них были на то свои причины. Немногое из того, что делалось в Сардаре, не было запланировано так, чтобы дело пришло к тому результату, который был им выгоден.

— А каков твой Домашний Камень? — осведомился лесничий.

— Уж точно не Коса или Тироса, — усмехнулся я.

— Это я уже понял, — кивнул он. — У тебя акцент другой.

Учитывая, что он был из Порт-Кара, или предположительно оттуда, для него не составило труда установить этот факт. Война между Порт-Каром и упомянутыми морскими убаратами не прекращалась никогда. Безусловно, порой враги встречаются достаточно приветливо.

— Когда-то, давным-давно, — ответил я, — я присягал на своём мече Домашнему Камню Ко-ро-ба.

— Давным-давно, — выжидающе посмотрел на меня он.

— Потом я служил Порт-Кару, — закончил я.

— Ты был там двадцать пятого Се-кара? — поинтересовался мужчина.

— Да, — кивнул я. — А Ты был?

— Был, — ответил он.

Двадцать пятого Се-Кара, в первом году Суверенитета Совета Капитанов, произошло великое морское сражение. В бой вступили эскадра Порт-Кара и объединённый флот Коса и Тироса. Порт-Кар в той битве одержал победу. По самой распространённой на Горе хронологии это было в 10 120 году от основания Ара. Хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что кому-то действительно известно, когда был основан Ар.

— Значит мы, можно сказать, «братья по оружию», не так ли? — спросил он.

— Похоже на то, — кивнул я.

Конечно, узы братства навсегда объединили тех, кто вышел в море двадцать пятого Се-Кара на встречу Тиросу и Косу.

В тот день они стали другими. «Ты был там?» — мог бы спросить один моряк другого в таверне Порт-Кара, за партией каиссы или кубком паги, с выбранной девкой, лежащей связанной по рукам и ногам у его стола, ожидая, когда её забросят на плечо и понесут в альков, или везде, где, могли бы встретиться двое товарищей объединённых в это необычное братство. Такое могло бы произойти даже на далёком пляже, на границе леса, и не нужно было переспрашивать: — «Где?».

Однако он, задав свой вопрос, уточнил дату.

— Ты когда-нибудь видел Домашний Камень Порт-Кара? — поинтересовался незнакомец.

— Как мог бы я, не гражданин Порт-Кара, видеть его Домашний Камень? — спросил я. — А Ты сам-то его видел?

— Конечно, — заверил меня он.

— Я слышал, — сказал я, — что он большой, покрыт искусной резьбой и инкрустирован серебром.

— Вообще-то, золотом, — поправил меня он.

— Не удивлён, — усмехнулся я. — Говорят, в буфетах Порт-Кара, найти золото столь же вероятно, как хлеб.

Это была поговорка. Корсары Порт-Кара, рыскающие в море, разбойничающие на торговых путях, внезапно появляющиеся в прибрежных городах, часто возвращаются в порт, тяжелогружёные различными товарами, фруктами и зерном, оружием и инструментами, кожей и мехами, продуктами и винами, драгоценными металлами и камнями, украшениями, кремами, духами, шелками, женщинами и так далее. Эти женщины, учитывая их количество, зачастую идут на продажу оптом. Весьма часто их продают на юг, в Шенди, поскольку тамошние жители любят рабынь с белой кожей. Разумеется, работорговцы прибывают в Порт-Кар из разных городов, спеша предложить цену и закупить оптовые партии. Порт-Кар славится высоким качеством «свежего рабского мяса». С другой стороны многих из этих женщин, капитаны распределяют как подарки, или, более вероятно, продают в розницу на местном рынке, например, владельцам различных местных пага-таверн. Женщины обычно оказываются самого высокого качества, в противном случае, их бы просто не стали бы брать. Если их захватили на берегу, то перед погрузкой их раздевают, чтобы определить, являются ли они, как говорится, «рабски красивыми». Если они не таковы, их освобождают и прогоняют. Если же их всё же возьмут на борт, то приковывать цепями, иногда на палубе, иногда в трюме. В море тех, кого сочли менее чем «рабски красивыми», держат отдельно от других, словно они могли бы испачкать их, и сохраняют, чтобы сделать из них кувшинных девок, прачек, девок чайника-и-циновки и тому подобных невольниц. Интересно, что даже девка чайника-и-циновки, в ошейнике, зачастую становится красивой. По моему мнению, этот вопрос выходит далеко за рамки простой диеты и упражнений. В неволе женщина, даже та, которая была красавицей изначально, становится ещё красивее. Похоже, ошейник замечательно и прекрасно влияет на женщину. Он смягчает её, в нём она, оказавшись на своём месте, предначертанном ей природой, несомненно впервые в своей жизни, становится той, кем она должна быть, полностью женщиной. У ног мужчины, в его власти, она находит удовольствие, которое было вне её кругозора в бытность свободной женщиной. Она находит внутреннее значение и счастье, и это неизбежно отражается в чертах её лица, в языке тела и поведении.

Свободную женщину в ней следует разыскать и добить. Рабыня должна быть найдена, вызвана и проинструктирована.

— Странно, что я повстречал тебя здесь, — заметил я. — Берег казался мне пустынным.

— Я проходил мимо, — пожал плечами мой собеседник, — и заметил вас.

— К тому же гражданина Порт-Кара, — добавил я.

— В этом как раз нет ничего удивительного, — сказал он. — Здесь поблизости находится одна из главных делян Порт-Кара, один из его главных запасов древесины.

— Тогда, конечно, — кивнул я.

Я был уверен, что Пейсистрат высадил нас на этом берегу не наугад. Координаты, насколько мне было известно, ему были предоставлены, ещё в Стальном Мире.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина.

— Тэрл, — представился я.

— Торвальдслэндское имя, — определил он.

— Скорее, распространённое в Торвальдслэнде, — поправил его я.

— Ну а меня зовут Пертинаксом, — сообщил мой собеседник.

— Алар? — уточнил я.

— Возможно, кто-то из предков был из них, — пожал он плечами. — Я не знаю.

— У вас здесь поблизости деревня? — поинтересовался я.

— Несколько хижин, — ответил он, — там только лесники и охранники.

— А почему Ты не вооружён? — спросил я.

— Так ведь до посёлка рукой подать, — объяснил Пертинакс.

Учитывая, что на Горе хватает разбойников и убийц, которые не постесняются напасть на невооруженного человека, сомнительно, чтобы среднестатистический гореанин поступил так опрометчиво. Мне казалось очевидным, что появление здесь без оружия было не более чем демонстрацией, должной заверить меня в том, что вероятность нападения с его стороны минимальна, а то и вовсе отсутствует. В гореанском языке «незнакомец» и «враг» обозначаются одним словом. Кроме того, в кодексах сказано, что тот, кто бьёт первым обычно живёт дольше того, кто бьёт вторым.

— А вот интересно, что Ты здесь делаешь? — осведомился мужчина.

— Понятия не имею, — честно ответил я.

— Тебя что, высадили на берег, бросили? — уточнил он.

— Возможно, меня должны были встретить, — предположил я.

— Здесь? — удивился Пертинакс.

— Да, — кивнул я.

Мужчина настороженно осмотрелся.

— Ранее Ты спросил, не был ли я «одним из них», — припомнил я. — Из кого «из них»?

— Бандиты, убийцы, наёмники, — перечислил он. — Думаю, что они прибыли с юга, возможно, даже из Ара. Их сотни на многих судах.

— В такие отдалённые места? — удивился я.

— Да, — кивнул Пертинакс.

— Вряд ли они могут быть из Ара, — отмахнулся я. — Ар пал и лежит под пятой Ченбара с Тироса и Луриуса из Джада. Там теперь размещены войска Коса и Тироса. Ар разграблен, обескровлен и закован в цепи. Ар разгромлен, подчинён и беспомощен. Его богатства вывезены. Многих из его женщин ведут голыми в караванах к Брундизиуму, чтобы погрузить в трюмы невольничьих судов, направляющихся на Тирос, Кос и другие острова. Мирон из Темоса, теперь Полемаркос в Аре. На троне Ара сидит высокомерная Убара-марионетка, предательница своего Домашнего Камня, женщина по имени Талена, лицемерная преступница, прежде бывшая дочерью великого Марленуса из Ара, пока тот от неё не отрёкся.

— Возможно, в Аре что-то изменилось, — предположил мой собеседник.

— Это невозможно, — покачал я головой.

Мне приходилось бывать в Аре. Я видел его беспомощность и деградацию, о многом говорил хотя бы тот факт, что его жителей приучили славить своих завоевателей, винить себя в ошибках других, просить прощения за преступления, жертвами которых были они сами. Войны можно вести разным оружием, и, пожалуй, самым эффективным стало то, которое способно побудить противника побеждать самого себя. И таким образом, люди, побеждённые и разоруженные, должны научиться радоваться своей слабости, объявляя её достоинством. В каждом обществе найдутся свои слабаки и трусы. Но не каждое общество требует чествовать их как своих самых мудрых, самых благородных, самых смелых и самых отважных членов.

— Сотни незнакомцев высаживались с одного корабля за другим, строились в длинные колонны и направлялись в лес, — сообщил он. — Они — подонки и проходимцы Гора. Понятия не имею, что им здесь понадобилось.

— То есть, Ты пришёл сюда не для того, чтобы встретить нас? — уточнил я.

— Конечно, нет, — заверил меня мужчина. — И тот факт, что здесь могут быть другие, кто должен был встретить тебя, меня настораживает.

— Ты боишься?

— Да, — не стал отрицать Пертинакс.

— Но меня же Ты не боишься?

— Нет, — ответил он. — Разве мы с тобой не были вместе двадцать пятого Се-Кара?

— Тогда давай пожмём руки в честь этого, — предложил я.

— Нет, — отказался Пертинакс. — Боюсь, моя рука огрубела от топора.

— Прости, — сказал я.

— Но может Ты, в память о двадцать пятом Се-Кара разделишь моё гостеприимство? — предложил он.

— С удовольствием, — согласился я.

Затем мужчина, обозначивший себя как лесничий по имени Пертинакс, улыбнулся и перевёл взгляд на стоявшую на коленях рабыню, которая, как это и было подходяще для неё в присутствии свободных людей, и поскольку к ней не обращались, соблюдала молчание.

— Она может говорить? — полюбопытствовал он.

— У неё есть общее разрешение говорить, — сообщил я.

Разумеется, такое разрешение может быть отменено мгновенно, словом или жестом.

— Ты великодушен к рабыне, — заметил Пертинакс.

— Такую свободу позволяют своим девкам многие, — пожал я плечами.

Безусловно, при этом девушка должна говорить как рабыня, и действовать как рабыня, с подходящим уважением в словах, в тоне голоса, в поведении и прочих нюансах. Она, в конце концов, не свободная женщина. Иногда новообращённая рабыня полагает, что может намекнуть на дерзость, или даже проявить открытое неуважение, или подумать о неповиновении, скажем, тоном, голосом, жестом или выражением лица, но ей редко придёт в голову повторить подобное нарушение, даже в самой мимолетной и неприметной манере. Вероятно, она уже будет знать, что может немедленно оказаться под стрекалом или плетью, с кляпом во рту или просто с запретом на человеческую речь, под наказанием «четвероногое животное», или что-нибудь похуже.

— Девка, — окликнул Пертинакс рабыню.

— Да, Господин, — отозвалась та.

— Я так понимаю, что тебя назвали — Сесилией, — сказал он.

— Да, Господин, — ответила рабыня, — если это нравится господину.

— Если это нравится твоему господину, — усмехнулся Пертинакс.

— Да, Господин, — согласилась она, опуская голову.

— Ты — очень привлекательная, Сесилия, — похвалил мужчина.

— Спасибо, Господин, — сказала девушка.

— Сесилия, — позвал я.

— Да, Господин, — подняла она голову.

— Ты в присутствии свободного мужчины, — напомнил я. — Окажи ему уважение. Подойди к нему, склони голову, поцелуй его ноги, затем снова встань на колени перед ним, возьми его руки и поцелуй его ладони, мягко, нежно, влажно, с любовью.

— Да, Господин, — вздохнула брюнетка.

— Да, — кивнул Пертинакс, через некоторое время. — Она — превосходная рабыня.

Встать на колени, поцеловать и облизать ноги мужчины — это обычный акт уважения, ожидаемый от рабыни. Точно так же, можно взять его руки и прижаться губами и языком к ладоням, кротко и с благодарностью. Это тоже красивый жест, который, кстати, может разжечь мужское желание. Рабыня ласкает те самые руки, которые, есл


убрать рекламу


и ею будут недовольны, могут ударить её. Интересно, что этот же самый акт вполне может оказаться возбуждающим и для самой рабыни. Впрочем, порой ей для этого достаточно просто встать на колени перед мужчиной.

— Назад, девка, — скомандовал я. — Позиция.

Я не думал, что было бы мудро позволять ей слишком долго оказывать такой уход гореанскому мужчине.

Сесилия отступила и встала на колени около меня по левую руку.

— Рабыня Удовольствия, — одобрительно сказал Пертинакс.

— Да, — подтвердил я. — Она с Земли, как я уже говорил. Из того места, которое там называется Англия.

— Никогда не слышал о таком месте, — признался Пертинакс. — А она, правда, была там свободной?

— Правда, — кивнул я.

Он окинул брюнетку оценивающим взглядом, каким только гореанин может смотреть на рабыню, и однозначно заключил:

— Абсурд.

— Согласен, — поддержал его я.

— Ну и как она в деле? — полюбопытствовал Пертинакс.

— Теперь она знает, что она в ошейнике, — пожал я плечами.

— Отлично, — кивнул он.

В этот момент мне пришло в голову, что Сесилия будет замечательно выглядеть в камиске, в обычном, а не в турианском. Камиск — намного более открыт чем обычная рабская туника. Это — чрезвычайно простой и подходящий для рабынь предмет одежды, состоящий из одной узкой полосы ткани с прорезью для головы посередине, наподобие пончо. Его обычно подпоясывают одним или двумя оборотами шнура, завязанного слева, поскольку большинство рабовладельцев является правшами, на легко распускающийся узел, который можно развязать лёгким рывком. Этот пояс также можно использовать для того чтобы, чтобы связать рабыню. Обычный камиск, кстати, в городах редко носят публично. Думаю, что причины этого ясны.

— Из женщин получаются превосходные рабыни, — сказал Пертинакс, как мне показалось с тоской в голосе.

— Думаю, тебе это известно от ваших рабынь, — заметил я.

— Конечно, — кивнул он.

— Они рождены для ошейника, — добавил я, — и не будут цельными, пока не окажутся в нём.

— Верно, — согласился мой собеседник и вдруг, прищурив глаза, уставился в море и воскликнул: — Ай-и!

Я повернулся и тоже присмотрелся к горизонту. Рабыня дёрнулась было, но всё же осталась в прежнем положении, не посмев обернуться без разрешения.

— Парус, — прокомментировал я, рассмотрев вдали белый треугольник.

Судя по всему судно было с юга, а не севера. В Торвальдслэнде предпочитают квадратный парус. Ещё их отличает то, что обшивка их драккаров обычно выполнена внахлёст, что даёт более гибкую конструкцию, лучше приспособленную для плаванья в суровых условиях. У большинства южных судов, напротив, доски подогнаны встык, в результате они пропускают меньше воды внутрь корпуса. Также корабли северян используют одно рулевое весло, по крайней мере, обычно, тогда как у большинства южных судов — их два.

— Давайте-ка вернёмся в лес, — предложил Пертинакс с тревогой в голосе.

— Не думаю, что они могут разглядеть нас оттуда, — пожал я плечами, — но мы присоединимся к тебе через пару мгновений.

Сказав это, я наклонился, чтобы собрать свои вещи и кое-какие продукты, с которыми мы покинули судно Пейсистрата. Девушка тут же поспешила помочь мне.

— Ладони рук нашего друга? — негромко спросил я.

— Мягкие, гладкие, — шёпотом ответила Сесилия.

— Он не лесник, — заключил я.

— А кто же он, Господин? — полюбопытствовала она.

— Понятия не имею, — проворчал я. — Знаю только, что он — лгун и лицемер.

— Господин? — удивилась рабыня.

— Притворись, будто бы что-то уронила и теперь ищешь это, в песке, — велел я, и девушка принялась рыться в песке, просеивая его между пальцев. — Он никогда не видел Домашний Камень Порт-Кара. Он вовсе не покрыт резьбой и уж тем более не инкрустирован золотом. Это грубый булыжник, небольшой кусок гранита, всего-то чуть крупнее кулака мужчины. Он серый, тяжёлый, зернистый, не впечатляющий и не поддающийся описанию. Единственное, что его отличает от любого другого булыжника, первые буквы названия города, Порт-Кара, процарапанные на его поверхности остриём ножа.

— Откуда Вы знаете? — спросила Сесилия.

— Я сам их нацарапал, — усмехнулся я.

— То есть, он не из Порт-Кара? — уточнила она.

— По крайней мере, я так не думаю, — ответил я. — Кроме того, он не стал бы упоминать о двадцать пятом Се-Кара, если бы был из Порт-Кара. Уверен, что его не было ни на одном из кораблей бороздивших бурную, зелёную Тассу в тот замечательный и необыкновенный день.

— Значит, он вам не «брат по оружию», — констатировала брюнетка.

— Он мне такой же «брат по оружию», — усмехнулся я, — как Мирон Полемаркос из Темоса.

— Мне страшно, — призналась рабыня.

— Только не показывай своего страха, — предупредил её я. — К тому же, хотя мы и знаем, что он лгун и лицемер, но он может быть добрым лгуном и лицемером.

— Господин? — не поняла Сесилия.

— У меня есть подозрение, что он должен был встретить нас, — объяснил я. — В противном случае многое теряет смысл.

— Но тогда на кого он работает, кому он может служить, Господин? — задала Сесилия вопрос, мучивший меня самого.

— На мой взгляд, скорее всего, на Царствующих Жрецов Гора, — ответил я.

— Другой возможности никакой нет? — поинтересовалась она.

— Есть и другая возможность, — кивнул я.

— Господин?

— Кюры, — сказал я. — Но не те, с кем мы были союзникам. Другие. Координаты точки высадки могли быть и у других.

— Бывшие сторонники Агамемнона? — предположила Сесилия.

— Или других, — пожал я плечами. — Всё, Ты нашла то, что искала. Теперь положи это в мешок.

Брюнетка послушно сыграла порученную ей роль. Я встал, и она поднялась следом, замерев около меня. Я повернулся к морю и вгляделся в горизонт. Парус теперь увеличился в размере.

— Скорее! Поторопитесь! — позвал Пертинакс, уже стоявший среди деревьев, и вскоре мы присоединились к нему, скрывшись в тени леса.

Судно оказалось обычной гореанской малой вёсельной галерой, лёгкой, с прямым килем и таранным выступом на носу. Осадка такой галеры позволяет ей подходить вплотную к берегу, и даже вытаскивать её на пологий пляж, если планируется провести ночь на берегу. Однако это судно остановилось в нескольких ярдах от берега.

— Уходим, — прошептал Пертинакс. — Здесь оставаться опасно.

Мужчины, кто-то, неловко карабкаясь по бортам, другие, просто спрыгивая, начали высаживаться прямо в воду, в том месте доходившую им до груди, и брести к берегу. Все были вооружены они, но единообразия не наблюдалось. Большинство имело при себе мешки, которые держали над водой. Многие, двигаясь по грудь в воде, опирались на копья.

— Кто это такие? — спросил я, разглядывая странный, неподдающийся квалификации отряд из примерно полусотни мужчин, выглядевших явно опасными.

— Бандиты, наёмники, убийцы, изгои, люди без капитанов, незнакомцы, — прокомментировал Пертинакс.

— Что им здесь надо? — спросил я.

— Понятия не имею, — буркнул мой собеседник. — Только не позволяйте им вас заметить.

— Куда они собираются идти? — поинтересовался я.

— Они следуют за штандартами, флагами, — пояснил он.

— Но куда? — не отставал я.

— Да не знаю я, — развёл руками Пертинакс. — Куда-то вглубь леса, на юго-восток от деляны Порт-Кара. Возможно к истокам реки.

— А что за река? — осведомился я.

— Александра, — ответил он.

— Не знаю такой, — признался я.

— Это небольшая река, — отмахнулся Пертинакс.

— И что же им могло бы понадобиться у истока этой реки? — спросил я.

— Откуда мне знать? — проворчал мужчина.

— Река, насколько я понимаю, — предположил я, — узкая, но глубокая, похожая на фьорд. Вход в неё, скорее всего, закрыт скалой.

— Мне показалось, что Ты сказал, что не знаешь эту реку, — удивлённо уставился на меня Пертинакс.

— Правда, не знаю, — заверил его я, — но определенные вещи очевидны,

— Эти люди явно вне закона и наверняка опасны. Уходим, — сказал он, и осторожно пошёл вглубь леса.

Мы с рабыней последовали за ним. Один раз я обернулся. Галера покачивалась у берега. Вёсла зависли над водой. Её явно не собирались вытаскивать на берег.

Быстро темнело.

Глава 3

Ужин с Пертинаксом

 Сделать закладку на этом месте книги

— Она — первая девушка, Господин? — спросила Сесилия, в голосе которой прорезались сердитые нотки.

— Нет, — ответил я. — Если бы она была таковой, то Ты бы уже была у её ног.

— Слышала это? — раздражённо буркнула Сесилия, посмотрев на другую девушку.

— Мешай суп, — бросила та.

— Не ссорьтесь, девушки, — сказал Пертинакс, примирительно.

Рабовладельцы редко вмешиваются в ссоры рабынь.

Рабыня Пертинакса, которую звали Константина, бросила на него недовольный взгляд. Мне это показалось интересным. Не трудно догадаться, что она была недовольна порученной ей рутиной. Правда, сама она сделала немного, только проследила, чтобы основная работа легла на плечи Сесилии, в том числе и сбор хвороста.

Мы с Пертинаксом сидели со скрещенными ногами, ожидая, когда нам подадут ужин.

Его рабыня, Константина, показалась мне неприятной, раздражительной и даже неприветливой. Возможно, виной тому была Сесилия. Нет ничего необычного в том, что когда одна привлекательная рабыня видит около своего господина другую такую же, могут возникнуть определенные трения. Просто обе они знают, что они бессмысленны, что они, если можно так выразиться, не больше чем сочные игрушки мужчин, игрушки, от которых, к их горю и страху, можно легко избавиться или найти замену, соответственно, они склонны остро ревновать к вниманию своих владельцев.

Рабыня знает о своём эффекте на мужчин, и имент основания подозревать, что эффект от других рабынь может быть не меньше.

Все они прекрасно знают о том, что не только они, но и другие женщины их вида, представляют собой соблазнительные, заманчивые кусочки для мужского аппетита.

Рабыня оказавшаяся среди сильных мужчин мало чем отличается от дымящегося, сочного, жареного мяса брошенного среди голодных слинов.

Фактически, немногих из женщин Земли жизнь в их родном мире подготовила к пониманию того, чем должна была бы быть женщина среди мужчин, таких, какими являются мужчины Гора. Немного из таких женщин оказались подготовлены к собственничеству и властности, мужеству и похоти таких мужчин, натуральных мужчин и рабовладельцев. И немногие из них могли ожидать, насколько изящно желанными они покажутся для таких мужчин, и ещё меньше среди них было тех, которые подозревали, какими беспомощными и уязвимыми они сами будут среди таких мужчин, особенно когда их шеи окажутся окружены рабскими ошейниками.

И всё же у меня возникло ощущение, что отношения Константины могли не быть типичными для обычной рабыни, боящейся потерять интерес или внимание своего хозяина.

В действительности, она, как я заметил, не была склонна выказывать должного уважения не только ко мне, незнакомцу, но и к своему собственному хозяину. И мне показалось интересным, если не сказать странным, что он со своей стороны, казалось, был готов принять это. Я счел подобную толерантность с его стороны необычной, а её халатность непостижимой. Признаться, я не ожидал такого в гореанском обществе, и если бы, необъяснимо, это произошло, то был бы готов к тому, что рабыня будет подвергнута немедленному строгому наказанию, имеющему последствия вроде заковывания в цепи в неудобной позе на несколько анов, или помещения в тесный рабский ящик на сутки, или обмазывание мёдом и выставление насекомым, и так далее. У меня даже возникли сомнения, а точно ли этот Пертинакс был гореанином.

Её поведение также казалось нетипичным, по крайней мере, для рабыни, господин которой прибыл с компанией. Поначалу, я даже задался вопросом, не была ли её реакция, той которая ожидается от сварливой, несчастливой земной жены, или гореанской свободной спутницы, муж или компаньон которой, заявился во время ужина без предупреждения с нежданными гостями. Однако вскоре мне стало казаться, что её раздражение было не столько раздражением той, кого захватили врасплох, неподготовленной к приёму гостей, смущённой и ошеломлённой, сколько простой несклонностью собственно к работе как таковой. Казалось, это было не столько социальное осложнение, сколько убеждение, что она, чего бы от неё ни ожидали, не будет работать вообще. У меня сложилось стойкое впечатление, что она была из тех, кто не только уклоняются и негодуют на исполнение различных домашних обязанностей, даже тех, которые обычно ожидаются от неё, но также была буквально непривычна к ним. Возможно, подумал я, она ещё плохо знакома со своим ошейником. И у меня опять появилось сомнение относительно того, что Пертинакс был гореанином. Всё же для мужчины Гора весьма необычно прощать рабыне небрежность.

Также мне пришло в голову, что ей была полезна встреча с плетью. Это именно тот инструмент, который идеально подходит для напоминания рабыне о том, что она — рабыня. Я задавался вопросом, когда он в последний раз раздевал и связывал Константину, чтобы заставить её извиваться, дёргаться и рыдать под этим орудием. Да и делал ли он это вообще когда-нибудь?

Всё же ей пошло бы на пользу знакомство с плетью.

Константина может показаться неплохим именем для рабыни, подумал я. Однако оно распространено и среди свободных женщин. Фактически, для рабыни он казалось слегка вычурным.

Её туника выглядела несколько более скромной, чем это принято для рабской одежды, подол доходил до колен, а ворот поднимался слишком высоко, хотя и был достаточно открытым, чтобы не скрывать ошейник.

Да и ткань туники казалась тяжелее, богаче и плотнее, чем это было типично для таких предметов одежды. Всё выглядело почти так, как если бы она сама смоделировала это, но не как одежду рабыни, а как предмет должный напоминать то, что носят рабыни.

Ноги у неё были превосходные, и мне казалось странным, что её хозяин не проявил тщеславия, и не выставил их в выгодном свете. Гореанские рабовладельцы имеют склонность гордиться своими рабынями, примерно так же, как мужчины на Земле гордятся своими собаками или лошадями.

Мне подумалось, что фигура у неё была прекрасной, хотя длина туники, тяжесть и структура ткани до некоторой степени скрывали это.

Кстати, её туника надевалась через голову. Соответственно, не было никакого раздевающего узла на левом плече. С другой стороны, даже в этом случае команду «раздеться», можно выполнить с изяществом и живостью. Такой предмет одежды обычно стягивается через голову, одновременно с тем, как девушка опускается на колени.

Ожидается, что даже в ответ на простую, прямую команду, рабыня будет изящна. Неуклюжесть не приемлема в кейджере. Она же не свободная женщина. Она нечто совсем другое, совершенно отличное, она, знаете ли, рабыня.

Конечно, в гореанском словаре имеется множество команд для данного случая, не столь кратких и брутальных, как прямая, тупая, почти военная «раздеться». Например, можно было бы услышать: «Удали свою одежду», «Обнажи себя», «Сними с себя всё», «Покажи мою рабыню», «Я хотел бы увидеть свою рабыню», «Почему Ты одета передо мной?», «Продемонстрируй мою собственность», «Покажи себя», «Ты не должна носить тунику в данный момент», «Удали препятствия с моих глаз», «Раздетая Ты красивее, чем одетая, не так ли?», «Чем я владею?», «К ошейнику и клейму, девка», «Как Ты выглядела на торгах?» и так далее.

Ошейник, как было отмечено, на её шее имелся. Но вскоре мне стало интересно, был ли он заперт. Предположительно, да. Вот только, у кого был ключ от него? Конечно, не у неё, если только она была рабыней.

По-своему, она была весьма привлекательной особой, но это ожидаемо в той, кто была рабыней или, по крайней мере, претендовала на то, чтобы выглядеть как рабыня.

Лично я, со своей стороны, не думал, что большинство гореан будут гореть желанием предлагать за неё цену, так как было видно невооружённым взглядом, что она ещё не дошла до той кондиции, когда о женщине говорят рабски мягкая, или рабски готовая. Женщины в этих вопросах разительно отличаются друг от друга.

Хотя, как я предположил, она была весьма привлекательна, нужно подразумевать, что это скорее была земная точка зрения на то, почему могут считаться привлекательными большинство земных женщин, то есть, не в смысле того, каковы они в настоящее время, а скорее в том смысле, какими они могли бы стать со временем. Я имею в виду, что, несмотря на определенную притягательность её лица и фигуры, от неё веяло чем-то вроде напряженности, очевидных комплексов, неуверенности и смущения, замаскированных и компенсированным высокомерием, недоброжелательностью и дерзостью, характерными для многих земных женщин, страдающих от общепринятого двойственного отношения к их полу. Такие черты характера землянок, как мне представляется, вполне постижимы, достаточно вспомнить их окружение, образование и воспитание, а также необходимость подчиняться среде, по-видимому, специально спроектированной, чтобы породить в человеке, вне зависимости от обстоятельств и его личных качеств, симптомы беспокойства и невроза, в конечном итоге приводящие к ухудшению характера, страданиям, раздражительности, мелочности, скуке и депрессии.

— Суп готов, — прокомментировала Константина. — Уверена, Ты и сама можешь заметить это, глупая рабыня. Поторопись, нанизывай куски мяса табука на шампуры и раскладывай их над углями. Проверь, готовы ли сулы и турпахи?

— Если мои глаза меня не обманывают, — возмутилась Сесилия, — моя шея здесь не единственная, на которой надет рабский ошейник.

Константина в раздражении отвела руку вбок, явно намереваясь ударить Сесилию, но внезапно остановилась, поскольку сердито сверкнувшие глаза последней, ясно дали понять, что та готова вернуть удар и даже с процентами. Драки среди рабыни временами вспыхивают и могут представлять собой крайне неприятное зрелище, с кувырками, вырыванием волос, укусами, царапаньем и так далее. Мне они порой напоминают своего рода свары, иногда случающиеся между слинами, когда те оспаривают территорию, самку или добычу. В таких драках, в путанице, рычании, скручивании, мелькании клыков, когтей, лап и хвостов, порой бывает трудно разобрать, где заканчивается одно животное, и начинается другое. Можно запросто лишиться руки пытаясь разнять дерущихся слинов.

— Почему бы не приказать ей подавать ужин голой, — предложила Константина. — Разве не так это обычно делают шлюхи в ошейниках?

— Почему бы вам обеим не обслуживать нас голыми? — поинтересовался я в ответ.

Константина тут же заметно побледнела. Она что, никогда не прислуживала так, покорно, в надежде, что ею будут довольны, и в страхе перед стрекалом?

— Нет-нет, не стоит, — примирительно сказал Пертинакс.

Цвет Константины постепенно вернулся в норму. Но выглядела она потрясённой. И этот момент показался мне интересным. Неужели она не понимала, что, как рабыня, являлась домашним животным, а посему для неё, как и для верра или тарска, скромность была непозволительной роскошью?

Сесилия выглядела довольной подобным поворотом событий.

Константина была светловолосой и голубоглазой, в противоположность темноглазой брюнетке Сесилии. Константина могла бы похвастать более длинными чем у Сесилии волосами. К тому же девушка Пертинакса была немного выше и тоньше моей рабыни. Впрочем обе они хорошо смотрелись бы на конце цепи мужчины. Я предположил, что Константина должна быть натуральной блондинкой, поскольку гореане склонны быть очень щепетильными в таких вопросах. Немногие работорговцы попытаются продать девушку, скажем, осветлив или перекрасив её волосы в золотисто-каштановый цвет. Бывали, знаете ли случаи, когда результатом таких ухищрений становилась конфискация товара в пользу города, а дом самого хитреца сжигали дотла возмущённые покупатели. Если волосы земной девушки, доставленной на Гор оказались окрашенными, то её обычно, первым делом после того как доставят в рабские загоны, обривают наголо, чтобы в дальнейшем они отрастали своего естественного цвета. Среди рабынь, кстати, большинство составляют брюнетки, такие как моя Сесилия, исключением являются северные регионы, где блондинки рождаются чаще. Я задавался вопросом, не была ли Константина куплена исходя из чьего-то понимания того, чем могла бы быть привлекательная рабыня. Если всё было так, то меня удивляло, что они не выбрали девушку с золотисто-каштановыми волосами, всё же именно этот оттенок ценится на большинстве рынков выше остальных. Вот только знал ли об этом покупатель Константины. Безусловно, он мог, по тем или иным причинам, находить таких женщин, блондинок, привлекательными лично для себя. Среди некоторых покупателей существует предупреждение, что белокурые рабыни склонны быть более сексуально инертными, и менее трогательно страстными в мехах, чем их темноволосые сёстры, но это мнение ошибочно. Независимо от того, каково бы это могло бы быть первоначально, с того момента рабские огни загорелись в животе женщины, в ваших руках, у ваших ног — рабыня, и совершенно неважно какого цвета её волосы. Блондинка может стонать, просить и пресмыкаться, мучимая своими потребностями точно так же, как и любая другая рабыня.

Приятно иметь женщин у своих ног.

Безусловно, те женщины, в животах которых рабские огни зажжены не были, вряд ли будут в состоянии понять потребности, эмоции, страдания и мучения, которым подвержены их порабощённые сёстры. Так что не стоит удивляться, что свободные женщины обычно презирают рабынь за их потребности.

«Насколько они слабы», — думают свободные женщины.

Зато насколько они по-настоящему живые! И насколько боится сама свободная женщина исследовать границы своего сознания, тревожно, а возможно и сердито, а то и безутешно ощущая, насколько она потеряна для себя самой только из-за того, что не нашла себя в руках доминирующего мужчины, господина!

Я обвёл внимательным взглядом хижину, но так и не нашёл рабской плети, которая должна была бы висеть на видном месте. Это казалось странным упущением для гореанского жилища, по крайней мере, того, в котором присутствовала рабыня, одна или более. Не то, чтобы плеть используется часто. Фактически, нужда в её применении возникает крайне редко, если вообще когда-либо возникает, в виду отсутствия каких-либо поводов. Девка знает, что плеть будет использована, если ею будут хоть в малейшей степени не удовлетворены, и это вполне достаточный стимул не доводить дело до её применения. То, что плеть на виду и будет использована, если рабовладелец сочтёт целесообразным, обычно является всем, что нужно, чтобы она спокойно висела на своём крюке.

У меня возникло ощущение, что эта рабыня, Константина, была откровенно, демонстративно неприветлива. Складывалось впечатление что она была расстроена тем, что от неё ожидали, что она проявит внимание к своим обязанностям. У меня сразу возник вопрос, чем она вообще занималась в этой хижине? Может Пертинакс, наш воображаемый лесничий, сам занимался дровами, готовкой, уборкой и прочими делами? Или здесь были другие рабыни?

— Полагаю, — сказал я, обращаясь к Пертинаксу, — Ты здесь получаешь весточки из Порт-Кара.

— Время от времени до меня доходят кое-какие новости, — пожал он плечами. — Случайные гости, вроде тебя, прибрежный торговец, инспектор и писец, прибывающие дважды в год, чтобы осмотреть деревья, и провести инвентаризацию запасов.

— Ранее Ты говорил, — напомнил я, — что в Аре могли произойти изменения?

— Я? — удивлённо переспросил Пертинакс.

— Мне так показалось, — кивнул я.

— Это было всего лишь предположение, — объяснил он, — основанное на появлении множества незваных гостей.

— Уверен, сборщики, лесорубы и прочие, иногда прибывают сюда за древесиной и другим лесным товаром.

— Конечно, — подтвердил Пертинакс, как мне показалось, с тревогой в голосе.

— Когда они должны появиться в следующий раз? — осведомился я.

— Понятия не имею, — развёл он руками. — Нет никакого чёткого графика. Всё зависит от потребностей арсенала флота.

— Те парни, что высаживались с галеры, — заметил я, — не выглядят сборщиками или лесорубами.

— Да уж, — согласился мой собеседник. — Это точно не они.

— Тогда кто же они? — спросил я. — В чём их интерес?

— Откуда мне знать, — пожал он плечами.

— Брёвна должны свозиться к берегу для погрузки, — сказал я.

— Конечно, — кивнул мужчина.

— Но я не видел следов волочения среди деревьев, и ничего похожего на дорогу, — констатировал я.

— Это в другом месте, — отмахнулся он.

— Не видел я и стойл для тарларионов, — продолжил я.

— Они тоже не в этом месте, — развёл руками Пертинакс.

— Признаться, меня удивило, что здесь нет никаких бригад лесорубов и плотников, чтобы рубить и ошкуривать лес, чтобы пилить доски и прочие заготовки.

— Но сейчас не сезон, — указал хозяин хижины.

— Понятно, — кивнул я.

У меня уже было более чем достаточно доказательств того, что наш друг, Пертинакс и, возможно, его рабыня Константина, были не теми, за кого себя выдавали. Для того, кто не знаком с реалиями Порт-Кара, было бы естественным предположить, что я и подталкивал сделать, что ошкуриванием брёвен и распиловкой их на брусья и доски занимаются специальные бригады здесь, чтобы потом отправить на юг почти готовую продукцию. Признаться, я и сам частенько думал, что это было бы разумной практикой. Однако ремесленники арсенала, под командой опытных судостроителей, предпочитают заниматься этими вопросами лично и уже в арсенале. Причиной этого, как мне объяснили, было то, что каждая мачта, каждый брус, каждая доска, каждый элемент судна, должны быть выполнены и обработаны под наблюдением морских архитекторов арсенала. Соответственно, в практике Порт-Кара было бы редкостью, если бы такое было позволено вообще, возможно, по причине тщеславия и высокомерия его мастеров, предпочитающих держать под строжайшим контролем каждую деталь их работы, позволить производить эти плотницкие работы в столь отдалённом месте, и без их непосредственного наблюдения.

Однако позже мне предстояло узнать, что кое-что близкое к этим соображениям имело место в этих лесах, но вне зоны интересов Порт-Кара, а несколькими пасангами южнее. Это имело отношение к незнакомцам и реке Александре. Но в тот момент у меня были только смутные подозрения. И к тому же, это имело мало общего с резервами Порт-Кара и потребностями его арсенала.

— Лесничие, — продолжил я, — обычно ставят свои хижины группами, огораживая их частоколом. Однако я не видел здесь никаких других хижин кроме вашей, впрочем, как и палисада.

Я поймал на себе быстрый взгляд Константины, брошенный в мою сторону, а Пертинакс уставился в пол.

— Деревня находится в другом месте, — наконец сказал он. — Эта хижина, просто застава вблизи берега, с которого мы можем наблюдать за круглыми судами.

— Ясно, — принял я его объяснение.

Под «круглыми судами» подразумеваются грузовыми суда. Гореанское «круглое судно» конечно, вовсе не является круглым по форме, хотя точный перевод с гореанского, звучит именно так, как я это указываю. Просто отношение длины к ширине у длинного корабля, или попросту военной галеры, значительно больше, чем это соотношение у «круглого судна».

Круглое судно построено перевозки груза. Длинное судно — для скорости и манёвренности. На воде оно подобно клинку.

— Ты ведь из Воинов, не так ли? — осведомился Пертинакс.

— Почему Ты так решил? — полюбопытствовал я.

— Ты держишься как воин, — пожал он плечами. — Кроме того, на это указывает твоё оружие.

При мне был гореанский короткий меч, называемый гладий, лёгкий, мгновенно выскакивающий из ножен, удобный, предназначенный для ближнего боя, чтобы подныривать под гарды более тяжёлых клинков, чтобы обходить защиту щитов или баклеров. Он обоюдоострый, так что им можно рубить, и сужающийся к острию, что позволяет колоть. При правильной заточке им можно рассечь шёлковый шарф.

— Мне приходилось сражаться, — уклончиво ответил я.

— Конечно, Ты мог бы быть наёмником, — размышлял мужчина.

— Логично, — признал я.

— Но, всё же, я думаю, что Ты из Воинов, — заключил Пертинакс.

— А может, из Ассасинов, — намекнул я.

— Нет, — покачал он головой, — у тебя глаза не ассасина.

— А какие у них глаза? — поинтересовался я.

— Такие как у наёмных убийц, как у ассасинов, — пожал плечами мой собеседник.

— Понятно, — усмехнулся я.

— Ты — тарнсмэн, не так ли? — уточнил Пертинакс.

— Я этого не утверждал, — заметил я.

— Но это так, я прав?

— Мне приходилось летать на тарнах, — опять уклонился я от прямого ответа.

— Те, кто познал тарна, не такие как остальные мужчины, — сказал он.

— Они такие же, как и все остальные, — пожал я плечами. — Просто, они научились управлять тарном.

— Тогда они всё же стали другими, — сказал Пертинакс.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Те из них, кто выжил, — добавил он.

— Это точно, — не мог не согласиться я.

Многие погибли, пытаясь научиться управлять тарном. Тарн — птица опасная, агрессивная, хищная, часто непредсказуемая. Размах крыльев многих из них достигает сорока футов. Люди рядом с ними кажутся крохотными. Да и не так много среди людей тех, кто решается приближаться к ним. Тарн, как и многие дикие животные, может почувствовать страх, и это возбуждает его агрессию. В случае нападения тарна, человек мало что может противопоставить его клюву и когтями. Однако, есть много одомашненных тарнов, если можно так выразиться, чаще всего росших рядом с людьми с самого появления из яйца, привыкших получать пищу из рук человека, приученных к седлу с возраст


убрать рекламу


а птенца и так далее. В прошлом прирученных тарнов зачастую отпускали, чтобы те охотились, добывая себе пропитание самостоятельно, и позже возвращаясь на свои насесты, по трелям тарновых свистков. Теперь это делается редко. Голодный тарн, знаете ли, существо крайне опасное и тростник его приручения хрупок. Нет никакой гарантии, что его удар будет направлен на табука, дикого тарска или верра. К тому же, не редки случаи, когда такой тарн возвращался в дикое состояние. Я вообще считаю, что ни один тарн, каким бы прирученным он ни был, не ушёл далеко от дикости. В их крови, как говорят, кипит ветер и небо.

Мне вдруг вспомнился один тарн, чёрный как ночь монстр, Убар Небес, чей вызов на бой можно было услышать за несколько пасангов.

Так вышло, что между нами встала женщина, Элизабет Кардвелл, которую я, ради её же собственной пользы, надеясь спасти от опасностей Гора, собирался вернуть на Землю. Но решила по-другому, и сбежала с моим тарном, стремясь избежать возвращения домой. Когда тарн вернулся один, я в глупом гневе прогнал его. Нам случилось столкнуться с тем тарном снова, несколько лет спустя, в Прериях, и мы снова были одним целым. Однако по окончании местных войн я освободил его, чтобы он мог снова занять своё место повелителя могучей стаи, чтобы он мог снова внушать страх в широких, диких небесах, снова быть принцем облаков, лордом ветров, королём обширных степей, расстилавшихся под его крыльями.

Ну, а женщина, предсказуемо, стала рабыней. И встретившись с нею снова, я оставил её рабыней. Чтобы столкнуться с ней снова, позже, в Тахари.

Однажды, я готов был дать ей подарок, возвратив её на Землю, к свободам её родного мира, но она сбежала. Она выбрала Гор. Это был её выбор.

Где она теперь? В ошейнике, которому она принадлежала.

Я предполагал, что мне стоило бы продать её, возможно, на острова к косианцам, или в расшитые бисером кожаные ошейники Прерий, или быть может на юг, в Шенди. Мужчины Прерий и джунглей Шенди хорошо знают, что надо делать с белыми рабынями.

Она сделала свой выбор. Она рискнула сделать ставку. Она проиграла. Она хорошо выглядит в ошейнике, впрочем, как и любая женщина.

— Но Ты — тарнсмэн, не так ли? — настаивал Пертинакс.

— Мне приходилось летать, — повторил я, по-прежнему не понимая, почему это было для него так важно.

— Кажется мясо табука, сулы, турпахи и суп готовы, — заметил Пертинакс. — Давайте ужинать.

Хижина уже и вправду благоухала ароматами, которые, по крайней мере, для лесника должны были казаться пиршеством.

— Есть пага, — сообщил Пертинакс.

— Уж не с пагаваренного ли завода Темуса из Ара? — поинтересовался я.

— С него самого, — подтвердил мнимый лесничий.

— Должно быть, ужасная редкость в этих лесах, — заметил я.

— Это точно, — усмехнулся Пертинакс.

— Это моя любимая, — признался я.

— Рад это слышать, — сказал он.

— Обслужи мужчин, рабыня, — скомандовала Константина Сесилии, отчего та поражённо уставилась на неё.

— Уверен, вы обе будете прислуживать нам, — хмыкнул я.

— Он прав, — поддержал меня Пертинакс, но как-то неуверенно, словно боялся вызвать неудовольствие рабыни.

Сердито насупившаяся, Константина отошла в сторону за дощечками и посудой, и вернулась чтобы помочь Сесилии, которая уже поварёшкой помешивала суп в котелке, собираясь разлить его по двум тарелкам. Поодаль стояли две других тарелки, из которых позже предстояло питаться рабыням, если они получили бы на это разрешение. Первая ложка еда или глоток питья всегда достаётся рабовладельцу, но, обычно сразу после этого, рабыня получает разрешение разделить с ним трапезу.

Сесилия, встав на колени и склонив голову, поставила одну из тарелок перед Пертинаксом, как это приличествовало, поскольку он был хозяином дома. Затем был обслужен и я.

Константина, даже не пытаясь скрыть раздражения, раскладывала еду по дощечкам, практически бросая её на простые, деревянные поверхности. Я отметил также и то, что она сразу делила на четыре дощечки. Откуда, интересно, она узнала, что ей дадут разрешение поесть? Обратил я внимание и на тот факт, что на одну из дощечек она положила очень немного еды. Что-то меня заставляло предположить, что это достанется Сесилии. Признаться, меня это рассердило. Сесилия в конце концов, была рабыней гостя. Не думаю, что в тот момент брюнетка обратила на это внимание, но позже она не могла бы этого не заметить.

— А где у тебя здесь Домашний Камень? — спросил я у Пертинакса.

Обычно Домашний Камень выставлен на месте чести. Однако я так и не смог обнаружить его присутствия. Говорят, в своей собственной хижине, даже нищий — Убар, если у этого есть Домашний Камень.

— Это — хижина заставы, — пояснил Пертинакс, — временное место жительства, просто, чтобы нести дежурство с удобствами. Здесь у меня нет никакого Домашнего Камня.

— А в другом месте?

— Мой Домашний Камень, — заявил он, — Домашний Камень Порт-Кара.

— Разумеется, — кивнул я, попутно отметив, что Константина берёт кусочек мяса с одной из дощечек, по-видимому, со своей собственной.

Сесилия осторожно сняла мясо с шампуров на блюдо и отставила его в сторону. Оттуда уже Константина переложила мясо сначала на свою дощечку, а потом и для других. Сулы и турпахи также были отложены в сторону для того, чтобы разместить их на дощечках.

Константина, должно быть, заметив, что я смотрю на неё, поставила свою дощечку на маленький столик в стороне, и, наклонившись, вручила другую дощечку Пертинаксу.

— Спасибо, — сказал тот.

Это уже было интересно. Он благодарил ту, кто была простой рабыней.

Затем блондинка принесла другую дощечку мне и, опять же наклонившись, протянула её мне, ожидая, что я возьму. Однако я не спешил забирать её.

Константина озадаченно и раздражённо уставилась на меня.

— На коленях, — недовольно указал я ей на её ошибку.

Рабыня обожгла меня полным ярости взглядом.

— На колени, — приказал я ей.

Девушка сердито посмотрела на Пертинакса, но тот просто улыбнулся.

— Живо, — рыкнул я.

Блондинка всё же опустилась на колени подле меня, сжав дощечку так, что костяшки пальцев побелели.

Мне пришлось повторить команду, а это не допустимо. Это веская причина для наказания. Сесилия выглядела испуганной. Конечно, ведь рабыни должны повиноваться немедленно и без сомнений. Исключением в этой практике может считаться только ситуация когда рабыня не услышала команду или не понимает, чего от неё хотят. Если рабовладелец вынужден будет спросить: «Мне нужно повторить команду?» рабыня знает, что находится под угрозой наказания. Как минимум её господин подразумевает «Плеть». В такой ситуации рабыня, несомненно, приложит все свои силы, чтобы объяснить хозяину, честно, что она либо не слышала команду, либо не понимает её. «Пожалуйста, будьте милосердны, Господин, — могла бы сказать она. — Я не услышала Господина». Или, скажем, вот так: «Ваша девка хочет, чтобы Господин был доволен, но она не понимает, что она должна сделать. Пожалуйста, объясните ей, Господин». Девушка могла бы, конечно, честно подозревать, что её владелец не сказал вслух то, о чём подумал, что хотел от неё. Проблема в таком случае решается просто, и всего лишь разъяснением сути вопроса. Она могла бы, конечно, попросив разрешения говорить, попытаться обсудить или пересмотреть команду, возможно, если она боится, что требование может быть плохо обдумано, и не исключено, может навредить собственным интересам её господина. Например, это не было бы расценено, или, возможно, лучше сказать, не должно быть расценено, как нарушение дисциплины, если рабыня выразит протест или, по крайней мере, поднимет вопрос против желания рабовладельца поставить под угрозу его собственную жизнь или благосостояние. Немногие рабыни с радость принесут своему господину его плащ, если он собирается прогуляться по высоким мостам, будучи не в состоянии стоять на ногах, или, по некоторым причинам решил пойти безоружным в дом к своим врагам. В конечном итоге, конечно, желание владельца является первичным. А рабыне остаётся только услышать и повиноваться. Однако во всех подобных вопросах, в идеале, должны господствовать здравый смысл и рассудительность.

— Голову вниз, — приказал я Константине, и рабыня склонила передо мной голову.

Я подождал несколько мгновений, а потом, взяв дощечку, велел:

— Теперь отступи, и жди, оставаясь на коленях.

Блондинка попятилась немного, сверля меня яростным взглядом, но послушно осталась стоять на коленях.

— Ты хорошо выглядишь на коленях, — похвалил я.

Константина лишь издала сдавленное сердитое бульканье, но осталась стоять как приказано.

Я взглянул на Пертинакса, проверяя, не станет ли он возражать против моего исправления его рабыни. Но его глаза светились отнюдь не возмущением. Мне даже стало интересно, видел ли он когда-нибудь свою собственную рабыню в таком виде?

Впрочем, ещё интереснее мне было другое, а была ли она вообще рабыней?

По крайней мере, Пертинакс лесничим точно не был.

— Быть может, теперь позволим рабыням поесть, — предложил мужчина, разряжая обстановку.

— Конечно, — согласился я.

Вот этот момент Сесилия и обнаружила, что её дощечка, мягко говоря, довольно легка. Константина выделила ей немного, и, я подозревал, далеко не лучшие кусочки.

Немного погодя, я легонько щёлкнул пальцами, давая понять Сесилии, что ей следует приблизиться ко мне и встать на колени, а затем, медленно, вынуждая девушку изящно вытягивать шею, накормил её. Разумеется, при этом она не должна была пользоваться руками. Такие простые методы напоминают рабыне, что она зависит от хозяина во всём, не только в плане ошейника и одежды, если таковая ей позволена, но и в плане жизни, но даже самого крохотного кусочка пищи. Я кормил Сесилию постепенно, наблюдая, как она изящно брала с моей руки своими прекрасными мелкими белыми зубами. Кусочек сула я позволил ей слизнуть с пальцев.

Краем глаз я наблюдал за реакцией Пертинакса, отметив, что он, как я и подозревал, смотрел на это действо почти горя восхищением и трепетом, с удовольствием и завистью. Иметь красавицу в собственности, настолько в своей власти, настолько зависимой, переполняет мужчину триумфом и радостью, и даже ликованием. Только тогда он начинает понимать, каково это может быть, быть тем, кто Ты есть, мужчиной. Безусловно, гореане считают подобное само собой разумеющимся.

Сесилия брала пищу с моей ладони с благодарностью. Она выглядела почти мечтательно довольной. Иногда, склоняя голову, она нежно целовала мою ладонь и пальцы.

— Рабыня, рабыня! — прошипела Константина.

— Ваша, Господин, — шепнула мне Сесилия.

— Рабыня! — выкрикнула блондинка.

— Возможно, — обратился я к Пертинаксу, — Ты тоже мог бы покормить свою девку таким способом.

— Никогда! — отпрянула Константина.

— В этом нет необходимости, — заверил Пертинакс.

— Так может, самое время для паги, — намекнул я.

Пертинакс дёрнулся, явно собираясь подняться, но я остановил его жестом, показывая, что он должен оставаться на месте, и он, бросив на Константину, почти извиняющийся взгляд, вернулся в прежнюю позу.

— Сесилия, — окликнул я свою рабыню, и та поднялась и направилась к стене.

Через мгновение девушка, вытащив пробку из кувшинчика, наполнила два кубка наполовину их ёмкости. Один кубок она поставила там, где Константина могла бы дотянуться до него, а с другим, держа его перед собой, проследовала к моему месту и, опустившись на колени, подняла на меня глаза, ожидая сигнала к началу ритуала. Однако я взглядом предостерёг её от этого, давая понять, что ей следует ждать.

Я оглянулся и посмотрел на Константину, стоявшую на коленях на прежнем месте и кипевшую от гнева и оскорблённого достоинства.

— Она у тебя рабыня для удовольствий? — спросил я Пертинакса.

— Едва ли, — отмахнулся он, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, словно то что я сказал, было полной нелепицей.

Если бы взгляды могли сжигать, то после того, как Константина посмотрела на него, от Пертинакса должна была остаться горка пепла.

Разумеется, то, что она не была рабыней для удовольствий, я мог определить и сам, по её манере стоять на коленях. Есть множество способов, которыми рабыня для удовольствий может становиться на колени, но наиболее распространено сидеть на пятках, расставив колени широко, выпрямив спину, высоко подняв голову, прижимая ладони рук к бёдрам. Иногда, когда её потребности становятся особенно мучительными, она может несколько изменить позу, кротко опустив голову, не осмеливаясь встречать глаза своего господина, и прижимать руки к бёдрам не ладонями, а тыльной стороной, выставляя ладони взору владельца, намекая на просьбу и надежду. Известно, что маленькие, мягкие ладони женских рук необыкновенно чувствительны, поскольку обилуют нервными окончаниями, хотя и в гораздо меньшей степени чем то, что они символизируют, влажные нежные ткани её просящего, нагретого живота.

— Из любой женщины можно сделать рабыню для удовольствий, — сообщил я Пертинаксу.

— Хотел бы я в это верить, — хмыкнул он.

Опять у Константины вырвался сердитый звук.

— Где твоя плеть? — поинтересовался я.

— Да у меня её и нет, — развёл руками Пертинакс. — Просто нет необходимости.

— Ошибаешься, — хмыкнул я.

— Вы посмели бы меня ударить? — спросила Константина, обращаясь ко мне.

— А тебе дали разрешение говорить? — осведомился я.

— У неё есть постоянное разрешение говорить, — поспешил заверить меня Пертинакс.

В её случае это может быть ошибкой, — покачал я головой.

Мужчина промолчал и отвёл взгляд.

— Вы посмели бы меня ударить? — повторила свой вопрос Константина.

— Это дело твоего хозяина, — ответил я.

— Он не посмеет так поступить, — надменно заявила она.

— Почему нет? — поинтересовался я.

— Давайте уже пить пагу, — поспешил примирительно предложить Пертинакс.

— Обслужи своего господина, — приказал я Константине.

Та, казалось, была ошеломлена моим требованием, однако, как мне показалось, не больше, чем сам Пертинакс.

Не трудно было прийти к выводу, что эти отношения, ритуал подачи напитка владельцу рабыней, был незнаком им.

К этому моменту мне уже было более чем ясно, что отношения Константины к Пертинаксу не были отношениями рабыни к её господину, даже если она и была рабыней в неком юридическом смысле.

Блондинка нерешительно подняла кубок.

— Обеими руками, — уточнил я, и девушка взяла кубок в обе руки.

Держать кубок так, во-первых практично, а во-вторых эстетично. Практично в смысле большего контроля сосуда, а эстетичность имеет отношение к симметрии, подчёркивающей красоту рабыни. Но, помимо этого, при таком способе обе руки рабыни ясно видны. У неё нет свободной руки, например, чтобы выхватить кинжал, или насыпать порошок в кубок. Говорят, что когда-то давно, в Турии, свободная женщина, вооруженная кинжалом, переодевшись рабыней, попыталась убить Убара, подавая ему напиток. К счастью для Убара нападение провалилось. К сожалению для потенциальной убийцы, она оказалась не в состоянии убежать. Похоже, её анонимные наниматели и не собирались предоставлять ей возможность убежать, поскольку приготовления для такого отступления могли быть замечены и, возможно, закончились бы тем, что заговорщики оказались схваченными, лишившись прикрытия своей анонимности. Пытаясь убежать, женщина упёрлась запертые перед нею двери, была схвачена и подвергнута раскалённому железу, а Убар позже получил от неё большое удовольствие. Также, учитывая, что она происходила из благородного семейства Турии, её публичное порабощение, демонстрация на триумфах и прочие унижения, порадовали горожан. Её больше не носили в её портшезе рабы, из-за чего гражданам приходилось прижиматься к стенам, теперь в городе она была ниже тарска. И, конечно, ей, закованной в цепи, пришлось побывать во многих пага-тавернах. Порой мы задаём себе вопрос, почему женщина готова рискнуть столь многим? Иногда мы спрашиваем себя, нет ли секретных шестерёнок, пружин и моторов глубоко в уме и сердце женщины, которые побуждают их выходить на пугающие, но манящие дороги. Мы задаёмся вопросом, почему некоторые из них подвергают себя опасности, почему они отправляются в опасные поездки и путешествия, почему они выходят ночью на высокие мосты. Возможно, та женщина, нашла свой собственный путь, искать ошейник. Если так, то она нашла то, что искала. Трудно понять ум, но ещё труднее, как мне кажется, понять сердце.

В любом случае обе руки должны быть на кубке.

Константина встала, держа кубок обеими руками, и приблизилась к Пертинаксу. Она наклонилась и, не скрывая раздражения, протянула кубок мужчине.

— На коленях, — указал я ей, и блондинка, с сердитым видом, опустилась на колени.

Пертинаксу, насколько я мог это сказать, понравилось видеть её перед собой на коленях. Как правильно она смотрелась в этой позе.

Интересно, подумалось мне, не мог ли где-то внутри Пертинакса прятаться мужчина.

Константина снова протянула кубок своему владельцу.

— Нет, — остановил я её.

— Я на коленях, — возмутилась она. — Чего ещё Вы от меня хотите?

— Ты что, никогда не подавала вино или пагу мужчине? — полюбопытствовал я.

— Чего Вы хотите? — повторила свой вопрос девица.

— Сесилия, — позвал я, — похоже, у нас здесь имеется невежественная рабыня. Проинструктируй её.

— Но я тоже, во многом невежественна Господин, — призналась моя рабыня, — Я научилась лишь немногому.

— Это верно, — согласился я, — просто сделай то, что Ты можешь.

— Меня не будет инструктировать рабыня, — заявила Константина, и поспешила добавить: — Такая рабыня.

— Тогда Ты будешь раздета и проинструктированы моим ремнём, — предупредил я.

— Я протестую, — возмутился Пертинакс.

— У Вас здесь нет Домашнего Камня, — отмахнулся я.

— Это — моя хижина, — напомнил он.

— А я в этом не уверен, — усмехнулся я.

— Вы не мой владелец, — сказала Константина. — Вы не можете бить меня!

— Ты, правда, так думаешь? — спросил я.

— Нет, — призналась она.

Теперь блондинка смотрела на меня без особой уверенности. Возможно, она впервые ощутила на себе глаза мужчины, который может пройтись плетью по её спине и бёдрам. Я видел, что она пыталась свыкнуться с этой мыслью. Также, я заметил, как в её глазах вспыхнул страх, но одновременно, возможно, что-то ещё.

Я подозревал, что прежде она никогда не была подчинена воле мужчины.

Конечно, мужчины обычно не спешат наказывать чужих рабынь, зачастую ограничиваясь строгим выговором и требованием сообщить о проступке хозяину, ну максимум пощёчиной, чего не скажешь о свободных женщинах, склонных быть довольно свободными в этом отношении. Но разве рабыни не называют любого свободного мужчину «Господином», а свободную женщину «Госпожой»?

Кроме того, Константина явно нуждалась в исправлении поведения, и я подозревал, что в её случае мог бы быть готов отступить от своих обычных принципов и сделать исключение лично для неё.

Безусловно, если будь она свободной женщиной, то о плети не шло бы речи от слова вообще. Свободные женщины на Горе, впрочем, как и на Земле, свободны делать многое из того, чего бы им хотелось, практически не опасаясь последствий. Они свободны делать почти всё что угодно без страха перед наказанием. Эта снисходительность и терпимость, разумеется, не распространяется на рабынь.

— Господин? — спросила разрешения Сесилия.

— Начиная, — кивнул я.

— Ты перед своим господином, — сказала брюнетка. — Расставь колени.

Я буквально ощутил, что Сесилия будет наслаждаться этим процессом.

— Никогда! — возмутилась Константина.

— Живо, рабыня! — бросила Сесилия.

Константина бросила меня умоляющий взгляд, но, боюсь, нашла мало утешительного в моих глазах.

— Ай-и! — негромко протянул Пертинакс.

Константина теперь стояла перед ним, широко расставив колени, в позе гореанской рабыни для удовольствий. Я пришёл к выводу, что он никогда не видел эту женщину в такой позиции.

Очевидно, что ему это доставило удовольствие, чего не скажешь и Константине.

— Прижми металл кубка к животу, — приказала Сесилия. — Придави так, чтобы Ты могла почувствовать его. По-настоящему чувствовать металл прижатый к твоему животу. Уверена, Ты понимаешь это. Металл у твоего живота. Сильнее. Уже лучше. Сильнее. Вот так хорошо. Теперь к груди, мягко, но твердо. Почувствуй металл.

Я не мог не отметить, что Константина теперь дышала по-другому. Её взгляд, обращённый ко мне стал почти жалобным. Думаю, она не понимала своих эмоций.

— И смотри на своего господина, а не на моего, — раздражённо бросила Сесилия.

Константина, как мне показалось неохотно, повернулась к Пертинаксу, продолжая удерживать кубок у груди.

— Теперь, — продолжила инструктаж Сесилия, — подними кубок к губам и, глядя поверх края на своего хозяина, поцелуй кубок. Нежно. А теперь лизни его, медленно и с любовью, поскольку он — твой господин, и он разрешил тебе, простой рабыне, прислуживать ему. И не отводи глаз от твоего собственного хозяина, рабыня!

Константина вернула взгляд на Пертинакса, и тут же испуганно опустила голову. Возможно, это был первый раз, когда она видела, что он смотрит на неё, как на ту кем она была, или, предположительно была, как на рабыню.

— Теперь, — сказала Сесилия, — вытяни руки с кубком вперёд к своему владельцу и покорно склони голову между ними.

Это, конечно, красиво смотрится.

Пертинакс, казалось, даже забыл, что ему надо было принять кубок. А может, он просто не хотел, чтобы этот момент закончился слишком быстро. Наконец, он взял кубок и отпил из него.

— Спасибо, — на автомате поблагодарил он.

— А вот благодарить её не надо, — сообщил я ему. — Это большая честь и привилегия для рабыни, когда ей позволяют обслужить её господина. Кроме того, это ведь именно то, для чего она нужна.

— Верно, — согласился Пертинакс.

— Ну что, девка, это было не настолько трудно, не так ли? — спросил я у Константина.

— Нет, — буркнула она.

— Нет, что? — уточнил я.

— Нет, Господин, — исправилась блондинка.

— Теперь Ты можешь отступить, — подсказал я, — но оставаться поблизости, стоя на коленях. Ты можешь потребоваться позже.

— Потребоваться? — неуверенно переспросила она.

— Для дальнейшего обслуживания, — пояснил я.

— Да, — сказала она и, споткнувшись, добавила: — Господин.

Пертинакс, казалось, был не способен оторвать глаза от своей рабыни. Меня всё мучил вопросом, что же за отношения могли быть между ними?

— Я могу подать пагу Господину? — поинтересовалась Сесилия.

— Давай, — кивнул я, и девушка протянула мне кубок.

У неё это прекрасно получилось. Я отвлёкся, но был уверен, что Константина внимательно наблюдала за всем процессом со стороны.

Какой невероятно красивой стала прежняя мисс Вирджиния Сесилия Джин Пим!

Затем брюнетка отползла немного и замерла, стоя на коленях чуть в стороне, где она была незаметна, но оставалась под рукой, в готовности если потребуется, если в ней появится необходимость, или если её захотят. Рабыня не уходит от господина без его разрешения.

Я осушил кубок и поставил его рядом с собой.

— Благодарю за гостеприимство, — сказал я, обращаясь к Пертинаксу.

— Это — пустяк, — отмахнулся тот. — Я надеюсь, что Ты останешься на ночь.

— Другие, я так понимаю, — предположил я, — ещё не прибыли.

— Какие другие? — опешил мужчина.

— Понятия не имею, — пожал я плечами.

— Я не понимаю, — растерялся он.

— Так может, нам стоит поговорить? — осведомился я и, повернувшись к Константине, которая пошевелилась и, казалось, собиралась встать, приказал: — Оставайся, на своём месте.

Похоже, блондинка совершенно не была приучена повиноваться мужчинам. Мне это казалось более чем странным, поскольку на её шее красовался ошейник.

— Как скажешь, — неуверенно сказал Пертинакс. — Но о чём Ты хочешь поговорить?

В этот самый момент, крыша хижины вдруг затряслась, сверху, с неба, послышался шум. Это было как внезапно налетевший шквал, мгновенно разразившийся в ясном небе шторм. Это длилось не дольше доли ена.

— Господин? — только и смогла выговорить ошеломлённая Сесилия.

Константина выглядела здорово напуганной. Возможно, ей уже приходилось видеть тарнов.

Я же остался невозмутимо сидеть на своём месте.

— Мигрирующие тарны, — прокомментировал Пертинакс.

— С каких пор тарн стал перелётной птицей? — осведомился я.

— Тогда лесные тарны, — пожал он плечами.

— Тарны живут в горах и на равнинах, — заметил я. — Они нечасто посещают леса, поскольку не могут охотиться в них из-за близко стоящих деревьев.

— Быть может, это был гром, — предположил Пертинакс.

— Тебе, конечно, может быть не знаком этот звук, — хмыкнул я, — но только не мне. Это было пролёт нескольких тарнов, возможно, отряда тарновой кавалерии.

— Нет, — покачал он головой, — это не кавалерия.

— Во всяком случае, не дисциплинированная, — уточнил я.

В тарновой кавалерии удары крыльев синхронны, примерно как шаг марширующей колонный солдат. Обычно ритм задаётся ударами барабана. Это одно из величественных зрелищ Гора — пролёт, маневрирование и кружение отрядов такой кавалерии в небе, грандиозный вид, по-своему, мало чем отличающийся от слаженных манёвров флота галер на просторах сверкающей Тассы.

— Многочисленная группа наёмников или рейдеров? — предположил я.

— Они не осёдланы, — сообщил Пертинакс.

— Тогда, не понимаю, — прищурился я.

— Не говорите, — прошипела Константина. — Молчите, дурак!

Пертинакс как-то съёжился и уставился в пол перед собой.

Тогда я встал, подошёл к своему мешку, покопался в вещах, ища то, что мне было нужно, а затем вернулся и встал перед Константиной, всё так же стоявшей на коленях. Я намотал её волосы на кулак и, когда она вскрикнула, повернул руку, прокрутив блондинку вокруг оси, бросил её на спину, и тут же переступил через её тело и опустился на колени. Рабыня беспомощно задёргалась, придавленная к полу моим весом. Она дикими глазами смотрела на меня, когда я заталкивал плотно сложенную тряпку ей в рот. Затем, перевернув её на живот, я закрепил кляп на месте, закрепив завязки на её затылке. После этого я, заломил руки женщины за спину, скрестил её запястья и стянул их верёвкой. Точно так же я поступил с её лодыжками, после чего притянул их и привязал вплотную к запястьям. Такой способ связывания, надо признать, крайне неприятен. Закончив со связыванием, я поднял Константину, вынес наружу и бросил в кучу сухих листьев в нескольких шагах от входа хижины. Оставив её одну в темноте, я вернулся назад, сел со скрещенными ногами на прежнее место и, пристально посмотрев на Пертинакса, сказал:

— У меня нет никакого интереса убивать тебя, но мне кажется, мы должны поговорить.

— Конечно, — согласился он.

— Признаться, я сомневаюсь, что Ты — гореанин, — начал я. — А вот то, что Ты не из Порт-Кара, и не лесничий, знаю точно. Мы с моей рабыней были высажены на том пляже неслучайно, и несомненно нас должны были встретить. И, какое совпадение, появляешься Ты, естественно, случайно. Не верю я в такие совпадения и случайности. На кого Ты работаешь?

— На неких людей, — неопределённо ответил Пертинакс.

— На Царствующих Жрецов? Или на кюров? — уточнил я своё вопрос.

Разумеется, Царствующие Жрецы знали координаты приземления корабля Пейсистрата, но, точно так же, это знали и кюры, ведь именно через них координаты безопасного места посадки были переданы работорговцу.

— Я ничего не знаю, ни о Царствующих Жрецах, ни о кюрах, — заявил Пертинакс. — Разве они не мифические существа?

— Нет, — хмыкнул я, — точно не мифические.

— Люди, — повторил Пертинакс, — некие мужчины.

— А эти мужчины, служат Царствующим Жрецам или кюрам? — настаивал я.

— Это мужчины, — стоял на своём он. — Больше я ничего не знаю.

— Не думаю, что Ты боишься незнакомцев, прибывающих в эти леса на галерах, — предположил я. — Подозреваю, что тебе о них что-то известно.

Хозяин хижины промолчал, и тогда я продолжил:

— Объясни мне что это были за тарны.

— Они из Тентиса, — ответил Пертинакс. — По крайней мере, большинство из них. Некоторые их других мест.

Тентис — один из высоких гореанских городов, расположенный к северо-востоку от Ко-ро-ба и славящийся своими стаями тарнов.

«Тентис, славящийся стаями тарнов» — это точно такое же устойчивое выражение, как «Великолепный Ар», или «Ко-ро-ба, башни утреней зари», или «Порт-Кар, бриллиант сверкающей Тассы» и так далее.

— Откуда Ты знаешь, что они не были осёдланы? — спросил я.

— Они взрослые, но молодые и не обученные, — сообщил мой собеседник. — Немногие, разве что опытные тарнстеры или крутые тарнсмэны, осмелились бы приближаться к ним в их теперешнем состоянии. Они связаны в караван длинными верёвками. Их доставляют в точку рандеву в лесу.

— Около Александры, — подытожил я.

— Да, — кивнул он, поражённо уставившись на меня.

— Здесь какая-то тайна, — сказал я. — Не хочешь поведать о её природе?

— Я знаю очень немногое, — развёл руками Пертинакс, — но я могу организовать тебе встречу с теми, кто знает больше.

— Из того что Ты сказал, я могу заключить, — сказал я, — что в том лесу на берегу моря, Ты мог ждать не меня, а неких других.

— Они находятся в лесу, — кивнул он. — Но они не придут сюда. Я отведу тебя туда через два дня.

— Твоя рабыня, — заметил я, — крайне нуждается в том, чтобы призвать её к порядку.

— После того, как Ты обошёлся с ней этим вечером, — усмехнулся Пертинакс, — я больше чем уверен, что она гораздо лучше чем прежде узнала о том, что она — женщина.

— Очень жаль, — хмыкнул я, — что некоторым женщинам нужно напомин


убрать рекламу


ать об этом.

— Она думает о себе, как о мужчине, — сказал он.

— Она сильно ошибается, — заверил его я. — Следует помочь ей пересмотреть её взгляды.

То, что она была женщиной, любой мог увидеть с первого взгляда, даже если сама она этого умом не понимала.

Конечно, она была отлично сложена, и, на мой взгляд, после некоторого обучения и осмысления того, чем должна быть рабыня, могла бы иметь хороший спрос.

Интересная вещь, подумал я, эта Книга Женщины. Сколь немногие решились открыть эту книгу. Неужели она так надежно запечатана? Так ли трудно взломать эту печать и открыть обложку? А сколько самих женщин побоялось открыть эту книгу и прочитать то, что в ней написано. Но находятся и те, пусть немногие, кто осмеливается, с любопытством и трепетом, открыть книгу и начать читать то, что там написано. А затем, страницу за страницей, они просматривают древний текст, и внимательно вчитываясь в строки, обнаруживают в них себя. Только я думаю, что в той книге нет заключительной страницы, потому что это книга без конца, потому что это — Книга Женщины.

— Она ведь с Земли, не так ли? — поинтересовался я.

— Да, — кивнул Пертинакс.

— Как и Ты сам?

— Да, — не стал отрицать мужчина. — Но, нетрудно догадаться, что Ты и твоя рабыня тоже оттуда. Судя по акценту.

— Английский, — признал я.

— Я так и подумал, — усмехнулся Пертинакс.

— Ты канадец или американец? — уточнил я.

— Канадец, — ответил он.

— А твоя рабыня? — полюбопытствовал я. — Тоже из Канады?

— Нет, — покачал головой канадец. — Она американка, с восточного побережья Штатов.

— Превосходное место для отлова рабынь, насколько я понимаю, — заметил я.

— Возможно, — пожал плечами Пертинакс. — Мне трудно судить.

Мне вспомнилось, что Пейсистрат, попробовавший множество женщин разных стран и континентов, чрезвычайно лестно отзывался о нескольких регионах: Канада, Австралия, Англия, Франция, Германия, Япония, Тайвань, Гавайи, юго-запад, западное и восточное побережье Соединенных Штатов и ещё некоторые места. Ещё он говорил, что ему бывает приятно брать красивых, очень умных, рафинированных, цивилизованных женщин, которые, кстати, часто бывают недовольны своей жизнью, и даже по глупости пребывают в состоянии войны со своим полом, и преподать им их ошейники.

— Она из Нью-Йорка, — сообщил Пертинакс.

— Не правда, — не согласился я. — У неё другой акцент. Я жил там одно время.

— Тогда откуда-то ещё, — пожал он плечами.

— Вероятно, приезжая, — предположил я, — возможно, из Кливленда, Цинциннати, Чикаго, Лос-Анджелеса или Сан-Франциско.

— Честно говоря, не знаю, — развёл руками Пертинакс.

— Возможно, одна из тех решительных и честолюбивых, но не слишком скрупулезных особ, намеревавшихся, перебравшись в мегаполис, добиться богатства и успеха любой ценой.

— Это точно, — улыбнулся мой собеседник.

— Таких как она пруд пруди, — констатировал я.

— Согласен, — кивнул Пертинакс.

— В результате, — подытожил я, — эта дорожка привела её на Гор, прямиком в ошейник.

— Да.

— Вот только, как мне кажется, она ещё не понимает значения своего ошейника, — заметил я.

— Не понимает, — согласился мужчина.

— Так преподавай ей это, — предложил я.

— Ты не понимаешь, — покачал он головой. — Она мне начальник. За её спиной стоят большие деньги. Именно она наняла меня на работу.

— У рабыни такая власть? — удивился я.

— Выглядит именно так, — развёл руками Пертинакс.

— Через два дня, насколько я понимаю, Ты будешь готов приоткрыть для меня эту тайну, не правда ли?

— Мы уйдём через два дня, — кивнул он. — Намечено рандеву, и я отведу тебя к его месту.

— Ты думаешь, что после этого ты останешься в деле? — поинтересовался я.

— Конечно.

— Кажется, Ты запутался, парень, — покачал я головой.

Он озадаченно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тревога.

— Нет, — наконец, сказал Пертинакс.

— Поживём, увидим, — пожал я плечами.

— Не пора ли освободить Константину? — спросил он.

— Оставим её там, — остановил я его движение. — Пусть она поёрзает в темноте какое-то время. Это будет полезно для неё.

— Это подходяще? — уточнил канадец.

— Вполне, — заверил его я, — она же рабыня.

— Не исключено, что она сможет освободиться сама, — предположил Пертинакс.

Тут Сесилия не выдержала и прыснула смехом в ладошку. Похоже, её позабавило это предположение.

Пертинакс озадаченно посмотрел на девушку.

— Её связал воин, — объяснил я веселье моей рабыни.

— Понятно, — хмыкнул Пертинакс.

— Её, конечно, могут украсть, — заметил я, — скажем, кто-нибудь из тех проходимцев, на которых Ты иногда ссылался, или, её может утащить слин, чтобы съесть в неком укромном месте.

— Мы должны вернуть её, немедленно, — забеспокоился канадец. — И развяжи её!

— Как только, так сразу, — усмехнулся я. — Насколько я понял, Ты знаешь, кто я такой.

— Ты — тарнсмэн, известный как Тэрл Кэбот.

— Ты прочитал ошейник моей девки? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

— Значит, Ты всё-таки ждал именно меня, — заключил я.

— Да, — признал Пертинакс.

— Да, я — Тэрл Кэбот, — кивнул я. — Но похоже этот факт менее интересен, чем то, что я тарновый наездник.

— Думаю да, — подтвердил он мою догадку.

— Господин! — встрепенулась Сесилия. — Я слышу движение снаружи.

— Да, — кивнул я, — это — слин.

— Господин! — испуганно вскрикнула девушка.

— Он там уже некоторое время, — отмахнулся я.

— Я не смогу выйти, — заявил Пертинакс, резко бледнея. — Я не охотник, и не дрессировщик слинов. Я не справлюсь со слином. Он меня просто убьёт!

— Да не волнуйся Ты так, — успокоил я Пертинакса. — Я видел его, когда выходил. Слин — упорный охотник. Он явно шёл по другому следу, которым был заинтересован больше всего на свете. Самое большее что он может сделать, это обнюхает твою Константину, ну потыкается немного в неё своей мордой. В его охоте она будет не больше, чем помехой или отвлекающим внимание фактором. Он даже мог быть не голоден. Скорее всего, к настоящему времени его уже и нет поблизости.

— Приведи её, — потребовал Пертинакс. — Я прошу!

— Она всего лишь рабыня, — напомнил я ему.

— Пожалуйста! — попросил он.

— Безусловно, — признал я, — за неё не получится выручить хороших денег, если она будет порвана слином.

— Пожалуйста! — взмолился Пертинакс.

— Я видел зверя, — сказал я. — Я наблюдал за ним. Нет никакой опасности.

— Пожалуйста! — простонал он.

— Этот был занят, — сообщил я.

— Здесь может быть другой, — предположил мужчина.

— Слин — животное территориальное, — пояснил я. — Маловероятно, чтобы поблизости был ещё один.

— Пожалуйста! Пожалуйста!

— Ну ладно, — махнул я рукой и, нехотя, поднялся на ноги.

Покинув хижину, я подошёл к тому месту, где оставил девушку. Слина не было, как я и ожидал. При свете одной из лун, пусть самой крупной, но ещё не полной, я смог разглядеть немногое. Листья вокруг неё были разбросаны, что позволяло предположить, что рабыня, по крайней мере, поначалу, сильно дёргалась, извивалась и перекатываясь. Также я рассмотрел следы слина около неё, и смог унюхать его запах оставшийся на листьях. Константина, учитывая кляп, была неспособна привлечь внимание к тому, что, как ей казалось, было ужасной опасностью. Услышать что-либо можно было бы только если находиться рядом с ней. Когда я появился около девушки, она тут же потеряла сознание. Подобрав бесчувственное тело, я занёс её в хижину, а Пертинакс, бросив на меня взгляд полный благодарности, немедленно закрыл и запер дверь. Я развязал узлы, вытащил кляп изо рта пребывавшей в обмороке девушки, после чего прибрал верёвки в свой мешок, а лоскут ткани встряхнул и разложил просушиться. Константина, всё ещё лежавшая в полубессознательном состоянии на полу хижины, что-то пробормотала, свернулась в позу эмбриона и задрожала.

— Давай-ка, посмотрим на её ноги, — предложил я.

— Нет! — вскрикнул Пертинакс.

Но я уже задрал подол туники так, чтобы открыть большую часть её ног, на которые, что и говорить, приятно было посмотреть. Впрочем, в рабыне это ожидается.

Девушка заскулила, но, испуганная, не сделала ни малейшей попытки одёрнуть тунику. Похоже до неё начало доходить, что с ней могло быть сделано много чего, что понравилось бы другим, и что она должна была покорно подчиниться их желанию.

Пертинакс рассматривал её с явным волнением. Он что, никогда не видел рабыню?

— Уже поздно, — заметил я. — Возможно, нам стоит ложиться отдыхать.

— Здесь есть одеяла, — сообщил Пертинакс.

— Хорошо, — кивнул я.

— И есть два набитых травой матраса, — добавил он.

— Почему у тебя их два? — осведомился я и, не дождавшись ответа Пертинакса, сказал: — Мы с Сесилией, если у тебя нет возражений, разделим этот матрас.

— Конечно, — не стал возражать Пертинакс.

— Конечно, матрас должен быть у вас, Господин, — заметил Сесилия, — а я должна спать в ваших ногах.

То, что она имела в виду, было обычным порядком в гореанском жилище, о котором ей рассказали другие рабыни во время её пребывания в Цилиндре Удовольствий, спутнике Стального Мира, который мы не так давно покинули. Рабыне свойственно спать в ногах кровати хозяина, прикованной там цепью к рабскому кольцу. Однако в такой ситуации у неё, вероятно, будет как минимум циновка, а зачастую глубокие роскошные меха, на которых можно с комфортом вытянуться. Фактически, рабыня чаще всего используется на таких мехах, из-за чего о них обычно говорят как о «мехах любви». Разумеется, если ею оказались не удовлетворены, её могут оставить спать на цепи в ногах постели на голом полу, причём без одеяла. Это, между прочим, далеко не так приятно, и, конечно, у рабыни будет некоторое время, чтобы обдумать, каким образом она могла бы пытаться стать более приятной для своего владельца. А если рабыне позволено разделить с господином поверхность кровати, то это признак его явного расположения. С другой стороны, я подозреваю, что это отнюдь не редкость, и, возможно, этим могут похвастать многие рабыни. В конце концов, приятно иметь под боком рабыню, которую можно использовать в любом ане ночи или утра. Это — переломный момент в неволе рабыни, когда ей впервые разрешают подняться на поверхность кровати господина.

— Возможно, позже, — хмыкнул я. — Я воздерживался уже больше двадцати анов.

— Да, Господин, — улыбнулась Сесилия, лучась удовольствием и предвкушением.

А Пертинакс присел около Константины, лежавшей неподвижно, напуганной, оцепенелой, не верящей в произошедшее, и сказал:

— Позволь я помогу тебе перебраться на твою постель.

— Э нет, — остановил я его, вставая и приближаясь к ним. — Ты, Пертинакс, являешься господином. Это у тебя будет постель, а не у рабыни. Она будет спать либо на полу в ногах кровати, либо снаружи.

— Конечно, нет, — возразил мужчина.

Я ткнул блондинку ногой, причём без особой нежности, отчего та вздрогнула и захныкала.

— Ты понимаешь, рабыня? — спросил я.

— Да, — всхлипнула она, — Господин.

— Тогда ползи к своему хозяину, — велел я, — целуй его ноги и проси разрешить тебе спать в ногах его постели.

Константина, поднявшись на четвереньки, опустив голову, подметая волосами пол, подползла к Пертинаксу, наклонилась и, поцеловав его ноги, выдавила из себя:

— Я прошу разрешить мне спать в ногах вашей постели, Господин.

— Ой! — вскрикнул Пертинакс, наполовину испуганно, наполовину восхищённо.

— Нравится? — спросил я его. — Рабыня ждёт ответа на свою просьбу.

— Ты можешь сделать так, — дрожащим голосом сообщил ей Пертинакс.

— Спасибо, Господин, — пробормотала рабыня, и поползла к своему месту.

Сесилия сдёрнула с себя тунику, как красивое, свободное, бесстыдное маленькое животное, которым она собственно и была, и опустилась на колени в ногах матраса с левой стороны от него. Затем она приподняла его край, наклонилась и, поцеловав его, нетерпеливо и с надеждой посмотрела на меня, стараясь прочитать моё желание. Но я уже был не в силах терпеть и, протянув руку, схватил её за волосы, и бросил её, вскрикнувшую от боли и восхищения, рядом с собой на матрас.

Даже в Цилиндре Удовольствий рабские огни неплохо горели в прекрасном, беспомощном, уязвимом маленьком животике Сесилии, а вскоре, как это распространено с рабынями, она превратилась в их жертву и пленницу.

Вот так пламя их потребностей бросает рабынь к ногам рабовладельцев, даже к ногам тех, кого они могут ненавидеть всем сердцем.

Я не скупился на экстазы Сесилии, и при этом я не препятствовал им. Кое-кто из рабовладельцев пытается стыдить своих рабынь из-за того, с чем они ничего не могут поделать, фактически, за те реакции, за которые сами же, возможно, несут значительную долю ответственности, особенно если они знали своих невольниц в бытность высокими, холодными свободными женщинами, а теперь, своим желанием, унизили до скулящих, умоляющих животных. Лично мне это кажется жестоким. Впрочем, это действительно помогает девушке в страдании и позоре смотреть на себя, как на рабыню, поскольку она вспоминает своё прежнее презрение к подобным реакциям рабынь. Теперь она сама понимает то, чем это может быть, испытав на своём опыте муки и экстазы подчинения. И, наконец, запрокидывает голову и говорит: «Да, да!» своему ошейнику и всему остальному.

Сесилия потерявшаяся в своих экстазах была полностью довольна произошедшим, да и её хозяин, если кому-то интересно, был более чем доволен своей рабыней.

Константина, поднявшись на колени, смотрела на нас с той стороны хижины круглыми сухими глазами. В помещении стоял полумрак, подсвеченный углями тлеющими в очаге.

— Она — рабыня, рабыня! — заявила блондинка.

— Да, да, да, — задыхаясь, проговорила Сесилия, всё ещё пребывавшая вне себя от «восторга ошейника».

— Отвратительный! Омерзительно! — прошипела Константина.

— Пертинакс, — позвал я. — А не взять ли тебе свою рабыню, и не разложить её для соответствующего использования.

— Нет, нет! — воскликнул мужчина, явно напуганный подобным предложением.

Тогда я перекатился на бок и продолжил борьбу с живой вещью, зажатой в моих руках, целующей и облизывающей меня, задыхающейся и дёргающейся, желающей большего и большего.

Позже, спустя ан или даже больше, утомлённая Сесилия уснула. Насколько я понял, Константина тоже уже видела десятый сон. Я же лежал с открытыми глазами, уставившись в балки и солому крыши хижины, размышляя над тем, кого мне предстояло встретить через два дня, или около того?

— Кэбот, — услышал я тихий шёпот.

— Что, — стараясь не разбудить девушек, отозвался я.

— Ты что-то говорил о том, что я запутался, — напомнил Пертинакс.

— Да, — ответил я.

— Мне должны заплатить, — сообщил он, — и на этом мои дела с ними заканчиваются.

— Я так не думаю, — буркнул я.

— А что на счёт неё? — спросил он.

— Ты о рабыне? — уточнил я.

— О Константине, — сказал он.

— Она тоже запуталась, — заверил его я.

Теперь я был больше чем уверен, что его работодатели представляли не Царствующих Жрецов, но других, возможно бандитов или торговцев, так или иначе связанных с кюрами. Я был уверен, что некая группа кюров в Стальном Мире, могла получить доступ к координатам нашего приземления. Конечно, ведь безопасность в тот момент была серьёзно ослаблена, а могла и сознательно быть подвергнута компромиссу.

Обычной практикой для кюров было нанимать агентов на Земле, обычно через союзников, чаще всего, работорговцев. Несомненно, имелось несколько возможных сетей, вовлечённых в такие вопросы. Щупальца Стальных Миров многочисленны, разнообразны и искусны.

Мои суждения в данном вопросе строились прежде всего на участии в этом деле Константины. Просто казалось очень сомнительным, что её могли бы использовать в своих целях Царствующие Жрецы. Какой смысл им, при их полноте власти, в таких инструментах? А с другой стороны, она была именно тем типом женщины, которую работорговцы, следуя схемам кюров, захотели бы нанять на работу. Когда нужда в услугах таких как она отпадала, всегда находились другие вещи, которые могли быть сделаны с ними. Всегда есть рынок и ошейник. Такие женщины, тщеславные и самовлюблённые, корыстные и жадные, лживые, ослеплённые мечтами о богатстве и власти, не задумываясь предают других, но почему-то уверены, что с ними так не поступят.

Ожидая, что будут возвращены на Землю, к власти и богатству, они обычно оказывались за решёткой, возможно, втиснутыми в тесные клетки, из которых в изумлении выглядывали сквозь прутья в ожидании своей продажи.

Почему нет? Они выполнили свою задачу. Пусть теперь послужат ещё немного, заработав, скажем, горстку монет на невольничьем аукционе.

— Что в таком случае мы можем сделать? — поинтересовался Пертинакс.

— Просто свяжи меня с теми, кто нанимал тебя, — посоветовал я.

Признаться, я не знаю, спал ли он той ночью.

Со своей стороны я знал, что Царствующие Жрецы по неким причинам договорились с кюрами, чтобы те высадили меня на берегу не дальше, чем в четверти пасанга от этой хижины. Правда, поначалу я был уверен, что меня должен был встретить кто-то другой, тот, кто действительно состоял на службе у Царствующих Жрецов.

На следующий день я снова пошёл на пляж, на то место, где меня высадили с корабля Пейсистрата.

Конечно, меня должны были встретить там.

Ночью прошёл сильный дождь. Штормило. Осмотрев небо и горизонт, я предположил, что шторм может затянуться на пару дней. Возможно, циклон раскинулся на сотни пасангов от берега. Это могло задержать прибытие следующего судна, шедшего с запада, скажем, со стороны Тироса или Коса. Гореанские корабли, кстати, обычно строятся мелкосидящими и моряки зачастую стараются не терять землю их виду. В сезон штормов немногие рискнули бы выйти в открытое море, предпочтя вытащить свой корабль на берег. С другой стороны суда Тироса и Коса, если собирались достичь берегов материка, лежащего к востоку от них, хотели они того не нет, но должны были пересекать открытое морю, причём в течение многих дней.

Я решил, что снова приду на этот пляж на следующий день.

Глава 4

Парус

 Сделать закладку на этом месте книги

Отступив за деревья, я наблюдал за морем.

Было раннее утром. Несколькими енами ранее я покинул хижину Пертинакса.

От близкого берега тянуло ни с чем несравнимым запахом Тассы. Так пахла прохлада, пронизывающий ветер, соль её волн, шум прибоя, накат прилива, морские водоросли на берегу. Вода с мягким шелестом забегала на песок, разбивалась на сотни струй среди камней, а затем тем же путём возвращалась обратно на родину, чтобы, влившись в следующую волну вернуться и попытаться забежать немного дальше оставленной ею на пляже мокрой границы. Над полосой прибоя широко раскинув свои узкие длинные крылья, реяли кресты прибережных чаек, оглашая окрестности своими пронзительными криками. Скалы и песок выше линии прибоя после ливня, обрушившегося ночью на окрестности, всё ещё оставались тёмными от накопленной влаги. Лес был омыт и напитан дождевой водой, бриллиантами сверкавшей на шелестящих на ветру листьях. Была во всём этом некая сладость жизни.

Интересно, подумалось мне, было ли правильно, что люди населяли такой мир?

Впрочем, не населяй они его, разве такой мир не был бы чем-то вроде потерянного пространства? В конце концов, кто тогда будет знать, насколько он красив?

У гореанина, кстати, нет привычки загрязнять и поганить свой мир. Он чужд высокомерной уверенности считать себя выше мира, и не склонен относится к нему как к слуге или охраннику. Скорее он расценивает себя, как часть его, такую же как лист или дерево, но, конечно, как часть необычную, часть, которая сознает себя частью этого мира. Он разделяет со своим миром тепло и холод, зимы и лета, свет и тьму, дни и ночи, штормы и штили. Он любит свой мир, и не мыслит себя вне него. Мир прекрасен, но, одновременно, он удивителен и ужасен. Хладнокровно и беззаботно несёт он жизнь и смерть, процветание и разрушение, развитие и упадок. Этом мир не только красоты трав и цветущих талендеров, но и клыков оста, петель хитха, челюстей ларла, безумства стай пирующих джардов, внезапного смертельного броска девятижаберной акулы, когтей слина и клюва тарна.

На пляже было пусто.

Ни одна полоса не отмечала пляж, намекая, что здесь мог бы пробороздить по песку киль длинного корабля, вытянутого на берег.

Горизонт казался чистым, серым, затянутым облаками, но чистым.

Прежде мне казалось наиболее вероятным, что меня встретят агенты Царствующих Жрецов, но столкнулся я здесь только с Пертинаксом и женщиной называемой Константиной. Они, у меня не было сомнений, держали сторону кюров, или точнее, сторону некоторой части кюров. Правда, я не мог сказать, насколько глубоко они были посвящены в свои роли в этих событиях. Кюры, как мне было известно, редко просвещали своих человеческих агентов в хитросплетения и глубину планов их работодателей, как и в отдалённые последствия и конечные цели таких планов. Я знал какая судьба обычно ждала их агентов-женщин, стоило им только выполнить свою задачу. Ни одна из них не была возвращена на Землю с обещанной за их службу платой. В конце концов, это могло бы привести к осложнениям, лишним вопросам, требованиям объяснить происхождение богатства и так далее. Кюры, так большинство хищников, предпочитают скрываться, пока не наступит время действовать. Точно так же их агенты не могли бы влиться в гореанское общество, с его обычаями, клановостью и кастовостью, его системой рангов, статусов и иерархией. У таких женщин даже не было защиты Домашнего Камня. К тому же, они изначально, как и рабыни, были отобраны за их красоту, что не могло не поставить их под угрозу в таком мире, как Гор. Самка табука, если можно так выразиться, оказавшись среди ларлов, недолго будет оставаться без ошейника. Гореане это вам не мужчины Земли. Я не был столь уверен относительно судьбы агентов-мужчин, таких как Пертинакс. На мой взгляд, в посылке их в карьеры или шахты не было никакого смысла. Возможно, в конце их могли попросту ликвидировать. Конечно, кюры не позволили бы им выйти из сферы своих интересов. Это было бы крайне маловероятно. Лично я рискнул бы предположить, что их могли сохранять в резерве, если можно так выразиться, чтобы впоследствии использовать снова. Благодаря знании родного языка Земли, их навыкам и опыту они продолжали представлять ценность как агенты. Кроме того, их могли бы вознаградить и оставить на Горе, если не на Земле, где они могли бы возбудить любопытство. И это был по-своему привлекательный вариант для мужчин. В действительности, как мне кажется, многие из мужчин, могли бы предпочесть гореанские награды, например, золото, власть, рабынь и так далее.

По пути к берегу, мой мозг привычно и автоматически фиксировал множество нюансов, сведений, движений, теней, целостности кустов и веток над головой, состояние грунта ногами, не прижат ли тот лист сильнее соседнего, не смещён ли тот камень на тропе и так далее. В этом не было ничего необычного. Осмотрительность, настороженность, предельная собранность в походе типичны для членов моей касты, особенно когда находишься в незнакомой и потенциально опасной местности. Тем более, что у меня были веские основания подозревать, что в округе мог бы быть другой или другие. Разве меня не должны были встретить?

Но я так и не увидел никого, кто мог бы быть агентом Царствующих Жрецов.

Мне приходило в голову, что такой агент или агенты, возможно, ждали меня здесь, но были убиты.

Однако я не заметил какой-либо обеспокоенности со стороны Пертинакса или его рабыни, Константины, которая могла бы проявиться, будь они замешаны в таком деле.

Безусловно, они могли быть использованы, что называется, втёмную и ничего не знать об этом. А вот кюры могли бы знать. Но с какой вообще стати меня здесь встречают агенты кюров?

Предположительно это должно было быть как-то связано с высадившимися на берегу незнакомцами и с пролетами тарнов, но я не мог взять в толк каким образом.

Или может это всё же было как-то связано с Царствующими Жрецами и их планами? А кюры в этом случае просто решили предотвратить их осуществление или обернуть к их собственной выгоде?

Из тени леса я всматривался в раскинувшееся передо мной море, по-прежнему чистое до самого горизонта.

Когда я покидал хижину Пертинакса, или точнее, которую он использовал, и он, и Сесилия спали. Правда я не был уверен в том, что спала Константина. Хотя, надо признать, выглядела спящей.

Что меня заинтересовало, так это то, что Пертинакс идентифицировал Константину как свою начальницу. Он сам сообщил мне, что, фактически, это она наняла его на работу.

Казалось маловероятным, что на рабыню могли бы возложить такие обязанности и привилегии.

Наконец, в нескольких ярдах от меня раздался негромкий шорох.

Я давно ждал этого.

Значит, Константина действительно не спала. Признаться я не сильно сомневался в этом.

По пути к берегу я оставил явный след, но затем сделал петлю, и занял позицию в укромном месте среди деревьев, в нескольких ярдах позади и в стороне, от того наблюдательного пункта откуда лучше всего был виден берег и к которому вёл мой след.

Как я и ожидал, Константина двигалась к пляжу. Правда, меня несколько удивило, что она, казалось, не придерживалась моего следа, который был достаточно заметен, как мне казалось. Девушка двигалась осторожно, но скорее просто направляясь в сторону берега. У меня не было особых сомнений, что она пыталась шпионить за мной, однако теперь, видя её явную неуклюжесть, и очевидное неумение читать оставленный мною след, я понял, что я ей сильно польстил.

Кюры, конечно, знали, что координаты моей высадки будут известны Царствующим Жрецам. Фактически, они и были предоставлены Царствующими Жрецами.

Эти же координаты, или, лучше сказать, данное место действия, были предоставлены Пертинаксу с Константиной.

Выходило, что агент или агенты, Царствующих Жрецов, казалось, либо опаздывали на точку рандеву, либо были убиты, а от их тел избавились тем или иным способом. То, что Константина всё же пришла на берег, чтобы шпионить за мной, намекало на то, что либо агент или агенты Царствующих Жрецов ещё не прибыли, и блондинка была заинтересована в их обнаружении, либо же, если они всё же прибыли и были убиты, то Константина не знала об этом.

Как уже было обозначено ранее, я был обоснованно уверен, что ни Константина, ни Пертинакс не имели, ни малейшего понятия о каких-либо убийствах произошедших здесь недавно. Если бы такие убийства имели место, то вряд ли бы кюры рискнули поручать это Константине или Пертинаксу, ни даже ставить их в известность об этом, поскольку, обладая таким знанием легче лёгкого выдать себя небрежно брошенным словом, выражением лица, удивлённым колебанием, неловкой неосторожной фразой или паузой.

Вчера вечером был шторм, пришедший с запада, со стороны Тассы. Это могло задержать судно, заставив держаться мористее, или сбить его от курса. Также, откуда мне было знать, какая погода преобладала в предшествовавшие моей высадке несколько дней.

Царствующие Жрецы, знаете ли, редко используют свои собственные корабли на поверхности Гора. Они склонны рьяно хранить свои тайны и приватность. Тёмный, окружённый непроходимыми горами Сардар, местожительство Царствующих Жрецов, надёжно отгорожен от всего остального мира. Это самое священное и запретное место Гора. Соответственно, агенты Царствующих Жрецов по поверхности Гора зачастую передвигаются точно так же, как и все остальные гореане, и обычно от них неотличимы. Зрелище огромных металлических кораблей, снующих туда-сюда в атмосфере Гора, могло бы сделать Царствующих Жрецов слишком постижимыми. Да, поразительными и могущественными, но постижимыми. Вероятно, они считают, что люди будут бояться их сильнее, если не смогут ничего увидеть. А вот то, что они могут видеть, они немедленно начнут исследовать. К тому же, каста Посвященных, утверждающая, что является посредником между людьми и Царствующими Жрецами, со своими жертвами, ритуалами и тому подобной чепухой, очевидно предпочла бы, чтобы Царствующие Жрецы оставались настолько невидимыми и таинственными насколько это возможно. Это позволяет им интерпретировать «волю богов» так, как им вздумается, как правая нога захочет, если можно так выразиться, или, возможно, правильнее было бы сказать, как золото нажмёт на весы. Безусловно, многие Посвященные относятся к своей деятельности более чем серьёзно.

Константина уже была совсем рядом. Она прилагала максимум старания, чтобы двигаться скрытно. Какими бы ни были различные её качества, свойства, ценности и достоинства, делавшие её интересной для мужчин, знание леса в список её сильных сторон точно не входило.

Она озадаченно уставилась на берег моря, покрутила головой из стороны в сторону. Похоже её удивило то, что она не увидела меня.

И где же это я мог быть?

Внезапно она вздрогнула и напрягалась, прижатая спиной ко мне. Рвущийся наружу крик был задушен моей рукой прижатой к её рту.

— Тал, — сказал я на ухо отчаянно извивающейся, но абсолютно беспомощной блондинке.

Я удерживал её некоторое время, пока она не прекратила дёргаться и не расслабилась, то есть пока она окончательно не осознала себя моей пленницей. После этого я убрал руку от её рта, но продолжил держать её спиной к себе.

— И что же Ты здесь делаешь, девка? — полюбопытствовал я.

— «Девка»! — возмущённо повторила она.

— «Девка», «Рабыня», — подтвердил я.

Константина снова з


убрать рекламу


адёргалась в моих руках, пытаясь высвободиться, безрезультатно, само собой.

— Девка, рабыня, — повторил я.

— Нисколько! — заявила она.

— Думаю, что у нам нужно поговорить, — заметил я.

— Я пришла сюда за водой! — заявила блондинка.

— Ты собираешься пить воду из Тассы? — усмехнулся я. — Если в округе и есть источник, то он явно не здесь.

— Я заблудилась, — не унималась она.

— А где твоё коромысло с вёдрами? — поинтересовался я. — Несомненно, Ты неплохо выглядела бы, неся воду на подобном устройстве.

— Я пошла поискать родник, — сказала Константина.

Тогда схватил её за правую руку, вывел на границу леса и пляжа и, прислонив спиной к небольшому дереву, связал её запястья позади ствола.

Теперь она стояла ко мне лицом, закреплённая на месте, и бесполезно дёргала руками пытаясь вытянуть их из петель верёвки.

— Отпустите меня! — потребовала Константина, сердито глядя на меня.

— Зачем Ты следила за мной? — спросил я.

— Я не следила за вами! — заявила она.

— А Ты знаешь, что тебя здесь хорошо видно с берега? — поинтересовался я.

Она испуганно осмотрелась и осторожно поинтересовалась

— И что?

— Там в любой момент могут появиться некие незнакомцы, — намекнул я. — Нескольких я видел здесь вчера. Они высаживались с галеры. Пертинакс говорил мне, что они были здесь не единственными. Не исключено, что кое-кто их них может всё ещё быть поблизости. А другие могут прибыть в любой момент.

— Я не понимаю, — заявила блондинка.

— А могла бы, — усмехнулся я.

— Это — Гор, — вдруг сказала она. — Не оставляйте меня здесь, женщину, связанную так!

— То есть Ты признаёшь, что Ты — женщина? — уточнил я.

— Конечно! — воскликнула Константина.

— И Ты не мужчина?

— Нет, — сказала она, — не мужчина, я полагаю.

— Ты полагаешь? — переспросил я.

— Я не мужчина, — ответила она.

— И Ты совсем другая?

— Возможно, — заявила блондинка, всё ещё пытаясь выкрутить руки из петель.

— Ах возможно, — хмыкнул я.

— Да, — вынуждена была признать Константина. — Я совершенно другая!

— Интересно, понимаешь ли Ты это на самом деле, — покачал я головой. — То, что Ты радикально другая, полностью и абсолютно отличаешься, то что Ты восхитительно другая.

— Восхитительно другая? — повторила девушка.

— Да, — кивнул я. — Просто Ты ещё не изучила свою женственность.

— Я ненавижу быть женщиной! — вдруг заявила она.

— Это потому, что Ты ещё не была брошена к ногам мужчин, — пояснил я.

— Развяжите меня, — потребовала Константина.

— Такой Ты мне нравишься больше, — пожал я плечами.

— Развяжите меня! — повторила она.

— Попробуй сама себя развязать, — предложил я.

— Я не могу! — призналась рабыня.

— Значит Ты останешься, связанной, — заключил я.

— Я не следила за вами, — заявила она. — Я пошла за водой и заблудилась.

— И забыла вёдра, в которых должна была принести воду? — усмехнулся я и, не дождавшись её очередного вранья, предположил: — А может, тебе просто захотелось полюбоваться на море рано утром, послушать чаек и всё такое.

— Да, — поспешила согласиться она. — Всё так и было!

— Вероятно Ты боялась быть пойманной за отлыниванием от работы, за что Пертинакс, твой хозяин, мог бы избить тебя?

— Вы раскрыли меня, — натянув печаль на лицо заявила Константина. — Пожалуйста, не выдавайте моему господину.

— У тебя суровый господин?

— Да, — подтвердила она, опустив голова, — я не хочу быть избитой.

— Тебя же за всё твою жизнь ни разу не ударили, — усмехнулся я, и блондинка, вскинув голову, сердито уставилась на меня. — Признаться, мне трудно сказать, есть ли в Пертинаксе мужчина или нет. Если и есть, то его трудно рассмотреть под маской бесхребетного урта.

На мгновение пренебрежительная улыбка мелькнула на её лице.

Как, оказывается, она презирала его!

Что поделать, женщины презирают мужчин за их слабости, и боятся их силы.

— И я сомневаюсь, что Ты когда-либо делала хоть что-то, — заметил я, — не прикинув вначале, как это могло бы быть использовано в твоих интересах.

— Это не правда! — воскликнула блондинка.

— Возможно, когда Ты была моложе, — предположил я.

— Позвольте мне уйти! — попросила она.

— Ты ведь своего рода наёмник, — констатировал я.

— Я — простая, ничего не стоящая рабыня, — смиренно заявила Константина, — всего лишь гореанская рабская девка.

— Так у нас будет разговор? — уточнил я.

— Сначала освободи меня! — тут же потребовала она.

Я отступил и некоторое время рассматривал её.

— И не смотри на меня так! — возмутилась Константина.

— И почему же я не должен этого делать? — осведомился я.

— Ты смущаешь меня! — процедила она.

Безусловно, туника была несколько длинновата и тяжела, но, по крайней мере, её руки были обнажены.

— Пожалуйста, — попросила девушка.

— Рабыня, — сообщил ей я, — должна надеяться, что на неё будут смотреть вот так, и должна надеяться на то, что она сможет добиться расположения в глазах мужчины.

— Животное! — бросила она.

— Ты — рабыня, не так ли? — спросил я.

— Конечно! — признала Константина.

— А твой владелец — Пертинакс? — уточнил я.

— Да! — кивнула девушка.

— Какое у тебя клеймо? — поинтересовался я.

— Я не заклеймена! — сообщила Константина. — Это — жестоко, и Пертинакс, мой господин, не стал так поступать со мной.

— Рабыня должна быть заклеймена, — заметил я.

— А я не заклеймена, — заявила она.

— Ты можешь гарантировать мне это? — спросил я.

— Конечно! — с жаром заверила меня рабыня.

Тогда я шагнул к ней и приподнял подол туники, обнажив левое бедро.

— Монстр! — задохнулась она и опять попыталась натянуть верёвки.

Самое частое место для простановки клейма — левое бедро, сразу под ягодицей. Обычная туника клеймо прикрывает, в отличие от неё, туника с разрезами по бокам делает клеймо легко обнаружимым, точно так же как и другие предметы рабской одежды, например, обычный камиск.

— Не делайте этого! — попросила Константина, пытаясь отстраниться.

Среди рабовладельцев, в конце концов, встречаются левши.

— Животное, монстр! — простонала она.

Я одёрнул тунику и расправил с обеих сторон. Блондинка прижалась спиной к тонкому стволу дерева, и сердито отвернула голову, демонстративно глядя в сторону.

— На тебе нет клейма, — констатировал я, — по крайней мере, в очевидных местах.

— Я вам это сказала, — раздражённо процедила Константина.

— Мне подумалось, что Ты могла лгать, — пожал я плечами.

— Я не лгала, — сказала Константина.

— Рабыня должна быть заклеймена, — заметил я. — Это — недвусмысленная рекомендация Торгового Закона.

— Мой господин слишком добрый человек, чтобы клеймить меня, — заявила она.

— Это не вопрос доброты, — сообщил я. — Это — просто то, что обычно делают с рабыней.

— Хорошо, я не заклеймена, и что? — сказала Константина, поворачиваясь и сердито глядя на меня.

— Ты уверена, что Ты — рабыня? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнула девушка. — Если Вы присмотритесь повнимательнее, возможно, Вы сможете увидеть, что на мне ошейник!

— Ну и как, тебе нравится твой ошейник? — полюбопытствовал я.

— Конечно, нет, — вскинулась она. — Это оскорбительно, унизительно и отвратительно.

— Он что, такой неудобный? — уточнил я.

— Нет, — буркнула девушка.

— Странно, большинство рабынь любят свои ошейники, — заметил я. — Многие не променяли бы их на целый мир.

— Я в курсе, — поморщилась она.

— Это свидетельство их привлекательности, того, что они представляют интерес для мужчин, того, что их нашли достойными этого.

— Я понимаю, — кивнула девушка.

— Ошейник! — бросил я.

— Чего? — озадаченно уставилась на меня Константина, вместо того, чтобы поднять подбородок, и открыть своё горло и окружающий его ошейник.

Я снова приблизился к ней вплотную и, осмотрев ошейник, констатировал:

— На этом ошейнике нет гравировки. Разве он не должен идентифицировать тебя, как собственность Пертинакса из Порт-Кара?

— Это — простой ошейник, — пожала она плечами.

— Несомненно, он заперт, — предположил я.

— Конечно, — кивнула девушка. — Ведь я — рабыня.

Я повернул ошейник и, проверив замок, вернул его в исходное состояние, замком назад.

— Вот видишь! — фыркнула Константина.

То, что она казалась такой спокойной в отношении ошейника, убедило меня в том, что у неё был доступ к ключу. Или он спрятан где-то в хижине, или, что более вероятно, на ней самой. Судя по их отношениям с Пертинаксом, мне казалось ясным, ключ точно не у её воображаемого хозяина.

У меня было достаточно оснований быть уверенным в том, что она не пошла бы на то, чтобы доверить ключ кому бы то ни было, кроме себя самой. В хижине он мог бы быть доступен для других.

Следовательно, ключ должен быть при ней, где-то на её теле.

— Ты что делаешь! — возмутилась блондинка.

— Вот он, — усмехнулся я, — в кайме.

— Не надо! — закричала она, пытаясь отстраниться.

Это была секундное дело, поддеть остриём ножа шов, и вытащить ключ, который я тут же продемонстрировал ей.

Константина отвернула голову в сторону.

Мне даже стало интересно, знала ли она какое наказание ждало гореанскую рабыню за такое преступление. Скорее всего нет.

— Вернитесь! — закричала она мне вслед.

Но я, уже не оборачиваясь, шёл к берегу. Зайдя в воду по щиколотки я, поднял руку.

— Нет! — донёсся до меня отчаянный крик.

С размаха я зашвырнул ключ далеко в волны.

— Нет, нет! — вопила Константина.

Наконец, я вернулся туда, где оставил её.

— Ошейник заперт! — всхлипнула она. — Я не смогу снять его!

— Это обычное дело для рабынь, — пожал я плечами.

— Ты не понимаешь! — прошипела блондинка.

— Чего я не понимаю? — полюбопытствовал я.

— Ничего, — угрюмо буркнула она.

— Не волнуйся, — успокоил я её. — Соответствующими инструментами ошейник снять не сложно. Любой кузнец справится с этим делом без труда.

— Животное! — сквозь зубы процедила Константина.

— Ну и каково чувствовать себя в ошейнике по-настоящему? — поинтересовался я.

— Ненавижу тебя! — прошипела она.

— Теперь, когда Ты на самом деле в ошейнике, — сообщил я ей, — должны вступить в силу другие правила.

— Стойте! — воскликнула блондинка.

Однако, привязанная к дереву, она не могла ни в малейшей степени помешать мне делать своё дело. Я аккуратно, не переходя определённых границ, пожалуй, правильнее сказать, не заходя за них слишком далеко, подрезал её подол так, чтобы он соответствовал типичной длине туники гореанской рабской девки.

— Животное, монстр! — прошипела Константина.

— Не думаю, что Пертинакс будет возражать, — усмехнулся я. — И если ему захочется подрезать ещё больше, сделать тунику по-настоящему «рабски короткой», или «рабски восхитительной», он волен так поступить.

— Ты что, не понимаешь! — воскликнула она. — Если кто-то увидит меня в таком виде, то меня примут за рабыню!

— Так Ты рабыня, или нет? — уточнил я.

— Да, да, — прошептала Константина.

— Кстати, я не сделал тебе разрез слева, — заметил я, — так что гореане подумают, что там клеймо. Если выяснится, что клейма там нет, то они, несомненно, быстро исправят эту оплошность. Уж они-то проследят за этим, можешь мне поверить.

Честно говоря, я сомневался, что она, в том состоянии, в котором была, до конца понимала то, что я говорил.

Тогда я сжал кулаки на вороте туники.

— Нет, — замотала она головой. — Нет!

— Почему нет? — поинтересовался я.

— Я не рабыня! — заявила Константина. — Я — свободная женщина!

— А может, Ты всё-таки рабыня, просто не знаешь об этом, — предположил я.

— Нет, нет! — сказала она. — Я свободная, свободная!

Но я не убирал руки с ворота туники.

— Говори! — потребовал я.

— Меня наняли! — призналась Константина.

— Тебя и Пертинакса, — поправил я.

— Да! — согласилась она.

— Кто вам платит? — спросил я.

— Мужчины, — ответила блондинка, — анонимы. Они связались со мной на Земле, и именно я приняла на работу того, кого Вы знаете как Пертинакса.

— Твой гореанский весьма неплох, — констатировал я.

— На Земле мы несколько недель проходили курс интенсивного обучения, — сказала она, — а потом продолжили его на Горе.

— Продолжай, — кивнул я.

— Мне дали сто тысяч долларов предоплаты, — сообщила Константина, — столько же получил Пертинакс. По выполнении нашей миссии, мы должны были получить по миллиону долларов каждый.

— Транзакция, по-видимому, была сделана в некий банк, случайно выбранный, а вам предоставили то, что выглядело, как документальное подтверждение этого, — прокомментировал я. — Но я уверен, что деньги в действительности никогда не переводились на ваши счета.

Блондинка ошарашено уставилась на меня.

— Разумеется, — продолжил я, — вам позволили снять некие суммы, которые должны были заставить вас поверить в серьёзность нанимателей.

— Больше пяти тысяч долларов, — прошептала женщина.

— Понятно, — сказал я.

— Я заберу остальное, когда вернусь на Землю, — заявила Константина.

— Ну конечно, — хмыкнул я.

— Я вернусь на Землю, ведь так? — сказала она.

— Ты на Горе, детка, — усмехнулся я, — и на Горе Ты и останешься.

— Нет, — замотала она головой. — Нет!

— Будут и другие, — кивнул я, — такие же жадные и глупые, как Ты.

Казалось, её глаза сейчас вылезут на лоб.

— Ты, несомненно сама того не понимая, встала на сторону существ, известных как кюры, — сообщил я. — Однако Кюры, как бы к ним не относились, имеют понимание чести, и того, что является соответствующим и надлежащим. Можешь мне поверить, они не испытывают никакого уважения к предательницам.

— Я не верю тебе! — заявила Константина.

— Это как тебе нравится, — пожал я плечами.

— Что меня может ожидать? — спросила блондинка.

— У тебя приятное лицо и неплохая фигура, — намекнул я.

— Нет! — дёрнулась она.

— Кюров позабавит, — заверил её я, — когда тебя продадут за пригоршню монет.

— Ты пытаешься запугать меня, — предположила Константина.

— Ты знаешь, что тебе никогда нельзя было доверять, — усмехнулся я. — Почему Ты решила, что другим доверять было можно?

— Тебе меня не запугать! — заявила она.

— Когда к твоему бедру прижмут железо, — пообещал я, — Ты узнаешь, кто Ты на самом деле.

— Нет! — воскликнула женщина.

— И тогда Ты наконец будешь чего-то стоить. Кто-то сможет получить от тебя некоторую пользу.

— Нет!

— Продолжай улучшать свой гореанский, — посоветовал я. — Тебя могут сурово наказать за ошибки.

— Отпусти меня! — попросила Константина.

— Куда это Ты собралась? — полюбопытствовал я. — Мы же ещё не закончили наш разговор.

— Освободи меня, — потребовала блондинка. — Что, если кто-то увидит меня в таком виде?

— Каково твой задание здесь? — спросил я.

— Ты же не ожидаешь, что я отвечу на этот вопрос? — осведомилась она.

— Ну, как хочешь, — хмыкнул я, напрягая руки на вороте её туники.

— Не делай этого! — остановила меня женщина. — Ты ведь воин. И у вас есть кодексы. А я свободна, я — свободная женщина! Меня нельзя трогать! Ко мне следует относиться с уважением и достоинством! Я не рабыня! Я — свободная женщина!

Я разжал руки, выпустив ворот её туники, и отстранился.

— А теперь развяжи меня, — потребовала блондинка.

Но я оставил её связанной. У неё действительно были неплохие ноги. Женщины с такими ногами порой вызывают желание наплевать на кодексы.

— Думаю, — кивнул я, — что Ты — действительно свободная женщина, но, тебе стоило бы помнить, что Ты с Земли, а не с Гора. В этом, знаешь ли, кроется значительное отличие. Например, у тебя нет Домашнего Камня.

— А что такое Домашний Камень? — спросила она.

— Уверен, Ты слышала о них, — пожал я плечами.

— Да, — признала Константина, — но я ничего о них не поняла.

— Почему-то я не удивлён, — хмыкнул я.

— И не смотри на меня так! — потребовала женщина, напрягая связанные руки.

— Разве Ты не знаешь, как действует на мужчин вид связанной женщины? — поинтересовался я. — Владельцы довольно часто связывают своих рабынь и приказывают им, извиваться. Рабыне это превосходно напоминает о её зависимости и беспомощности. А владелец, со своей стороны, ещё лучше узнаёт, что эта рабыня — полностью его, распростёртая под его властью, и он находит это приятным и возбуждающим. И женщину тоже возбуждает осознание своей беспомощности и полнота власти её господина, и это быстро приводит её в готовность. Это имеет непосредственное касательство к отношениям доминирования и подчинения, которые распространены в природе. Также, многого в этом направлении можно достигнуть, просто одевая женщину, как тебе понравится, и, уделяя внимание её повиновению и службе. Отношения господин-рабыня обширны и сложны. Они не ограничиваются вопросом использования рабыни для своего удовольствия, хотя, чтобы быть до конца точным, без этого они — ничто.

Константина стояла у дерева практически неподвижно.

— Да, — кивнул я. — Такие женщины, как Ты искушают кодексы.

— Я свободна, — напомнила она. — Свободна!

— Да, — согласился я, — Ты — свободная женщина, но только с Земли. У тебя нет статуса гореанской свободной женщины. В сравнении с гореанской свободной женщиной, защищённой её Домашним Камнем, находящейся в безопасности в пределах стен её города, самодовольной в не подвергаемом сомнению высокомерии её статуса, женщины Земли даже не понимают того, что значит быть свободной. Гореанская свободная женщина величественна в своей свободе. Свободные женщины Земли — не больше, чем вид женщин, порабощение которых гореанские работорговцы считают своей обязанностью. Они смотрят на женщин Земли не как на свободных женщин, а как на рабынь, на которых просто ещё не надели их ошейники.

— Я — женщина Земли! — заявила Константина.

— Это точно, — хмыкнул я.

— Монстр! — выплюнула она.

— Но также верно и то, — продолжил я, — что Ты — свободная женщина Земли, по крайней мере, насколько те женщины могут быть свободными, таким образом, мои кодексы, хотя в данной ситуации это вопрос спорный и очень зависит от интерпретации, действительно достаточны, чтобы остановить меня.

— Превосходно, — улыбнулась блондинка. — А теперь развяжи меня.

— Однако Ты ещё не прояснила для меня свою роль в этом деле, — напомнил я, — как и роль Пертинакса.

— Я и не собираюсь этого делать, — заявила Константина.

— Ну и хорошо, — пожал я плечами.

— Развяжи меня, — настаивала женщина.

Я обернулся и присмотрелся к морю. Теперь я был уверен в том, что точка, недавно появившаяся на горизонте, и казавшаяся не больше, чем морской птицей отдыхающей или спящей на волны, была парусом, хотя всё ещё маленьким из-за разделявшего нас расстояния.

— Корабль, — констатировал я, прищуривая глаза и прикрывая их ладонью.

— Сюда прибыло много таких кораблей, — сказала Константина, всматриваясь вдаль и приподнимаясь на цыпочки.

— Например, тот, который подходил к берегу позавчера, — сказал я, — и с которого высадились, как сказал Пертинакс, твой подчинённый, а вовсе не господин, бандиты, проходимцы и всё такое.

— Развяжи меня! Развяжи меня немедленно! — задёргалась блондинка.

В тот момент меня больше всего интересовало, могло ли это судно, всё ещё казавшиеся крошечными, быть тем, на борту которого находился агент или агенты Царствующих Жрецов.

— Развяжи меня, немедленно! — закричала Константина.

— Раз уж Ты — свободная женщина, — развёл я руками, — пусть и с Земли, я должен обращаться с тобой с некоторой осмотрительностью. В кодексах в данном вопросе много туманного, поскольку обычно предполагается, что Домашний Камень имеется. Конечно, если бы Ты была рабыней, то вопрос с Земли Ты или нет, даже не поднимался бы. Также, хотя тебе это может быть трудно понять, даже от гореанской свободной женщины, ожидается проявление такого же уважения как и от любого другого свободного человека. Если она оскорбляет мужчину, унижает, высмеивает его, или как-либо относится к нему неподходящим или неподобающим с его точки зрения образом, причём тут многое зависит от данного конкретного товарища, некоторым бывает достаточно косого взгляда, её рассматривают как лишившуюся брони её статуса, и мужчина может поступать с ней так, как посчитает целесообразным. В особенности это имеет место, когда между ними не стоит общий Домашний Камень. Другими ситуациями рассматриваемыми как достаточные для лишения женщины социальных и культурных мантий обычно достаточных для защиты её свободы и достоинства могут стать такие действия как ходьба ночью по высоким мостам, предприятие явно небезопасных экспедиций или путешествий, пересечение в одиночку некоторых районов города, вход в пага-таверну и так далее.

— Там точно корабль! — воскликнула блондинка. — Теперь я ясно могу разглядеть его!

— Правильно, — подтвердил я.

— А они могут видеть нас? — даже не пытаясь скрыть своего отчаяния, спросила она.

— Возможно, — пожал я плечами. — У них должны быть подзорные трубы Строителей.

— Что они сделают со мной, — осведомилась Константина, — если увидят меня здесь наполовину голой, связанной и в ошейнике?

— Посадят тебя на цепь, конечно, — ответил я.

— Но я свободна! — возмутилась она.

— Возможно, в лучшем случае ещё пол-ана, или около того, Ты будешь оставаться таковой, — усмехнулся я.

— Я свободна, — повторила женщина. — Как же ваши кодексы! Ваши кодексы! Вы должны защитить меня!

— Вообще-то, мои кодексы не требуют этого, — развёл я руками.

— Но Вы же не оставите меня здесь, в таком виде! — закричала Константина.

— Ошибаешься, — заверил её я. — Это именно то, что я сделаю.

Сказав это, я отвернулся, делая вид, что собираясь уйти в лес.

— Постойте! — взмолилась она. — Подождите!

Я снова повернулся лицом к женщине и выжидающе посмотрел на неё.

— Я расскажу, я буду говорить! — крикнула Константина.

— Как тебе будет угодно, — пожал я плечами.

— Только развяжите меня! — попросила она. — Давайте спрячемся! Они могут увидеть нас здесь. Возможно, они уже увидели нас здесь.

— Не исключено, — не стал успокаивать её я.

— Развяжите меня! — снова попросила Константина, дикими глазами глядя в море.

— Сначала рассказывай, — потребовал я.

— Нас с Пертинаксом доставили сюда на большом корабле и приказали ждать вас, — призналась она, глотая слёзы. — Мы должны были как бы случайно столкнуться с вами и оказать гостеприимство, а затем привести вас в лес к точке рандеву. Пертинакс не знает место, он не был там. Но дорога туда отмечена.

— Что это должно быть за рандеву, — уточнил я, — с кем и с какой целью?

— Мне известно немногое, — ответила она, — знаю только, что они планировали нанять вас для некой услуги.

— Мои услуги не так-то легко заполучить, — хмыкнул я.

— Они собирались повлиять на вас, — пояснила Константина. — Через женщину.

— Какую женщину? — спросил я.

— Этого я не знаю! — заплакала она.

— Я немногое понял из твоих объяснений, — констатировал я.

— Это как-то связано с тарнами и кораблём, большим кораблём, — добавила блондинка.

— Что за женщина? — повторил я вопрос. — О какой женщине идёт речь?

— Я, правда, не знаю, — сказала она.

Наконец я развязал ей руки, и блондинка, отпрянув от дерева, с плачем отбежала на несколько ярдов в лес. Там она остановилась на мгновение и, вцепившись в свой ошейник, принялась дико и истерично пытаться открыть его. Разумеется, у неё ничего не получилось. Прочный, плоский, плотно прилегающий, распространённый в северном полушарии, типичный гореанский ошейник безупречно сидел на ней. Затем женщина попыталась стянуть ниже кромку подрезанной туники, но она прыгнула на место, стоило ей отпустить руки. Тогда, вскрикнув от разочарования, она исчезла за деревьями, по-видимому, спеша предупредить Пертинакса.

Думаю, теперь он будет смотреть на неё несколько по-другому, учитывая изменения произошедшие с её туникой. Надеюсь, он отметит также и разрез на одном из швов, и догадается, что ключа больше нет на его прежнем месте.

«Да, — подумал я, — теперь он точно будет смотреть на неё по-другому».

Несомненно и она сможет заметить тот факт, что на неё теперь смотрят другими глазами.

Правда, я не думал, что у неё были какие-либо причины бояться Пертинакса. А вот с гореанскими мужчинами всё было бы совершенно по-другому.

Я же повернулся в сторону моря, уделив всё своё внимание прибывшему судну, уже покачивавшемуся в каких-то ста ярдах от берега.

Это было круглое судно, с большей осадкой и шириной корпуса, чем у длинного корабля.

Такие суда не предназначены для вытаскивания на берег. Для высадки используются баркасы, один из которых как раз спешно спускали на воду.

Команда баркаса состояла из четырёх гребцов и рулевого. И ещё один человек сидел на носу. Я предположил, что именно он будет тем, кого я ждал, агентом Царствующих Жрецов.

Я подозревал, что Константина к настоящему времени уже должна была добраться до хижины. Вероятно, она сейчас, пребывая в отчаянии, упрашивала Пертинакса, возможно на коленях, учитывая то, как она была теперь одета, бежать.

Безусловно, для меня не имел особого значения тот факт, что она могла бы следить за прибытием нового действующего лица.

Глава 5

Старый знакомый

 Сделать закладку на этом месте книги

Похоже, баркас не решились вытаскивать на пляж, так что мужчина, сидевший на носу, просто спрыгнул в воду и побрёл к берегу.

— Ты? — удивился я.

— Вижу Ты не забыл времена Пяти Убаров в Порт-Каре, — усмехнулся он.

— Теперь там правит Совет Капитанов, — проворчал я.

— Да, давно это было, — кивнул вновь прибывший, — сколько воды утекло.

— Не подходи слишком близко, — предупредил я его.

— Я без оружия, — сообщил он, разводя руки в стороны и демонстрируя открытые ладони. — Но к другим это не относится.

Мой меч по-прежнему оставался в ножнах.

Две из гребцов спрыгнули с баркаса и теперь стояли по пояс в воде, держа наготове взведённые арбалеты. Тетивы натянуты, болты на направляющих.

Двое оставшихся в лодке гребцов, подрабатывали вёслами, удерживая покачивающееся на волнах судёнышко от вращения. Рулевой так же остался на своём месте, держа руки на рулевом весле.

— Сулла Максим, — выплюнул я.

— Офицер Ченбара из Касры, Убара Тироса, — представился он.

— Предатель Порт-Кара, — добавил я. — Изобретатель ядов.

Мужчина поклонился с шутовской любезностью и с улыбкой сказал:

— Вижу что Ты не забыл.

— Но тебе приходилось варить и противоядия, — заметил я.

— Не по своей воле, — улыбнулся Сулла.

Он получил дозу яда его собственного изобретения, токсин которого со временем вызывал обширный паралич. Ему хватило времени на то, чтобы приготовить противоядие. Его лорд, Ченбар Морской Слин, был не из тех людей, кто одобрил бы отравленную сталь, а я когда-то, двадцать пятого Се-Кара сберёг Убару жизнь. Противоядие, первым делом испытанное на самом Сулле Максиме, было передано в Порт-Кар.

— Не поверишь, но я рад видеть, что с тобой всё в порядке, — заявил Сулла Максим.

— Как вышло, что я вижу тебя здесь? — задал я вопрос мучивший меня с того самого момента, как я его узнал.

— Уверен, Ты И сам знаешь, — усмехнулся он.

— Едва ли, — буркнул я.

— Но Ты же не думаешь, что это некое странное совпадение? — поинтересовался мой собеседник.

— Нет, — признал я.

— Ты ждёшь агента Царствующих Жрецов, — сказал он и, видя, что я не собираюсь отвечать, сообщил: — Так вот Я — он и есть.

— Не может быть, — не поверил я.

— Как ещё я мог узнать о том, где тебя искать?

— Например, от кюров, — предположил я.

— Кто такие кюры? — удивился Сулла.

— А то Ты не знаешь, — хмыкнул я.

— Не знаю, — покачал головой он.

— Как такое может быть, чтобы агент Царствующих Жрецов не знал о кюрах?

— Чтобы служить нашим лордам, владельцам Сардара, — заявил мужчина, — достаточно знать ровно столько, сколько они посчитают необходимым.

— Может, тебе — они лорды, — сказал я. — Но для меня они таковыми не являются.

— А разве они не лорды для всех нас, — осведомился Сулла, — разве они не боги Гора?

— Ага, а Посвященные их министры и служители, — усмехнулся я.

— У всех каст должно быть своё тщеславие, — развёл он руками.

— Несомненно, — кивнул я.

— Насколько я понимаю, — заметил мой собеседник, — Ты, время от времени, действовал, можно сказать, от имени Царствующих Жрецов.

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— Мне кажется странным их подход к выбору агентов, — сказал он. — Ты — варвар, в тебе больше от ларла, чем от человека. В тебе нет поэзии, и твоя каисса незамысловата.

— Меня моя каисса устраивает, — проворчал я. — Она вполне достаточна для не Игрока.

— Ты даже не стал чемпионом касты или города, — усмехнулся он.

— А Ты? — поинтересовался я.

— Игры — это для детей, — отмахнулся Сулла.

— Каисса — это не детская игра, — покачал я головой.

Бывало, что жизнь и смерть, война и мир зависели от результата партии в каиссу. Целые города переходили из рук в руки по окончании таких турниров, а уж рабыни меняли владельцев бессчетное число раз.

А ещё это красивая игра. У неё есть своё обаяни


убрать рекламу


е, очарование, восторг, так же, как, например, у искусства и музыки.

— Конечно, — продолжил он, — мне известно, что за тобой закрепилась определенная известность знатока определенных формах вульгарного оружия.

— Несомненно, не такого сложного и изысканного оружия, — хмыкнул я, — как композиции ядов.

— Не будь столь злопамятным, — поморщился мой собеседник. — Всё это дела давно минувших дней. Времена изменились.

— Времена, как вражда, приливы имеют свойство возвращаться, не правда ли? — спросил я.

— Я пришёл к тебе с чистым сердцем, — заявил он, — как приверженец одного дела.

— Я не верю, что Ты — агент Царствующих Жрецов, — сказал я.

— Признаться мне тоже трудно было поверить, — усмехнулся Сулла, — что Ты можешь быть агентом Царствующих Жрецов.

— А я о себе и не думаю с таком ключе, — заверил его я.

— Но Ты здесь, — указал он.

— Да, — кивнул я, — причём по желанию Царствующих Жрецов, вот только я не знаю для чего.

— Вот как раз я и прибыл сюда, чтобы сообщить тебе это, — заявил Сулла Максим.

— А как я узнаю, что Ты на самом деле агент Царствующих Жрецов? — осведомился я.

— Возможно, меня нельзя назвать очень вероятным агентом, — признал он. — Кто я такой, чтобы много знать? Но ведь то же самое можно было бы сказать и о тебе, если, конечно, Ты действительно агент. Кто может подсказать Царствующим Жрецам, кого назначить своим инструментом? Ты настолько причастен к их советам, что можешь заглянуть за туман и облака, которые покрывают Сардар?

Немного поразмыслив, я вынужден был признать, что этот человек вполне мог бы быть агентом Царствующих Жрецов. Несомненно, они выбирали своих человеческих агентов исходя из их честности и полезности, а не благородства и чести. Дело в том, что этика Царствующих Жрецов не была такой же как у людей или кюров. К тому же, мне было известно, что в Гнезде теперь правила новая династия. Остатки старого порядка к настоящему времени вполне могли бы быть лишены влияния и заменены, а то и вовсе, подвергнутые остракизму и презрению, давно отправились искать удовольствия Золотого Жука.

— Есть ли к тебя некий символ, знак, мандат или что-нибудь в этом роде, что могло бы засвидетельствовать законности твоего пребывания здесь, что-то, что могло бы удостоверить правдивость твоих слов?

— Разумеется, — кивнул он, сунув руку за отворот туники.

Одновременно моя рука напряглась, дернувшись к рукояти меча.

Сулла Максим понимающе улыбнулся, и вытащил кожаный шнурок, продетый сквозь золотое кольцо диаметром около двух дюймом. То, как оно висело на шнурке, заставляло предложить его приличную тяжесть.

Золотой круг, кстати, принят в качестве символа Царствующих Жрецов. Высшие Посвященные часто носят такие круги на золотых цепях на шеях. Также их можно часто увидеть на стенах и воротах храмов, а внутри храмом они неизменно венчают алтари. Шест увенчанный этим символом, часто Посвященные проносят по улицам во время своих церемониальных процессий. Золото — символ редкости, драгоценности, постоянства и незамутнённости. Круглая форма — символ вечности, то, у чего нет ни начала, ни конца. Благословения Посвященных сопровождаются знаком Царствующих Жрецов, круговым движением правой руки. Эти благословения, на праздниках, могут дароваться верующим бесплатно. Иногда, конечно, за такие благословения следует заплатить. Расположение Царствующих Жрецов не так легко получить, а Посвященные, как и представители других каст, должны что-то кушать.

— Любой, мог бы подвесить золотое кольцо на кожаный шнурок, — хмыкнул я.

— Но именно это укажет тебе на его подлинность, — заметил Сулла Максим. — Тот кто закрепил бы кольцо на золотой цепи сразу попался бы на мошенничестве.

— Могу я осмотреть кольцо? — осведомился я.

Вообще-то меня интересовало не кольцо, а кожаный шнурок, поскольку кожа может впитывать определенные вещества, такие как масла или выделения коммуникативного органа.

Сулла Максим бросил мне шнурок с кольцом. Он явно не горел желанием подходить ко мне слишком близко. Я бы не стал винить его за такую осторожность. Кто мог бы гарантировать, что стоит ему приблизиться, как нож, так же стремительно, как атакующая гадюка, не вылетит из ножен, чтобы найти себе место в его сердце? И разве не могло бы собственное тело того сердца послужить убийце в качестве щита, защищая его от мести арбалетов, выпустивших стальную, оперённую, быстро летящую смерть?

Я сделал вид, что осматриваю золото, и даже чуть склонил голову с уважением к символу, словно приветствовал Сардар. Правда я при этом не опускал своих глаз, продолжая держать курьера в поле зрения. Шнурок, которым я интересовался прежде всего, был намотан на мою руку, и я почувствовал исходящий от него запах. Без переводчика у меня не было никакой надежды на интерпретацию аромата, но я узнал голос, если можно так выразиться, Царствующих Жрецов, общавшихся друг с другом посредством запахов. У меня не осталось сомнений, что на этой коже был отпечатано сообщение Царствующих Жрецов. Вот только у меня не было ни малейшего шанса прочитать его.

Я не стал сразу приставать к Сулле Максиму с вопросом относительно местоположения или судьбы соответствующего переводчика, поскольку был уверен, что тот ничего не знает о подобном устройстве.

Теперь, когда кое-что стало яснее, я внимательно, не скрываясь, осмотрел шнурок. В двух местах на нём обнаружились буроватые пятна.

— Шнурок испачкан, — прокомментировал я.

— Что там? — спросил Сулла Максим.

— Кровь, — сообщил я.

— Интересно, — сказал он. — Мне его дали именно в таком виде.

— Да я и не сомневаюсь, что он попал в твои руки уже таким, — заверил его я.

Мужчина слегка склонил голову в знак согласия.

Теперь я точно знал, что никаких агентов Царствующих Жрецов я здесь не дождусь. Их агента перехватили.

Ну и как мне теперь узнать волю жителей Сардара не говоря уже о том, чтобы выполнить её? Или хотя бы как я узнаю, в чести я у них теперь или всё ещё нет?

— Ты был в Сардаре? — поинтересовался я.

— Да, — кивнул Сулла Максим, пристально глядя на меня.

— Давно?

— Нет, конечно, — ответил он, — Когда получал кольцо и сообщение.

— Каковы они, Царствующие Жрецы? — спросил я.

— Уверен, Ты и сам знаешь, — сказал мужчина.

— Расскажи мне.

— Они похожи на нас, — пожал плечами он.

— Рад слышать это, — сказал я.

— Только крупнее, сильнее, могущественнее, — добавил он.

— Конечно, — поддакнул я.

— Как это приличествует богам.

— Конечно, — повторил я.

— Я понимаю, уважаю и чествую, твою настороженность, — заверил меня Сулла Максим. — Но теперь, если Ты удовлетворён своей проверкой, я должен выполнить своё задание. Я передам сообщение Царствующих Жрецов и уйду.

— Ты получил это сообщение, — уточнил я, — от великого Царствующего Жреца, лорда Сарма?

— Да, — ответил он, слегка запнувшись.

Сарм, разумеется, несколько лет назад поддался удовольствиям Золотого Жука. Я получил дополнительное доказательство того, что кюры по-прежнему крайне мало знали о жителях Сардара.

Трудно состязаться с могущественным врагом, который при этом остаётся таинственным.

С некоторых пор я не питал особой любви к Царствующим Жрецам, но это они были тем законом и скипетром, который сдерживал изобретательную и несдержанную агрессивность людей в этом мире, в их мире. Если бы не было этого правления Царствующих Жрецов, их наблюдения и проведения в жизнь их запретов на технологии и оружие, у меня не было практически никаких сомнений относительно того, что подозрительность, страхи и обезьянья изобретательность представителей моего вида к настоящему времени довели бы Гор до разрушений, эквивалентных, если не больших, тому безумии, которое сейчас угрожало уничтожению другого мира, разрушению его экологии и исчезновению местных видов и моего собственного в том числе. Лапа, которая вначале схватила заострённый камень, в конечном итоге может стать рукой, которая поворотом переключателя может стереть с лица земли континенты. Как легко оказалось отравить атмосферу, и как легко и быстро можно сместить ось планеты и превратить мир в пылающую утробу звезды. На мой взгляд человеческий вид является одним из немногих способных довести себя до уничтожения. Я сомневаюсь, что Царствующие Жрецы чрезмерно заботились о благосостоянии людей, но казалось ясным, что у них не было никакого желания участвовать в безумных развлечениях человеческого вида, или терпеть последствия его глупостей, отсюда их законы об оружии и технологических ограничениях. Но щит Царствующих Жрецов распространялся не только на то, чтобы защитить их собственный мир от потенциальных опасностей связанных с продвинутыми и технологически вооружёнными людьми, изначально доставленными на Гор с Земли в Путешествиях Приобретения ради каких-то биологических интересов, вместе со многими другими формами животных не являвшихся уроженцами этого мира, но также и от вторжения кюров, особенно экспансивной и хищной формы жизни. Также, что интересно, спасительное крыло Царствующих Жрецов распростёрлось и на другой мир, на Землю. Она, и её ресурсы должны были быть защищены от кюров. Нельзя было позволить кюрам получить Землю, с её обилием воды и водорода, нельзя было дать им такую точку опоры и плацдарм для их проектов, такой превосходный район сосредоточения войск для похода на Гор. Пусть они остаются в своих отдалённых, изолированных, металлических мирах, прячась в архипелаге обломков между Марсом и Юпитером, в Рифах Космоса, в Поясе Астероидов.

«Как интересно, — подумал я, — что жители Земли были настолько обязаны, своим миром, каким они его знали, да и по большому счёту своими жизнями, неизвестному благотворителю, форме жизни, о чьём существовании они не имели ни малейшего понятия. Разумеется, я был уверен, что Царствующие Жрецы действовали из соображений пользы и благоразумия, а не из соображений морали, или, по крайней мере, не той морали, как её могли бы понимать люди. Если здесь вступали в силу некие тайные планы, то они не были нашими, это были планы Сардара.»

— Итак, что передали мне Царствующие Жрецы? — осведомился я.

— Прежде всего, верни мне кольцо.

— А разве я не должен оставить его себе? — уточнил я.

— Нет, — мотнул он головой. — Для тебя оно бессмысленно. Зато важно для меня. Это мой знак, моё доказательство того, что я говорю от лица Царствующих Жрецов.

— Ты должен передать ещё сообщения, — поинтересовался я, — кому-то ещё, в других местах?

— Я не знаю, — развёл руками мой собеседник. — Положи кольцо на песок и отойди назад. Я подниму его.

Безусловно, у меня не было переводчика, соответственно, не было и возможности прочитать сообщение. Но мне, признаться, было интересно, подозревал ли Сулла Максим, что в этом кожаном шнурке, продетом сквозь золотое кольцо, было скрыто некое значение, кроме того, которое он угадал. Он был очень умным человеком, так что, я не исключал бы такой возможности.

— А Лорд Сарм передавал тебе этот символ, — спросил я, — случайно не в коробке или контейнере некоторого рода?

В глазах Суллы Максима внезапно мелькнула настороженность.

«Да, — подумал я, — он очень умён».

По-видимому, от перехваченного ими агента Царствующих Жрецов, им досталось не только сообщение, но и переводчик. Переводчик этот, скорее всего, как это обычно делалось вне Сардара, можно было включить только зная код, только в определенное время и только в течение определенного периода. Скорее всего, был установлен график или диапазон из двух или трёх дней, в течение которых его можно было использовать. Агента должны были проинструктировать, использовать кожаный шнур, который в действительности являлся лентой записи запахов, только в моём присутствии, или, что более вероятно, передать мне код, а затем уйти. Сам же запах, учитывая его недолговечную природу, через некоторое время просто выветрился бы, унеся вместе с собой и тайну сообщения отпечатанного на ленте. Это казалось бы, было довольно очевидными мерами безопасности.

— Была коробка, — признал Сулла Максим.

— Но она была необычной, не так ли? — спросил я.

— Немного, — кивнул он.

Я был уверен, что Сулла Максим и его предполагаемые подельники, предположили, что сообщение было в коробке, которая, фактически, была или переводчиком, или содержала переводчик, о чём они знать не могли и попытались открыть её. Я не думал, что они смогли бы догадаться о связи кольца и кожаного шнура с коробкой. У меня не было особых сомнений относительно того, что их усилия привели к ошеломительному результату. Я надолго запомнил металлический контейнер, в котором, несколько лет назад, во время своего одинокого похода, зимой, в Белых Горах Нью-Хэмпшира, получил сообщение. У меня вылетела из головы инструкция, касавшаяся того, что контейнер следовало выбросить. Он внезапно вспыхнул ослепительным пламенем. Подозреваю, что неожиданное самоуничтожение объекта не только разрушило его, но и как минимум ослепило тех, в чьих руках он находился, а скорее сожгло их заживо. В моём случае контейнер лежал в моём ранце, и я успел скинуть его и отбросит в снег, котором потом растаял на несколько ярдов вокруг.

— В каком смысле? — уточнил я.

— Декорированный, — пояснил Сулла Максим, — маленький, инкрустированный драгоценными камнями.

— Понятно, — кивнул я.

Признаться, мне было интересно, не сгорел ли один или больше из его товарищей, при попытке взломать контейнер. Несомненно, агент Царствующих Жрецов сопротивлялся захвату и, скорее всего, был убит быстро и жестоко. В конце концов, вероятно, они предполагали, что его жизнь не представляла большой ценности, что он был простым курьером, а сообщение по-видимому в коробке. Ну не в шнурке же с кольцом ему быть! Чем ещё может быть это кольцо, кроме как символом его миссии, его идентификационным знаком, его свидетельством того, что он был тем, кому Царствующие Жрецы поручили передачу сообщения.

Получается, что Сулла Максим и его подельники, понятия не имели о фактическом содержании сообщения. Впрочем, как и я сам.

Безусловно, содержание сообщения кюры, даже если бы знали, в любом случае мне бы не передали, но я нисколько не сомневался в том, что оно для них было не менее интересно, чем даже передача мне их сообщения, как якобы информацию от Царствующих Жрецов. Понятно, что в планы кюров входило передать мне свои требования, под видом того, что это была воля Царствующих Жрецов. Если бы их план был осуществлён, а их уловка сработала, я бы, предполагая, что действую по заданию Царствующих Жрецов, на самом деле начал бы работать на их противников.

И вот теперь, поскольку «коробка», якобы содержавшая оригинальное сообщение предположительно самоуничтожилась, кюры или их клевреты, используя «символ», и не понимая природу вплетённого в него сообщения, решили воспользоваться ситуацией, предположив, что лучше всего будет передать мне их собственное сообщение устно.

К счастью для меня, они слишком мало знали о Сардаре и Царствующих Жрецах, их способах общения, их предосторожностях и мерах безопасности.

— Кольцо, пожалуйста, — потребовал Сулла Максим.

Я положил кольцо вместе с его шнурком на песок и отступил на несколько шагов назад.

Мужчина приблизился и, не отводя от меня настороженного взгляда, подняло предмет.

— Благодарю, — сказал он, выпрямившись.

— Понюхай кожу, — предложил я. — Кажется, она надушена.

— Я в курсе, — кивнул Сулла Максим. — Но я сомневаюсь, чтобы эти духи стали бы популярны в пага-тавернах Касры.

— Как и в любом другом месте, — заметил я.

Он на мгновение поднёс шнурок к носу, а затем с выражением отвращения на лице вернул кольцо в потайной карман под его туникой.

— Возможно, они созданы для свободных женщин, — предположил я, — с намерением погасить страсть поклонника.

— Нет, — усмехнулся он. — Свободные женщины — тоже женщины, и они тоже хотят быть желанными. Им доставляет огромное удовольствие сначала привлечь к себе, и затем отвергнуть и помучить поклонников. Они находят в этом удовольствие. Это для них проявление их власти.

— Верно, — согласился с ним я.

Гореанские свободные женщины славятся своим высокомерием и гордостью. Надо ли удивляться тому, что мужчины часто лишают их таких прав. Каким ужасом будет для свободной женщины, опущенной до неволи, понимание того, что кто-либо из отвергнутых ею поклонников, может найти её, а может даже целенаправленно искать, с целью покупки. Когда на женщине вместо одежды ошейник, она стоит на коленях с губами прижатыми к плети, она едва ли получит возможность причинить неудобство или помучить мужчину. Скорее теперь она должна быть всерьёз заинтересована и надеяться, что ею будут полностью удовлетворены, в конце концов, от этого теперь зависит её жизнь.

— Несколько дней назад запах был намного сильнее, — сообщил он. — Сейчас он уже почти выветрился.

— Даже за прошедшие сутки? — полюбопытствовал я.

— Да, — кивнул мужчина, выглядевший теперь озадаченно.

Предположительно Агент Царствующих Жрецов должен был связаться со мной позавчера, в день моего прибытия на этот пляж, вероятно, сражу после высадки с судна Пейсистрата. Вместо него меня встречал Пертинакс.

— Если этот запах казался тебе таким противным, — пожал я плечами, — Ты мог бы помыть шнур, оттереть его от запаха и от крови.

— Я так и сделаю, — сказал Сулла Максим и, помолчав, добавил: — Теперь.

— Теперь? — переспросил я.

— Я думал, что запах мог бы быть оставлен для подтверждения подлинности символа, — пояснил он. — Я заметил, как Ты принюхивался.

— Ты проницателен, — усмехнулся я.

— Но запах исчезает, — развёл он руками. — Если я получу новое задание от Царствующих Жрецов, то они, несомненно, обеспечат меня новым шнурком, пропитанным соответствующим ароматом.

— А теперь Ты хочешь избавиться от загрязнения на шнурке?

— Да, — кивнул мужчина.

— Почему бы просто не выбросить его? — поинтересовался я.

Хотя я не был уверен, что сообщение всё ещё оставалось читаемым, и в моем распоряжении не было переводчика, даже если бы оно было читаемым, но я был бы заинтересован в том, чтобы оставить шнур себе.

— Нет, — покачал головой Сулла Максим. — Я думаю, что лучше всего сохранять всё в целости, мало ли какие вопросы могут возникнуть.

— Лично я склонен полагать, — заметил я, — что знаком является именно кольцо.

— Но на кожаном шнурке, а не на золотой цепи, — добавил он.

— Несомненно, Ты прав, — не стал отрицать я.

— Ты думаешь, что запах важен? — спросил Сулла Максим.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Это, как Ты предположил, может иметь отношение к подлинности знака.

— Но Ты принюхивался, — заметил он.

— Запах был странным, — прокомментировал я. — Мне стало любопытно.

— Значит, для тебя это ничего не значило?

— Немного или почти ничего, — ответил я.

— Похоже, — вздохнул мой собеседник, — Ты об этом знаешь не многим больше моего.

— Боюсь, что так, — согласился я.

В конце концов, я действительно понятия не имел, что могло быть в сообщении, записанном на шнурке.

— Поторопитесь! — раздался крик рулевого с баркаса, смотревшего в сторону судна.

Я тоже посмотрел туда. Над баком круглого судна поднималась узкая полоска дыма. Вероятно, это был сигнал возвращаться. Такие сигналы беззвучны, и в водах, где было бы разумно соблюдать осторожность, барабанами или горнами пользоваться не стоит. Ночью могут применяться потайные фонари и подвижными шторками. Другим способом передачи сигналов, более распространенным на военных кораблях, являются флаги и вымпелы. Само собой, используемые коды периодически меняются, в зависимости от ситуации.

Сулла Максим отступил на пару шагов и бросил быстрый взгляд на своё судно, покачивавшиеся приблизительно в сотне ярдов от берега. Оно начало медленно разворачиваться носом к горизонту.

— Здесь становится опасно, — констатировал он. — Я должен спешить.

— Скорее! — снова крикнул моряк, сидевший на кормовой банке, а двое гребцов, опустив вёсла на воду, повернули баркас в направлении судна.

— Почему? — спросил я. — В чём опасность?

Конечно, за его спиной стояли два арбалетчика. И пляж позади меня был открыт на несколько ярдов. Он был вне броска копья из-за деревьев. Правда, он оставался в пределах досягаемости большого лука.

— Внимай, — торжественно начал Сулла, — верный приверженец планов Царствующих Жрецов, внимай приказам Сардара!

— Ты чего вдруг так забеспокоился? — оборвал я его торжественное вступление.

Я не видел новых парусов на горизонте. Конечно, что-то мог заметить наблюдатель с высоты мачты круглого судна. Дежурящим там часто выдают подзорный трубы. Обычно они стоят там на небольшой платформе, привязавшись к мачте, или такое место может быть окружено высоким реллингом. Можно отметить, что мачты круглых судов обычно делают постоянными, а вот у обычного гореанского военного корабля они могут убираться, что и делается перед тем как вступить в бой. Корабль становится более послушным вёслам и менее уязвимым для зажигательных снарядов.

Странно, что Сулла Максим не был доставлен сюда длинным кораблём. В конце концов, Тирос обладает одним из самых крупных флотов на Тассе.

Впрочем, это дело могло не иметь никакого отношения к Тиросу. А может, круглое судно вызывало меньше подозрений? Или, не было ли оно тем же самым судном, на котором должен был прибыть сюда агент Царствующих Жрецов?

— Я говорю от имени и по поручению Царствующих Жрецов, — зачастил Сулла Максим, словно читал текст наизусть. — Ты должен внимательно выслушать меня, и повиноваться полностью.

— Вообще-то, я — свободный мужчина, — напомнил я ему.

— Услышь волю Царствующих Жрецов! — объявил он, не обратив внимания на моё замечание.

Итак, я приготовился выслушать желание кюров.

— Ты должен пойти в лес, — продолжил Сулла Максим, — и разыскать там лесничего, по имени, Пертинакс. Его хижина находится неподалёку. Ты узнаешь его по имени, и по его голубоглазой белокурой рабыне. Она — варварка. У неё в двух зубах вставлены крошечные кусочки металла, и имеется маленькое клеймо на левом плече. Её зовут Константина. Они должны отвести тебя в лес, к месту рандеву с моряком с земель, что лежат к западу от Тироса и Коса.

Это уже показалось мне интересным. Насколько я знал, немногие корабли путешествовали на запад от указанных морских убаратов. Конечно, за Тиросом и Косом были какие-то небольшие острова, которые обычно называют, Дальние Острова. Значит, предположительно, упомянутый «моряк», если он был моряком, должен быть родом с одного из этих Дальних Островов. Лично я не был знаком с кем-либо, кто ходил к тем островам и вернулся.

То, что Сулла Максим назвал клеймом на левом плече Константины, несомненно, было шрамом от прививки. На Горе практически не существовало болезней, с которыми на Земле боролись методами вакцинации. Так что для гореан было естественно предположить, что эти шрамы могли быть клеймом, или сознательно проставленной отметиной, хотя и не обязательно свидетельствовавшей о неволе. Ритуальные шрамы не то что бы распространены на Горе, но и не неизвестны, например среди Народов Фургонов, кочующих по южным равнинам, у определенных племен к югу и к востоку от Шенди, около Уа и в некоторых других местах. Девушки с такими отметинами, конечно, могли быть только варварками. Некоторые гореане предполагали, что крошечные шрамы были «метками отбора», отметинами, идентифицирующими отобранных женщин, подходящих для возможного порабощения. Это недопонимание, по-видимому, было следствием того, что подавляющее большинство земных женщин, доставленных на Гор, оказались, каждая по-своему, отборным товаром, или, если говорить вульгарно, превосходным «рабским мясом», пригодным для торгов.

— Ты получишь дальнейшие приказы от этого человека, или его вышестоящих начальников, — сообщил Сулла Максим.

— Признаться, я не понимаю того, что здесь происходит, — сказал я.

— Тебе объяснят твои обязанности, — пообещал Сулла Максим.

— Как зовут того «моряка»? — спросил я.

— Нисида, — ответил он. — Лорд Нисида.

— Скорее! Торопитесь! — крикнул рулевой с баркаса, Сулла Максим повернулся и поспешно шагнул в набежавшую волну.

Добредя до баркаса, Сулла запрыгнул в него и сел на носовую банку, и лишь после эти двое его мужчин с арбалетами последовали за ним. Рассевшись по местам и отложив оружие, они взялись за вёсла и, вместе с двумя другими гребцами, двинули баркас к судну. Рулевой своё дело знал туго, баркас шёл как по нитке и вскоре оказался у борта. Лодку ещё не успели перевалить через планширь, а большой треугольный парус уже был поднят. Он поймал ветер, с хлопком натянулся, и судно, словно величественная птица, стронулось с места и, оставляя за собой пенный след, начало набирать ход.

У Суллы Максима не было никакой возможности узнать о том, что я уже завел знакомство Пертинаксом и Леди Константиной, впрочем, это в любом случае не имело особого значения. Основной целью его появления на этом берегу, как я предположил, было убедить меня в том, что агент Царствующих Жрецов меня встретил, свои инструкции из Сардара я получил, таким образом, мне больше нет нужды сидеть здесь в ожидании этого контакта, можно засунуть возникшие у меня возможные подозрения куда подальше, и начинать выполнять свои обязанности. По-видимому, принимая меня за послушного воле Царствующих Жрецов исполнителя, кюры полагали, что я теперь буду наивно следовать их махинациям, будучи уверен, что исполняю работу по заданию Сардара.

Информация, полученная мною от Пертинакса и Леди Константина, конечно, совпадала с теми инструкциями, которые я получил от Суллы Максима, что всего лишь подтверждало то, что они, как и ожидалось, действовали заодно, хотя, возможно, без ведома друг друга. Со слов Пертинакса я знал, что рандеву в лесу запланировано на завтра. Сулла Максим уточнил, что встретиться я должен с «моряком» по имени Нисида. Странное имя, по мне так звучавшее совершенно не по-гореански. К тому же курьер упомянул о нём как о «Лорде Нисиде», что намекало на то, что этот человек, если он вообще моряк, то вряд ли будет простым моряком. От Леди Константины я узнал, что здесь был замешан какой-то корабль и тарны. Также она предположила, что я могу подвергнуться шантажу некоторого рода, по-видимому, чем-то, что гарантировало бы мою верность взятым на себя обязательствам. К этому шантажу, насколько я понял, имела какое-то отношение женщина. В общем, той информации, что была у меня, явно не хватало для того, чтобы понимать сложившуюся ситуацию.

И мне казалось сомнительным, что по окончании этого рандеву, у кюров найдётся какое-либо дело для Леди Константины. Я кстати очень сомневался, что её отдадут Пертинаксу, поскольку в нём, казалось, всё ещё оставалось слишком много земного. Он не казался мне господином. Естественно, было бы уместно отдать женщину, особенно красивую женщину, каковой была Константина, только тому, кто был настоящим господином. Уж они-то знают, что делать с такими женщинами.

Я решил, что мне пора возвращаться в хижину Пертинакса.

Я предположил, что он всё ещё должен был быть там, даже если Леди Констинтина и сделала попытку убедить его бежать. Ну а уж в том, что Сесилия будет на месте, я был более чем уверен. Ей не было дано разрешение покинуть хижину, и это притом, что я сомневался, что она сама захочет это сделать. Однажды, в Стальном Мире, она уже сбегала от меня. Разумеется, вернуть её, полуголую заклеймённую рабыню в ошейнике большого труда не составило. Я достойно наказал земную девку за её неосмотрительность. К настоящему моменту она была, как говориться, лучше знакома со своим ошейником. Теперь, сама мысль о побеге, или даже о том чтобы вызвать малейшее моё неудовольствие, заставляла её дрожать от ужаса.

Что касается Константины, которая, как я раньше подозревал, а теперь знал наверняка, была свободной женщиной, то я не думал, что она поспешит сообщить Пертинаксу о том, что я раскрыл её тайну. Это было, конечно, не то, во что она хотела бы его посвящать. Для неё, конечно, было важно попытаться сохранить отговорку неволи, по крайней мере, перед Пертинаксом, когда я находился рядом. Также она не была уверена в том, как могли бы отреагировать её работодатели, узнай они о её разговорчивости на берегу. Лучше было бы делать вид, что всё идёт как прежде. И, действительно, разве ей не требовалась такая маскировка, чтобы она могла бы в относительной безопасности и не возбуждая особых подозрений, вести дела в гореанских реалиях, на рынках и улицах, в полях и на мостах, у причалов и дорог? Гореане, встретив свободную женщину с Земли, как минимум удивились бы. Кроме того, трудно было бы встретить свободную женщину в этих лесах, если таковые тут вообще имеются. Это были не те места, в которые свободная женщина могла бы забраться, как и не те, которые она могла бы захотеть посетить.

Так что мне казалось, что я спокойно могу продолжать вести себя с Леди Константиной как прежде, словно по-прежнему принимаю её за рабыню Пертинакса. Признаться, мне теперь доставило бы особое удовольствие обращаться с ней как с рабыней, роль которой она играла. Пусть-ка она, гордая, наглая свободная женщина Земли, привыкшая к тамошним мужчинам, таким как Пертинакс, к мужчинам, которых она презирала и могла безнаказанно оскорблять, а при случае, дорвавшись до богатства и власти, командовать ими, попытается теперь вести себя передо мной и Пертинаксом как простая рабыня.

«Интересно, — подумал я, — не могли ли корректировки, которые я внёс в её одежду, и тот факт, что она больше не контролировала свой ошейник, помочь ей лучше осмыслить то, что значит быть рабыней?»

Конечно, она была встревожена и смущена. Я решил, что мне эта ситуация доставит немалое удовольствие. И я был уверен, что Сесилия тоже насладится этим.

Сесилия, несомненно, ве


убрать рекламу


рила, что перед ней рабыня, просто на удивление недисциплинированная и нуждающаяся в основательной корректировке поведения. Рабыни хотят, чтобы их держали в определённых рамках и, конечно, ожидают, что и другие рабыни будут оставаться в тех же рамках. Они считают нарушения дисциплины почти непостижимыми, возможно, потому что это редко происходит, а когда всё же происходит, то наказание обычно бывает быстрым и резким. Рабыня ожидает, что будет наказана, если ею не будут довольны. Фактически, если она знает, что была небрежна или неаккуратна, она может сама попросить о наказании, чтобы почувствовать, что баланс, гармония и порядок её существования был восстановлен. Если с рабыней начнут обращаться не как с рабыней, она может быть сбита с толку и напугана, поскольку она-то знает, что она — рабыня и как следует к ней относиться. Если хозяин начинает вести себя с рабыней, словно она могла бы быть свободной женщиной, та, вероятно, бросится к его ногам и начнёт умолять не продавать её.

Ценность ошейника для рабыни и её удовольствие от неволи, не должны быть минимизированы. Как правило она живет, чтобы любить своего господина и служить ему, прилагая к этому все свои силы и способности. Она знает, что она — рабыня, и знает, какого поведения ожидают от рабыни. Соответственно, именно так она и ведет себя, действительно, как рабыня.

И даже у свободных женщин, как мне кажется, имеется некоторое понимание этих замечательных и глубоких удовольствий, и именно в этом, на мой взгляд, кроется основная причина их почти неизменной враждебности и презрения к их порабощённым сёстрам.

Можно отметить, что рабыню редко, если вообще когда-либо, подвергают беспричинной или чрезмерной жестокостью. Конечно, с ней можно так поступать, но каков смысл этого? Для гореанина подобное поведение было бы непостижимо или абсурдно. Что действительно важно, так это то, чтобы доминирование и подчинение оставались незыблемыми и принимались обеими сторонами господином и рабыней. Однако надо заметить доминирование и подчинение — бескомпромиссны и суровы, категорически и абсолютно.

Когда мужчина получает от женщины то, что он хочет, горячую, беспомощную, благодарную рабыню, любящую и послушную, прекрасную, уязвимую собственность в его ошейнике, почему он не должен быть удовлетворённым, благожелательным и добрым?

Мужчина находит себя, когда видит рабыню у своих ног, а женщина находит себя, когда становится рабыней у ног своего господина.

Так говорят в нас пещеры, танцы у походных костров и шнуры. Так говорят в нас усовершенствования цивилизации, наручники, ошейник и сцена аукциона.

Я подумывал над тем, чтобы забрать Сесилию и отправиться на юг, в направлении Порт-Кара.

Однако это могло бы подвергнуть меня, мой дом, имущество, корабли, богатство, рабынь и всё прочее опасности гнева Царствующих Жрецов. Кроме того, ускользая из сферы интересов кюров и их клевретов, я опять же подвергаю серьёзной опасности себя и других. Например, Пертинакс, казавшийся мне весьма неплохим парнем, мог бы быть наказан за то, что подвел своих работодателей. Зная кюров, я сомневался, что их недовольство будет легко погасить.

Но прежде всего, мне было любопытно. Я понятия не имел, чего хотели и что планировали Царствующие Жрецы, соответственно, даже если бы я хотел следовать их планам, я не знал, помогут им мои действия или помешают. Точно так же я не знал того, что запланировали кюры.

Но мне было любопытно.

Я решил, что останусь в лесу.

Иногда воины высоких рангов, владельцы городов, Убары, генералы и им подобные персоны развлекают себя игрой в «слепую каиссу». В этом случае используются две доски, разделённые непрозрачным барьером, таким образом, игроки не могут видеть фигуры своего противника. Обе доски видит только судья, который и сообщает игрокам результат их ходов. Таким образом, в некотором смысле, игра проходит в темноте. Однако постепенно, основываясь на сообщениях судьи и на собственном опыте, игроки начинают чувствовать положение фигур и тактику соперника. Эта игра предназначена для того, чтобы развить и усилить интуицию, столь необходимую в сражениях. В гореанских войнах, как и в большинстве традиционных военных компаний, происходивших до появления электронных ухищрений, полководцы зачастую не уверены в дислокации, силах и планах врага. Слишком многое на войне представляет такую вот «слепую каиссу» и зачастую это самый пугающий момент ведения боевых действий.

«Итак, — подумал я, — похоже в северных лесах, у меня появился шанс попробовать свои силы в „слепой каиссе“».

Уже собираясь возвращаться в хижину Пертинакса, я окинул взглядом море, и для меня стало ясно значение дымового сигнала на баке круглого судна, как и причина столь поспешного отзыва баркаса, и подъёма паруса. По-видимому, их наблюдатель заметил появление на горизонте по правому борту другого паруса. Гореанские суда редко сближаются друг с другом, а если они всё же это делают, то, скорее всего, у одного из них, а то и у обоих на уме грабёж или бой.

Позавчера, по словам и поведению Пертинакса я заключил, что корабли, прибывающие к этим берегам, высаживают неких товарищей, заводить знакомство с которыми, он явно не стремился. В общем-то, как раз во время нашей с ним первой встречи, одно такое судно высадило множество вооружённых мужчин.

Небольшой корабль ещё на подходе к берегу спустил парус и теперь двигался на вёслах, которых у него было по десять с каждого борта. Прибывшая галера была меньше моей Тесифоны. Это был корабль, который обычно используется для передачи сообщений, как своего рода курьерское судно. Наконец, вновь прибывший остановился, повернувшись параллельно берегу носом на юг и покачиваясь на волне. Порядка двух десятков мужчин спрыгнули с левого борта. Вслед им в воду полетели какие-то ящики и коробки, возможно, со снабжением того или иного рода. Мужчины подхватывали груз, брели к берегу, и складывали в кучу на пляже. Кстати, на этот раз я заметил груз другого вида, которого не было у высаживавшихся с предыдущего судна. Товар связанный вместе, выгружали предельно грубо, попросту перебрасывая через борт в холодную воду. Этот товар, побрёл берегу сам, порой падая, отчаянно стараясь держать головы над водой, что было не просто, учитывая гулявшую у берега волну. Наконец, добравшись до полосы прибоя босые, спотыкающиеся, дрожащие от холода, они опустились на колени на омываемом солёной водой песке. Волна то и дело накатывавшая на берег, пенилась вокруг их коленей и бёдер. Они обхватили себя руками и прижались друг к дружке, стараясь хоть немного согреться. Я прикинул, что их было пятнадцать, хотя сказать точно было трудно из-за расстояния, и потому что они сразу столпились. Иногда такой товар, связанный подобным образом, называют «ожерелье работорговца», соблазнительные бусинки, если можно так выразиться, на общем шнурке. В любом случае они были скованы между собой цепью за шеи. Цепь выглядела более тяжёлой, чем это необходимо, а ошейники были высокими и тёмными. В таком ошейнике, если девушка стоит на коленях вертикально, с прямой спина, как обычно ожидается от рабыни, она не может опустить голову, вынужденная держать её поднятой к владельцу. Это может быть довольно пугающим опытом для рабыни. Она может опустить голову, только согнувшись в талии. Я предположил, что это могли быть низкие рабыни. Безусловно, такие устройства иногда надевают на недавних свободных женщин, чтобы они быстрее привыкали к своему новому статусу, к тому, что они больше не свободны, являясь теперь товаром, имуществом, рабынями.

Пертинакс избегал встреч с такими товарищами, а вот меня мучило любопытство относительно их происхождения и того, что они здесь, в этом отдалённом регионе Гора собирались делать.

Тем более, что я был вооружён.

Так что, я смело приблизился к ним, словно я мог ждать здесь именно их. Несомненно, их должны были встречать, если не на пляже, то позже, в лесу.

— Тал, — поприветствовал я поднимая руку.

— Тал, — отозвался один их прибывших, а затем к нему присоединились ещё некоторые из них.

— Опаздываете, — сказал я.

Я понятия не имел, было ли это верно или нет, но ведь недавно отбывшее круглое судно явно припозднилось. Разве оно не должно было прибыть позавчера, когда я сошёл с корабля Пейсистрата?

— Встречный ветер, — развёл руками мужчина. — Мы почти всю дорогу шли на вёслах. Да и волнение было неслабым.

Его акцент я опознал, как Тиросский или Косианский. В общем-то они мало чем отличаются.

— Как дела в Касре? — поинтересовался я. — В Джаде?

Это были основные порты, соответственно, Тироса и Коса

Один из вновь прибывших как-то странно посмотрел на меня.

— Я уже несколько лет не был в Касре, — вздохнул он.

— А я не видел террасы Коса с самого падения Ара, — сообщил его товарищ.

— Они — моряки, — пояснил тот мужчина, который первым ответил на моё приветствие. — В основном-то здесь наёмники, те, кто воюет за деньги.

— Ну да, за кадровых военных вас принять сложно, — усмехнулся ему.

Посмотрев в море, я увидел, что на небольшой галере опустили вёсла на воду, и она начала набирать ход, держа курс на юг. Удалившись ярдов на сто или около того от берега, на корабле развернули парус.

— Здесь было другое судно, — заметил наёмник. — Мы слышали крик наблюдателя, сообщавшего о её положении.

— Круглое судно, — подтвердил я. — Простите, парни, я не смог уговорить их задержаться.

Кое-кто из мужчин засмеялся. Это был тот смех, который вряд ли подействовал бы успокаивающе на Пертинакса.

— А как дела в Аре? — полюбопытствовал я.

— А Ты что, не слышал? — недоверчиво переспросил один из них.

— Нет, — покачал я головой.

— Ар восстал, — сообщил мне другой. — Нам пришлось прорываться и уносить ноги оттуда. Только благодаря спешному отступлению, нам удалось ускользнуть от горящих местью горожан.

— А сотням других не повезло, и они попали в плен. Их пытали и посадили на кол, — добавил третий.

— Мы и ещё несколько сотен прорвались через улицы, которые горожане забаррикадировали, чтобы не дать нам уйти, и утопить нас в том море огня и крови, в которое превратился Ар, — сказал четвёртый, заметно вздрогнув.

— Некоторые из наших, — заметил первый, — поверив слухам, взяли то, что смогли унести из добычи, и убежали ещё ночью, прежде чем сигнальщики ударили в набат, давая сигнал к восстанию.

— Те повезло больше чем остальным, — мрачно проворчал третий.

— Ничего не понимаю, — растерянно признался я.

— Ты, конечно, слышал о Марленусе? — уточнил второй.

— Разумеется, — кивнул я, — Марленус из Ара, Великолепного Ара, Убар Убаров.

— Долгое время его не было в Аре, — сообщил четвёртый. — Он исчез во время карательного рейда в Волтае.

— Со временем о нём стали думать как об умершем, — добавил первый. — Уверен, Ты знаешь о войне между Аром с одной стороны и союзом Тироса и Коса, к которому присоединились другие государства, с другой?

— Разумеется, — кивнул я, вспомнив сотни флагов и вымпелов, развёрнутых на улицах Ара.

— Тиросу, Косу и их союзникам дико повезло, — заметил третий, — что Марленуса в тот момент не было в городе.

С этим я не мог не согласиться.

— Было принято на службу множество наёмников и наёмных отрядов из десятков государств, брали даже шайки разбойников и группы изгоев, думавших только о грабеже, — сообщил второй.

Послышались жиденькие смешки от некоторых из них.

— Они наполнили шеренги копейщиков островных убаратов, — пожал плечами четвёртый.

Понятно, что сила морских убаратов заключалась в их флотах, а не в пехоте.

— Ар пренебрег мерами предосторожности, — неодобрительно проворчал первый из них, и я задумался, не мог ли он быть воином, изгнанным из некого города, уж больно к лицу была бы ему алая туника. — Он оказался не в состоянии вооружить и развернуть свои огромные пехотные легионы.

— Понятно, — кивнул я.

Пока они не сказали ничего для меня нового.

Мне вспомнилось, как Дитрих из Тарнбурга лихим броском взял, а потом долгое время удерживал Торкадино, тем самым задержав продвижение армии вторжения к Ару, давая последнему время на мобилизацию и подготовку к встрече лавины вооруженных мужчин, неумолимо катившейся к его стенам. Но манёвр Дитриха пропал даром, и Ар остался спокойным и даже инертным, хотя, конечно, клёкот боевых тарнов не мог не долететь до его стен. Как они могли не принять во внимание стенания беженцев, не услышать барабаны копейщиков, не почувствовать тяжёлую поступь боевых тарларионов? Многим вскоре стало ясно, что в Центральной Башне поселился заговор и предательство, и что даже сам трон теперь может быть украшен обещаниями и богатством островных убаратов. Ар, жалкий, смущённый, дезорганизованный и обезумевший, оказался неспособен оказать даже самого слабого сопротивления, будучи преданным командирами, засевшими в Центральной Башне. Большая часть лучших сил Ара, его самых отборных войск, возглавляемых наиболее подготовленными офицерами, намеренно уведённая от города и брошенная в обширную дельту Воска, там и погибла, пытаясь осуществить предполагаемую карательную экспедицию против воображаемых экспедиционных сил Коса и Тироса. Эти войска были сознательно направлены на гибельную дорогу и оставлены без связи и снабжения. Им сознательно отдавали неясные, путанные и даже противоречивые приказы, выполняя которые они забирались всё глубже в почти смертоносную местность. Эти войска, в соответствии с планами заговорщиков, были обескровлены в дельте Воска, понеся ужасные потери от жары, насекомых, солёной воды, зыбучих песков, стрел ренсоводов, змей и тарларионов, даже не встретившись с противником лицом к лицу. Немногим из них посчастливилось вернуться домой. Некоторые, ошеломлённые и голодные, наполовину обезумевшие, всё же смогли достичь южных плотин Порт-Кара, отделявших город от дельты. А когда некоторым из них удалось добраться до Ара, они обнаружили его отданным врагу, оккупированным войсками противника. Фактически городом правил Мирон из Темоса, Полемаркос сил Коса на континенте, кузен Луриуса из Джада, хотя он и держал свой штаб вне городского помериума.

Это позволило объявить, что Ар был освобожден, в нём началась новая эра, эпоха гармонии, мира и дружелюбия. Тем временем граждане Ара должны были привыкнуть считать, что их потери были выгодой, а их поражение — победой. Теперь они должны были искупить былую славу Ара, каяться и жалеть о его прежней мощи, влиянии и власти. Теперь они должны были признавать свои преступления и праздновать их искупление вместе с друзьями и союзниками, с дружественными войсками Коса, Тироса и их приспешников. И многие под песнопения, поздравления самих себя со своим недавно обретённым достоинством и под презрительную музыке девок флейтисток, разбирали стены своего собственного города. А тем временем, захватчики зажимали гайки своей власти и, в течение многих месяцев, в своё удовольствие, где беспорядочно, где систематически, в соответствии с директивами Полемаркоса грабили Ар, его богатства, его серебро и золото, его достопримечательности и драгоценные камни, его медицинские эликсиры и мази, его пагу и вина, его продукцию, животных, рабынь, а зачастую свободных женщин, некоторых отправляя в пага-таверны и бордели, других раздев и заковав в караваны, уводя на рынки чужих городов. Некоторые из них, добредя до Брундизиума, были погружены на невольничьи суда и отправлены на Кос и Тирос.

Безусловно, не всё прошло так гладко, как того могли бы хотеть оккупанты, и в конце концов начались спорадические акты неповиновения. В целом их приписывали действиям небольшой группы борцов сопротивления, ставших известными под названием Бригада Дельта. Из-за обширного, треугольного по форме устья Воска, распадающегося в нижнем течении на десятки меньших рек и рукавов, часто снова сливающихся и разветвляющихся на своём пути к Заливу Тамбер, и в конечном итоге к Тассе, этот регион получил имя, по-гореански звучащее как Дэлька, или, точнее Дэлька Воска. «Дэлька» — это четвертая буква гореанского алфавита, представляющая собой равносторонний треугольник, и, судя по всему, произошедшая от греческой буквы «Дельта». Ядро Бригады Дельта, предположительно, составляли ветераны, возвратившиеся из неудачно проведённой, злополучной кампании в дельте Воска. Собственно, оттуда и название «Бригада Дельта».

— Расскажите мне о мятеже, о восстании, — попросил я.

— На беду Коса и Тироса, — сообщил тот из них, который первым ответил на моё приветствие, — Марленус вернулся.

— Откуда он взялся? — спросил я. — Чем он занимался всё это время?

— С этим много неясностей, — сказал второй. — Кажется, что он был ранен и контужен при падении во время охоты, потерял память, долго бродил, вероятно, не понимая, кто он такой.

— Некоторые полагают, что его могли взять в плен и заточить в тюрьму в Треве, — добавил третий.

— Это вряд ли, — не согласился с ним четвёртый.

— В любом случае, — присоединился к разговору пятый, заросший густой бородой товарищ, — кажется, что вернувшись из Волтая, он думал о себе как о Крестьянине, и работал вместе с ними.

— Но, в конечном итоге, его опознали в Аре, — сказал второй.

— Говорят, его узнала простая рабыня, — поделился сплетней четвёртый.

— Интересно, — хмыкнул я. — Её за это освободили?

Кое-кто из окружавших меня мужчин засмеялись.

— Простите, парни, — поднял я руки. — Сморозил глупость.

На Горе рабынь освобождали редко. Есть даже поговорка на тему, что только дурак может освободить рабскую девку.

— Вскоре его признали и другие, — сказал первый. — После этого он был спрятан его приверженцами.

— Насколько я пониманию, память к нему вернулась, — предположил я.

— Это было довольно странно, — заметил второй.

— Нам известны только сплетни об этой истории, — прокомментировал бородач.

— Говорят, он был как ребёнок, — сказал третий, — могучий, опасный ребёнок. Он слушал то, о чём ему рассказывали. А узнав о случившемся, сначала он сделался печальным, затем, постепенно, обозлился. И наконец, спросил: «А где Марленус?».

— То, что он смог вспомнить это имя, привело прятавших его мятежников в восторг, — продолжил первый. — «Где Марленус?» — спрашивал он, снова и снова. И ему каждый раз отвечали: «Он должен вернуться». «Где он?» спрашивал он. «В городе все об этом думают», — говорили ему.

— То есть он не сознавал себя Марленусом? — уточнил я.

— В том то и дело, — подтвердил третий.

— Продолжайте, — нетерпеливо поторопил я.

— «Кто правит в Аре?» — спросил он, — продолжил рассказ бородатый наёмник. — «На самом деле, или, кто сидит на троне?» — уточнил его собеседник. Марленус захотел знать правду, кто реально правит Аром, и ему ответили, что это Луриус из Джада, с далёкого Коса, но через Мирона Полемаркоса, в сговоре с Серемидием, командиром таурентианцев, дворцовой гвардии. А затем он спросил о том, кто является их ширмой, и мужчины побоялись рассказать ему, что это именно та, кто когда-то была его дочерью, до того как оскорбила и запятнала его честь. За это он отрёкся от неё.

Я знал кое-что об этой истории.

Когда-то она была захвачена и порабощена тарнсмэном, Раском из Трева, однако тот неожиданно очарованный белокурой рабыней-варваркой, названной им Эль-ин-ор, отдал тогда ещё дочь Марленуса Верне, возглавлявшей девушек-пантер. После этого она оказалась в северных лесах и была выставлена на продажу на северном побережье. Там она попалась на глаза Самосу, работорговцу и первому Капитану в Совете Капитанов Порт-Кара. Страстно желая выскользнуть рук своих жестоких владелиц и надеясь, что её вернут к цивилизации и даже освободят, она обратилась е нему с просьбой купить её, тем самым совершив акт рабыни, поскольку тот, кто просит себя купить, в конечном итоге признаёт себя товаром и, следовательно, рабыней. Позже, я, к тому времени уже потерявший способность ходить, и почти полностью парализованный ядом Суллы Максима, встретился с нею в доме Самоса. Я освободил её и попросил вернуть в Ар. Однако к тому времени стало общеизвестной истиной, что она — рабыня, и каким образом она попала в собственность Самоса. Честь и гордость такого мужчины, как Марленус из Ара, Убар Ара, Убар Убаров, не перенесли столь чудовищного бесчестия. Это было оскорбление, глубокое и тяжкое, его крови и трону Ара! В результате, он отрёкся от неё, запретил называть своей дочерью, и приказал изолировать в Центральной Башне, чтобы её позор мог бы быть скрыт от города и мира.

Если бы, прибыв в Ар она не была юридически свободна, то очень вероятно, что её избили плетью и продали бы в каком-нибудь другом городе.

Если бы она, будучи свободной, а не рабыней, была признана виновной в пятнании чести Ара, она, вполне возможно, была бы публично посажена на кол.

— Но он спрашивал снова, и снова, негромко, настойчиво и искренни, кто теперь сидел на троне в Аре, — сказал первый из моих собеседников, — и тогда его приверженцы устроили совет и, в конце концов, решили рискнуть и раскрыть имя, хотя и не знали того, какой эффект это могло бы иметь. «Талена, — ответили они ему, — дочь Марленуса из Ара». И тогда, как об этом говорят, он поднял голову и выражение его лица изменилось, его тело, казалось, увеличилось в размере и наполнилось силой, а в глазах загорелся странный, жестокий, злой огонь. А затем он сказал, спокойно, но уже не своим прежним тихим, невинным, удивлённым, искренним голосом, а другим, от которого тянуло железом и льдом: «У Марленуса из Ара нет дочери».

— Его приверженцы посмотрели друг на друга, и их глаза сверкнули радостью, — перехватил инициативу бородач. — И тогда, если верить слухам, он встал среди своих приверженцев, как ларл среди пантер, и потребовал: «Принесите мне знамя Ара». «Кто Ты такой? — спросили его, — чтобы осмеливаться требовать знамя Ара? Их запретили. Они спрятаны». «Принесите мне знамя, — повторил он свой приказ, — большое и широкое». «Свернутое или развернутое?» — спросили его приверженцы. «Свернутое, — ответил он и добавил: — чтобы его можно было развернуть». У его сторонников в тот момент перехватило дыхание, от понимания того, кем был тот, кто стоял среди них. «Кто посмеет развернуть знамя Ара?» — спросили они его. «Я, — заявил он, — Марленус, Убар Ара».

При данных обстоятельствах разворачивание свернутого знамени, когда это делается осознанно, медленно и ритуально, намного больше, чем знак объявления войны, это — знак непримиримой воли, неукротимых намерений, непреклонной решимости. Бывали случаи, когда капитуляция городов не принималась, и они были сожжены и сровнены с землёй, просто потому что знамя было развёрнуто.

— Говорят, что потом Марленус сразу перешёл к делу, — продолжил тот из них, что поздоровался со мной первым. — «Сколько мечей есть у нас?» — спросил он, а затем потребовал карты города, и чтобы ему показали дислокацию оккупационных гарнизонов. Мужчин, находившихся в тот момент рядом с ним он, своим решением, назначил высшими офицерами.

Это было возможно, поскольку слово Убара имеет приоритет перед решениями советов.

— Знай мы, что Марленус появился в городе, — вздохнул один из наёмников, — мы бы немедленно ушли оттуда.

— Новость об этом, — сказал бородач, — вскоре была на улицах, пронеслась от инсулы к инсулы, а потом побежала по малым башням. Только мы не сразу узнали об этом. Конечно, ведь в большой набат, ставший сигналом к мятежу, ещё не ударили.

— Они всё спланировали быстро и грамотно, — сказал первый, передёрнув плечами.

— Оружие для горожан было под запретом, — продолжил второй, но многие припрятали его, и есть немало того, что не может считаться оружием, топоры и молоты, сельскохозяйственный инвентарь, доски, шесты и палки, да даже сами камни мостовой в определённых условиях действует не хуже.

Я понимающе кивнул. Тирания всегда хочет разоружить население, поскольку для неё не секрет её тайные намерения по отношению к этому населению, и предпочитает видеть его в своей власти. И, конечно, это разоружение всегда преподносится как отвечающее интересам общества, как если бы общество оказалось в безопасности, став наименее способным к самозащите.

— Многие в Аре, особенно в самых высоких, наиболее богатых башнях, — заметил бородач, — сотрудничали с нами, подстрекали оккупацию, участвовали в грабеже города.

Я не сомневался, что это было верно. Всегда, во всех городах, находились такие, внимательные к направлению, в котором дует ветер.

— Проскрипционные листы тоже успели подготовить, — кивнул второй.

Признаться, у меня от его слов словно мороз пробежал по коже.

— В тот момент стало безопаснее, быть в синей тунике Косианских кадровых солдат, — усмехнулся бородач, — чем в атласных одеждах предателей.

Признаться, я испугался за Талену, высокомерную предательницу, Убару-марионетку, обитательницу трона по попустительству оккупантов, оскорбительницу своего Домашнего Камня.

Марленус вернулся!

— А на рассвете нас, поражённых и изумлённых, разбудил звон большого набата. Мы выскочили улицы и были встречены сталью и камнями. Они появлялись отовсюду, их было много, как роящихся насекомых. Они нападали повсюду. Арсенал был захвачен. Со всех сторон неслись воинственные крики «За великий Ар». Мы рубили тех, кто попадался нам на пути, но они были всюду. Они с криками бросались на нас. Можно было убить двоих, но третий всё равно добрался бы до тебя и перерезал горло.

— Нас превосходили численностью, в соотношении десятки к одному, — вздохнул один из наёмников. — И они словно взбесились, они не знали пощады. Они были как голодные слины, почуявшие кровь!

— Они всё грамотно спланировали, — прокомментировал другой, тот кому так пошла бы алая туника. — Тысячи путей для отступления были перекрыты, местами они даже обрушили стены домов, забаррикадировав улицы. Мы потеряли очень многих, преодолевая такие препятствия, пробиваясь на выход из города.

— К счастью для нас, — сказал третий, — большая часть стен Ара была к этому времени демонтирована его же собственными гражданами. Если бы не это, мы, скорее всего, не смогли бы достичь полей, болот и Виктэль Арии.

— А что же Мирон, — удивился я, — его войска?

— Он валялся в своём шатре пьяный в стельку, — ответил бородач, с горечью в голосе.

— Большую часть его войск, — пояснил второй, — составляли наёмники. После того как Ар был в целом разграблен и брать там стало нечего, многие наёмные капитаны увели свои отряды.

— Но ведь там были и регулярные войска, — заметил я.

— Их было слишком мало, — развёл руками бородач. — Считалось, что Ар умиротворён, и что не требуется больших сил и особого внимания, что косианская пропаганда сделала своё дело, ослабив и запутав Ар, повернув его против самого себя. Многие регулярные части были отозваны на острова, либо в другие косианские владения на Воске.

— В действительности, они приняли участие в сражении, — усмехнулся один их них, — только не так, как они бы предпочли. Им оставили слишком мало времени на то, чтобы построиться и подготовиться. Тысячи разъярённых горожан, многие из которых к этому времени вооружились трофейным оружием, выбежали из города, чтобы покончить и с ними.

Обычно большой гореанский военный лагерь строится квадратным или прямоугольным. Он тщательно спланирован и часто имеет несколько ворот, чтобы войска могли покинуть его как можно быстрее. Также его принято окапывать рвом и обносить частоколом с наблюдательными башнями по углам. Дежурства внутри поддерживаются очень строго, и весьма часто по окрестностям рыскают патрули и выставляются пикеты. Однако, насколько я помню по своему последнему посещению лагеря Полемаркоса, многие из этих правил не соблюдались. Пусть у Мирона и были слабости, особенно к выпивке и смазливым рабыням, но как офицер он вовсе не был плох. Отказ от укрепления лагеря был намеренным, частью пропаганды того, что Тирос, Кос и их союзники прибыли в Ар не как завоеватели, а как освободители.

— Вскоре мы узнали, — сказал бородач, — что знамя Ара развёрнуто.

— И о том, что Марленус вернулся, — добавил кто-то. — Это подорвало дух сотням из нас.

«Интересно, — подумал я, — каким может быть влияние воли масс и появление определённой личности на ход событий. Как такие вещи, как воля и вождь, словно по волшебству, могут порождать бури, потрясать землю, и даже превращать уртов в ларлов, а джардов в тарнов. Откуда вождь может знать, что это произойдёт? Да и знает ли?»

— Сотни бежали, спасая свои жизни, — сказал мужчина, поздоровавшийся со мной первым.

— А тысячи не смогли, — покачал головой бородач.

— Улицы Ара были залиты кровью. Сотни предателей, попавших в проскрипционные списки, были схвачены, выведены из города и посажены на кол.

— Большая дорога, Виктэль Ария, на несколько пасангов по обе стороны была огорожена кольями на которых извивались и выли связанные тела.

Я понимающе кивнул. Я и не сомневался, что месть Марленуса будет ужасной.

— Много трупов бросили в болота на корм тарларионам, — сообщил бородатый наёмник.

— Или в карнариумы, — добавил другой.

Имелись в виду глубокие ямами за городскими стенами, используемые для сброса грязи, мусора и прочих городских отходов. Иногда отрывались новые ямы, а старые закапывались. Иногда, спустя поколения после закрытия, старый карнариум вскрывали снова, чтобы использовать вторично. Зловоние, которое стоит в таких местах может вывернуть наизнанку желудок даже крепкого мужчины. Обычно такие ямы обслуживали рабы-мужчины с лопатами, заматывая нижнюю часть лиц шарфами.

— Стены Ара, несомненно, восстанавливают, — предположил я, стараясь не показать свою заинтересованность в этом вопросе.

— С душевным подъёмом и пением, — кивнул бородач.

— А как поживают девки-флейтистки, которые раньше смущали и дразнили тех, кто разбирал стены? — полюбопытствовал я.

— В ошейниках, голые и потные, подгоняемые плетями, — усмехнул


убрать рекламу


ся наёмник, — трудятся изо всех сил, подносят камни строителям.

— Позже их распределят, как бригадиры посчитают нужным, — добавил другой.

— Превосходно, — сказал я, пытаясь держать свой голос ровным. — А что стало с Таленой?

— За её голову назначена высокая награда, — ответил кто-то.

— Десять тысяч золотых тарнов, — добавил другой.

— Двойных тарнов, — поправил его третий.

— Значит, ей удалось сбежать из города, — заключил я. — Её не схватили.

— Кажется, Ты доволен, — заметил бородатый наёмник.

— Может, он охотник за головами, — усмехнулся его товарищ.

— Боюсь, твой шанс накинуть на неё свой аркан крайне невелик, — констатировал другой.

— Это точно, её будут искать все охотники за головами, которые только есть на Горе, — сказал третий.

— Куда ей деваться? Как она сможет избежать захвата? — поинтересовался четвёртый. — Держу пари, что её уже поймали, а её нынешний владелец обдумывает, как бы её благополучно доставить в Ар.

— Сейчас он может даже поторговаться за лучшую награду, — хмыкнул пятый.

— Ну, может она скрылась и бежала на Кос, — предположил я. — Уверен, они ей многим обязаны. Она столько сделала на их службе.

— Ар поднимается, — констатировал бородатый наёмник. — Если она доберётся до Коса, то Луриус тут же выдаст её Марленусу, в качестве жеста доброй воли, как знак согласия и предложение дружбы.

— Не думаю, что она может находиться или направляться на Кос, — покачал головой тот из них, который раньше мог носить алую тунику, — впрочем, как и на Тирос.

— Тогда, где она может скрываться? — спросил у него бородач.

— Понятия не имею, — ответил тот.

— Куда она может пойти? — полюбопытствовал бородатый. — Кто её теперь защитит? Она не может просто войти в какой-либо город или даже деревню.

Я понял его мысль. Извечный гореанский вопрос клановости, кастовости, идентичности Домашнего Камня никто не отменял. В тесно сплочённом гореанском сообществе не так легко как кажется натянуть на себя вуали анонимности.

— Впрочем, она вполне могла бы купить себе свободу действий, — заметил один из них.

— И сколько же должна предложить свергнутая с трона, всеми разыскиваемая беглянка, за которую обещана награда в десять тысяч золотых тарнов? — поинтересовался косианец.

— В два раз больше! — рассмеялся моряк с Тироса.

«Интересно, задался я вопросом, — сколько могла взять с собой убегающая Убара, учитывая внезапный поворот событий и неожиданность восстания. Той пригоршни ценностей, захваченной впопыхах за мгновение перед паническим бегством, вряд ли хватило бы надолго».

— А разве у неё не могло бы быть верных сторонников? — поинтересовался я. — Мужчин, которые были бы готовы умереть за неё?

— Стоило ей только лишиться частокола копий, ограждавших её, и никто не захотел оказать ей поддержку, — заверил меня бородач.

— Её презирали, — сказал другой мужчина, — даже те, изменники, что приветствовали её в коридорах дворца.

«К тому же, — подумал я, — было бы глупо искать верность среди неверных, и надеяться найти честь в тех, кто свою честь продал. Не станет ли, в конечном итоге для заговорщиков важнее неприкосновенность их собственных шкур? Напуганные урты часто набрасываются на своих товарищей и разрывают их. Они загрызут друг друга за каплю крови. Предательство — не такое редкое поведение, как кому-то кажется, и это то, к чему быстро привыкают».

— Это всего лишь вопрос времени, — пожал плечами бородач, — когда её голую, закованную в цепи, бросят к подножию трона Убара.

— Горе Талене, — кивнул другой мужчина.

— Она предала свой Домашний Камень, — сказал третий.

— Верно, — кивнул четвёртый. — Так пусть она ответит за это по закону Гора.

— И по воле Марленуса, — добавил пятый.

Это было сказано с грубым, жестоким, мстительным весельем.

«А ведь это те самые парни, — подумал я, — от которых она, возможно, надеялась получить помощь, поскольку это их клинки когда-то захватили и удерживали для неё трон Ара».

Но они были гореанами, а она была женщиной, причём той, которая предала свой Домашний Камень. Я нисколько не сомневался, но что любой из них будет рад увидеть её связанной у своих ног.

На Горе предательница — приз. С нею может быть сделано всё, что угодно.

— Мы должны разбить лагерь здесь? — осведомился один из вновь прибывших.

— Нет, — ответил я.

Отряд, высадившийся вчера, не пробыв на берегу и ана, растворился в лесу. Не трудно было догадаться, что их работодатели, кем бы они ни были, не хотеть, чтобы они располагались лагерем на открытом месте. Судя по всему, прибытие этих загадочных вооружённых гостей стремились держать в тайне.

Понятно, что я не мог спросить просто взять и спросить об их делах, ожиданиях и планах. Всё же предполагалось, что я должен был знать об этом едва ли не больше, чем они сами. Я достаточно многое узнал за прошедший ан, но пока ещё оставалось много того, что пока оставалось не выясненным.

Я подошёл к сгрудившемуся, стоявшему на коленях товару, грубо выгруженному прямо в воду, вместе с ящиками, мешками и прочими предметами.

Четверо или пятеро из вновь прибывших последовали за мной.

— В колонну, — скомандовал я девушкам, — лицом ко мне.

Встав на четвереньки, они сформировали линию по направлению ко мне. Как я ранее и предположил, их было пятнадцать, скованных между собой тяжёлой чёрной цепью. Причём эта цепь была намного тяжелее тех цепей, которые обычно используются для таких целей. Ошейники, как я уже отметил, тоже были несколько необычны. Скорее это были ошейники наказания.

С Тассы тянуло прохладным бризом. Этот груз на пляж вовсе не был аккуратно принесён, а дошёл сам, промокнув насквозь. Да и теперь они стояли на четвереньках, омываемые прохладным прибоем. Волна то и дело набегала с моря, кружилась и пенилась вокруг их ног и рук, скрывая их колени и запястья. Тела девушек блестели от воды, солёные капли блестели на их ресницах. Их волосы свисали мокрыми сосульками, у некоторых закрывая лица. Похоже, у нескольких их них волосы были подрезаны, торопливо и неровно. И это притом, что длинные волосы у рабынь обычно одобряются, и не редко девушка выходит на торги с волосами до щиколоток. С другой стороны на Горе свободные женщины зачастую тоже отращивают довольно длинные волосы, порой до колен, которыми они по праву гордятся. Правда, когда их порабощают, то обычно им причёску значительно укорачивают. Насколько я понимаю, тому есть разные причины, например, рабыне дают понять, что отныне она больше не свободная женщина, что её волосы, их длина, причёска и всё прочее, теперь в распоряжении её владельцев, что различие между нею и свободной женщиной должно быть ясно заметно, даже в таком вопросе, как волосы. Рабыне не стоит возбуждать в свободной женщине зависть видом своих волос. Кроме того, остриженные волосы имеют ценность и могут быть использованы многими способами, и не только для париков, шиньонов и чего-то в этом роде. Из них получаются самые лучшие троса для катапульт, значительно превосходящие обычные пеньковые. Так же, как мне кажется, волосы могли быть острижены, если кому-то по неким причинам захотелось бы изменить внешность свободной женщины, или, что более вероятно, бывшей свободной женщины, возможно предоставив ей что-то вроде маскировки.

Тела девушек во многих местах покрывал влажный песок. Цепь и ошейники потемнели от воды. Некоторые из них дрожали и хныкали, от страха или холода.

Все они были раздеты. Именно так обычно перевозят рабынь. Это избавляет от проблем с одеждой, её пачканием, стиркой, ремонтом и так далее. К тому же, так легче поддерживать девушек в чистоте, загнав их в заводь или в ручей, или попросту окатив водой из ведра. На невольничьих судах головы рабынь обычно выбривают наголо, тем самым сокращая до некоторой степени опасность поражения насекомыми-паразитами. Помимо этого, по окончании транспортировки рабыням весьма обычно устраивают дезинсекцию в ваннах со специальным раствором.

— Не все заклеймены, — констатировал я, исследовав колонну.

— Пока не все, — прокомментировал один из мужчин пошедших со мной.

— Позиция! — бросил я.

Три девушки немедленно приняли положенную позу. Остальные принялись озадаченно и испуганно озираться, пытаясь понять, что и как они должны сделать, а может даже в надежде, что никакой «позиции» от них, в действительности, не ожидалось.

Многие свободные женщины, кстати, никогда не видели рабыню в «позиции», хотя они могут с отвращением, или восхищением и завистью, слушать описание тех отношений, что бывают между рабынями и мужчинами. Это не столь уж удивительно, как может показаться, ведь свободным женщинам не позволено появляться в пага-тавернах и других подобных местах, так что им редко случается наблюдать то, что происходит между рабыней, особенно рабыней для удовольствий и её господином. К тому же, рабыня хотя и опускается на колени перед свободной женщиной, но, конечно, скромно, вовсе не так, как она стояла бы, и должна стоять, если она — рабыня для удовольствий, перед мужчиной.

Я ткнул пальцем в одну из девушек и сообщил остальным:

— Вот это и есть «позиция».

Тогда другие девушки, хотя, несомненно, некоторые с дурными предчувствиями, поскольку женщины чувствуют себя чрезвычайно уязвимыми, когда находится в «позиции» перед мужчиной, предприняли попытки в той или иной степени скопировать позу рабыни, к которой я привлёк их внимание.

Я прошёлся вдоль колонны.

— Ой! Ох! — вскрикивали некоторые из них, когда я пинком раздвигал их колени шире.

Затем я указал стоявшим рядом со мной мужчинам на одну из девушек, на бедре которой не было клейма, и которая теперь, как и все остальные, стояла в правильной позе. Её губы были немного приоткрыты, в глазах застыло немного ошеломлённое выражение, словно она внезапно ощутила некие возможности и эмоции.

— У этой, — сказал я мужчинам, — скоро начнётся течка.

Девушка скосила глаза вниз, но голову не опустила, из-за ошейника и боязни нарушить предписанную позу.

— Это точно, — согласился со мной один из товарищей.

Девушка задрожала. Уж не от озноба ли? Или всё же причина была в другом, в том, что она внезапно ощутила, с тревогой или любопытством, а может и нетерпеливым ожиданием, давно подозреваемые ею, но до поры скрытые потребности её прекрасного живота?

— Очень скоро, — поддержал другой парень. — Они все быстро загораются.

Я согласно кивнул, нисколько не сомневаясь в этом.

— Некоторые из них совсем недавно в ошейнике, — заметил я, — не говоря уже о том, что не заклеймены. Где Вы их раздобыли?

— Они все из Ара, — ответил первый из сопровождавших меня. — Тех трёх, которые немедленно приняли правильное положение, мы прихватили из одной пага-таверны, купившей их, после того как они были приговорены к ошейнику судом Талены, тогда ещё Убары.

Мне вспомнилось, как в различные дни многих женщин приводили на открытую платформу, установленную около Центральной Башни, для публичного суда Талены. Я предполагал, что ей была дана разнарядка, которую надо было выполнить под предлогом компенсаций, наложенных оккупантами на Ар за его преступления, но как она выполняла поручение, уже в целом зависело от неё самой. Фактически это предоставляло ей удобную возможность расквитаться со многими из неугодных ей свободных женщин, возможно, вызвавших её недовольство, получив от этого не только некоторое удовлетворения или развлечение, но и конфисковав их имущество. Я помнил, как она отправила в ошейник Клавдию Тентию Хинрабию, дочь бывшего администратора Ара, Мина Тэнтия Хинрабия. Клавдия, вечная соперница и критик Талены, была последней из Хинрабиев, и составляла конкуренцию красоте Убары. Однако этих женщин я не помнил. Они были мне не знакомы.

— Когда начались бои, и стало ясно, насколько отчаянными они будут, — решил объяснить мне один из наёмников, — как и то, что город мы уже потеряли, мы решили не терять времени даром и по пути к помериуму прихватить с собой всё, что позволило бы заработать монету другую. Вот во время одного из затиший подобрали этих.

— Да, заглянули в пага-таверну под названием «Кеф», там и забрали этот живой трофей, — усмехнулся другой, указав на трёх женщин с клеймами на бёдрах, не мешкая принявших позу в соответствии с моей командой.

Я понимающе кивнул. Значит это были женщины, взятые из пага-таверны. Возможно, когда-то они были свободными женщинами Великолепного Ара, но теперь они были девками клейменого бедра, рабынями.

Кстати, все они были весьма привлекательными. Впрочем, это обычное дело, когда речь заходит о гореанских рабынях.

«Кеф», кстати, это первая буква в слове кейджера, что в гореанском языке является наиболее распространённым словом для рабыни. Пага-таверн с таким названием пруд пруди в любом гореанском городе, хотя, конечно, не на одной и той же улице. Я точно знал о таком заведении на Тэйбане, ещё по одному «Кефу» имелось на Венатика и на Эмеральд. Кроме того, маленький курсивный «Кеф» это ещё и наиболее распространенное на Горе клеймо для рабынь. Каждая из этих трёх рабынь носила такое на левом бедре чуть ниже ягодицы.

— Они охотно пошли с нами, — добавил наёмник.

— И даже более чем охотно, — засмеялся другой.

— Неудивительно, — кивнул я.

Незнакомые с традициями Гора могли бы подумать, что неизбежным следствием освобождения города станет и освобождение определённых рабынь, скажем, тех из них, что прежде были гражданками этого города, но были обращены в неволю. Однако гореанин смотрит на такие вещи несколько иначе. Многие из гореан — фаталисты, они полагают, что любая женщина попадав в неволю, принадлежит этой неволе, и даже уверены, что раз уж её горло должно было быть окружено прекрасным символом рабства, то таково было желание Царствующих Жрецов. Однако ещё важнее то, и это надо понимать, что, если женщина носила ошейник, то более чем вероятно, что она, в своём сердце, даже будучи освобождённой, будет носить его всегда. Она будет нуждаться в господине и жаждать его. Она понимает себя как что-то, что, принадлежит мужчине, идеально и полностью. В своём сердце и животе, она всегда будет дорожить своим ошейником. Тщеславие и пустота свободной женщины, её лицемерие и претензии, больше не доставят ей удовольствия. Она никогда не сможет забыть, каково это было, стоять на коленях, быть связанной и любить. Она всегда будет помнить цельность и красоту своей жизни в рабстве и о восторгах ошейника. Она будет, как говорится, «испорчена для свободы». Кроме того, в эти вопросы вовлечена гореанская честь. Скажем, если чья-то дочь окажется в рабстве, то это будет воспринято не в качестве прискорбной трагедии, как это могло бы быть в некоторых культурах, а как невыносимое оскорбление для чести семьи. Гореане, в конце концов, хорошо знают о множестве замечательных аспектов женской неволи, поскольку они могут иметь невольниц в своей собственности. У них нет никаких сомнений в том, что их порабощённая дочь будет хорошо служить своему владельцу. В действительности, если с ней такое случится, то лучше бы ей именно так и поступить. В конечном итоге, она теперь считается животным и расценивается как потерянная, причём полностью, для её семьи и для Домашнего Камня. Ведь нет же Домашних Камней у тарсков, верров, кайил и других животных. Таким образом, семья перестаёт даже думать о ней, поскольку она теперь рабыня. И, конечно, чтобы не бередить честь семьи её оставят рабыней. Безусловно, женщина, порабощённая в родном городе, обычно продаётся за пределы своего бывшего города. Работорговцы, например, крайне редко повезут продавать женщину туда, где когда-то было её родное место. Так что я не был удивлён тем, что эти три пага-рабыни, бывшие свободные женщины Ара, охотно и даже нетерпеливо сопровождали наёмников. Это было намного предпочтительнее того, чтобы быть привязанной голой к позорному столбу, и подвергаться ударам и издевательствам возмущённых горожан, а потом быть публично, церемониально выпоротой и под насмешки свободных граждан вывезенной из города, в открытом рабском фургоне, стоя в нём голой с привязанными к верхним дугам запястьями. Считается, что таким способом, по крайней мере, до некоторой степени мог бы быть стёрт позор, который она причинила городу своим рабством.

— Вы знали этих женщин? — поинтересовался я.

— Они частенько приносили нам пагу, — кивнул наёмник.

— Понятно, — хмыкнул я.

— Мы можем сдавать их внаём, — сообщил он. — На мехах они принесут хорошие деньги.

— Что, такие горячие? — полюбопытствовал я.

— Заводятся с одного прикосновения, — заверил меня другой товарищ.

— Отличные штучки, — похвалил я и, окинув взглядом остальных женщин, спросил: — А этих других тоже Талена к ошейнику приговорила?

— Ничуть, — ответил один из моих собеседников. — Они были наперсницами и даже соучастницами Убары, женщины из высших каст, богатые, занимавшие хорошее положение, сторонницы политики оккупации. Эти из тех, кто не только попустительствовали, но и участвовали в грабежах Тироса и Коса. Некоторые из них даже разбогатели.

— Коллаборационистки? — уточнил я.

— Они самые, — подтвердил мужчина.

— Некоторые из них узнали о том, что попали в проскрипционные списки, копии которых были расклеены по всему городу, — сообщил другой.

— Они поняли, что оказались в ужасной опасности, — сказал третий.

— И как только увидели нас, бросились в ноги, и принялись умолять о защите и разрешении сопровождать нас в нашем прорыве.

— Нам признаться, было не до них, — усмехнулся четвёртый, — самим бы ноги унести. Можешь себе представить нашу ситуацию. Вокруг враги, рыскают в зданиях, обыскивают мосты, прочёсывают башни, и всё ближе подбираются к нам. Тут о своих головах надо было думать. Всё чего мы хотели в тот момент, прихватить то, что могло представлять хоть какую-то ценность и бежать, спасая свои жизни. А тут эти пристали: «Возьмите, — говорят, — нас с собой!». Ну, мы от них, конечно, отмахнулись: «Оставайтесь, — говорим, — здесь, как заслужили своими преступлениями». «Нет! Милосердия!» — наперебой закричали они. «Вонючие самки уртов, мерзкие спекулянтки и предательницы, — обругали мы их, — оставайтесь здесь, посмотрите на город, который предали с высоты кольев, на которые вас посадят, а может, накормите угрей или кусты-пиявки!». Ну, они конечно, зарыдали и взмолились: «Нет, пожалуйста! Окажите нам милосердие!» «Какой интерес могут представлять для нас свободные женщины?» — спросили мы. «Свободные женщины?» — удивились они. «Никакого», — сообщили им мы. К тому времени мы уже могли слышать крики врагов, приближавшихся к нашему укрытию. Но и мы уже собрали всё, что смогли бы унести. «Возьмите нас с собой!» — заплакали они, стоя на коленях и протягивая к нам руки. Времени у нас почти не оставалось, и мы уже собрались уходить, когда они опять завопили: «Заберите нас с собой!». «Зачем вы нам?» — поинтересовались мы.

— Они даже не поняли этого вопроса, — засмеялся один из наёмников.

— Свободные женщины такие глупые, — заметил другой.

— «Пожалуйста, пожалуйста!» — закричали они, — сказал третий, — и тогда Торгус, вон тот здоровяк, приказал им: «Снимайте свои вуали».

— Они, конечно, опешили, и заверещали, что мол никогда, — усмехаясь, вспомнил Торгус.

— Ну, а мы повернулись, чтобы уходить, — продолжил рассказчик, — и сразу же услышали: «Подождите! Пожалуйста, подождите!». Короче, когда мы оглянулись, они начали просить, чтобы мы сами сорвали с них вуали. Но мы в гневе и презрении отказались это сделать и потребовали, чтобы они сами, своими собственными руками снимали свои вуали. Они сначала принялись умолять: «Не позорьте нас!», но стоило нам шагнуть к выходу, и они тут же обнажили свои лица перед мужчинам, которые не были ни членами их семей, ни компаньонами.

— Вот-вот, своими собственными руками раздели свои лица, — подчеркнул один из товарищей рассказчика.

В этот момент три или четыре девушки из прикованных к цепи разрыдались.

Возможно, для тех, кто не знаком с Гором будет трудно понять данную ситуацию, но это вопрос культуры, особенно в высоких городах. Лицо свободной женщины, в особенности представительницы высшей касты, должно оставаться секретом, её личным и того перед кем она могла бы захотеть его обнажить. Это же не лицо какой-то рабыни, выставленное любому пастуху или коробейнику, любому прохожему, который мог бы захотеть мимоходом полюбоваться на него.

Некоторые из девушек заплакали, но при этом тщательно стараясь сохранить позу, в которой они стояли, по-видимому, обоснованно опасаясь, что их могли ударить. Похоже, они не забыли того момента. Позже острота того оскорбления исчезнет, и они будут радоваться тому, что освобождены от неудобства вуалей, и упиваться ощущением свежего воздуха на их лицах, и тем, что их мягкие, соблазнительные, уязвимые губы теперь открыты взглядам и поцелуям мужчин.

Возможно, самой близкой аналогией этому, которую я могу придумать, будет то, как если бы женщина Земли выполнила приказ надменного незнакомца, снять перед ним одежду. С гореанской точки зрения, знаете ли, лицо женщины является ключом к ней самой, лицо с его красотой, мягкостью, уникальностью, бесчисленными выражениями, является зеркалом её чувств, мыслей и капризов. Насколько красиво лицо женщины, и как его самые тонкие выражения, порой нечаянные, появляющиеся без ведома ей самой, могут быть чреваты восхитительными сокровищами предательских открытий! Рабовладелец читает лицо своей рабыни, о мыслях же, побуждениях и намерениях скрытой под вуалью свободной женщины он может только догадываться.

Насколько драгоценна вуаль для свободной женщине. Она отличает её от рабыни. Свободная женщина — тайна, а рабыня открытая книга. Она у ног мужчины.

— «Живее, живее!» — подгоняли мы их, — вспомнил один из товарищей. — Мы уже отчётливо слышали мужчин Ара на улице, выбивавших двери вдалеке. «Подчиняйтесь, раздевайтесь, объявляйте себя рабынями и бегом к верёвке», — рявкнул тогда Торгус встревоженным напуганным женщинам, и те моментально поспешили подчиняться.

Подчинение может быть обставлено многими способами. Самое важное здесь, чтобы подчинение было ясно и недвусмысленно. Обычное положение подчинения — встать на колени, опустить голову и вытянуть руки, скрестив запястья, предоставляя их для связывания. Чаще всего при этом произносится некая простая фраза или формула, вроде: «Я подчиняюсь», «Я ваша», «Делайте со мной всё, что захотите» или что-то ещё. Если Вы — Воин, то в этом случае кодексы требуют от вас, либо принять подчинение, либо убить пленницу. Почти неизменно подчинение принимается, поскольку женщины на Горе считаются одним из видов материальных ценностей, по крайней мере, после того, как они окажутся в ошейнике. Я знаю только об одном исключении из этого правила почти неизменного принятия подчинения. Подчинившаяся женщина позже изменила своему подчинению и нанесла удар тому, кому она подчинилась. В следующий раз, когда она попыталась подчиниться снова, ей отрубили голову. Тут можно было бы отметить, что подчинение, само по себе, строго говоря, не влечёт за собой неволю. Это пока только плен. Тем не менее, это почти всегда сопровождается последующим порабощением пленницы. Женщина, подчиняясь, должна понимать, что ошейник не за горами.

— В общем, каждая из них быстро избавилась от одежд, объявила себя рабыней и поспешила к Торгусу, который связывал их между собой за шеи грубой верёвкой.

— Мы удостоверились, что каждая была голой, хоть сейчас на прилавок ставь, — сказал наёмник.

— Только некоторые по глупости то ли пренебрегли, то ли забыли снять обувь, — усмехнулся другой его товарищ.

— Ну и что, получили по заслуженной оплеухе? — осведомился я у него.

— Само собой, — хмыкнул он.

Это было приемлемо, поскольку в тот момент они уже стали рабынями. Вероятно, это были первые удары, которые они чувствовали в своей жизни.

— Мы уже думали, что нам конец, — продолжил рассказ наёмник, — потому что восставшие горожане стояли у двери. И тут заговорил Торгус: «Мы наёмники, — говорит, — на нас нет униформы». Откуда тем, что снаружи знать, что мы не из Ара? Ар — большой город, кто может знать всех его жителей? Распахиваем дверь, кричим «За великий Ар», только с подходящим акцентом, и тащим наши призы на улицу. Учитывая длину их волос, мужчины Ара, скорее всего, предположат, что это свободные женщины, захваченные в соответствии с проскрипционными списками. По пути кричим, что ведём их к кольям для казни.

— А Ты хитрый парень, — польстил я Торгусу. — Насколько я понимаю, твоя уловка сработала.

— На какое-то время, — пожал плечами здоровяк.

— Пока не стало ясно, что мы направляемся из города, — пояснил его товарищ.

— Это возбудило подозрение, и нас вынудили говорить. В результате нас выдал акцент, присутствовавший у некоторых. Всё же не все могли имитировать говор Ара. И тогда горожане схватились за мечи.

— Да, кровавое было дельце, — усмехнулся Торгус. — Пришлось поработать клинками, пока рабыни лежали на земле, прикрывая головы руками, стеная и вопя от ужаса.

Я кивнул. Они рабыни, и должны были ждать результата жестоких мужских игр, точно так же, как могла бы ждать его стреноженная кайила. Они должны были ждать, чтобы в конечном итоге узнать судьбу, которую им назначат решительные мужчины.

— На некоторых наступали, — сказал наёмник, — а искры сыпались им на спины.

— Однако мы почти добрались до помериума, — продолжил рассказ другой мужчина, — и нас уже не превосходили числом настолько, как это было в городе. К тому же мы давно воевали за деньги, а нам противостояли простые горожане.

— Мы там потеряли многих товарищей, но они потеряли больше, и в конце концов мы прорубили себе дорогу к бреши в наполовину разобранной стене.

— Наши противники поняли, что мы им не по зубам и отступили, наверняка, чтобы вызвать подкрепление. Тогда мы, не теряя времени, вскарабкались по щебню, таща рабынь за собой, и вскоре были вне помериума. Лагерь Мирона к этому времени уже был наводнён повстанцами, но Косианские регулярные части, поддерживаемые солдатами с Тироса и некоторыми союзниками, успели перегруппироваться и, построившись в каре начали отходить на север в направлении к Торкадино. Оттуда, позже, они отступили к большому порту Брундизиума, где их ждали суда с Тироса и Коса.

— Мы, вместе с сотнями беглецов, нагруженные трофеями, вещами и рабынями, присоединились к этим отрядам и держались вблизи периметров их лагерей, — сообщил один из мужчин на пляже.

— Мы сразу подрезали волосы наших пленниц, этих мерзких изменниц, — сказал другой, — до длины, подходящей для их нового статуса, чтобы все видели, что они рабыни. Мы опасались, как бы тарнсмэны-развечики, вылетевшие из Ара, не заподозрили, что они были беженки из проскрипционных списков, и не предприняли решительных действий по их возвращению.

Нетрудно догадаться, что у этих женщин не возникло никаких возражений на это, несмотря на то, что стрижка их любимых локонов являлась по-своему символом их деградации и рабства. Разумеется, лучше лишиться этих бережно хранимых локонов, чем из-за них оказаться в руках мстительных горожан. И, конечно, лучше деградация ошейников и прижатие их губ к ногам рабовладельцев, чем медленная, долгая смерть на колу.

В отличие от них, у трёх пага-рабынь было немного поводов для опасений, поскольку их защищали их клейма. Они были, пусть привлекательными, но домашними животными. Но всё же, они тоже стремились убежать подальше от Ара, поскольку его Домашний Камень когда-то был и их собственным.

К тому же они теперь отличались от тех, кем они были когда-то, очень отличались, поскольку они познали прикосновение рабовладельцев.

— Да, это был ужасный марш-бросок, — вздохнул один из наёмников. — Нас то и дело атаковали с воздуха. Мстительные арские тарнсмэны осыпали нас стрелами. Иногда небольшие отряды напали на фланги наших колонн. Не знаем, были ли это союзники Ара, или просто ищущие добычи, или пытавшиеся выслужиться перед Марленусом.

— Да нам и без них хватало проблем с мародёрами и ворами в наших собственных лагерях, — проворчал его товарищ. — Многие просто дезертировали.

— Босков, верров и тарсков распугивали с нашего пути, — пожаловался другой мужчина. — Поля поджигали, источники закапывали. Вскоре начались проблемы с продовольствием и водой. Приходилось вскрывать вены кайилам и сцеживать их кровь во фляги. За тушку пойманного урта просили серебряный тарск.

— Но мы в конце концов добрались до Торкадино, — сказал здоровяк Торгус, — и укрылись в безопасности его стен. Это именно там мы надели железо на шеи наших шлюх. Впрочем, к тому времени они уже хорошо узнали, что они рабыни.

— После десятидневной передышки мы направились в Брундизиум, — продолжил другой мужчина. — Там кадровые части Тироса и Коса прихватив с собой рабынь, погрузились на корабли и, с комфортом и радостными песнями, отплыли к своим родным островам. А нас, тех кто служил островным убаратам за деньги, ждала иная судьба.

— Портовый полис даже не позволил нам войти внутрь своих стен, — проворчал третий из собравшихся. — Беженцы им были не нужны. Они ничего не несли городу кроме проблем. Для них не было никакого подходящего дела, а кормить их просто так было бы дорого. К тому же они были опасны.

— Герольды встретили нас далеко от стен, — сказал четвёртый. — Они потребовали, чтобы мы не приближались к городу и разошлись.

— Прошёл даже слух нас всех планируют вырезать, — сказал Торгус. — А потом появились эти странные люди и связались с нами.

— Конечно, — кивнул я.

Разумеется, я в тот момент не понимал, что они имели в виду, но они-то должны были предположить, что я знаю, о чём они говорят. «Странные люди», по крайней мере, были людьми, а не кюрами, скажем. Но само их определение «странные», меня крайне заинтересовало. В чём заключалась их «странность»? В поведении, на


убрать рекламу


языке, в одежде? Понятно, что независимо от того, что могло бы иметь место, это были некие люди, которые были в чём-то непривычны, незнакомы этим наёмникам.

— Несколько сотен из нас вскоре были пропущены внутрь стен Брундизиума, — продолжил человек, — проведены к причалам, а оттуда, спустя несколько дней, погрузившись на различные суда, отбыли в неизвестном направлении.

— В смысле сюда, — констатировал я.

— Похоже на то, — кивнул он, окидывая взглядом лес, пляж и море с треугольником паруса удалявшегося корабля.

— Суда, по-видимому, отбывали с не все разом, — предположил я.

— Наём и фрахт занимали время, — развёл руками мой собеседник.

— Уверен, — заметил я, — на время ожидания вас удобно разместили.

— В постоялых дворах для моряков, — сказал он.

— Странные люди оказались щедрыми, — добавил другой. — Каждому из нас отсыпали медных тарсков, на сумму серебряного статерия Брундизиума.

— Действительно, щедрые парни, — согласился я.

— Нам хватило, чтобы несколько ночей покутить в тавернах, — усмехнулся третий.

— А что насчёт ваших рабынь? — полюбопытствовал я.

— Мы приковывали их в подвале одного из постоялых дворов, — ответил первый.

— Очевидно, наниматели были не против, того, что вы возьмёте их с собой, — заключил я.

— Да, — подтвердил Торгус. — Нам сказали, что для таки как они всегда найдётся применение.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — усмехнулся я, глядя на скованных за шеи девушек, замерших в позе рабынь для удовольствий. Они вздрагивали каждый раз, когда волна добегала до них, окатывая холодом их колени. Они были нежными, жалкими и испуганными. Они были беспомощны. Они были собственностью.

«Интересно, — подумал я, — мог ли Пертинакс почувствовать жалость к ним».

Впрочем, это было бы абсурдное чувство, поскольку это были рабыни. С тем же успехом можно было бы чувствовать жалость к кайиле или тарску. С рабыней нельзя нянчиться, над ней надо доминировать.

«Да, — мысленно усмехнулся я, — для таких как они всегда найдётся применение. Везде, где есть сильные мужчины, применение для них однозначно найдётся».

Они были рабынями.

— Говорят, что Брундизиум славится изобилием пага-таверн, — сказал я.

— Более чем верно! — согласился Торгус.

Разумеется, чего ещё ожидать от портового города, часто посещаемого моряками, торговцами, разнообразными путешественниками и временными работниками.

— На мой взгляд, одна из лучших — таверна Хендоу, — добавил он.

— Это Доковой улице, — сообщил его товарищ.

Слышал я об этом заведении, известном красотой рабынь и умением танцовщиц.

— Рабыни там готовы порвать друг дружку за разрешение приблизиться к твоему столу, — усмехнулся другой наёмник. — Они все просто жаждут обслужить тебя пагой.

— Ну, это не новость в любой пага-таверне, — хмыкнул я.

— Это точно, — засмеялся Торгус.

Иногда пага-рабыни становятся на колени вдоль стены, и мужчина просто указывает на то, которая ему по вкусу, разрешая ей обслужить себя.

— А в альковах они скулят в своих цепях, — сказал его товарищ, — выпрашивая разрешения доставить тебе самые изысканные и длительные из радостей кейджеры.

— Сейчас-то у таверну другой хозяин, а про прежнего, про Хендоу, говорят, был настоящий монстр, — усмехнулся один из мужчин. — Так что нечего удивляться тому, что его рабыни из кожи лезли вон, чтобы всей своей нежностью и красотой на славу обслужить его клиентов. Горе той девке, которая не понравилась клиенту сурового, огромного Хендоу.

— Верно, — подтвердил другой, — но, нынешнего они боятся не меньше. Только, возможно, поначалу они стараются из страха перед хозяином, а потом, покорные твоим рукам, они — не больше чем рабыни.

— Не думаю, — заметил Торгус, — что нам стоит оставаться на берегу слишком долго.

— Конечно, не стоит, — согласился я.

— У меня есть отзыв, — сказал он. — Но мне нужен пароль.

— Просто ещё не время, — пожал я плечами.

— А мне кажется, самое время, — заявил Торгус.

— А Ты вообще-то кто? — внезапно спросил один из наёмников.

— Скажи нам пароль, — потребовал другой мужчина.

— Судно позавчера прибыло, — словно не услышав его требования сказал я.

— Наше судно — последнее, — сообщил Торгус.

— Пароль у меня есть, — пожал я плечами, — «Тарны в полёте».

— У меня нет отзыва на такой пароль, — спокойно ответил Торгус, слишком спокойно.

— Отзыв для позавчерашнего судна, — заметил я, — был «из Ара».

— Это не тот пароль, которого я ожидал, на который мне дан отзыв.

— Подозреваю, что здесь возникло какое-то недоразумение, — предположил я, отметив, что меня окружают помрачневшие товарищи, но не приближаются, а оставляют пространство, достаточное, чтобы выхватить мечи.

Торгус шагнул назад, разрывая дистанцию между нами.

— Он должен быть нашим контактом, — заметил один из них. — Как ещё он мог здесь оказаться и встретить нас?

— Нас предупреждали относительно незнакомцев, — напомнил Торгус.

— «Тарны в полёте», — повторил я.

— «Из Ара», «Из Ара», — откликнулся один из окруживших меня мужчин.

— Точно, — бодро кивнул я, — «от Ара».

И заметил, что руки Торгуса и нескольких других потянулись в эфесам мечей. Ножны у большинства, как и у меня самого, были на левом бедре, свисая с плеч поперёк тела на перевязи. Это обычное дело, когда не ожидается немедленный конфликт. Если столкновение неизбежно, то перевязь ножен часто перебрасывают на левое плечо, чтобы, выхватив клинок, немедленно отбросить их, лишив тем самым противника возможности схватить ремень, придержать вас или вывести из равновесия.

Пока ни я, ни кто-либо из них не делал попыток обнажить оружие. Похоже они не были до конца уверены в том, что им следует делать.

— Рабыни у вас очень привлекательные, — заметил я. — Что вы хотите за них?

— Их у нас уже купили наши работодатели, — сообщил Торгус. — Мы просто доставили им товар.

Некоторые из девушек, услышав это, поражённо уставились на него. Похоже, они сами не знали, что были проданы.

— Пароль, — потребовал Торгус, — скажи пароль.

— Конечно, — кивнул я, озираясь и, заметив движение в лесу, добавил: — Мой начальник предоставит вам его. Очевидно мой был годен только для предыдущего корабля. Кажется, имела место какая-то путаница.

— Очевидно, — хмыкнул Торгус.

— Подождите немного, — подложил я. — Он сейчас будет здесь.

— А разве не Ты должен отвести нас? — спросил кто-то из наёмников.

— Нет, не я, — ответил я, — это дело моего начальника.

— И сколько же мы должны ждать? — осведомился Торгус, обводя взглядом округу.

Очевидно, этот открытый пляж не вызывал у него особой симпатии.

Я был уверен, что это судно должны были встретить, и мне оставалось только попытаться держать ситуацию под контролем и надеяться, что контакт скоро покажет себя, и чем скорее, тем лучше. Торгус был человеком спокойным, но подозрительным, и, что характерно, дураком он не был.

— Так сколько нам ждать? — повторил свой вопрос Торгус.

— Недолго, — поспешил успокоить его я. — Несколько енов, может, немного больше.

Я видел движение в лесу, и, учитывая отдаленность этой местности, был уверен, что это могло было быть связано только с вновь прибывшими.

Спустя некоторое время Торгус сказал:

— Кажется, мы ждали достаточно долго.

— Давай подождём ещё немного, — предложил один из его мужчин, тот самый, на которого я ранее подумал, что он мог носить алую тунику.

Торгус пожал плечами. Похоже, что он прислушивался к этому мужчине и уважал его.

— Может, я схожу в лес, — сказал я, — и поищу моего начальника.

— Оставайся, где стоишь, — нахмурился Торгус.

— Ну и ладно, — пожал я плечами, прикидывая, что, в принципе, смогу уложить двух — трёх из них, прежде чем они покончат со мной.

Косианцы платили этим парням хорошие деньги за их работу в Аре, следовательно, разумно было предположить, что они знали с какой стороны держать меч. Также, помнится, в разговоре со мной они утверждали, что прорубили себе путь сквозь восставших граждан Ара, пробились в помериум, а потом, несомненно, вместе с другими остатками оккупационного гарнизона, которым удалось избежать смерти в городе, участвовали в общем отступлении от Ара.

— Он — шпион, — заявил один из наёмников. — Его следует убить.

Торгус обнажил свой меч.

— Откуда нам знать, что он — шпион? — осведомился всё тот же товарищ, который, прежде мог носить алое.

— Он точно шпион, — хмыкнул Торгус.

— Если так, — сказал его товарищ, — то будет разумнее задержать его, связать и сохранить для допроса.

— Логично, — признал его правоту Торгус, — это действительно лучший вариант.

— Ну и кто пойдёт за верёвкой? — осведомился я, к тому времени стоявший в кольце врагов.

— У него меч в руке! — предупредил наёмник.

— Когда он успел? — удивился другой.

— Он Воин, — заключил третий.

В алой касте обучают так выхватывать оружие. Не показывая, что собираешься его обнажать. Не глядя на рукоять. Не напрягаясь заранее. Не привлекая внимания к своей руке. Смотря в глаза противника. Рука не замечена. В чём-то это сродни ловкости рук фокусника. А затем, изумлённый враг видит обнажённое оружие перед собой.

— Хо! — донёсся крик со стороны края леса.

Я был прав. Теперь можно было увидеть группу людей стоявших среди деревьев.

Я немного отстранился от товарищей на пляже, внимание которых переключилось на вновь прибывших. Те, возможно, заметив на пляже что-то вроде спора, выходить не спешили. Такие проблемы не редкость среди тех, кто продаёт своё умение воевать, грубых, жестоких, опасных, не признающих дисциплины мужчин. Такие люди часто решают возникшие разногласия сталью. Я не был одет в алое, и следовательно, с точки зрения встречающих, мог быть, одним из тех, кого они прибыли встретить. Откуда, по крайней мере, в данный моментов, они могли знать что это не так?

Я демонстративно вложил меч в ножны.

— На твоём месте, парень, я бы поскорее ушёл, — намекнул мне товарищ, отступивший вслед за мной и вставший рядом.

Это был тот самый, о котором я думал, что он мог когда-то принадлежать к касте Воинов. Возможно, он кого-то убил, предал Домашний Камень или сделал нечто подобное. Признаться, меня казалось странным, что он находился среди таких людей.

— Благодарю, — шепнул я, но с места не двинулся.

Его акцент был похож на косианский, а вот мой он, скорее всего, определить не смог.

Конечно, Порт-Кар находился в состоянии перманентной войны с Косом, но это не означает, что при встрече каждый обязательно должен хвататься за оружие. Есть время, чтобы убивать, и время когда можно сыграть в каиссу, или разделить пагу, или поторговаться, или обменяться рабынями и так далее. Воины — это вам не политики, среди них перемирия явление частое, их салюты искренни.

Кроме того, он мог и не быть с Коса. На многих островах на запад от материка акценты похожи.

Я немного продвинулся вперёд.

Один из вновь прибывших, державшийся чуть спереди своих товарищей, шагнул вперёд, поднял руку и, обращаясь к Торгусу, также вышедшему из строя наёмников, поприветствовал:

— Тал.

— Тал — ответил на его приветствие Торгус.

Позади него держалось порядка двух десятков крепких мужчин. За деревьями маячили семь или восемь одетых в короткие туники рабынь. Некоторые из девушек держали шесты, с которых свисали мотки верёвок. Такие шесты обычно использовали для переноски багажа, привязанного к ним. Иногда, поймав девушку-пантеру, немногочисленные группы которых иногда рыскают по лесам в сотням пасангов южнее, охотники привязывают её за руки и за ноги к такому вот шесту, примерно как убитую или пойманную пантеру, животные, благодаря которому эти женщины получили своё прозвище. Прикреплённая к шесту таким способом, она свисает спиной вниз, покачиваясь, когда её несут рабыни, что само по себе тяжёлое оскорбление для девушки-пантеры, презирающей рабынь всеми фибрами своей души. И, конечно, она догадывается, какая судьба ждёт её в конце пути. По возвращении в цивилизованные места, пленённых девушек-пантер, большинство из которых страдает от своей подавляемой сексуальности, раздевают, клеймят, надевают ошейник и преподают им их женственность. На них имеется устойчивый спрос, и некоторые мужчины специально ищут их в тавернах. Говорят, что стрекало и рука рабовладельца могут сделать удивительные вещи с такими женщинами. Предполагается, что из них получаются превосходные рабыни. И как только в их животах начинают пылать рабские огни, они, конечно, становятся столь же беспомощными и полными потребностей, как и любая другая гореанская рабыня.

— Дальше Тироса! — сказал вновь прибывший.

— Дальше Коса! — отозвался Торгус.

Кое-кто из его товарищей встревожено посмотрели друг на друга.

Насколько было известно, западнее Тироса и Коса практически ничего не было, за исключением нескольких небольших островов, о которых обычно говорили как о Дальних Островах, а дальше лежало то, что считалось Концом Мире, край моря, предположительно обрыв в пропасть, Ничто.

Немногие моряки рискнули направить форштевни своих кораблей на запад Дальних Островов, и, насколько я знал, ни один из них не вернулся.

Похоже, Тасса склонна ревниво относиться к своим тайнам.

— Тал, — сказал я вожаку вновь прибывших.

— Тал, — ответил тот на моё приветствие.

Я обратился к нему довольно фамильярно, и это, казалось, убедило даже Торгуса в том, что я знал этого человек. Также я рассчитывал на то, что вновь прибывший предположит, что перед ним такой же наёмник, и остальные, хотя, возможно, несколько более нескромный или скорее более наглый чем, следовало бы.

Организация в прибывшей команде оказалась на высоком уровне, и уже через пару мгновений, большая часть багажа была подвешена к шестам, а одетые в короткие туники рабыни поняли нагруженные шесты на плечи и приготовились к отбытию. Они были прекрасно подобранной группой рабынь, очарование которых не в силах были скрыть их короткие туники. Впрочем, подобные предметы одежды на это и не были рассчитаны. Девушки стояли очень прямо, но с грацией, ожидаемой от рабынь. Неуклюжесть, неловкость, зажатость и всё такое, рабыням не позволены, в конце концов, они же не свободные женщины. Я отметил, что рабыни то и дело украдкой бросали взгляды на некоторых из мужчин на пляже, отлично понимая, что любая из них запросто может быть отдана этим парням.

Встав позади одной из женщин, поддерживавшей задний конец шеста, я осторожно повернул её ошейник. Невольница замерла, казалось, едва осмеливаясь дышать. Это мне ничего не дало, ошейник оказался девственно чистым, и я отрегулировал его так, чтобы замок снова оказался на тыльной стороне шеи, где ему и надлежит быть.

Тогда я, чтобы не стоять без дела, приказал пятнадцати скованным за шеи девушкам, подняться на ноги и построиться в колонну, в затылок друг дружке. Сразу стало понятно, что они были скованны по росту, так, чтобы впереди стояла самая высокая девушка впереди. Обычно именно так работорговцы нанизывают «бусинки» на свои «ожерелья». Затем я распределил между построенными рабынями несколько меньших коробок, которые остались лежать на песке, несомненно, не случайно. Причём самый тяжёлый груз достался более высоким и крупным девушкам. В общем-то, таких коробок, не нагруженных на шесты прибывших из леса соблазнительных носильщиц на берегу оставалось ровно пятнадцать. Разумеется, это не было, да и не могло быть совпадением. Новые девушки тоже должны были нести тяжести, возможно, впервые в их жизни.

— Поставьте коробки на головы, — велел я им, — придерживая их обеими руками.

Обычно гореанские рабыни, а в действительности и свободные женщины низших каст, носят коробки, корзины, пакеты и прочий груз именно так. Этот способ ношения тяжестей особенно красиво смотрится в случае рабынь, поскольку их руки в этом случае подняты над головой, почти как если бы были там скованы наручниками, что соблазнительно приподнимает грудь. Кроме того, они сознают, что мужчины их используют для переноски груза примерно так же, как могли бы использовать вьючную кайилу, имея.

Едва поклажа оказалась на головах рабынь, вожак лидер мужчин вышедших из леса направился к деревьям. Остальные последовали за ним. Сначала его собственные люди, за ними рабыни-носильщицы с нагруженными шестами на плечах, потом Торгус и наёмники с судна, и в конце караван и из пятнадцати красивых вьючных животных.

Я не мог не полюбоваться на них, уж очень хорошо они выглядели на своей цепи и с грузом на головах.

Однако перед самым краем леса, цепочка девушек замерла. Похоже, что они были напуганы тем, что им предстояло войти в этот сумрак.

Их никто не контролировал. За ними не шёл никто из мужчин, не было даже рабыни со стрекалом.

«Интересная ситуация, — подумал я. — Вот только что они могут сделать, куда им пойти? Как им выжить в лесу, голым и скованным цепью?»

Само их выживание зависело от мужчин, их владельцев, а поскольку они были рабынями, то от удовлетворённых владельцев.

Девушки на цепи были явно напуганы. Всё, что они знали и с чем были знакомы, лежало позади них.

Одна из девушек, последняя на цепи, повернулась, и дикими глазами посмотрела назад на меня. Это именно она, находясь в «позиции», казалось, возможно, впервые в своей жизни, была готова прийти новому пониманию себя, к новому удивительному пониманию своей сущности. Зачастую сама мысль о «позиции» может иметь такой эффект на женщину. И ещё труднее стоять в «позиции» и не поучаствовать себя женщиной, точнее особым видом женщины. Для женщины это не только символическая поза, в которой она хорошо понимает свой статус, уязвимость и всё что с этим связано, но это ещё и возбуждающая поза. Я видел её лицо, на котором одно за другим менялись выражения удивления, предчувствия, страха, любопытства и, наконец, приближающейся готовности. У меня не было ни малейших сомнений относительно того, что она быстро загорится, и возможно станет первой из их партии, кто начнёт кричать от потребностей при малейшем прикосновении мужчины.

Наконец, девушка стоявшая первой, по-видимому, боясь оставаться в этом месте, шагнула в лес. Цепь потянула за собой сначала одну, затем другую, и вот уже и последняя невольница, вынужденная спешить за остальными, скрылась за деревьями.

Я предположил, что женщинам ещё не дали имён. Помниться, они были проданы совсем недавно, хотя кому и почему, я понятия не имел. В любом случае имена, если рабыни должны будут их получить, им дадут их владельцами. У самой рабыни нет никакого имени, не больше, чем у любого другого животного. Обычно, когда невольница переходит от одного владельца к другому, её переименовывают.

Я смотрел вслед ушедшей в лес колонне, пока она не пропала из виду. А затем, к своему удивлению, я услышал, донёсшийся из глубины леса звук, который мог быть только рёвом ларла.

Это было странно, если не сказать аномально. Ларлы не обитают в северных лесах.

Я позволил колонне следовать своим путём без меня, и, казалось бы, это никого не обеспокоило.

Мой желудок начал подавать недвусмысленные сигналы о том, что пора бы подкрепиться, и я направился к хижине Пертинакса.

Глава 6

Поход через лес

 Сделать закладку на этом месте книги

На следующий день после встречи на пляже, сначала с Суллой Максимом, а чуть позже с Торгусом и его отрядом наёмников, Пертинакс повёл меня в лес.

Мы шли к месту намеченного рандеву с агентом Царствующих Жрецов, точнее с тем, кого меня, как предполагалось, убедили считать таковым. Разумеется, по причинам, ранее изложенным, я был уверен, что тот, с кем мне предстояло встретиться, будет агентом не Царствующих Жрецов, я, скорее всего, кюров.

Как выяснилось позднее, всё оказалось куда темнее и запутанней, чем я тогда ожидал, и, в некотором смысле, обе силы, и Царствующие Жрецы, и кюры, возможно сами того не подозревая, каждые по-своему, были использованы в этой игре.

Похоже, на этот раз агенты, и Царствующих Жрецов, и кюров, действовали, даже не понимая этого, в интересах третьей силы, или, не исключено, было бы лучше сказать, что в дело вступили сразу три стратегии, три хитрости, которые иногда переплетались. Но, разве тёмные реки иногда не текут в одних и тех же берегах?

Солнечный свет, проникая сквозь кроны деревьев, рассыпался на множество ярких пятен.

— Мы сейчас не в деляне Порт-Кара, — констатировал я.

Лично для меня это было очевидно, поскольку за такими местами леса ухаживают почти как за садом или парком. Кустарник вырублен, кривые, негодные деревья свалены, а оставшиеся располагаются на приличном расстоянии одно от другого. Ничто не должно мешать им расти прямыми и высокими. Лелеют, если можно так выразиться, самые лучшие деревья, готовя к его будущему использованию. Кроме того, мы не пересекли ни одной из тех канав, которые разграничивают зоны интересов, как Порт-Кара, так и других государств.

Эта часть леса заросла кустарником и порослью. Тут и там валялись сломанные ветки и сучья, попадался сухостой. Деревья здесь росли плотно, борясь друг с другом за солнечный свет и место для корней, устраивавших под землёй соревнования, кто больше всосёт воды и необходимых для роста минералов.

— Верно, — согласился Пертинакс.

— Ты не ходил этим путем прежде, — заметил я.

— И это верно, — не стал отрицать он.

— Впрочем, тропа видна ясно, — сказал я.

— Ты видишь её? — удивился мой проводник.

— Разумеется, — кивнул я.

В действительности, это было нетрудно. Конечно, изначально, я не знал меток тропы, но вычислил их быстро. Они появлялись тут и там, были хорошо заметны издали, располагались ярдах в пятидесяти одна от другой. Это были пятна жёлтого цвета, словно в тех местах коры деревьев касались талендеры, однако, если присмотреться внимательнее, то сразу становилось понятно, что это явно было дело рук человека.

— Подозреваю, что мы должны были пройти этим путём именно сегодня, — предположил я, вспомнив, что его недвусмысленное указание на время выхода в лес.

— Да, — ответил Пертинакс, подтвердив мои подозрения, что краска, независимо от того, каким мог бы быть её состав, была временной, испаряющей или выцветающей в течение примерно двадцати анов.

Я принял это за ещё одно доказательство моего предположения, что к этому приложили руки кюры, ведь для их науки не сложно было создать подобный состав. Безусловно, точно так же могли бы действовать и Царствующие Жрецы. Тогда бы, мог присутствовать некий запах или вкус, чтобы привлечь насекомых, которые устранили бы любые возможные следы.

— Ой! — вскрикнула Константина, и я раздражённо дёрнул за поводок.

Она, конечно, ничего не могла видеть, поскольку я надел на неё капюшон Кроме того, её запястья были связаны за спиной. Сесилия была в том же положении, то есть её голова была закрыта капюшоном, а тонкие, прекрасные запястья закреплены сзади.

Этим утром, к испугу Константины, я изготовил для неё капюшон из непрозрачной ткани, который, натянув ей на голову, закрепил на месте, обвязав шнурком вокруг шеи. После этого я связал женщине руки за спиной и поставил её на колени.

— Что Ты делаешь? — напрягся Пертинакс, однако я не думаю, что его теперь особо беспокоил вид Константины, в том положении, в каком она оказалась, по крайней мере, не в том смысле, как раньше.

Конечно, я не мог не заметить какие взгляды он то и дело кидал на Константину предыдущим вечером. Её привлекательность для Пертинакса резко очень увеличилась благодаря моим, как мне кажется, вполне оправданными корректировками её туалета.

Несомненно, он уже заподозрил, что у Константины больше не было возможности избавиться от её ошейника. Это, само собой, может сильно повлиять на то, каким глазами мужчина смотрит на женщину.

В целом же, как мне кажется, его забавляло, думать о ней, как о рабыне. Каково бы это могло быть, если бы она действительно была рабыней?

Разве это не доставило бы мужчине удовольствие?

Константина, по понятной причине, не стала возражать, против капюшона и связывания. Перед Пертинаксом она продолжала всячески пытаться поддерживать на должном уровне свою роль мнимой неволи. Предполагалось, что я по-прежнему ничего не знаю о том, что она была свободной женщиной.

— А разве это не очевидно? — поинтересовался я.

— Но, зачем? — спросил Пертинакс.

— Она — рабыня, — пожал я плечами. — К чему ей знать, куда она идет?

— Понятно, — протянул он.

Подобные методы помогают держать рабыню в беспомощности и зависимости от рабовладельца.

— А на меня Вы тоже наденете капюшон, Господин, — спросила Сесилия.

— А для кого, по-твоему, предназначен второй? — усмехнулся я.

Брюнетка чуть не замурлыкала от восторга. Рабыня хорошо реагирует на узы и бескомпромиссное доминирование, по которому она тоскует всем сердцем. Очевидно, что она не хочет, чтобы ей причиняли боль, за исключением, разве что тех случаев, когда она чем-либо вызвала недовольство, тем самым заслужив наказание, но она действительно хочет сознавать себя рабыней, принадлежащей и покоряемой. Соответственно ей нравится быть во власти господина, и не столь важно, просто ли покорно следуя его слову, или в расстройстве понимая, что независимо от того, как бы она ни хотела сделать что-то, ей не позволят этого сделать, или, корчась в его верёвках, беспомощно подставленная его милосердию и ласкам, ожидая, захочет ли он даровать ей облегчение. Рабыни хорошо реагируют на капюшоны, повязки на глаза, кляпы, верёвки, ремни, ошейники, наручники, цепи и прочие аксессуары неволи. Когда я связывал брюнетке руки за спиной, она запрокинула голову, уже скрытую в капюшоне, и нежно прижалась ко мне.

«Ну что ж, — подумал я, — Сесилия неплохо прогрессирует».

В качестве импровизированного поводка я использовал верёвку, привязав её концы к шеям девушек, так что, ухватившись за середину, я мог вести их обеих.

Таким образом я и вёл их через лес.

Позже, когда с них были сняты капюшоны, они понятия не имели, ни где они оказались, ни как они туда попали, ни где находится хижина Пертинакса. Единственное, что они могли бы сделать, это обратить внимание на местоположение Тор-ту-Гора, или «света над Домашним Камнем», общего светила Гора и Земли, на закате, что помогло бы им достичь побережья, но, даже в этом случае, где искать хижину Пертинакса, на севере или на юге? И, конечно, одинокая женщина или женщины, на Горе, хоть в ошейнике, хоть без оного, без защиты мужчин, стали бы законной добычей почти для любого гореанского мужчины. Это было бы всё равно, что подобрать раковину на пляже.

Константина просто споткнулась.

— Я прошу снять с меня капюшон! — всхлипнула она.

Я замер, и Константина, облегчённо вздохнув, тоже остановилась, похоже, ожидая, что с неё сейчас будут снимать капюшон. Она даже на несколько дюймов отставила от спины свои связанные запястья и попросила:

— Пожалуйста, также, развяжите меня.

Пертинакс, казалось, был доволен тем, что гордячка Константина просила, да ещё и сказала при этом «Пожалуйста».

Это была совсем не та Константина, с которой он был знаком.

Итак, она остановилась, ожидая, что я сниму с неё капюшон и развяжу.

Сесилия, покорно склонив голову, стояла рядом, не протестую ни против капюшона, ни против поводка. Она знала, что с нею будет сделано то, что понравится господину, и она, как рабыня, хотела, чтобы с нею было сделанной то, что захочет её господин.

Я нашёл подходящий тонкий гибкий побег и отломил его.

— О-у-у! — взвыла Константина от жгучей боли, вспыхнувшей поперёк задней поверхности её бёдер.

— А теперь, — объявил я, поднимая поводок, — продолжим наш путь, что мы все и сделали.

Глава 7

Знаки закончились

 Сделать закладку на этом месте книги

Спустя ан нашего движения в восточном направлении, мы остановились на краю глубокой канавы, футов двенадцать или около того глубиной, и столько же шириной, простиравшейся на несколько сотен ярдов влево и вправо. С того места где мы стояли, нельзя было разглядеть углы, где этот ров поворачивал, отсекая большой прямоугольник земли.

После нашего предыдущего похода через чащобу можно было вздохнуть с облегчением.

— Замрите и не двигайтесь, — скомандовал я Константине и Сесилии. — Впереди обрыв.

Трудно было не восхититься открывавшимся впереди внушительным зрелищем.

— Ты бывал здесь прежде? — спросил я Пертинакса.

— Нет, — покачал он головой.

— Видишь знаки на той стороне, — указал я на колышек, воткнутый в противоположный край канавы, чуть левее того места где мы стояли.

С него свисала лента. Такие колышки я мог видеть в сотне ярдов справа и слева от меня. Не трудно было догадаться, что такими вешками размечали края канавы.

— Это зона запасов Порт-Кара, — заметил я.

— Возможно, — пожал плечами Пертинакс.

— Зелёные ленты на это указывают, — пояснил я.

Этот цвет предлагал Порт-Кар. Воды в Тассе имеют зеленоватый оттенок, отчего пираты обычно красят свои суда зелёной краской, делая их менее заметными в море, конечно, в тот момент когда идут на вёслах с заваленной мачтой. Вообще, у цветов в гореанской культуре, как и во многих других культурах, имеются свои подтексты или символизм. Также, на Горе, определенные цвета склонны связывать с определёнными кастами, например зеленый с Врачами, красный или алый с


убрать рекламу


Воинами, жёлтый со Строителями, синий с Писцами, белый с Посвященными и так далее.

— Выглядит впечатляюще, — сказал я. — Думаю, что стоит ненадолго снять капюшон с Сесилии. Ты тоже можешь приподнять капюшон своей рабыни, если хочешь.

— Как же здесь красиво! — восхитилась Сесилия.

— Сними с меня капюшон! — потребовала Леди Константина.

— Похоже, — усмехнулся я, — твоей рабыне захотелось получить ещё несколько наставительный ударов хворостиной.

— Нет! — вскрикнула Леди Константина, задёргавшись, крутя головой из стороны в сторону, неуклюже двигаясь и пытаясь вытащить запястья из стягивавших их верёвок.

Она была испугана, ошеломлена, запутана и беспомощна в темноте капюшона.

Может, мне снова стоило встать с прутом за её спиной?

— Ты бы поосторожнее, — посоветовал я ей. — Тут обрыв рядом.

Женщина тут же замерла там где стояла.

— Стой спокойно, — велел ей Пертинакс. — Я сниму с тебя капюшон.

— Э нет, подожди, — остановил я мужчину. — Я не услышал подходящей просьбы.

Константина выпрямилась и, обращаясь к Пертинаксу, сказала:

— Пожалуйста, снимите с меня капюшон, — а в конце добавила: — Господин.

Голос её был полон ядовитой иронии, а просьба была больше оскорблением, чем чем-либо еще.

— Конечно, — отозвался Пертинакс, возясь с узлом на её шее.

Уверен, со мной она не решилась бы говорить так, как обратилась к Пертинаксу. Её презрение к нему никоим образом не было замаскировано. Впрочем, в конечном итоге, она была его работодателем, если можно так выразиться.

Само собой, меня это раздражало, но я не спешил вмешиваться. В конце концов, Константина была свободной женщиной. Рабыня, осмелившаяся заговорить так с гореанским рабовладельцем, была бы немедленно сурово наказана, если не убита. В любом случае она никогда не заговорила бы так со своим господином снова.

— Да, красиво, — сказал я, соглашаясь с Сесилией.

— Вид неплох, — проворчала освобожденная от капюшона Константина.

Волосы обеих девушек после капюшона были влажными.

Высоченные деревья отстояли на многие ярды друг от друга. От перспективы вняло торжественностью. Лес впереди напоминал колоннаду храма, живые колонны которого простирались высоко вверх, переходя в далёкие тенистые капители крон.

Это были туровые деревья. Их древесина главным образом идёт на доски обшивки, килей, бимсов и настила палуб.

Для мачт обычно используются хвойные деревья, которых здесь не наблюдалось. Их древесина мягче, не такая твёрдая, зато более гибкая. Мачты и реи должны гнутся под ударами ветра, но, ни в коем случае, не ломаться. Кроме того, такие мачты легче, а это немаловажно там, где их приходится то и дело укладывать и устанавливать. К тому же хвойные деревья быстрее, по сравнению с туровыми, вырастают до нужного состояния, и, таким образом, спиливать их можно чаще.

— Надень капюшон на свою рабыню, — велел я Пертинаксу, уделяя вниманию Сесилии.

Константина сердито и бесполезно задёргала своими связанными запястьях и обожгла Пертинакса полным ярости взглядом, словно предостерегая его от выполнения моего требования.

— Быстро, — бросил я мужчине.

— Ты думаешь, что это необходимо? — поинтересовался тот.

— Делай, что сказано, — буркнул я.

— Как скажешь, — пожал он плечами, и сердитое лицо Константины исчезло под тканью капюшона.

— Ой! — пискнула она.

Пертинакс рывком затянул шнурок капюшона на тыльной стороне её шеи, и завязал концы на узел, плотно прижав ткань к коже женщины. Константина снова почувствовала себя совершенно ослеплённой. Мне показалось, что Пертинаксу этот момент доставил определённое удовольствие, и я даже подумал, что где-то внутри него мог бы прятаться мужчина. Честно говоря, я подозревал, что он уже мог бы быть готов изучить, как следует обращаться с взятой на поводок рабыней, и, насколько я понимаю, он не был бы недоволен иметь Константину на таком поводке.

Переводить девушек через ров на общем поводке, было бы неудобно. Так что я перерезал верёвку посередине, тем самым сделав из неё два поводка.

Затем, я перебросил Сесилию через плечо, головой назад, как принято носить рабынь.

Я порадовался, увидев, что Пертинакс подтянул Константину к себе за поводок. Думаю, что это стало для неё сюрпризом. Впрочем, она ведь могла подумать, что это делаю я. Когда на голове капюшон трудно понять, в чьей руке находится поводок. К примеру, девушка могла бы быть взята из загона, одним мужчиной, который надел на неё капюшон и поводок, а позже, в результате определенных событий, имевших место ранее, и оставшихся для неё неизвестными, она, поставленная на колени и лишённая капюшона, может увидеть на собой глаза незнакомца и узнать, что была им куплена.

Безусловно, я предполагал, что Пертинакс в настоящее время мог бы всё ещё быть несколько застенчивым в обращении с женщиной, оказавшейся на его поводке.

Несомненно, в нём по-прежнему оставалось много земного.

Но у него ещё был шанс научиться.

Лично я полагаю, что женщина, даже в капюшоне, по способу, которым используется поводок, зачастую может сказать, держит ли его опытная рука или нет, привычен мужчина к доминированию над женщиной или нет.

Порой, когда женщину проводят через позы рабыни, её берут на поводок. Иногда рабовладельцы даже устраивают что вроде соревнований между своими девушками. Победившая рабыня может получить конфету, ну а проигравшая пару ударов стрекалом, чтобы поощрить её лучше стараться в следующий раз.

На улицах гореанских городов не редко можно увидеть рабынь, которых выгуливают на поводке.

— Знаки ведут на ту сторону, — констатировал я. — Так что идём туда.

Пертинакс уже приготовился поднять Константину на руки, но был остановлен моим вопросом:

— Ты думаешь, что она — свободная женщина?

Мужчина озадаченно посмотрел на меня.

— Видишь, как я несу Сесилию, — намекнул я.

Девушка свисала с моего левого плеча головой назад. Сомнительно, чтобы рабыне предоставили достоинство, подходящее для свободной женщины. Разумеется, когда возникает необходимость нести свободную женщину, например, если она не хочет испачкать кромку своих богатых одежд, или парчу туфель, то делать это следует мягко, с уважением, на открытых руках. Иногда свободная женщина специально будет ждать, скажем, перед ручьём или лужей, даже не глубокой, чтобы её перенёс на другую сторону некий удачливый товарищ. Рабыню обычно носят совсем по-другому. Её закидывают на плечо, как имущество, словно она могла бы быть не больше, чем товаром. Её голова смотрит назад, так что, даже если на неё не надели капюшон, она не может видеть, куда её несут. Только господин может знать, а рабыня должна узнавать. Вот так, даже в такой незначительной манере, даже в таких мелочах, проявляется различие между рабыней и свободной женщиной. Вообще, если надо перейти вброд небольшую речку, глубина которой не выше колен, то рабыня обычно будет брести следом за своим хозяином.

Разумеется, свободным женщинам тоже могут принадлежать рабыни, к которым они часто относятся с неописуемой жестокостью. Например, если рабыня, принадлежащая свободной женщине, посмеет посмотреть на мужчину, её могут высечь. Так вот, не редки случаи, когда при необходимости перейти через лужу, свободная женщина приказывает своей служанке лечь в грязь, чтобы использовать её тело в качестве моста, сохранив тем самым свою одежду и обувь в чистоте.

Через мгновение Пертинакс подхватил Леди Константину под колени и забросил себе на плечо, как и положено, головой назад.

В этом положении даже несвязанная свободная женщина была бы беспомощна. Мне приходилось видеть, как многих из них носили таким способом, захваченных во время войны. Всё что может сделать женщина в таком положении, это кричать и бесполезно стучать своими маленькими кулачками на спине мужчины, ну ещё дёргаться и попытаться пнуть его ногой.

Я осторожно, не без труда, спустился по откосу на дно рва, а затем, медленно, тщательно выбирая, куда поставить ногу, поднялся по противоположному склону. Через мгновение вслед за мной на поверхность выбрался Пертинакс. Ров, хотя и был достаточно глубок, но его склоны не были крутыми. Всё же эта траншея предназначалась не для обороны. Прежде всего, это была граница, но одновременно, она препятствовала заходу в зону животных.

Благополучно закончив переход, мы удалились ото рва ещё на несколько шагов и поставили девушек на ноги.

— Вон следующая метка, — указал Пертинакс.

— Вижу, — кивнул я, но пошёл не туда, а к ближайшей вешке.

Взяв двумя руками зелёную ленту, свисавшую с колышка, я расправил её и осмотрел. Как я и предполагал, на ленте имелась надпись.

— Читать умеешь? — поинтересовался я у Пертинакса.

— Не слишком хорошо, — признался он. — Что там сказано?

— Надпись проста, — ответил я. — Она гласит: «Это деревья Порт-Кара».

— Значит, это действительно деляна Порт-Кара, — заключил мой спутник.

— Точнее, одна из них, — сказал я. — Похоже, здесь растут одни только туровые деревья.

Я подошёл к одному из деревьев, росшему в нескольких ярдах позади и левее. На нём имелась метка, со знаком Порт-Кара.

— Эта красавица помечена, — сообщил я, глядя вверх. — Она отобрана для арсенала, для верфи Клеомена.

Я предположил, что это дерево будет срублено по осени. В данный момент, судя по состоянию растительности, был конец лета. Я надеялся, что мне удастся закончить с делом, возникшем у меня в этом регионе до начала зимы. Просто зимы в северных лесах довольно суровы. Верфь Клеомена была одной из многих верфей находившейся под эгидой арсенала Порт-Кара.

Я посмотрел вперёд, где в нескольких ярдах правее и глубже в лес, желтела следующая отметина, указывавшая наш маршрут.

— Давай-ка продолжим наш поход, — предложил я.

Пертинакс протянул мне поводок Константины.

— Сам веди свою рабыню, — отмахнулся я и пошёл вперёд, потянув за собой Сесилию.

Сзади до меня донёсся возмущённый вздох Константины. Её поводок натянулся и потащил женщину за Пертинаксом.

Мы прошли по деляне ещё половину ана или даже чуть больше, когда знаки, которых мы придерживались, пропали.

Я внимательно осмотрел последний знак, тот, за которым мы не смогли обнаружить ни одного другого. Краска была ясно видна, и не было похоже, что она собирается исчезать. Так что казалось маловероятным, что следующая метка, если таковая имелась, истаяла, обесцветилась, либо как-то ещё стала невидимой.

— Похоже, это последний знак, — заметил я.

— Не может быть! — встревожился Пертинакс.

— Тем не менее, продолжения не видно, — пожал я плечами.

— Они должны быть! — настаивал мой спутник.

Мы осмотрелись. Все предыдущие жёлтые отметины на деревьях были хорошо заметны. Каждая последующая была чётко видна от предыдущей. Однако в этом случае это правило было нарушено.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Пертинакс, явно озабоченный.

— Что случилось! — потребовала разъяснений Константина.

— Ты давал своей рабыне разрешение говорить? — поинтересовался я.

— У неё же есть постоянное разрешение, — напомнил Пертинакс, тревожно вглядываясь в окрестности.

— Но ведь не тогда, когда на ней капюшон, — заметил я.

— Это так важно? — уточнил Пертинакс.

— Разумеется, — заверил его я.

— Я могу говорить? — тут же исправилась Константина.

Пертинакс вопросительно посмотрел на меня, и дождавшись моего кивка, сообщил:

— Можешь.

— Что-то пошло не так! — заявила женщина. — Что могло случиться? В чём дело?

Я позволил себе улыбнуться. Женщины такие беспомощные и зависимые, когда связаны и лишены возможности видеть.

Я подошёл к ней со спины и, взяв за плечи, сказал:

— Ничего неправильного не происходит. И, кроме того, любопытство не подобает кейджере.

— Но что-то всё же идёт неправильно, разве нет? — осведомился Пертинакс.

— Я так не думаю, — успокоил я его.

— И что же мы должны теперь делать? — спросил он.

— Ждать, — пожал я плечами.

— Мы долго шли по лесу, — заметил Пертинакс. — Скоро стемнеет.

— У нас есть с собой немного еды и бурдюк с водой, — напомнил я.

— Но здесь может быть опасно, — поёжился он. — Кто знает, какие животные тут водятся.

— Такая опасность, конечно, существует, — согласился я, — но я не думаю, что нам есть чего бояться в этой зоне. Странность рва отпугивает животных. К тому же, здесь мало травы и кустарника, следовательно, травоядным животным здесь делать нечего, а там где нет травоядных, вряд ли появятся хищники. Кроме того, человек — для большинства плотоядных, пантер, слинов и ларлов добыча незнакомая. Они, конечно, могут напасть на людей, поскольку мы для них мясо, и, следовательно, добыча, но если у них будет выбор, они предпочтут охотиться на тех животных, к которым они приучены, на диких тарсков, верров, табуков и так далее.

— Хорошо ещё, что мы на севере, и здесь не водятся какие-нибудь ларлы, — проворчал Пертинакс.

— Вообще-то, как раз вчера на пляже, — разочаровал его я, — я слышал рёв одного из них.

Пертинакс мгновенно бледнел.

— Зато мы наверняка, значительно севернее ареала пантер, — добавил я. — С ними с большей вероятностью можно столкнуться в лесах южнее.

— Это хорошо, — вздохнул Пертинакс.

— Хотя бывает, что отдельные особи забредают далеко на север, но это скорее исключение их правил. Однако, слины здесь водятся.

Кстати, одного из них я как раз видел около хижины, когда вытащил наружу связанную по рукам и ногам Константину, решившую, что может безнаказанно злить меня. Связал я её, кстати, очень неприятным способом, а надежде на то, что она сочтёт это поучительным.

Обычно слины роют себе норы, углубляя их ниже уровня промерзания. Стоит признать, что они являются успешной, легко адаптирующейся к любым условиям формой жизни. В землях Красных Охотников водятся полярные слины. В некоторых морях обитают морские его разновидности и так далее.

— Жаль, что у меня нет винтовки, — вздохнул Пертинакс.

— Лучше радуйся, что у тебя её нет, — проворчал я. — Обладание таким оружием является нарушением законов об оружии Царствующих Жрецов, и наказывается огненной смертью.

— Уверен, что сначала было бы проведено расследование, допросы и всё такое, — предположил он.

— Нет, — бросил я.

— По крайней мере, у тебя есть при себе меч и нож, — заметил мужчина.

— Такое оружие несильно поможет против крупных хищников, — разочаровал его я. — Копье было бы полезнее, или, ещё лучше большой лук и несколько стрел к нему.

— Не нравится мне всё это, — проворчал Пертинакс.

— Как и мне, — признал я. — Давай снимем капюшоны с рабынь. Всё равно они знают, что находятся в деляне Порт-Кара, так что в секретности нет никакого смысла.

Обе девушки были освобождены от капюшонов, и я усадил их лицом друг к дружке. Но поводки мы оставили на их шеях.

— Что Ты делаешь? — удивился Пертинакс.

— Связываю их лодыжки, — ответил я. — Вот так, а теперь давай поедим. Этих мы можем накормить позже.

После того, как мы с Пертинаксом перекусили, я подошёл к Сесилии и присел рядом. Девушка чуть склонилась вперёд, её руки, связанные сзади немного приподнялись над спиной. Я принёс немного хлеба для неё. Рабыня с надеждой посмотрела на меня, и я протянул к ней руку, которую она тут же с благодарностью поцеловала и облизала. Ведь это была рука её господина. Затем я кусочек за кусочком накормил её с руки, а когда принесённый хлеб закончился, то напоил её из бурдюка.

Поднявшись на ноги, я окинул оценивающим взглядом своё красивое животное, накормленное и напоенное.

— А как же я? — возмутилась Константина.

— Что будет с тобой, решать твоему владельцу, — пожал я плечами. — Уверен, Ты и сама знаешь об этом, рабыня.

— Развяжи меня, — потребовала она, повернувшись к Пертинаксу.

— Не вздумай, — предупредил я мужчину.

— Но я же голодна! — сказала Константина.

— Тогда возьмёшь еду с руки твоего хозяина, — пояснил я.

— Никогда! — заявила она.

— Значит, останешься голодной, — развёл я руками.

Константина попыталась вскочить, но, поскольку её ноги были скрещены в щиколотках и связаны с ногами Сесилии, она просто завалилась на бок. Даже сесть после этого ей удалось с трудом, приложив немалые силы. Зато теперь она выяснила, что встать у неё не получится.

Женщина обожгла меня полным ярости взглядом, но, боюсь, что это ещё была умеренная ярости, по сравнению с той, что полыхнула в её глазах, когда она посмотрела на Пертинакса, который поспешил отвернуться, сделав вид, что заинтересовался ближайшим деревом.

Спустя примерно ан ночь вступила в свои права.

— Я голодна, — проворчала Константина. — Пожалуйста, накормите меня.

— Ты уже готова взять еду с руки твоего хозяина? — осведомился я.

— Да! — сердито буркнула она.

Пертинакс с готовностью приблизился и опустился рядом с ней на колени.

— Ещё нет, — остановил его я и, посмотрев на Константину, сказал: — Ты можешь попросить покормить тебя.

— Я прошу накормить меня, — проговорила женщина.

— Ты ничего не забыла? — уточнил я.

— Господин, — выдавила из себя она.

Пертинакс наклонился вперёд, но я опять остановил его порыв.

— Ещё нет, — сказал я ему и, снова обратился к Леди Константине: — Ты должна быть благодарна, что твой господин согласился накормить тебя.

Она сердито сверкнула в мою сторону глазами.

— Протяни руку к своей рабыне, — подсказал я Пертинаксу. — Вот так, хорошо. А теперь Ты, облизывай и целуй его руку, мягко, нежно и с благодарностью.

— Ай-и! — выдохнул мужчина.

Похоже, Леди Константина, действительно, была очень голодна.

— Вот теперь Ты можешь накормить рабыню, — сообщил я Пертинаксу.

Я решил, что это небольшое упражнение будет полезно для гордой Леди Константины. Уверен, теперь, она должна была лучше понимать, хотя и на уровне свободной женщины, насколько она была во власти мужчин, и что с ней стало бы, реши они осуществить свою власть.

Позже, мы отделили рабынь друг от дружки и привязали поводки каждой к дереву. Руки девушек оставались связанными, но щиколотки мы связывать не стали.

Я окинул взглядом Леди Константину, лежавшую на боку у моих ног. Она тоже смотрела на меня.

Переведя взгляд на её ноги, я поинтересовался:

— Тебе давали рабское вино?

— А что такое это рабское вино? — спросила женщина.

— Оно предотвращает беременность, — пояснил я. — Рабыни не должны размножаться беспорядочно. Когда и от кого они будут беременеть, решают их владельцы.

— Не давали мне никакого рабского вина! — заявила она.

— Жаль, — покачал я головой.

— Но я выпила то, что как мне сказали, было вином «благородной свободной женщины», — добавила Константина.

— Странно, — хмыкнул я, — учитывая, что Ты — рабыня.

— Но Вы же знаете, что я не рабыня! — прошептала женщина.

— Ах, да, — усмехнулся я, — просто иногда, глядя на твои ноги, я забываю об этом.

— Животное! — прошипела она.

— Однако это не имеет особого значения, — заметил я, — дали тебе выпить «вино благородной свободной женщины», или напоили рабским вином. Состав этих напитков, за исключением подсластителей, эквивалентен. На самом деле, активный ингредиент у них один — корень сипа.

— Не трогайте меня! — сжалась она.

— Да я и не собирался, — отмахнулся я.

— Я — девственница! — сообщила Константина.

— Это странно, — покачал я головой.

— Чему Вы улыбаетесь? — спросила женщина.

— Да так, ерунда, — усмехнулся я.

На некоторых рынках на девственниц имеется устойчивый спрос. Мне это всегда казалось немного странным. В любом случае рабыни-девственницы на Горе редкость.

— Вы думаете, что я непривлекательна? — поинтересовалась она.

— Думаю, что как свободная женщина Земли, — ответил я, — Ты весьма привлекательна.

— Так и есть! — заявила Константина.

— Я смотрю, Ты тщеславна, — констатировал я.

— Возможно, — не стала отрицать она, — но обоснованно. Моя красота очевидна. Это — реальность, не подвергаемая сомнению.

— Вижу, — хмыкнул я.

— Я красива, — сказала Константина. — Я чрезвычайно красива!

— Для свободной женщины Земли, — повторил я. — Но тебя ещё даже не открыли.

— Не открыли? — удивлённо переспросила она.

— Для удовольствий мужчин, — пояснил я.

— Теперь понимаю, — ледяным тоном сказала моя собеседница.

— Но что ещё важнее, — продолжил я, — Ты ещё не была разбужена, смягчена и сделана чувствительной. Твоё тело пока ещё остаётся чистым листом. Ты пока ещё ничего знаешь о чувствах, о тонких ощущениях. Прислушайся сейчас к чувству верёвки на твоих запястьях.

Она вздрогнула.

— У твоего пола есть горизонты и перспективы, — сказал я, — эмоции и чувства, надежды и предчувствия, понимание и страхи, ожидания и тоска которых Ты пока не в силах полностью осмыслить. Ты ещё даже не начинала изучать себя. Ты — всё ещё незнакома со своей собственной природой и миром. Ты ещё не знаешь, кто Ты или что Ты.

— Я отлично знаю, кто я и что я, — заявила женщина.

— Нет, — протянул я, покачав головой. — Только в ошейнике женщины изучают себя. Только в ошейнике бутон их пола открывает один за другим свои уязвимые лепестки. Только в ошейнике женщина приходит к своему истинному счастью и истинной красоте.

— Становясь на колени перед мужчиной, — сердито буркнула Константина, — и прижимаясь губами к его ногам?

— Разумеется, — кивнул я. — А разве тебе сложно представить себя саму в таком положении?

— Да, — ответила она, — содрогаясь от ужаса и отвращения.

— Да, — улыбнулся я, — это часто начинается именно так.

— Оставьте меня, — потребовала Константина.

— Что Ты думаешь о Пертинаксе? — полюбопытствовал я.

— Он — презренный слабак, — заявила она.

После этого я оставил ее, как она и пожелала. Гореанский мужчина обычно выполняет просьбы свободной женщины. В конце концов, они свободны.

— Возьмёшь на себя первое дежурство, — сказал я, подойдя к Пертинаксу.

Сам я лёг неподалёку от Сесилии.

— Господин, — шепотом позвала меня девушка.

— Что? — спросил я.

— Мои потребности снова беспокоят меня, — призналась она. — Поласкайте меня, пожалуйста.

— Нет, — отрезал я.

Удовлетворение потребностей рабыни целиком и полностью в руках рабовладельца. Время от времени он отказывает в их облегчении. Это помогает девушке иметь в виду, что она — рабыня. С другой стороны сексуальная жизнь рабыни тысячекратно богаче и глубже, чем сексуальная жизнь свободной женщины, если у последней, при её высокомерии и великолепии, есть хоть что-либо, что достойно быть названным сексуальной жизнью. Нечего даже начинать сравнивать их ощущения. Сексуальные переживания рабынь, обильные, частые и длительные совершенно отличаются от того, что испытывают свободные женщины. Сексуальные переживания свободной женщины обычно кратки и ничего кроме разочарования не вызывают. С другой стороны, вся жизнь рабыни по существу является сплошным сексуальным приключением. Сексуальность освещает всё её существование. Она не начинается и заканчивается лаской. В ошейнике рабыня знает, что она, по своей сути, сексуальное существо, находящееся в полном распоряжении её владельца, и это знание наполняет всю её жизнь эротическим жаром, окружающим и проникающим в неё. Для рабыни даже полировка сапог её господина, завязывание его сандалий, подача еды, приветствие у двери, стояние на коленях и многое другое, тесно связаны с сексуальным опытом. Обычно, конечно, просьбы рабыни уделить ей внимание забавляют, и зачастую приниматься, причём с готовностью. Думаю, это нетрудно понять. В конце концов, что может быть приятнее процесса успокоения потребностей рабыни? Любой, кто делал это, сможет подтвердить. Приятно иметь рабыню в своей власти и заставлять её проходить через спазмы экстаза, вынуждать дёргаться в цепях, в череде выворачивающих её живот оргазмов. Разве найдётся среди мужчин тот, кто не хочет иметь голую рабыню, рыдающую, брыкающуюся, извивающуюся и умоляющую о большем? Кроме того, обычно хозяин имеет, не то чтобы обязанность удовлетворить рабыню, он ни чего рабыне не должен, но расположенность сделать это. Уверен, это тоже несложно понять. Ведь она такая красивая и переполненная потребностями! К тому же, разве не мужчины ответственны за мучительную остроту этих самых потребностей, ставших для неё настоящим бедствием? Разве это не мужчины с почти жестокой злонамеренностью проследили, чтобы рабские огни запылали в её прекрасном животе? И разве не должны теперь те, кто поджёг этот трут, сделал так много, чтобы раздуть и усилить его пламя, удовлетворить эти самые потребности?

Со стороны Сесилии донёсся негромкий стон.

— А ну тихо, — шикнул я на неё.

— Да, Господин, — прошептала она. — Простите меня, Господин.

Я знал, что через несколько анов, она станет даже более отчаянной из-за своих потребностей. Одним из средств влияния на рабыню, которые есть в руках рабовладельца, наряду с контролем её еды, одежды, если таковая ей вообще будет позволена, является контроль её сексуальных потребностей. Рабские огни, даже умиротворённые милосердием господина, очень скоро запылают вновь.

Любая женщина, живот которой опалили рабские огни, сознаёт себя рабыней. Такие огни бросят её во власть даже ненавистного рабовладельца.

— Господин, — шёпотом позвала меня Сесилия.

— Что? — откликнулся я.

— Знаки исчезли, — заметила она. — Почему мы остались в этом месте?

— Именно потому, что знаки исчезли в этом месте, — ответил я.

— Я не понимаю, — вздохнула девушка.

— Нас должны встретить, — сказал я. — Дальше нас поведёт проводник.

— А разве идя за этими знаками, мы не рисковали? — поинтересовалась она.

— По крайней мере, не до этого места, я надеюсь, — проворчал я.

— Понимаю, — прошептала Сесилия.

Глава 8

Таджима

 Сделать закладку на этом месте книги

Дело было на следующее утро. Шло моё второе дежурство.

— Не отвлекай его, — сказал я.

— Он знает, что мы здесь? — шёпотом осведомился Пертинакс.

— Разумеется, — кивнул я. — Садись здесь, рядом со мной.

Когда мужчина опустился около меня на землю и скрестил ноги, я просмотрел через плечо на девушек, замерших позади, и сказал:

— А вы, рабыни, становитесь на колени.

Девушки по-прежнему оставались связанными. Верёвки поводков свисали с их шей.

Общались мы шёпотом.

Примерно в двадцати ярдах от нас находился мужчина, занятый, как мне показалось, некими воинским упражнениями, конечно, скорее стилизованного, формального характера. Я точно никогда не видел ничего подобного прежде. По большей части он стоял на месте, лишь иногда поворачиваясь вокруг своей оси, что, надо признать, получалось у него даже изящно. У мужчины был довольно необычный меч, который он держал двумя руками, и которым он описывал определённые эволюции, то нанося удары, то уколы, то возвращаясь в оборонительную стойку, и так далее. Всё это выглядело неким ритуалом, хотя он сам, конечно, к своим действиям относился с полной серьёзностью. Я буквально чувствовал его собранность и концентрацию.

Мне это чем-то напомнило о пиррихийных танцах гореанской пехоты, особенно тех, которые относились к тактике фаланг, а не переменчивой, текучей тактике каре. Ничто не в состоянии противостоять фаланге на равнинном ландшафте. Однако каре более гибки и лучше годятся для пересечённой местности. Пиррихийные танцы используются, прежде всего, в качестве учебных упражнений, но также они могут фигурировать на парадах и показах воинского мастерства, когда бойцы, то ритмично бьют копьями по щитам, то одновременно поднимают или опускают их, то поворачиваются кругом, и всё это с криками и под музыку. Это выглядит очень впечатляюще. Но упражнения этого мужчины выполнялись в одиночку, насколько я мог судить на таком расстоянии, в полной тишине.

Он был одет в лёгкую, свободную, белую одежду, доходившую до колен. Бросались в глаза необычные рукава, широкие, но короткие.

— Мне рассказывали о таких людях, — прошептал Пертинакс. — Это — тачак.

— Я так не думаю так, — шёпотом ответил я.

Лично я не заметил в нём ничего тачакского. По большей части они невысокие, широкоплечие, сильные парни, искусные наездники. Этот же товарищ выглядел несколько более высоким и значительно более тонким и гибким. Он чем-то напомнил мне пантеру.

— Тачак, — настаивал Пертинакс.

— У него на лице нет шрамов, — указал я.

— Но ведь не у всех же тачаков лица изуродованы, — заметил Пертинакс.

— Они думают об этом не как об уродстве, — сообщил я, — в скорее как об украшении.

— Уверен, не у всех у них есть шрамы на лицах, — сказал Пертинакс.

— Верно, — согласился я.

И это действительно было верно. Не у всех тачаков на лицах имелись шрамы. Право на нанесение такого шрама нелегко было заслужить. Для этого необходимо было проявить себя на войне, в походе, в набеге.

Как уже было отмечено, шло время моего второго дежурства.

Я увидел его фигуру, появившуюся среди деревьев, незадолго перед рассветом. Он шёл с непокрытой головой и при себе имел только меч. Мы почти одновременно увидели друг друга, но даже не обменялись приветствиями. Незнакомец, поняв, что большинство в нашем лагере ещё спит, отступил назад, по-видимому, решив подождать. Некоторое время он сидел со скрещенными ногами лицом к нашему биваку. Однако немного погодя он поднялся, вытащил из ножен свой необычный меч и начал эти упражнения.

Насколько я понял, он не хотел нарушать наш отдых, решив, что правильнее было бы подождать, пока в


убрать рекламу


се не проснутся.

Вероятно, это было своеобразным проявлением вежливости, признаться, меня несколько удивившим.

Безусловно, опасно подходить к спящему воину, за которого он, по-видимому, принял Пертинакса. Обычно, человек, подходя к некому лагерю с мирными намерениями, прежде всего, удостоверяется, что там знают о его приближении, например, начинает напевать, предупреждает криком или ударом по щиту или как-либо ещё. Скрытное приближение обычно рассматривается как наличие недружественных намерений и акт войны.

На девушек, как я заметил, он обратил немного внимания, ровно столько, сколько было нужно, чтобы отметить, что их запястья связаны сзади, и каждая из низ привязана за шею к дереву. Фактически они были привязаны, как можно было бы привязать кайилу. С его места он вряд ли смог бы оценить их качество как женщин, например, их ценность с точки зрения собственности. Безусловно, Константина, будучи свободной женщиной, была бесценной.

Когда он начал свои упражнения, я встал и подошёл поближе, к месту, где я мог сидеть и смотреть без помех. Но я соблюдал осторожность, конечно, не приближаясь слишком близко.

Пертинакс, проснувшись и, несомненно к своему немалому беспокойству, не обнаружив меня рядом, по-видимому, сразу устремился на поиски, которые, впрочем не потребовали слишком много времени. Успокоившись, он разбудил девушек и, отвязав их верёвки от деревьев, но оставив висеть на шеях, вместе с ними приблизился ко мне.

Спустя некоторое время незнакомец вложил свой меч в ножны, поклонился на юго-восток, повернулся и направился к нам.

Он остановился, не дойдя до нас приблизительно пятнадцать футов. Мы с Пертинаксом встали, тем самым, хотя я не думаю, что мой спутник понял это, мы оказали вновь прибывшему честь. Останься мы сидеть, и это могло бы выглядеть так, словно подчинённый прибыл к нам с докладом.

— Оставайтесь на коленях, — предупредил я девушек.

Сесилия, разумеется, отлично поняла, что она оказалась в присутствии незнакомого мужчины, наверняка свободного, а потому даже не подумала пошевелиться. А вот Константина, как мне показалась, уже собиралась подняться на ноги. Остановленная моей командой, женщина, хотя и не выглядевшая очень довольной этим, осталась на коленях.

— Тал, — сказал я, подняв правую руку и надеясь, что он говорил по-гореански.

Мне показалось, что он удивился тому, что я поприветствовал его первым. Учитывая, что он пришёл сюда, по-видимому, чтобы оказать нам услугу, провести нас куда-то, то, вполне возможно, его положение по отношению к нам было бы подчинённым. Впрочем, я никогда не придавал большого значения протоколу. Конечно, я англичанин, но я происходил не из тех, насколько я знаю, слоёв английского общества, где такие формальности или протоколы были в ходу. Кроме того, в течение нескольких месяцев я жил в колониях, если можно так выразиться, где как известно, в таких вопросах склонны быть небрежными, порой даже на грани смущающей бестактности. Однако у меня появилось ощущение, что правила приличия того или иного вида могут быть не только чрезвычайно важны для этого человека, но и в значительной степени могут управлять его жизнью.

— Тал, — ответил на моё приветствие он.

— Тал, — поздоровался Пертинакс. — Рискну предположить, что Вы прибыли, чтобы встретить нас. Вы — первый тачак, которого я вижу в своей жизни.

Незнакомец озадаченно посмотрел на него.

У меня было достаточно оснований быть уверенным с том, что перед нами стоял не тачак. У тех лица обычно смуглые и широкие. Кожа этого человека имела тонкий желтовато-коричневый цвет, а лицо было уже, чем это распространено у тачаков. С последними его роднили высокие скулы и эпикантус.

У меня уже не было ни малейшего сомнения в том, это был один из тех, о ком позавчера на пляже мне говорили, как о «странных людях».

— Как боски? — спросил я у него.

— В лесу встречаются, — озадаченно ответил незнакомец, — вне этой зоны.

Он имел в виду диких босков, животных неприветливых и территориальных. Разновидность, обитающая в лесистых местностях, имеет прямые рога. Такие быки обычно атакуют в лоб, опустив голову вниз. С другой стороны, у тачакских босков рога обычно растут широко в стороны. Если такого быка разъярить, то он, нападая, будет держаться немного в сторону, чтобы поймать врага на остриё рога. Если ему удастся это сделать, то он может отшвырнуть вас футов на сто. Это крупные и сильные звери. Более прямые рога лесного боска, по-видимому, результат адаптации к лесной среде обитания.

— Наточены ли кайвы? — задал я следующий вопрос.

— Я не знаю такого слова, — ответил мужчина.

— Важно смазывать оси фургонов, — продолжил я.

— Полагаю, что Вы правы, — сказал он, озадаченно глядя на меня. — Думаю, извозчики должны уделять внимание таким вопросам.

— Прошу меня простить, — улыбнулся я ему.

— Это была проверка? — уточнил незнакомец.

— В некотором смысле, — кивнул я.

— Я её провалил? — спросил он, и в его голосе послышались нотки беспокойства.

— Нисколько, — успокоил я мужчину. — Вы всё сделали блестяще.

Затем я повернулся к Пертинаксу и сообщил:

— Он не тачак.

— Ну и ладно, — пожал плечами тот.

Хотя в этих вопросах могут быть некоторые вариации, но в целом я просто процитировал обычное официально приветствие, которым обмениваются тачаки при встрече. На мой первый вопрос тачак, скорее всего, сообщил бы, что боски делают то, что от них ожидают. Вторым ответом было бы то, что он пытается держать их такими, то есть, наточенными. Кайва — это тачакский седельный нож. Обычно их семь в седельных ножнах. Они отлично сбалансированы для метания. В ответ на мой третий вопрос то тачака следовало бы ожидать, дружеского согласия с неким замечанием вроде: «Думаю, да», или «Да, я так думаю».

— Находится ли среди вас тот, кого называют Тэрлом Кэботом, тарнсмэном? — поинтересовался незнакомец.

— Тэрл Кэбот — это я, — поднял я руку.

— Для меня честь, — заявил он, — приветствовать двуимённного человека.

Я промолчал, поскольку не понял того, что он имел в виду.

— Я — Таджима, — представился мужчина. — Я — человек с одним именем, но я надеюсь, однажды, стану тем, у кого будет два имени.

— Я тоже надеюсь, — сказал я, — что Вы однажды станете двуимённым человеком.

Откровенно говоря, поначалу я не был уверен, правильно ли я поступил, но судя по тому, как благосклонно он поклонился, я заключил, что должно быть, правильно. Я склонил голову в ответ, по-прежнему не понимая, что здесь происходило.

— Мы определили местонахождение Кэбота и привели его сюда, — вмешался в нашу непонятную беседу Пертинакс. — Отведите нас своему командиру.

— Разговор должна вести я, — заявила Константина, поднимаясь на ноги. — Развяжите меня! И уберите эту мерзкую верёвку с моей шеи.

Судя по выражению лица, Таджима был поражён.

— Кто эта рыжеволосая девка в ошейнике? — осведомился он.

— Я — Маргарет Вентворт, — представилась она. — Я здесь командую. Тэрл Кэбот идентифицировал себя. Это Грегори Вайт, мой коллега. Развяжите меня! И освободите меня от этой унизительной привязи.

— Она что, свободная женщина? — спросил Таджима.

— Да, — кивнул тот, о ком я прежде думал как о Пертинаксе.

— А что насчёт темноволосой девки в ошейнике? — поинтересовался Таджима.

— Она — рабыня, — сообщил я ему.

— Она ваша рабыня? — уточнил он.

— Моя, — подтвердил я.

— Мне сказали встретить здесь двух свободных мужчин и рабыню, — сказал Таджима, — но я вижу двух свободных мужчин при двух рабынях.

— Я привёл рабыня с собой, — пояснил я.

— А я не рабыня! — заявила та, которая прежде представлялась как Константина.

— Лорду Нисиде, — улыбнулся Таджима, — нравятся рыжеволосые девушки в ошейниках.

— Никакая я не девка в ошейнике! — возмутилась она.

Я предположил, что в некотором смысле мисс Вентворт была рабыней уже в течение некоторого времени, возможно, с того самого момента, когда её имя было внесено в определенные списки, или листы приобретения, по крайней мере, с точки зрения работорговцев. Они склонны расценивать такую запись как свершившееся порабощение, тем не менее, если быть до конца точным, остаются ещё различные нюансы, к которым проявят внимание позже, выжигание клейма, надевание ошейника и так далее. Если кто-то не согласен с точкой зрения работорговцев на эти вопросы, то он может считать таких женщин кем-то вроде новобранцев, предназначенных для неволи.

«Интересно, — подумал я, — не этот ли „Лорд Нисида“ подал запрос о том, чтобы рыжеволосая девка, если таковая найдётся, была бы включена в „лист желательности“, лично для его ошейника».

— Мисс Вентворт замаскирована — решил объяснить Пертинакс, которого я, пожалуй, продолжу называть этим именем, поскольку оно уже знакомо, удобно и станет его гореанским именем. — Поскольку свободные женщины редко, если вообще когда-либо, появляются в этих местах, нам посоветовали скрыть её личность, и замаскировать под простую, униженную рабыню, самую что ни на есть малоценную, ту, которую только и могли бы доставить сюда.

— Малоценную! — прошипела мисс Вентворт.

— А я тем временем, — продолжил Пертинакс, — играл роль простого лесничего, назначенного присматривать за деляной Порт-Кара.

— Освободи меня! — потребовала мисс Вентворт, и Пертинакс подошёл к ней сзади, чтобы развязать её запястья.

— Подождите, пожалуйста, — попросил Таджима.

— Не спеши, — сказал я Пертинаксу.

— Похоже, в этом вопросе если некоторая путаница, — заметил Таджима, — думаю, всё разъяснится через три дня, в лагере.

— Три дня! — воскликнула мисс Вентворт.

— Через два дня с мужчинами, — добавил Таджима, — и через три, с женщинами.

— О каком лагере идёт речь? — уточнил я.

— О лагере Лорда Нисиды, — ответил он, — в котором мужчины, некоторые мужчины, будут учиться управлять тарнами.

— «Некоторые мужчины»? — переспросил я.

— Мы ожидаем, что будут потери, — пояснил Таджима.

— Послушай-ка меня, — сказал Пертинакс, который, боюсь, принял учтивое обращение нашего гида за робость или застенчивость, и как законный повод вести разговор в агрессивном, безапелляционном ключе, — Мы с Мисс Вентворт выполнили нашу часть сделки. Мы доставили Кэбота сюда, как и было оговорено. Теперь мы должны вернуться на побережье, где нас будет ждать корабль, получить причитающуюся нам плату и отправиться домой, на Землю.

— На Землю? — озадаченно повторил Таджима.

— Это очень далёкое место, — пояснил я.

Я понятия не имел, был ли Таджима знаком со Вторым Знанием, или его познания ограничивались только Первым, да и были ли вообще применимы эти понятия в его случае. В любом случае место под названием «Земля», насколько я мог сказать в то время, не было ему известно.

— Это наш дом, придурок, — буркнул Пертинакс.

Я успел заметить, как на мгновение в глазах Таджимы вспыхнуло недовольство. Впрочем, его самообладание оказалось на высоте, и он почти немедленно вернулся в своё прежнее состояние заботливого внимания. Я не знал Таджиму, и даже я не был знаком с его происхождением и воспитанием, но я чувствовал, что он относился к тому типу людей, которые были остро, если не сказать, патологически чувствительными к тому, как их рассматривали другие. Человек более простой или добродушный, возможно, отмахнулся бы или не обратил внимания на грубость Пертинакса, сочтя её просто следствием глупости или отсутствия вкуса, а возможно даже сочли бы это забавным, но я не думал, что так может поступить Таджима. Он, как мне показалось, не принадлежал к тому типу людей, которые, проявив мудрость, отнеслись к этому с презрением. Такие как он, склонны относиться к таким вещам куда серьёзнее, чем другие люди. Они будут терзаться этим, держать это в себе, разрушая этим свою гордость, будучи не в состоянии забыть.

— Он устал и расстроен, — поспешил объяснить я Таджиме. — Пожалуйста, не обращайте на него внимания. Он сказал это без задней мысли. Он не имел в виду того, что было сказано. Я приношу свои извинения за него и прошу, чтобы Вы простили его. Он сожалеет, очень сожалеет.

Затем я повернулся к Пертинаксу и, перейдя на английский, процедил:

— Ты что, хочешь, чтобы он снёс твою голову. Приноси извинения, быстро.

— Он — просто слуга, — ответил мне Пертинакс, тоже по-английски.

— Это не важно, — отрезал я.

Я предположил, что среди этих «странных людей» могли иметь место определённые формальности, которые следовало соблюдать неукоснительно, и что среди них мы встретим чрезвычайно сложные человеческие отношения, чётко и, вполне возможно, детально сформулированные культурно. Его поведение указывало на то, что он происходил из иерархического общества. Чего стоило одно только его беспокойство о двуименных и одноименных людях. В таком обществе, несомненно, должны были существовать жёсткие протоколы бы между вышестоящими и нижестоящими, причём каждым из них, каждый по-своему, обязан был неким взаимно понятым способом выказывать должное уважение другому. Я подозревал, что этикет и вежливость будут важны для них.

— Я сожалею, — обратился Пертинакс к Таджиме. — Дело в том, что я стремлюсь поскорее отправиться на побережье, встретить там наш корабль и вернуться домой. Пожалуйста, простите меня.

— А теперь скажи ему, — подсказал я Пертинаксу, опять же по-английски, — что, это не он придурок, а Ты сам.

— Это я — придурок, — повторил за мной Пертинакс по-гореански, — а не Вы. Не Вы, а именно я — дурак. Я очень сожалею.

Таджима, что интересно, смотрел на меня.

— Он сожалеет, по-настоящему сожалеет, — заверил его я. — Пожалуйста, примите его извинения.

Таджима повернулся к Пертинаксу и коротко склонил голову.

— Твои извинении приняты, — прокомментировал я Пертинаксу, подумав, что поступил правильно, прояснив этот вопрос.

Если бы извинения не были приняты, или было бы приняты с некоторыми оговорками, по-видимому, это было бы очень важно иметь в виду. Я был уверен, что в эти вопросы, так или иначе, была вплетена честь.

— Я не дурак, — заявила Таджима Пертинаксу.

— Конечно, нет, — заверил его тот.

— И не будет никакого корабля, — сообщил Таджима.

— Что? — в один голос воскликнули Пертинакс и Мисс Вентворт.

— Никакого корабля, — повторил Таджима.

— Не понял, — нахмурился Пертинакс.

— Я же говорю, что вы — дураки, — пожал плечами Таджима.

— Где наши деньги, наше золото? — возмутился Пертинакс.

— Если оно существует, — ответил Таджима, — то оно будет использовано в другом месте, и не для того, чтобы наполнить кошельки, таких как вы.

— Отведите нас к своему начальству! — потребовала Мисс Вентворт.

— Отведу, — кивнул Таджима. — Именно поэтому я здесь.

— Мы займёмся этим! — заявила мисс Вентворт. — Я вытерпела достаточно неуважения. Никакой больше маскировки. Хватит.

— Это возможно, — вежливо сказал Таджима.

— Ты — болван, — ярилась женщина. — И Лорд Нисида тебе это популярно разъяснит. Он всем всё разъяснит.

— Я уверен, что именно так он и поступит, — любезно согласился с ней Таджима.

Мне показалось интересным, что Таджима, похоже, совершенно не воспринял отношение и слова Мисс Вентворт как обидные. Это очень отличалось от его поведения в случае с Пертинаксом. Таджима, казалось, полагал, что её оскорбление никоим образом не касается вопросов чести, хотя, не исключено, что с этим можно было бы разобраться и вне пределов этого контекста, возможно, рассматривая это, как поведение маленького, непослушного животного, с которым следует поступать соответствующим образом.

— Ты был несговорчив и даже высокомерен, — сказала Мисс Вентворт Таджиме. — Я потребую, чтобы Лорд Нисида наказал тебя.

— Ваше платье слишком коротко, — заметил Таджима, так же вежливо, как и прежде.

— Животное! — прошипела она, а потом, повернувшись лицом ко мне, заговорила: — Это Ты, Кэбот виноват во всём этом! И Ты тоже ответишь за мой позор, моё оскорбление! Я потребую от Лорда Нисиды, чтобы он проследил за тем, чтобы тебя тоже наказали. Связать мне руки! Надеть на меня капюшон! Водить меня на поводке как рабыню! Мы разберёмся с этими вопросами! Я — свободная женщина, свободная женщина!

Я не счёл нужным отвечать на её выпад. Я не думал, что у меня были причины чего-то бояться, по крайней мере, в данный момент, от Лорда Нисиды, кем бы он не мог быть. Я был доставлен в северные леса по некой причине. Правда, мне всё ещё не было до конца ясно какова, в конечном итоге, могла бы быть эта причина.

— Веди меня к Лорду Нисиде, и как можно скорее, — потребовала Мисс Вентворт. — Я буду очень рада его видеть!

— Думаю, что он тоже будет рад вас видеть, — улыбнулся Таджима.

— Я надеюсь, что так и будет, — заметила она, полным яда голосом.

— Да, — кивнул Таджима, — я думаю, что Вы должны надеяться это.

— Я не понимаю, — сказала женщина, и в её тоне послышались нотки неуверенности.

— Для вас будет неподходяще, если он будет разочарован, — намекнул Таджима.

— Я не понимаю, — повторила она.

Но Таджима уже повернулся к Пертинаксу.

— В вас больше нет необходимости, — сообщил он. — Вы можете уйти.

— Уйти? — переспросил Пертинакс. — Куда?

— Куда угодно, — развёл руками Таджима. — Куда пожелаете.

— Я безоружен, — заметил Пертинакс. — Вы не можете просто оставить меня здесь.

Он был явно встревожен, и вполне оправданно. Он него не было навыков обращения с местным оружием, насколько я знал, как и навыков выживания в леса. Гор красивый мир, но опасный и суровый. Разумеется, он совершенно отличался от того мира, который знал Пертинакс, причём во множестве путей. Он мог быть неумолимым и беспощадным. К нему следовало подходить на его собственных условиях, с отвагой в сердце и сталью в руке. Кроме того, Пертинакс не был гореанином. Он не знал путей Гора. За его спиной не стоял клан, каста, у него не было никакого Домашнего Камня.

— Тогда сопровождай нас, — предложил я ему.

— Да, да! — закивал Пертинакс. — Тогда мы сможем прояснить эти вопросы с его начальством.

— Как пожелаете, — сказал Таджима.

— Конечно, прерогатива уйти распространяется также и на меня, — предположила Мисс Вентворт.

— Нет, — ответил Таджима.

— «Нет»? — переспросила она.

— Нет, — отрезал мужчина и, повернувшись ко мне, сказал: — Быть может, Вы представите девку Лорду Нисиде? Я уверен, что он отнёсся бы доброжелательнее к тому, кто представит её.

— Вы проделали долгий путь, — заметил я. — К тому же, насколько я понимаю, верный и доверенный сторонник Лорда Нисиды. Потому мне кажется, что было бы более уместно, если бы Вы стали тем, кто представит её вашему лорду.

— Я на службе, — пояснил Таджима. — Вы, действительно, друг того, который может пойти с нами?

— Я не желаю ему вреда, — ответил я.

— Тогда, — заключил Таджима, — я думаю, что для него было бы полезно представить её Лорду Нисида. В этом случае Лорд Нисида может отнестись к нему по-доброму, возможно даже выказать своё расположение.

— И может склониться к мысли сохранить ему жизнь? — закончил я его мысль.

— Точно, — кивнул Таджима.

— Ну что, Ты согласен представить мисс Вентворт Лорду Нисиде? — осведомился я, повернувшись к Пертинаксу.

— Да, — ответил тот после короткой заминки.

— Что здесь происходит? — возмущённо спросила Мисс Вентворт. — Развяжите меня! Немедленно освободите меня!

Я окинул её оценивающим взглядом. Девушка была по-своему симпатична в своём бесполезном гневе. Мне даже стало интересно, понимала ли она настолько беспомощной, уязвимой и прекрасной она при этом выглядела.

— Чего Ты на меня так уставился! — выплюнула она.

Пожалуй, она было права. Боюсь, я смотрел на неё не тем способом, которым подходяще смотреть на свободную женщину.

— Вынужден согласиться с нашим другом, — усмехнулся я. — Твоё платье слишком коротко.

— Я — свободная женщина! — крикнула блондинка. — Развяжите мои руки! И уберите наконец эту унизительную верёвку с моей шеи!

— Было бы лучше, если бы они не знали дороги, — намекнул Таджима.

— Само собой, — согласился я, и через мгновение капюшоны были на своих местах.

— Покрутите их, — попросил Таджима, что и было сделано немедленно.

Женщин несколько раз без всякого порядка повернули то влево, то вправо.

Вскоре, полагаю почти немедленно, задолго до того, как мы закончены, обе они были полностью дезориентированы. Ни одна из них понятия не имела, в каком направлении их поведут. Теперь, когда мы доберёмся места назначения, где бы оно ни было, они не будут знать, ни как они туда попали, ни откуда они пришли.

Подняв поводок Сесилии, я повернулся к Пертинаксу, и сказал:

— Возьми поводок Мисс Вентворт. В конце концов, Ты будешь представлять её Лорду Нисиде. Ты ведь не возражаешь иметь её на своём поводке, не так ли?

— Нет, — признал он, подняв верёвку и пару раз потянув за неё.

Мисс Вентворт отпрянула назад в сердитом негодовании.

— Всё в этом мире имеет свойство меняться, не правда ли? — усмехнулся Пертинакс.

— Это точно, — согласился я.

И тогда он снова дважды натянул поводок, на этот раз уверено, быстро, твёрдо, и его скрытая под капюшоном подопечная вынуждена была, споткнувшись, шагнуть к нему. Теперь они стояли вплотную друг к другу. Должно быть, женщина ощутила его близость. Она задрожала. В конце концов, она была женщиной, стоявшей перед мужчиной. Несомненно, это заставило её почувствовать себя неловко. К тому же, он был крупным мужчиной, кстати, значительно выше и сильнее её. Тогда женщина выпрямилась и замерла, всем своим видом демонстрируя чопорностью свободной женщины. Пертинакс намотал поводок на кулак так, что он оказался примерно в четырёх дюймах от её горла, и потянул вверх, вынудив женщину поднять подбородок. Если бы на ней не было капюшона, и она посмела открыть глаза, то она обнаружила бы, что стоит лицом к лицу с ним.

— Стой! — сказала Мисс Вентворт ему. — Подожди! Я прослежу, чтобы тебя тоже наказали.

Пертинакс ослабил поводок и отстранился, встав футах в семи или восьми от неё.

— Вот так, — кивнула она, почувствовав, что мужчина отошёл, — держи дистанцию!

Верёвка поводка вилась от руки Пертинакса к её шее.

Теперь, когда он отступил, блондинка почувствовала себя уверенней, что сразу проявилось в её позе.

— А они правы, — заметил Пертинакс.

— В чём? — спросила женщина.

— Платье у тебя слишком короткое, — пояснил он.

У Мисс Вентворт даже дыхание перехватило от охватившего её гнева.

— И ноги у неё симпатичные, не так ли? — обратился с вопросом ко мне Пертинакс.

— Да, — не мог не признать я. — Чудо как хороши.

В действительности, это было одной из причин, по которым я укоротил её тунику. И конечно, это улучшало её маскировку, разве нет? Впрочем, большинство рабынь могут похвастать прекрасными ногами. Несомненно, это один из параметров, на который ориентируются работорговцы, когда выбирают свой товар.

— Нам пора отправляться в путь, — сообщил Таджима.

Я присоединился к нему, держа «мягкой рукой» поводок Сесилии. Также я позволил ей комфортную слабину верёвки. Этим способом рабыня хорошо управляется, но при этом, конечно, никогда не выходит из-под контроля владельца. «Твёрдая рука» на поводке обычно используется только с пленной свободной женщиной или новообращённой рабыней. Поводок, разумеется, значительно укорачивают, если поблизости есть опасность, скажем, хищники, неудобная для передвижения местность, вода или когда пробираешься через толпу. В городах иногда используются декорированные поводки, из цветной кожи, расшитые бисером и даже украшенные драгоценными камнями. Порой попадаются и лёгкие, мелкозвённые цепи, иногда серебряные или золотые. Впрочем, большинство поводков всё же чисто функциональные аксессуары, обычно сделанные из коричневой или чёрной кожи. Металлический поводок обычно используются, если вам надо приковать свою девушку к рабскому кольцу, которые обычно в изобилии встречаются на улицах гореанских городов. Типичный поводок имеет достаточную длину, чтобы можно было привязать или связать рабыню, если возникнет необходимость сделать это. При ходьбе с рабыней, особенно во время прогулки, обычно стараются, чтобы поводок описывал изящную дугу от руки господина к ошейнику рабыни.

— Ты с Земли, — заметил Таджима.

— Да, — признал я. — Это далеко.

— Это — другая планета, — сказал он.

— Верно, — кивнул я, и только спустя мгновение до меня дошло, что сказано это было по-английски.

Глава 9

Соломенная хижина

 Сделать закладку на этом месте книги

— Когда нам, наконец, предоставят возможность встретиться с кем-нибудь важным? — спросила мисс Вентворт.

— Сожалею о своей неважности, — ответил ей Таджима.

— Убирайтесь! — прошипела блондинка.

С учтивым поклоном Таджима покинул нас.

Лагерь оказался довольно большим. Признаться, я ожидал, что он будет находиться на северном берегу Александры, но, как выяснилось, ошибся. Это место было по пути к реке, но прилично не доходя до её русла.

— Кто-то заплатит мне за это! — не унималась мисс Вентворт. — Я не позволю заставлять себя ждать!

— Не будет никакого корабля, — напомнил ей Пертинакс.

— А я прослежу за тем, чтобы он был! — заявила она. — Наш договор был ясен. Всё было оговорено. Мы выполнили свою часть работы, и теперь нам должны заплатить и вернуть на Землю с причитающейся оплатой!

— Не будет никакого корабля, — повторил Пертинакс.

— Нас не могут предать! — воскликнула Мисс Вентворт.

— А разве мы, со своей стороны, столь уж невинны? — поинтересовался Пертинакс. — Разве нас самих нельзя обвинить в предательстве? Разве мы не нанялись, с энтузиазмом и без сомнений, на дело от которого на милю воняет предательством? Разве мы не выдавали себя за тех, кем мы не были, с целью привести человека, которого мы даже не знали к неясной судьбе, которая, вполне возможно, могла оказаться фатальной?

Тут мне подумалось, что, в некотором смысле, их предательство было намного глубже, чем они понимали, поскольку они работали, пусть и не подозревая того, на монстров, на кюров, жаждавших захватить не только Гор, но и Землю. Можно сказать, что они предали свой мир и свой вид.

— Думаю, — вздохнул Пертинакс, — мы были преданы не столько другими, сколько своей собственной жадностью.

— Не неси чушь! — бросила блондинка.

— За деньги Ты готова сделать всё что угодно, — заметил Пертинакс.

— Так же, как и любой другой! — усмехнулась она.

— Раньше я тоже так думал, — признал Пертинакс. — Теперь я в этом больше не уверен.

— Ты — дурак, — заключила Мисс Вентворт.

— Не будет никакого корабля, — заверил её мужчина.

— Будет, — процедила блондинка сквозь зубы. — Я потребую этого!

— Возможно, тебе повезёт, — пожал он плечами. — Твоя улыбка может быть подобна ножу проворачиваемому в кишках мужчины. Уж я-то знаю.

— Это точно! — рассмеялась женщина.

Не трудно догадаться, что у неё не возникало трудностей в манипулировании мужчинами.

— Завари для меня чай, — приказала блондинка Сесилии, но та первым делом посмотрела на меня и дождалась моего кивка.

— Да, Госпожа, — сказала моя рабыня.

Сесилия знала достаточно, чтобы обращаясь ко всем свободным женщинам употреблять слово «Госпожа», а любого свободного мужчину называть «Господин». С другой стороны, будучи порабощённой в Стальном Мире Агамемнона, позже ставшем Миром Арцесилы, месте в котором вероятность столкнуться со свободными женщинами была исчезающее мала, она не могла похвастать, что знала многих свободных женщин, по крайней мере, гореанского вида. Единственной свободной женщиной, с которой она встречалась в Стальном Мире, была Леди Бина, прежде бывшая домашним животным кюра, и которая была не столько гореанской свободной женщиной, сколько удивительно красивым, честолюбивым, тщеславным маленьким животным. Разумеется, я предупреждал Сесилию о свободных женщинах, но, боюсь, что она слишком легкомысленно отнеслась к моим предостережениям. Вероятно, она сочла проблему надуманной, преувеличенной и непропорциональной реальности. Однако, по моему мнению, мои предостережения о её возможных проблемах вовсе не были чрезмерными, скорее они были практичными и разумными. Казалось, она полагала что, поскольку, и рабыня, и свободная женщина обе были женщинами, то между ними будет сочувствие, понимание, согласие. Она всё ещё так мало знала о жизни. Свободная женщина была человеком, в то время как рабыня — собственностью, животным, причём таким животным, которое, если не принимать во внимание вопросы социального лифта, положения, богатства и статуса, зачастую тысячекратно предпочиталась мужчинами по сравнению со свободной женщиной. Впрочем, Сесилия отличалась гибким умом, так что она быстро всему научится, если не на чужом опыте, то под стрекалом свободной женщины. Зона её безопасности, разумеется, лежала рядом с мужчинами, прежде всего, рядом с хозяином, который будет, в меру своих возможностей, учитывая статус свободной женщины и привилегии, защищать её.

Нас разместили в небольшой, соломенной хижине. Дверь хижины не запиралась, но при желании её можно было закрыть и завязать шнурами.

По прибытии в лагерь, с разрешения Таджимы, которого мы считали нашим наставником и гидом в этих вопросах, мы освободили девушек от капюшонов и поводков, а затем развязали их маленькие запястья. Запястья женщин, надо признать, прекрасно выглядят, будучи связаны или закованы в наручники.

— Я — свободная женщина, — заявила Мисс Вентворт Таджиме, массируя запястья. — Теперь принесите мне ка


убрать рекламу


кую-нибудь приличную одежду и организуйте аудиенцию с вашим начальником. Немедленно. Я не хочу появляться перед ним, в таком виде, так позорно одетой.

— Я уверен, что Вы не появитесь перед ним так одетой, — привычно вежливо сказал Таджима и спокойно ушёл.

Однако с того момента минуло уже два дня.

— Сходи, — обратилась блондинка к Пертинаксу, — и потребуй аудиенцию с кем-нибудь. С любым начальником!

— На мой взгляд, нам правильнее будет подождать, — заметил я.

— Я тоже думаю, что так будет лучше, — согласился со мной Пертинакс.

— Тогда пойду я! — закричала она.

— На твоём месте, я бы этого не делал, — усмехнулся я. — Там, между прочим, полно сильных мужчин, гореан.

Мисс Вентворт раздражённо топнула своей маленькой ножкой и снова, уже в который раз, подёргала дужки ошейника. Можно напомнить, что ключ от него несколько дней назад утонул в Тассе. С тех пор она не могла снять его. Безусловно, его не сложно было бы удалить, но при наличии подходящих инструментов.

Как бы то ни было, но ошейник оставался на её шее.

Из более ранних бесед между Пертинаксом и Мисс Вентворт, я заключил, что прежде она была служащей крупной инвестиционной компании и её таланты использовались, прежде всего, когда требовалось получить инвестиций от клиентов мужчин. В этом деле ей, очевидно, не была равных. Однако её устремления простирались значительно дальше удачного вложения средств фирмы её работодателя, и получения от этого зарплаты и комиссионных. Почему бы ей самой не получать те богатства, которое она так успешно направляла в каналы других, призрачные богатства, к потоку которых она стояла так близко, но от которых по-прежнему оставалась так далеко? Она казалась мне немногим больше, чем лишённым воображения существом, характерным для её времени, созданием амбиций и эгоизма, бездумно преследующим сверкающие, привлекательные пузыри культуры потребления. Безусловно, она была довольно красива, чем, несомненно, привлекла к себе внимание гореанских работорговцев. Однако она оказалась не только той женщиной, которая будет хорошо смотреться в кандалах, но и той, которую можно использовать для целей простирающихся далеко за пределы простого получения прибыли, которую она могла бы принести, будучи проданной с аукциона. Таким образом, к ней пришли с интересным предложением. А Пертинакс был незначительным клерком в той же самой фирме.

Передвижения свободных женщин на Горе имеют тенденцию быть ограниченными и держаться под наблюдением. Любой мужчина всегда знает, когда они есть рядом. Они драгоценны. Каждый обратит на них внимание. С другой стороны, рабыни в целом свободны приходить и уходить, как им нравится, оставаясь практически не замеченными. Понятно, что им придётся спросить разрешение у своего хозяина на то, чтобы оставить их место жительства, и им, вероятно, под угрозой наказания, придётся вернуться в предписанное время. И, действительно, их можно часто заметить отчаянно спешащими по улицам, надеясь пересечь порог дома их владельца до того как прозвонит пятнадцатый ан. Но горожане привыкли к ним, и не обращают на них особого внимания, встречая на улицах, рынках, площадях, в переулках и парках. Ну разве что поразмышляют о чертах их лиц или прикинут, как они могли бы смотреться у рабского кольца. Соответственно, не редкость, что агентесса кюров на Горе, чтобы увеличить свою мобильность и анонимность, несмотря на свою свободу и важность может быть одета, словно она не больше, чем рабыня. А если это так, то разве ей не потребуется мужчина для завершённости её маскировки, тот, который изобразит её хозяина?

И, как уже было отмечено ранее, свободные женщины редко появляются в определённых местах Гора, например в северных лесах. Так что, если планы предусматривают действия в таком регионе, и здесь потребуется иметь под рукой женщину-агента, которая может быть полезна для успеха проекта, почти без исключения она будет замаскирована под рабыню, и, чтобы её маскировка была безукоризненной, рядом должен быть кто-то, кто будет казаться её господином.

Мистер Грегори Вайт, младший клерк той же инвестиционной компании, был столь же уязвим перед очарованием Мисс Маргарет Вентворт, сколь ему были подвержены очень многие из других мужчин. В действительности, он давно исподволь любовался ею, но издалека, хорошо осознавая те пропасти, социальные и коммерческие, которые отделяли его от такого необыкновенного и особенного существа. Однако умная и красивая молодая женщина, отлично знала о его несчастной, безумной одержимости, впрочем, как она знала о многих других увлечённых ею, но не представлявших для неё интереса или важности мужчинах, которых она едва удостаивала взгляда. И это доставляло ей огромное удовольствие, быть выше их, недоступной, холодной, деловой, недосягаемой, остающейся вне их уровня, вне их рук. Она была выше их, а они были ниже её. Именно она была вхожа в двери великих и сильных, двери, к порогу которых они не могли даже приблизиться. Агенты кюров, конечно, часто нанимали на работу пары, предположительно, прежде всего, по причинам изложенным выше. Правда, когда она узнала, что ей, возможно, придётся замаскироваться под рабыню, она почти отказалась от предложенной работы. Она, рабыня?! Что за абсурд! Как отвратительно! Безусловно, это означало бы только то, что на её место будет найдена другая, а она сама окажется в списке приобретения, чтобы позднее, оказаться там же, но уже не как агент, а просто как ещё одна рабыня, красотка, ничем не выделяющаяся среди многих других. Клетки и загоны, в конце концов, заполнены именно такими красотками. Однако как только ей стало ясно, что заманчивое предложение вот-вот будет отозвано, и её мечты о необыкновенном богатстве могут развеяться как дым, она быстро смягчалась, согласившись, что играть роль простой рабыни может быть забавно. Но теперь, разумеется, ей понадобился некий товарищ на роль рабовладельца. Работодатели готовы были найти для неё подходящую кандидатуру, но, что интересно, по неким своим причинам, она предложила Вайта. По-видимому, она сделала это исходя из того соображения, что думала о нём, как о типичном, застенчивом мужчине Земли, легкоуправляемом, легкодоминируемом. Кроме того, она, конечно, прекрасно знала о его безумном увлечении ею, и это могло добавить восхитительный, пригодный для использования нюанс к их отношениям, поместив мужчину полностью в её власть. Вероятно, ей казалось забавным доминировать над ним, приказывать ему. Она легко могла представить себе его, торопящегося услужить ей, тем или иным образом. Да, это было бы забавно.

Её именем стало «Константина». Не лучшим выбором, возможно, поскольку это было скорее имя свободной женщины, а не кличка рабыни, но она хотела что-то величественное и внушительное. Более типичной рабской кличкой были бы, скажем, Лана или Лита, или, например, более привычные земные женские имена вроде Джейн, Одри или Сесилия. Дело в том, что земные имена на Горе обычно служат рабскими кличками. Возможно, причина этого кроется в том, что гореане думают о земных девушках, как о рабском мясе, причём, как о превосходном рабском мясе. Фактически, некоторые гореане специально ищут их на рынках и, говорят, редко разочаровываются. В результате, тот, кого звали Грегори Вайт, и кого она легко уговорила принять предложение, стал Пертинаксом.

Мисс Вентворт в раздражении металась туда-сюда по хижине.

Позже, у неё появились сомнения относительно мудрости её выбора, поскольку Вайт оказался намного крупнее и сильнее её, чего она как-то раньше не замечала. К тому же он на удивление хорошо выглядел, и раздражающе быстрее её, если не сказать больше, продвигался в изучении гореанского и определенных традиций и методов Гора. Но ведь этот болван не мог быть умнее её! Для неё это было просто невыносимо. Соответственно, любые доказательства его интеллектуального превосходства она стремилась тут же обесценить. Конечно, он был мужчиной Земли, так что у неё было немного причин его бояться. Правда, иногда она чувствовала явный дискомфорт, когда находилась рядом с ним как женщина, а не как начальница, особенно когда на ней был надет её костюм рабыни. А однажды, как я узнал позднее, ей приснился настоящий кошмар. В этом пугающем сне он раздел её прилюдно, прямо в офисе компании, пока другие наблюдали, кто смущённо, кто беззаботно. Потом он бросил её к своим ногам, пнул и надел на неё ошейник, а в конце ещё и использовал для своего удовольствия, в то время как другие продолжали наблюдать, а позже ещё и вежливо похлопали в ладоши. Ей запоминалось, как она подползла к нему на животе, склонила голова и поцеловала его ботинки.

После того сна она стала ещё более неприветлива и придирчива к нему.

Если бы она только заподозрила, что он разглядывает её, возможно, любуясь подъёмом её подбородка, изгибом икры, поворотом лодыжки, то она бы его жестоко отругала.

И она получала большое удовольствие, командуя им.

Пертинакс, или Грегори Вайт, кому как удобно, мало что понимал в этой ситуации, и просто, как и положено мужчине Земли, удваивал усилия, стараясь угодить своей требовательной работодательнице.

К настоящему времени, спустя приблизительно пять дней после того нас встретили на одной из делян Порт-Кара, жёлтые знаки, за которыми мы поначалу следовали на восток от побережья, полностью исчезли. Тот, кто последовал бы за ними позднее, и не был бы встречен, скорее всего, предположил бы, что наиболее вероятное место назначения нашего похода должно было лежать ещё дальше на востоке. Если бы он продолжил двигаться в том направлении, то просто углубился бы в леса, что было бесполезно и даже опасно. Прямой маршрут от хижины Пертинакса до лагеря, насколько я смог определить без карты и координат, лежал где-то между югом и юго-востоком, пожалуй, ближе к юго-востоку.

Окольный путь или извилистость нашего маршрута была вопросом, как я понял, вопросом безопасности. Независимо от того, какие проекты могли бы осуществляться в этих лесах, они были покрыты завесой тайны.

В любом случае, у меня тогда было лишь приблизительное представление того, куда мы могли бы направляться. Вероятно к Александре, на несколько пасангов вверх по реке, но насколько пасангов я понятия не имел, меньше, если бы прямой маршрут от хижины пролегал, скажем, на юго-юго-восток, и больше, если бы это было юго-восточное направление. Это моё предположение, однако, как выяснилось позже, было не совсем верным, по крайней мере, относительно нашего места назначения, являющегося берегом Александры, или, возможно, лучше сказать, оно было не столько неверным, сколько преждевременным.

С каждым днём я всё больше убеждался, что Александра всё же будет фигурировать в этих вопросах.

— Готов ли мой чай? — осведомилась Мисс Вентворт.

— Почти, Госпожа, — ответила Сесилия, которая корпела над маленьким котелком, стоявшим на стойке, над маленьким костерком, разведённым в небольшом углублении, выкопанном в земляном полу хижины.

— Какая же Ты медлительная, — бросила Мисс Вентворт.

— Простите меня, Госпожа, — пробормотала Сесилия.

— А ну-ка снимай свою одежду, — потребовала блондинка.

— Что? — не поверила своим ушам Сесилия.

— Полностью, — добавила Мисс Вентворт.

— Госпожа, — напомнил я своей рабыне.

— Госпожа? — исправилась она.

— Живо, — рявкнула Мисс Вентворт.

— Тебе обязательно оскорблять её? — проворчал Пертинакс.

— Конечно, — бросила блондинка. — Она — не больше, чем рабыня. Они существуют, чтобы их унижали и оскорбляли.

Вообще-то, несмотря на то, что рабыня может быть унижена или оскорблена, или даже избита и посажена на цепь по малейшему капризу рабовладельца, делается это крайне редко. В этом нет никакого смысла, особенно в случае девушки, которая изо всех сил пытается доставить удовольствие господину. С рабыней, как с любым другим животным, следует обращаться с умом, пониманием и сочувствием. К тому же, гореанский рабовладелец зачастую питает к своей рабыне весьма тёплые чувства, хотя насколько я знаю, очень немногие готовы согласиться или открыто признать это. Впрочем, любят её или нет, но дисциплина не должна быть поставлена под угрозу. Дисциплина должна быть стойкой, строгой и твёрдой. В конце концов, мы имеем дело с рабыней. Она должна удерживаться под точной, бескомпромиссной, непоколебимой дисциплиной. Она ожидает этого, и не должна быть разочарована. Она знает, что за минимальное нарушение может быть наказана стрекалом, хлыстом или плетью.

Несомненно, в этом кроется причина того, что нарушений так мало. Рабыня расцветает под дисциплиной. Это утешает её, регулирует и упорядочивает её жизнь. Она довольна, над нею доминируют. Она радуется дисциплине, которой она подвергается. Она не желает ничего другого.

Самая большая доброта, которую мужчина может оказать рабыне, это бросить её к своим ногам.

Сесилия бросала меня взгляд полный отчаяния и жалобной мольбы.

Думаю, что в этот момент она ненавидела Мисс Вентворт, которая, к тому же, не была её госпожой. Отношение Сесилии к ней, конечно, претерпели радикальные изменения, после неожиданного и нежеланного открытия, что её белокурая, голубоглазая конкурента по красоте, если можно так выразиться, оказалась не рабыней, а свободной женщиной.

— Сделай это, — ласково сказал я.

Со слезами в глазах, Сесилия выскользнула из своей туники.

— А теперь прислуживай мне, — приказала ей блондинка.

— Да, Госпожа, — всхлипнула Сесилия.

— Нет, — остановил её я. — Обслуживай меня.

— Да, Господин, — с благодарностью сказала рабыня.

Слово хозяина, разумеется, имеет приоритет перед словом любого другого свободного человека, который не является владельцем или владелицей рабыни.

— А что насчёт меня? — недовольно поинтересовалась Мисс Вентворт.

— Сама себя обслужишь, — отмахнулся я.

— Пертинакс! — бросила она, и мужчина тут же поспешил наполнить другую чашку, которую затем протянул блондинке.

Рабская девка, кстати, и я полагаю, что это очевидно, подаёт напиток свободной женщине совсем не так, как она подала бы его мужчине, и конечно не тем способом, которым она обслужила бы своего владельца. Например, подача паги в таверне осуществляется таким образом, чтобы фактически соблазнить и обольстить мужчину. В такой ситуации девушка пытается заинтересовать и возбудить клиента, по крайней мере, привлечь его внимание к себе и намекнуть на альков. Использование девушки включено в цену напитка, и, следовательно, каждая рабыня, вызванная к столу, или приближающаяся к столу сама, понимает, что подразумевается вероятность, которая не могла бы быть неочевидной для тех, кто знаком с подобными заведениями. Безусловно, многие посетители заходят туда просто, чтобы опрокинуть кубок, другой выпивки. Они заходят, выпивают, беседуют и уходят. Клиент ведь не обязан делать выбор. Но даже если Вы не уведёте официантку, если можно так выразиться, в альков, в любом случае, приятно быть обслуженным красоткой а ошейнике, возможно, с колокольчиками на лодыжке, одетой в лоскут прозрачного шёлка, если вообще одетой.

Однако, как было отмечено выше, рабыня обслужит свободную женщину совсем не в той манере, в какой она, вероятно, прислуживала бы мужчине, особенно своему хозяину. Она была бы жестоко избита, если не убита, поступи она так по невежеству или глупости. Рабская девка для свободной женщины, в лучшем случае, презираемое удобство. Причём, ненавидимое, вероятно, из-за её интересности для мужчин. Жестокость свободных женщин к рабыням поистине легендарна. Это кардинально отличается от обычных отношений между рабовладельцем-мужчиной и его рабыней. Гореанская рабыня боится свободных женщин до слабости в животе. Ей остаётся только пылко надеяться, что её купит привлекательный мужчина, чтобы, в идеале, быть его единственной рабыней.

Иногда, конечно, в качестве акта жестокости, свободная женщина, своего развлечения ради, перед компанией подобных ей кумушек, может приказать испуганной рабыне предложить напиток так, как она могла бы сделать это мужчине, а затем, когда та исполнит её требование, устроить обструкцию. «Что Ты творишь, неотёсанная шлюха? Как Ты посмела! Ты что, подумала, что я — грубое, похотливое животное! Я — благородная свободная женщина, Ты жалкая, мерзкая, вульгарная девка, Ты презренная тарскоматка в ошейнике! Ты оскорбила меня и теперь заплатишь за это! Неси мне плеть!» «Да, Госпожа», — рыдает рабыня и спешит принести плеть, которая, к развлечению свободной женщины и её гостей, будет использована на ней.

Это место, выглядело как лагерь лесорубов, собравшихся здесь для заготовки брёвен. Время от времени слышались удары топоров и треск падающих деревьев. Позже сваленные стволы избавляли от сучьев, распиливали на более короткие брёвна, после чего в них запрягали тягловых тарларионов и волоком утаскивали к местам сбора, где очищали от коры, складывали в штабеля в ожидании, когда за ними прибудет заказчик. Затем готовые брёвна с помощью рычагов и шкивов поднимали на телеги, заряжённые тарларионами, которые утаскивали их вниз по узкой, грунтовой дороге, исчезавшей среди деревьев. Интересно, что просека, казалось, вела не на запад к побережью, а скорее на юго-восток. Причём некоторые из брёвен несли на себе отметки Порт-Кара, что указывало на то, что срублены они были в деляне и, само собой, незаконно.

И я, действительно, временами слышал крики тарнов, прилетавшие откуда-то из глубины леса.

Лагерь не был огорожен частоколом, но его периметр, для тех, кто не был в рабочих бригадах и от кого ожидалось, что они будут оставаться в лагере, был отмечен рядом вешек, примерно таких же как те, которые отмечали деляны, разве что на их лентах не было надписей.

Как-то прогуливаясь по лагерю, я хотел было, из простого любопытства, пересечь границу вешек, разведать округу, но был остановлен и загнан назад высунувшимся из кустов ларлом, который, как я понял, был животным охраны, хотя на нём и не было ошейника. Тогда-то до меня дошло, почему лагерь, несмотря на обилие материала в округе, не был огорожен, в том смысле, что не был обнесён стеной плотно поставленных заострённых кольев. В этом просто не было смысла. Такие животные были самой надёжной стеной.

Я держал чашку с чаем, и любовался Сесилией, стоявшей передо мной на коленях в позе рабыни башни, поскольку здесь присутствовали свободная женщина. Сесилия застенчиво смотрела на меня, и её лицо расплылось в довольной улыбке. Я улыбнулся ей в ответ. Ну что ж, она хорошо знала, что любая обнажённая красотка на коленях и в ошейнике, выглядит превосходно, каким бы способом, она ни стояла.

Поза рабыни башни является почтительной и скромной. Кроме того, девушка обычно одета в достаточно скромную тунику или даже платье. Безусловно, её ошейник всегда должен быть видим. Её не должны спутать со свободной женщиной. Положение рабыни удовольствия, конечно, тоже почтительно, но при этом оно ещё и является провокацией и приглашением. У того, кто её видит не должно оставаться сомнений относительно того, что за рабыня перед ним. Ладони её рук обычно прижимаются к бёдрам, а голова поднята, но, если она хочет попросить о ласке, то она прижимает руки к бёдрам тыльной стороной. Ладони рук женщины, как известно, необычайно чувствительны. В этом может убедиться каждый, например, прочертить, едва касаясь её ладони кончиком пальца, букву «Кеф». В этом случае ладони, выставленные на показ, нежные, чувствительные, сложенные в чашечки, как бы предлагаются господину, при этом их тыльные стороны прижаты, словно привязаны к бёдрам, словно они не могут оставить их без разрешения. Такой знак нетрудно прочитать. Также, одновременно с этим девушка обычно опускает голову. Этим она ясно дает понять своё смирение и потребности, и то насколько она, находясь во власти господина, жаждет хотя бы малейшего его прикосновения. Разумеется, имеют место и некоторые варианты. Например, иногда, особенно на рынках, девушка может стоять на коленях, заведя руки за спину, как будто её запястьями связаны, или сжимая руки на затылке или тыльной стороне шеи. Это красиво поднимает грудь.

— Ах Ты, — задохнулась от возмущения Мисс Вентворт, — грязная мелкая девка, омерзительная проститутка, а ну немедленно надень свою одежду!

— Она не проститутка, — заметил я. — Она — рабыня. Это гораздо ниже.

Прежняя мисс Вирджиния Сесилия Джин Пим улыбнулась. Как далека она теперь была от своего прошлого, от Мейфэра и от Оксфорда.

Теперь она была ничем, всего лишь гореанской рабской девкой в мире, в котором мужчины знали, что делать с таким как она.

Я не спешил, кстати, несмотря на требование Мисс Вентворт, дать Сесилии разрешение снова одеться. А без этого разрешения она оставалась голой.

Сесилия была весьма соблазнительной девушкой.

И это не удивительно. Может ли обнажённая женщина в рабском ошейнике не быть самой соблазнительной?

— Ну Ты и шлюха! — проворчала Мисс Вентворт.

— Каждая хорошая рабыня, — пожал я плечами, — должна быть шлюхой у ног своего господина.

— Омерзительно! — заявила блондинка.

— Ничуть, — усмехнулся я.

— Значит, этого хотят мужчины, шлюх? — спросила Мисс Вентворт.

— Намного больше чем это, — поправил её я, — рабынь. Каждый мужчина хочет рабыню, беспомощную, уязвимую, горячую, полную потребностей рабыню.

— А вот Вайт, — заявила она, — не хочет!

— Я — Пертинакс, — равнодушно сказал мужчина.

— Что? — удивилась Мисс Вентворт.

— Не будет никакого корабля, — тем же безразличным тоном проговорил он.

— Будет корабль! — крикнула блондинка. — Я потребую этого!

— Я — Пертинакс, — меланхолично повторил он.

— Ты с ума сошёл! — заключила женщина. — Всё закончилось!

— Нет, — спокойно сказал Пертинакс. — Всё только начинается.

— Пертинакс, — раздражённо бросила она, — Ты же мужчина Земли. Ты цивилизованный человек!

— Во всех развитых цивилизациях, — хмыкнул я, — неизменно держали рабынь.

— Он — джентльмен! — заявила Мисс Вентворт. — Он не захотел бы рабыню.

— Джентльмены, — усмехнулся я, — тоже часто владели рабынями.

— Подтверди, Пертинакс, — потребовала она. — Скажи ему, что ни один настоящий мужчина не захотел бы рабыню!

«Интересно, — подумал я, — как легко слова могут быть перевраны, и использованы в качестве рычагов, дубин, плетей или чего-то подобного».

— Я в этом не уверен, — отозвался мужчина. — Возможно, всё наоборот. Возможно, скорее того мужчину, который не хочет рабыню, нельзя считать настоящим мужчиной.

— Конечно, мужчины хотят рабынь, — сказал я Мисс Вентворт. — Думаю, что это ясно. Кроме того этот спор мне кажется просто оскорбительным. С тем же успехом можно было бы заявлять, что настоящий тарн это тот, который не летает, на истинный ларл это тот, который не охотится и так далее. Только я сомневаюсь, что это окажется полезным для понимания мира. Отложив в сторону культурные и исторические соображения, как неважные, как бы это удивительно кому-то ни показалось, или даже ошибочные, как бы это кого-то ни поразило, и рассмотрев данный вопрос с точки зрения биологии, можно увидеть, например, радикальный половой диморфизм характерный для человеческого рода, предрасположенности, обусловленные генетикой, всепроникающие отношения доминирования и подчинения, и многое другое.

— Я — свободная женщина! — заявила Мисс Вентворт.

Признаться, я не был уверен в уместности её утверждения, произнесённого почти истерично.

— Есть ещё и критерий обстоятельств жизни, — сказал я. — Например, каков будет эффект одной модальности жизни в противоположность другой? Предположи, что один образ жизни снижает качество жизни, порождает несчастье, скуку и даже страдание, аномию и осознание собственной бессмысленности, зато другая модальность повышает качество жизни, приносит счастье, заряжает энергией, наполняет существование смыслом и так далее. И что предпочтительнее?

— Я — свободная женщина! — закричала Мисс Вентворт.

Я не стал спорить, но меня заинтересовала её вспышка.

Она всё ещё была одета в свою прежнюю тунику. Может быть, именно это стало причиной её раздражительности. Возможно, она хотела бы произнести что-то, но её слова могли бы показаться несовместимыми с её внешностью, что, несомненно, поставило бы её неудобное положение, или, так или иначе, смутило бы её. Конечно, у нас с Пертинаксом не было никаких трудностей в принятии того факта, что она была свободной женщиной. То есть, ей не было никакого смысла убеждать нас в этом. Тогда кого она пыталась убедить? На основе того, что я узнал о нём за прошедшие дни, Пертинакс, в силу своего происхождения, естественно будет думать о ней как о свободной женщине. Впрочем, я тоже думал о ней как о свободной женщине, особенно ввиду её неловкости, неуклюжести, чопорности и прочих качествах, не говоря уже о её явных психологических и эмоциональных проблемах. Контраст с Сесилией был очевиден. Моя рабыня, теперь, не только приняла свой пол, но и наслаждалась им. У ног мужчины, принадлежа ему и управляясь им, она нашла себя.

Она покончила со своим смятением и конфликтами, и познала радость и цельность в полной капитуляции перед мужчиной, её господином.

Она поцеловала его ноги и стала собой.

— Я — свободная женщина, — повторила Мисс Вентворт, — свободная женщина, свободная женщина!

— Конечно, — заверил её я.

— Интересно, — задумчиво протянул Пертинакс.

Признаться, замечание Пертинакса меня удивило. Я не ожидал этого.

— Что тебе интересно? — воскликнула Мисс Вентворт.

— В офисе, среди столов, — продолжил он, — не я ли часто представлял тебя не в твоём строгом деловом костюме и в туфлях на высоком каблуке, столь шикарную и провоцирующую, такую высокомерно, нагло, расчётливо, сознательно провоцирующую, а скорее босиком на ковре, голой и в ошейнике?

— Ты животное, Вайт! — выкрикнула блондинка.

— Называй меня Пертинаксом, — попросил он.

— Я не понимаю тебя, — развела рукам женщина.

— Не будет никакого корабля, — пояснил Пертинакс. — Многое изменилось.

— Будет корабль! — крикнула она. — И ничего не изменилось!

— Я изменился, — усмехнулся он.

У меня появилась мысль, что теперь Пертинакс мог бы покинуть хижину, чтобы позаботиться о своей связанной собственности, даже если бы поблизости рыскал слин. И конечно, его собственность, беспомощно связанная, лежащая снаружи в темноте, могла бы страстно надеяться, что он мог бы сделать это.

— Уверена, — заявила блондинка, — Ты не рассматриваешь всерьёз возможное значение твоей скотской силы, и не соблазняешься признать свои желания.

Во взгляде Пертинакса направленном на неё мелькнуло раздражение.

Как же ей повезло, что он не был гореанином!

— Ты должен игнорировать свою силу и свои желания, — потребовала Мисс Вентворт. — А ещё лучше, если Ты сможешь убедить себя, что их не существует. Приложи все силы, чтобы добиться этого. Если не сможешь, Ты должен выбросить их из головы. Нужно предпочесть горе и справедливую печаль возможности и удовлетворению.

«Да, действительно, — усмехнулся я про себя, — ей очень повезло».

— Почему? — поинтересовался Пертинакс.

— Потому, что Ты землянин! — пожала она плечами.

— Боюсь, что Земля, которая слишком долго игнорировала определенные истины, — покачал головой мужчина, — и отчаянно нуждается в преобразовании и возврату к основам.

— Ты — культурное создание, — сказала она. — Ты создан, чтобы соответствовать определённым стандартам, ровно так же, как конверт или двигатель.

— Нет, — хмыкнул он, — Я — мужчина.

— Культурное создание! — настаивала блондинка. — Продукт, разработанный и произведённый, чтобы соответствовать сложным наборам систематически взаимосвязанных ролей.

— Уверен, — заметил я, — критерии культурных ценностей должны иметь некое отношение к счастью и удовольствию людей.

— Нет, — отмахнулась от меня Мисс Вентворт.

— К чему же тогда? — осведомился я.

— К самой культуре, — ответила она, — к её распространению.

— Понятно, — кивнул я.

У культуры, казалось бы, есть своя собственная динамика, своя жизнь, своя биография, с которой благосостояние или счастье отдельных её компонентов могли бы быть связаны лишь косвенно, если связаны вообще. Растение — органическое создание, и здоровье растения гарантируется здоровьем своих компонентов. С другой стороны, культура, хотя она тоже может погибнуть, деградировать и устареть, обычно продукт не органический, а механистический. Функционированию машины, требуется не счастье, здоровье или благосостояние его частей, но лишь то, чтобы они правильно функционировали, обеспечивая бессмысленную долговечность самой машины.

— А разве нет такой вещи как природа? — спросил я. — Разве только страдания, тюрьмы, оружие и ненависть имеют право на существование?

— Природы не существует, — заявила блондинка.

— Ты же это не серьёзно? — полюбопытствовал я.

— Её не существует в каком-либо важном смысле, — поправилась она.

— Если это так, — пожал я плечами, — то, почему тогда её должны так отчаянно оспаривать? Почему с ней приходится бороться с таким напряжением?

— Она недружественна к цивилизации, — объяснила Мисс Вентворт.

— Только к цивилизации, оторванной от природы, — поправил её я.

— Все цивилизации оторваны от природы, — сказала она.

— Не обязательно, — не согласился я с ней. — Нет никаких причин, для того, чтобы цивилизация не могла быть выражением природы, а не её врагом. Почему она не может по-своему улучшать природу, праздновать её?

— Нет таких цивилизаций! — буркнула она.

— Было несколько, — заметил я.

— Но теперь их нет! — воскликнула блондинка.

— Я знаю, по крайней мере, об одной, — усмехнулся я.

— Нет! — крикнула женщина. — Нет, нет и нет!

— Чего Ты боишься? — поинтересовался я.

— Ничего я не боюсь! — выкрикнула она.

Женщина вцепилась обеими руками в подол своей туники и отчаянно попыталась стянуть его ниже. А потом, пойм


убрать рекламу


ав на себе взгляд Пертинакса, прошипела:

— И не смотри на меня так!

— Не будет никакого корабля, — повторил он.

Я думаю, что в Пертинаксе начало появляться ощущение того, что женщину можно было рассматривать именно так, особенно ту, которая носит такую вот тунику.

Женщины ведь не мужчины. Они совершенно другие.

— Не смотри на меня так! — повторила Мисс Вентворт. — Ты что, какой-нибудь хам или животное? Ты забыл о своём образовании?

— Не было у меня никакого образования, — хмыкнул Пертинакс. — В лучшем случае дрессировка и внушение доктрин. Возможно, только теперь я начал своё образование.

— Животное! — выплюнула блондинка.

— Так что там насчёт критериев обстоятельств жизни? — напомнил я.

— Я не понимаю! — всхлипнула Мисс Вентворт.

— Разве доминирование не наполняет мужчину властью, — уточнил я, — интересом, энергией, пониманием реальности и своей идентичности, пониманием приемлемости и, наконец, того, что он является частью природы, а не потерянным, заблудшим её фрагментом, который от неё оторвали?

— Почему нас до сих пор не представили Лорду Нисиде! — крикнула она.

— Доминирование завершает мужчину, — добавил я. — Какой мужчина может быть полон, пока у его ног нет рабыни?

— Рабыня! О да, рабыня! — презрительно рассмеялась Мисс Вентворт, а потом повернулась к Сесилии, и окликнула её: — Рабыня!

— Госпожа? — отозвалась та.

— Ты ведь рабыня, не правда ли? — спросила блондинка.

— Да, Госпожа, — подтвердила Сесилия, явно напуганная происходящим.

Конечно, Мисс Вентворт не могла не видеть, что её прекрасное горло было окружено кольцом неволи.

— Никчёмная, деградировавшая, бессмысленная, голая рабыня! — обругала её Мисс Вентворт.

— Да, Госпожа, — прошептала Сесилия, губы которой задрожали.

— Ты, рабыня, — презрительно выплюнула блондинка, — счастлива ли Ты, как рабыня, хочешь ли Ты быть рабыней, довольна ли Ты быть рабыней?

— Это не имеет значения, Госпожа, — ответила Сесилия, — счастлива ли я быть рабыней, хочу ли этого, довольна ли я. Я — рабыня.

— Отвечай мне, шлюха, — прошипела Мисс Вентворт. — Правду говори!

— Я должна говорить правду, Госпожа, — пояснила Сесилия. — Я — рабыня.

— Это верно, — подтвердил я. — Рабыня должна говорить только правду. Она же не свободная женщина.

— Да, Госпожа, — ответила Сесилия. — Я счастлива быть рабыней. Я хочу быть рабыней. Я довольна тем, что я рабыня! Это то, кем я всегда была, знала, что я ей была, и теперь ошейник находится на мне! Я — рабыня, и должна быть рабыней. Это то, что я есть, чем я хочу быть, чем я должна быть!

— Отвратительно, омерзительно, мерзко, — возмутилась женщина.

Честно говоря, мне было непонятно её беспокойство. Если некоторые женщины были рабынями, и хотели быть рабынями, и им нравилось принадлежать, и они жаждали оказаться у ног рабовладельца, почему она должна возражать? Какое ей до этого дело?

— Я пришёл в неподходящее время? — осведомился Таджима.

— Конечно, нет, — поспешил заверить его я.

Он вошёл как обычно, незаметно, своим неслышным, учтивым способом.

— Лорд Нисида, — сообщил Таджима, — сожалеет о задержке, но он ждал посланника, одну от высоких персон.

У меня сразу мелькнула мысль, что имеется в виду некий гореанин. Это, кстати, вполне мог бы быть Сулла Максим, снова притворившийся агентом Царствующих Жрецов. Я нисколько не сомневался, что от настоящего агента избавились, причём давно, вероятно выбросив его за борт, на корм девятижаберным акулам Тассы. Они часто следуют за судами, подбирая мусор.

— Вот! — воскликнула Мисс Вентворт. — Наконец-то! Теперь мы получим наши деньги, вернёмся на побережье, сядем на корабль, который отвезёт нас на соответствующую базу, и вскоре снова окажемся на Земле.

— Ваша рабыня очень симпатична, — сказал Таджима, глядя на Сесилию.

Он смотрел на неё как на ту, кем она была, как на прекрасное животное, возможно даже на призовое животное.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Рабовладельцев радует, когда их животных хвалят. Такая благодарность, знаете ли, подтверждает его репутацию. Таким способом отмечается его вкус в женщинах и в рабынях.

— Ты можешь допить мой чай, — разрешил я рабыне, передавая ей чашку, с остатком чая, — а затем Ты можешь одеться.

— Да, Господин, — ответила она. — Спасибо, Господин.

Девушка склонила голову и, удерживая чашку двумя руками, гореанскую чашку обычно держат именно так, сделала первый глоток.

— Из белых женщин получаются хорошие рабыни? — поинтересовался Таджима.

— Отличные, — заверил его я.

— Это хорошо, — кивнул он.

— Я не могу предстать перед Лордом Нисидой в таком виде, — заявила Мисс Вентворт, указывая на свою короткую тунику, теперь, после нашего похода по лесу, больше напоминавшую тряпку. — Принесите мне что-нибудь подходящее!

— Уже принёс, — сообщил Таджима, с левого предплечья которого свисало что-то, выглядевшее сложенным несколько раз отрезом реповой ткани.

— Дайте это мне, — тут же протянула руку Мисс Вентворт.

— Снаружи, — сказал Таджима, не спеша выполнять её требование, — есть три ванны, наполненные горячей водой, в которых Вы можете отмокнуть и насладиться. Это будет очень приятно. Там же найдутся гладкие скребки сандалового дерева, ароматы, масла и полотенца.

— Снаружи? — удивлённо переспросила Мисс Вентворт.

— Она не привыкла к общественному купанию, — пояснил я.

— Интересно, — в свою очередь удивился Таджима. — В таком случае, одну из ванн мы перенесём в хижину.

— Нет, — остановила его блондинка.

— Нет? — окончательно запутался Таджима.

— Я настаиваю, чтобы нас немедленно отвели к Лорду Нисиде, — заявила она.

— Вы не хотите принять ванну? — ещё больше удивился Таджима.

— Нет, — подтвердила женщина. — Отведите нас к Лорду Нисиде немедленно.

— Ну тогда мы пройдём туда немедленно, — пожал плечами Таджима.

— Нет, нет, — внезапно сказала Мисс Вентворт. — Я должна переодеться!

— Возможно, нам могли бы оказать честь приветствовать Лорда Нисида первыми, — предложил я, — а Мисс Вентворт могла бы последовать за нами сразу, как только закончит с переодеванием.

— Самое подходящее решение, — поддержал меня Таджима. — А рыжеволосая может, если она так хочет переодеться в приватной обстановке.

— Конечно, я так хочу, — заявила блондинка, и тут же вцепилась в отрез реповой ткани, который ей протянул Таджима.

— Я пришлю двух мужчин, чтобы они провели вас на аудиенцию, — пообещал он при этом.

— Пожалуй, я подожду снаружи и сопровожу её, — решил Пертинакс.

— Как пожелаете, — пожал плечами Таджима. — Кроме того, если мне не изменяет память, именно Вы должнны представить Мисс Вентворт Лорду Нисиде.

— Уверяю вас, я могу представиться сама, — сказала блондинка.

— Это не принято, — пояснил Таджима и, повернувшись, покинул хижину.

Мы с Пертинаксом вышли следом, после чего я последовали за Таджимой, а моё спутник остался ждать у двери, пока Мисс Вентворт не будет готова к аудиенции.

Сесилия, уже накинувшая на себя тунику, семенила за мной по пятам, как и полагается рабыне.

Отходя от хижины, я с грустью окинул взглядом три ванны. Я был бы рад помыться. Безусловно, при этом я держал бы своё оружие под рукой, на борту ванны. Если бы кто-нибудь подошёл бы слишком близко, то меч немедленно оказался бы в моей руке. Немало воинов рассталось с жизнью, принимая ванну.

Кстати, около трёх упомянутых ванны стояли две хорошенькие молодые женщины. Они могли быть из Ара, Венны или Тельнуса, да почти откуда угодно.

— Они должны были купать вас, — сообщил Таджима.

— Я догадался, — проворчал я.

Обе женщины были обнажены, не поднимали глаз и выглядели напуганными. Возможно, они пока были плохо знакомы со своими ошейниками.

— Вы можете смотреть на них, как вам хочется, — сказал Таджима. — Они не контрактные женщины, обученные, рафинированные и всё такое. Это простые, сырые рабыни, ничем не отличающиеся от тех, с которыми Вы знакомы. Как видите, их шеи окружены ошейниками, и можете быть уверены, что ошейники заперты. Также, если Вы захотите, то можете исследовать их левые бёдра. Вы легко найдёте клеймо прямо под ягодицей.

Я действительно осмотрел их клейма. Обе девушки носили курсивный «кеф», наиболее распространенное гореанское клеймо для рабынь.

— Прежде обе они были свободными женщинами Ара, и даже высокопоставленными, — пояснил Таджима. — Несколько таких недавно попали в наши руки.

— В Аре, в последнее время, неспокойно, — заметил я.

— Я слышал об этом, — кивнул Таджима.

— Честно говоря, удивлён, — признался я. — Я думал, что такие женщины не могут быть культурными для вас.

У меня имелось некоторое понимание культурной среды, из которой, возможно, происходили «странные люди». Я не сомневался, что их предки сотни, а возможно и тысячи лет назад были принесены на Гор Царствующими Жрецами во время их Путешествий Приобретения, наряду с представителями, или, возможно лучше сказать, с экземплярами вырванными из многих других фонов и культур. Сад Гора, если можно так выразиться, как ботанически, так и зоологически, по-видимому, был засажен с заботой и знанием дела, по крайней мере, когда-то, очевидно ради научного или эстетического интереса.

С другой стороны, и я был в этом уверен, большинство гореан было абсолютно незнакомо со «странными людьми».

Впрочем, большая часть Гора всё ещё остаётся terra incognita.

По-прежнему меня мучил вопрос, что сулил, или на что указывал тот факт, что некоторые из этих «странных людей» появились именно здесь и именно в этот время. Что они делали в северных лесах? Какой проект реализовывали? Почему он был настолько секретным?

Я был высажен на открытом месте, на северном побережье, в координатах, предположительно, определенных Царствующими Жрецами, хотя кюры, очевидно, тоже были проинформированы об этих координатах.

В чём мог бы состоять, спрашивал я себя, интерес Царствующих Жрецов, а может быть и кюров, в этом месте и в это время?

— Мы люди строгих правил и традиций, — пожал плечами Таджима. — Старые пути важны для нас. Но также мы умные, адаптивные люди, и всегда готовы, и стремимся принять полезные устройства, приятные обычаи и всё такое.

— Я понимаю, — кивнул я.

— Кроме того, нет ничего необычного в том, что женщины попадают в наши руки в результате продажи, набега, войны и так далее.

— Однако меня удивляет другое, — пояснил я. — Я думал, что такие идентификационные атрибуты, как клейма и ошейники, не могли бы быть культурными для вас.

— У нас они были на протяжении многих столетий, — сказал Таджима. — Я затрудняюсь сказать, были ли они привнёсёнными извне или оригинальными для нас, но с другой стороны, разве человеку не свойственно метить своих животных?

— Конечно, — согласился я.

— Так что, мы запросто могли придумать это всё сами, независимо от остального мира, но, одновременно, были бы не против перенять это от других. Жители высоких городов оказались настолько элегантны и эффективны в этих вопросах, что для нас было бы большой честью признать, если бы мы достигли такого же совершенства, которое они развили в обработке женщин.

— Рабынь, — поправил я его.

— Конечно, — согласился он.

Это было верно. За столетия гореане довели обработку рабынь до состояния тонкого искусства.

Это то, о чём Земная женщина должна помнить, если её угораздит оказаться рабыней на Горе.

— Там три ванны, — заметил я, — а рабынь только две.

— Одна рабыня, чтобы купать вас, — пожал плечами Таджима, — другая для Пертинакса.

— Мы могли помыться и сами, — сказал я.

— Конечно, — кивнул Таджима, — но разве не приятно, когда тебя купает голая рабыня?

— Да, — не мог не признать я.

— Маленькие удовольствия жизни, — заметил Таджима, — нет нужды презирать.

— Верно, — согласился я.

— Кроме того, — добавил Таджима, — это также полезно и для женщин. Это помогает им понять, что они — женщины, и что, как женщины, они могут иметь некоторую ценность, пусть и скромную.

— А что насчёт Мисс Вентворт? — поинтересовался я.

— Мисс Вентворт, поскольку она — женщина, может помыться сама.

— А почему было только три ванны? — спросил я.

— Ваша рабыня, — ответил Таджима, — воспользовалась бы вашей ванной, после вас.

— Мне кажется, что Вы говорите по-английски, — заметил я, вспомнив его слова во время нашей первой встречи.

— Я изучал его далеко отсюда, — сказал он.

— На Земле? — предположил я.

— Да, — не стал отрицать мой собеседник.

— Вы недавно прибыли с Земли?

— Да, — ответил он.

В этот момент я услышал рев ларла.

— Не тревожьтесь, — поспешил успокоить меня Таджима, — это из павильона Лорда Нисиды.

— Похоже, это где-то близко, — констатировал я.

— Так и есть, — подтвердил Таджима. — Вон он павильон.

Глава 10

В павильоне Лорда Нисиды

 Сделать закладку на этом месте книги

— Приветствую, Тэрла Кэбота, тарнсмэна, — сказал Лорд Нисида. — Добро пожаловать в тарновый лагерь.

— Приветствую, — отозвался я и вежливо поклонился.

Судя по тому как любезно склонил голову Лорд Нисида, мой жест был принят с благосклонностью. Мужчина был одет в одежды белого цвета. Он сидел со скрещенными ногами на низкой, плоской платформе сколоченной из лакированных досок, представлявшей квадрат со стороной футов двенадцать, установленный посреди его павильона. По обе стороны от него лежали два меча с большими, немного искривлёнными эфесами обёрнутыми шёлком и изогнутыми клинками. Один был короче другого, а более длинный мало чем отличался того, который Таджима носил заткнутым за пояс режущей кромкой вверх. Черты лица Лорда Нисиды были совершенны, даже деликатны, в том смысле, в каком может быть совершенно и деликатно тщательно отточенное оружие, например, как более короткий клинок, что лежал около него.

— Я надеюсь, что ваше путешествие сюда было приятным и прошло без происшествий, — продолжил Лорд Нисида.

— Да, — кивнул я, подумав, что оно, конечно, было значительно менее приятно для девушек, поскольку те были связаны, закрыты капюшонами и большую часть маршрута шли за нами на поводке.

— Я также полагаю, что ваши апартаменты, хотя и прискорбно примитивны, вследствие грубого и временного характера нашего лагеря, вполне приемлемы.

— Полностью приемлемы, — заверил его я.

— Я рад слышать это, — сказал Лорд Нисида.

— Вы, конечно, уже познакомились, — добавил он, — с нашим доверенным и верным слугой, Таджимой.

— Да, — подтвердил я.

— Надеюсь, что его служба была удовлетворительной.

— В высшей степени удовлетворительной, — ответил я.

Таджима стоял чуть позади и правее меня.

— Он проходит обучение, — сообщил мне Лорд Нисида.

— Я более чем уверен, что он преуспеет в этом, — сказал я.

— Посмотрим, — кивнул Лорд Нисида. — Ему ещё многому предстоит научиться. Мы благодарны, что Вы соизволили принять наше приглашение в тарновый лагерь.

— Для меня это было удовольствием, — заверил его я.

Я слышал крики тарнов, явно находившихся где-то поблизости, но пока не видел ни одного, ни в лагере, ни взлетающим, ни заходящим на посадку.

На лице Лорда Нисиды появился намёк на улыбку.

— А разве это не было моим удовольствием? — поинтересовался я.

Его глаза на миг словно набежала тень.

— Это было бы прискорбно, — сказал он.

Рядом с ним, по правую руку, так же, как и он сам со скрещенными ногами, сидел мужчина, всё время разговора остававшийся бесстрастным. Причём он был не из «странных людей». Это был светловолосый, коротко стриженый мужчина с почти квадратными, тяжёлыми чертами лица. Он был одет в неофициальную, коричневую одежду, которая, в частности, не несла на себе признаков касты. Насколько я понял, это и был тот посланник, прибытия которого так ждал Лорд Нисида. Я рискнул предположить, что это и есть агент кюров, который мог бы изображать из себя агента Царствующих Жрецов. Однако, это оказался не Сулла Максим.

По краям лакированной платформы, по одному с каждой стороны, восседали два ларла. Позади Лорда Нисиды, но не поверхности платформы, стояли шестеро из «странных людей», вооружённые глефами, неким гибридом меча и копья, длинными, порядка двух с половиной футов, изогнутыми клинками, закреплёнными на крепких шестах. По-видимому, это было оружие их пехоты, которое можно было использовать, как в качестве колющего, так и рубящего, но вряд ли, оно годилось как метательное. Хотя я и не видел трудность в том, чтобы поднырнуть под такой клинок, но вынужден был признать, что оно было чрезвычайно опасно, особенно, если имеешь дело с двумя бойцами вооружёнными таким оружием, поскольку уйдя из-под атаки одного, вероятно, окажешься уязвимым для удара второго. Поскольку глефа наиболее эффективно работает вперёд или влево от солдата, конечно, если он правша, то можно было бы попытаться держаться правее бойца вооруженного таким образом. Позади и слева от Лорда Нисиды стояли две женщины, как и их мужчины, заслуживавшие того, чтобы быть причисленными к «странным людям». Обе были по-настоящему красивы, полностью одеты, но, в отличие от большинства гореанских свободных женщин, особенно представительниц богатых слоёв населения или высших каст, они не скрывали своих лиц под вуалями. Их одежду, как я подозревал, на Земле назвали бы кимоно, в любом случае, в дальнейшем для таких предметов одежды я буду использовать это слово. Предмет одежды, который носил Лорд Нисида, я, для простоты, также буду именовать кимоно. Что интересно, и то и другое одеяние в гореанском тоже имеет одинаковое название — корти. Женское кимоно довольно сильно отличается от того, что носят мужчины. Кимоно мужчины — одежда простая, но по-своему изящная, и главное свободная, не стесняющая движений. Женское кимоно гораздо уже, особенно от талии книзу, настолько, что женщина вынуждена делать короткие, изящные шажки, что делает её походку необычной и приметной. У одежд гореанской свободной женщины, при всей их многослойности и тяжести, кромка подола намного шире, что предоставляет большую свободу движений. «Странные люди», кстати, не позволяют носить кимоно своим девушкам в ошейниках. В этом, конечно, нет ничего удивительного, ведь это животные.

А вот были ли они примером «контрактных женщин», о которых говорил Таджима, вопрос пока оставался открытым. В любом случае обе они были на платформе рядом с Лордом Нисидой, что предлагало некий статус, хотя и явно зависимое положение. Мне казалось ясным, что ни одна из них не была, если можно так выразиться, Убарой, той с кем Убар разделил бы трон, если не свою власть. Но также ни одна их них не казалась «женщиной показа», «женщиной-трофеем» или чем-то подобным. В высоких городах «рабыни показа», явление не редкое. Например, паланкин богатого горожанина, несомый рабами, может сопровождаться одной, а то и двумя цепочками «рабынь показа», одетых в одинаковые туники, закованных в наручники и скованный цепью за шеи. Они — демонстрируют богатство своего хозяина. Точно так же рабынь могли бы выставить к подножия трона Убара, раздетых и закованных в цепи. Обычно в таких случаях используются бывшие, плененные во время войны. Например, высокопоставленные женщины, дочери Убара, побежденного в сражении, а ныне рабыни его победителя, могут быть продемонстрированы в качестве подтверждения силы и умения полководца.

— Я смотрю, у вас прекрасная рабыня, — заметил Лорд Нисида.

Сесилия последовала за мной в павильон, однако, войдя внутрь, она приняла, как и положено, в присутствии свободных людей, первое положение почтения. Она встала на колени подле меня, но немного позади и слева, склонившись вперёд в поклоне, опустив голову между прижатыми к земле ладонями рук. Во втором положении почтения от рабыни требуется лечь на живот, опять же положив руки по обе стороны от головы.

— Спасибо, — поблагодарил я его за комплимент моему вкусу.

— Пожалуйста, позвольте ей встать на колени, — попросил Лорд Нисида.

— На колени, — скомандовал я Сесилии, и девушка поднялась, выпрямив спину, подняв голову, положив руки на бёдра, но держа колени скромно сжатыми, что соответствовало сложившейся ситуации.

— Превосходно, превосходно, — прокомментировал Лорд Нисида. — Какая она привлекательная.

Я же присмотрелся к двум женщинам «странных людей», стоявшим на лакированной платформе. Их внимание было приковано к Сесилии, но я не заметил каких-либо признаков зависти, враждебности или ревности. Это очень отличалось от того, как смотрят на рабыню гореанские свободные женщины. Те относятся к рабыне как уязвимой, но ненавистной сопернице, конкурировать с которой за интерес мужчин они не могут даже начать. Эти же две женщины, казалось, смотрели на Сесилию скорее, как можно было бы смотреть на красивое домашнее животное, несомненно очень интересное для мужчин, но в действительности не представляющее для них и их положения какой-либо угрозы. Позже я выяснил, что они действительно были «контрактными женщинам», которых часто ещё девочками, продавали в дома удовольствий, зачастую их родители. Иногда, они продавали себя такому дому сами, чтобы обучаться искусствам удовольствий, например, музыке, танцам, пению, ведению беседы и многому другому. Поскольку их контракты можно было перекупать и перепродавать, то фактически они были рабынями, но таковыми не считались. Они занимали понятную, принятую и весьма уважаемую нишу в их обществе. Они не были одеты в туники, на них не было клейм, они не носили ошейников и так далее. В общем, они не были «ошейниковыми девками». Они расценивали себя, без высокомерия, но вполне обоснованно, намного выше девушек в ошейниках. С их точки зрения, они, в целом, находились в разных категориях. «Ошейниковая девка» считалась животным, которое можно было отправить на солому в конюшню, и которой не позволили бы даже близко подойти к окрестностям дома удовольствий. Ошейниковая девка была невежественна даже в самых простых вещах, вроде правил чайной церемонии, тонкого символизма создания букетов и прочих нюансов. Она была бы малоинтересна для джентльмена, за исключением рабского труда и своего извивания, вздохов, стонов, спазмов и криков в его руках. Конечно, контрактные женщины знали о привлекательности для мужчин простых ошейниковых девушек, но они не видели в них конкуренток. Когда, утомлённый проблемы мира, мужчина захочет провести неторопливый, изящный вечер, способный удовлетворить его различные культурные, физические, интеллектуальные и эстетические чувства, его выбором будет не ошейниковая девка, а женщины, обученные успокоить и восхитить его традиционными и культурными манерами. Что интересно, хотя я предполагаю, что в этом правиле хватает исключений, женщины «странных людей», кажется, в целом смирились, и будут даже ожидать, что их мужчины ищут удовлетворение вне стен их собственных жилищ. Думаю, с этим вопросом не связано ничего культурно отвратительного. Поскольку многие компаньонские соглашения были устроены между семьями, из соображений не любви или даже привлекательности, но в первую очередь из соображений богатства, престижа, статуса и так далее, а мнение молодых людей в данном вопросе зачастую вообще не рассматривается, то это, как мне кажется, можно понять. Спокойствие компаньонки или её понимание и терпимость в этом вопросе, резко контрастирует с тем, что ожидалось бы в случае, скажем, гореанской свободной спутницы, которая, обычно, сочтёт подобное поведение возмутительными и нетерпимым. Например, я плохо себе представляю, чтобы она покорно согласилась оплатить счёт, пришедший к ней из дома удовольствий, имеющий отношение к приятно проведённому её компаньоном вечеру. В свете этих соображений до той степени, до которой они могли бы применяться, должно быть ясно, почему «контрактные женщины» не слишком волновались из-за девок ошейника. Во-первых, они расценивают последних, как существ далеко ниже себя, и таким образом, едва ли способным войти в категорию их конкуренток, а во-вторых, насколько я понимаю, они разделяют общее мнение женщин «странных людей», а именно, что их не должно заботить, что мужчина сорвёт цветок, если можно так выразиться, там где ему захочется, скорее от него этого стоит ожидать. Однако, если контрактная женщина влюбится в клиента, она, поскольку ничто человеческое ей не чуждо, будучи совершенно беспомощной в своём контрактном статусе, понятно, могла бы негодовать на его интерес, скажем, к другой контрактной женщине, или, даже, как бы это ни показалось абсурдно, к ошейниковой девке.

В любом случае ни одна из этих двух женщин, которых я принял за контрактных женщин, не заинтересовалась Сесилией, по крайней мере, не уделила ей много внимания. Безусловно, они не могли не признать, что она была привлекательна, соответственно, могла бы представлять интерес, и даже большой интерес для мужчин, но какое им до этого дело? Она другая. Она ничто. Она ошейниковая девка.

Лорд Нисида повернулся к человеку, сидевшему по правую руку от него, и сказал:

— Нашего друга Тэрла Кэбота встретили и привели его к месту его рандеву с Таджимой, как и было запланировано, двое.

— Верно, — кивнул коротко стриженый блондин.

— Была ли одна их этих двоих, — спросил Лорд Нисида, — отобрана в соответствии с нашим договором?

— К её отбору подошли с большой заботой, — ответил белокурый мужчина. — На ней остановились после тщательного опроса и внимательных исследований более чем двухсот кандидатур. Всё было сделано согласно вашим требованиям.

— Вы выбирали лично? — осведомился Лорд Нисида.

— Я не доверил бы это дело кому-либо другому, — заверил его блондин.

— Соответствующее прошлое, соответствующие особенности, эгоизм, амбиции, жадность, нехватка щепетильности и всё такое?

— Разумеется, — подтвердил его собеседник.

— То есть мои пожелания будут удовлетворены? — уточнил Лорд Нисида.

— Я думаю, что Вы будете довольны, — предположил он. — Честно говоря, два бизнесмена, работающих на нас согласились с моим мнением.

— Превосходно, — потёр руками Лорд Нисида.

— Второй не имел особого значения, — добавил блондин.

— Верно, — кивнул Лорд Нисида, а потом повернулся к нам и позвал: — Таджима.

— Да, — откликнулся тот.

— Другой свою задачу выполнил, когда пришёл на точку рандеву, — сказал Лорд Нисида. — Но насколько я понимаю, он сейчас находится в лагере. Почему Ты его не убил?

— Мне было противно пачкать свой меч низшей кровью, кровью слабака, — объяснил Таджима. — Я собирался оставить его животным, но Тэрл Кэбот, тарнсмэн и наш гость, пожелал, чтобы ему было разрешено сопровождать нас.

— Понятно, — кивнул Лорд Нисида. — В таком случае, Ты всё сделал правильно, приведя его в лагерь.

Таджима немного склонил голову, признавая суждение Лорда Нисиды.

— Мы можем избавиться от него позже, — заявил Лорд Нисида.

— Я уверен, — сказал я, — он ещё может быть полезен.

— В этом лагере нет места, — нахмурился Лорд Нисида, — ни для трусов, ни для слабаков.

— Возможно, он ни то, ни другое, — пожал я плечами.

— Позовите его сюда, — приказал Лорд Нисида. — Вложите меч в его руку и поставьте его против нашего слуги Таджимы.

— Но он менее чем неопытен, — возмутился я. — Он вообще ничего не знает о мече.

— Позовите его, — потребовал Лорд Нисида, не обращая внимание на мои слова.

— Я протестую, — предупредил я.

— Позовите его, — повторил Лорд Нисида, причём, весьма любезно.

Его отношение слегка приободрило меня.

Вскоре Пертинакса ввели в павильон. Очевидно, он был где-то поблизости, что дало мне повод полагать, что и Мисс Вентворт также должна уже быть рядом, хотя, возможно, ей ещё не дали разрешения войти внутрь.

Один из длинных, изогнутых мечей, с большой рукояти которого свисал цветной шнур, заканчивавшийся синей кисточкой, был вложен в руки Пертинакса. Тот со страхом уставился на оружие. Таджима же отступил от него и плавно вытащил свой собственный клинок, который тут же взял двумя руками и принял то, что для такого оружия, очевидно, было положением «к бою». Положение казалось формальным и довольно стилизованным, тем не менее, его невозможно было с чем-либо перепутать, такой готовностью и угрозой от него веяло.

— Ты будешь драться, — сообщил Лорд Нисида землянину. — Один из вас должен умереть. Приготовься к бою.

Пертинакс бросил на меня взгляд полный замешательства и страдания. Но он не повернулся и не побежал. Признаться, во мне даже зашевелилось что-то вроде гордости за него. Правда, я не думал, что он добрался бы до выхода из павильона. На его пути стояли четверо, двое с глефами и двое с мечами.

Таджима начал было кружить вокруг Пертинакса и даже сделал два ложных выпада. Его противник неуверенно поднял свой клинок, но затем снова опустил, склонив голову.

— Теперь убей его, — велел Лорд Нисида Таджиме.

Мне вспомнилось, что он говорил, что Таджима учился.

Молодой человек отступил от Пертинакса и, встав лицом к Лорду Нисиде, сказал:

— Лорд, лучше прикажите мне зарезать привязанного верра.

Таджима стоял спиной к Пертинаксу, но моего опыта хватало, чтобы заметить, что каждый его нерв был напряжён, он был подобен лезвию меча или застывшему пламени.

Я верил, что Пертинакс не станет ничего предпринимать.

Таджима казался полностью расслабленным, от него веяло презрением и даже праздностью. Само его положении казалось оскорблением.

Но я верил, что Пертинакс воздержится от каких-либо действий, и через мгновение мне стало ясно, что Пертинакс не станет использовать благоприятный момент.

Улыбнувшись про себя, я внезапно, почти неслышно,


убрать рекламу


быстро двинул ногой по земле.

Таджима обернулся немедленно. Его меч был готов отразить удар.

Его действие было настолько быстро, что даже я, знакомый с реакцией воинов, которые часто живут на грани жизни и смерти, восхитился им. А у Пертинакс от неожиданности перехватило дыхание. Его меч всё так же несчастно смотрел в землю.

— Ему можно разрешить жить, — заключил Лорд Нисида, — в течение какого-то времени.

Один из охранников вытащил оружие из рук Пертинакса.

— Хорошо сделано! — похвалил я Пертинакса.

— Но я же ничего не сделал, — растерянно сказал он.

— Именно поэтому Ты всё ещё жив, — пожал я плечами, а потом, повернувшись к Лорду Нисиде, сказал: — Благодарю вас, великий лорд.

Тот чуть заметно склонил голову.

Таджима же вернул свой меч за пояс.

Пертинакс отступил назад. Его заметно потряхивало.

— Теперь, если можно, — обратился я к Лорду Нисиде, — хотелось бы поговорить о важных вопросах.

А вопросов, требовавших разъяснений у меня накопилось предостаточно. Что здесь происходило? Почему я был высажен именно здесь? Что я должен был здесь делать? Чего от меня ожидали? Понятно, что всё это имело некоторое отношение к тому факту, что я был тарнсмэном, но, кроме этого, я понимал очень немного или, точнее, ничего.

— Согласен, — кивнул Лорд Нисида, — мы должны поговорить о важных вопросах, и вскоре мы это сделаем, но сначала мы должны уделить внимание к вопросу, который неважен.

Я отступил на шаг назад.

Тем временем Лорд Нисида посмотрел на белокурого мужчину, одетого в тунику неопределённого коричневого цвета, который не много говорил, но был очень внимателен ко всему, что происходило в павильоне. Своим видом сонной флегматичности он немного напоминал безразличных ларлов, сидевших по краям платформы. Я надеялся, что их хорошо накормили, прежде чем привести сюда.

— Я думаю, что Вы будете довольны, — заверил его блондин.

Лорд Нисида перевёл взгляд на Таджиму.

— Мы подумали, что было бы подходяще, — сказал тот, — если бы один агент, Мистер Грегори Вайт, представит другого агента, и по совместительству свою начальницу и коллегу, Мисс Маргарет Вентворт.

— Гре-гор-и-вайт и Мар-гар-ет-вент-ворт, — по слогам повторил Лорд Нисида. — Эти варварские имена такие трудные. Пожалуйста, продолжай.

Таджима вежливо поклонился, и затем кивнул Пертинаксу, давая понять, что тот должен следовать за ним, и направился к выходу их павильона. Вскоре после этого внутрь была введена невысокая фигура, полностью, с головы до пят, закутанная в большой кусок белой реповой ткани. С обеих сторон от фигуры возвышались охранники. Пертинакс шёл немного впереди и левее, а Таджима позади.

Наконец, вся группа остановилась перед платформой или постаментом.

Лорд Нисида слегка наклонился вперёд.

Невысокая фигура, как уже было отмечено выше, была скрыта с головы до пят реповой ткани.

Я предположил, что это должна была быть Мисс Вентворт, по крайней мере, рост, миниатюрность форм и реповая ткань указывали на это. Однако я ожидал, что Мисс Вентворт войдя в павильон, сразу проявит своё нетерпение и вокальные данные, а эта фигура сохраняла спокойствие и молчание. Так что я не исключал, что это могла быть и не она.

Судя по размерам фигуры и намёкам на скрытые под тканью формы, казалось ясным, что это была женщина, причём, вполне возможно, такая, за которую мог бы начаться энергичный торг на аукционе.

Я мог видеть, что материя была собрана в узел перед её телом, и удерживалась там изнутри двумя маленькими кулачками. Кроме того, было заметно, что женщина была босой.

Это должна быть Мисс Вентворт, но её молчание удивляло. По крайней мере, я от неё этого не ожидал. Возможно, она не понимала, что уже находилась в павильоне, и стояла перед постаментом Лорда Нисиды.

Мисс Вентворт очень смущала её туника, особенно после того, как я слегка изменил её, приведя к тому виду, который больше всего нравится мужчинам. Похоже, она расценила этот простой, изящный предмет одежды, как не только чрезмерно короткий, но и как непередаваемо оскорбительный. Также, насколько я понимаю, она подозревала о том влиянии, которое это могло оказать на мужчин, и это не могло не вызвать её серьёзной озабоченности.

Пожалуй, тут она была права. Любой мужчина, увидев её в таком наряде, несомненно, заключил бы, что она была точно тем, чем казалось, то есть рабыней.

И кто мог предсказать, что может за этим последовать?

Думай, что будет правильно, вставить здесь небольшое поясняющее примечание.

Дело в том, что гореанская свободная женщина, привыкшая к срывающим одеждам и вуалям, будучи униженной до неволи и одетой только в тунику, вынужденная ходить не только с обнажённым лицом, ввиду запрета носить вуаль, но ещё и одетой предельно откровенно, могла бы быть близка к смерти от стыда от того, что её увидят в таком виде. А вот у девушки с Земли столь эмоциональная реакция на короткую или отрытую одежду будет намного менее вероятной. Например, она знакома с мини-юбками, купальниками для загара и пляжного отдыха и многими другими видами современной одежды. Фактически, типичная гореанская рабская туника выглядит даже более скромно, чем большая часть того, с чем можно было бы столкнуться около бассейна на различных курортах, отелях, спортивных центрах и так далее. Приемлемость такой одежды для земной женщины гореанами, склонными к некоторому ханжеству в таких вопросах, разумеется, исключая рабынь, обычно принимается в качестве доказательства пригодности женщин Земли для ошейника. Любая гореанская женщина, появись она в таком виде публично, будет сочтена «ищущей ошейник». В такой ситуации государство может взять её в свои руки, заклеймить и продать. Нужно ли говорить о том, характер большой части земного женского нижнего белья только подтверждает мнение гореан и женщинах Земли? Рассмотрите миниатюрность, прозрачность и мягкость таких предметов одежды. Разве те, кто надевают их на себя, не являются тайными рабынями, только и ждущими своих рабовладельцев? Так что землянкам, попавшим на Гор, ещё предстоит изучить позорность и унизительность туники, что, впрочем, не слишком трудно сделать, стоит только присмотреться к контрасту между своей одеждой, и тем во что одеты свободные женщины, чтобы понять, как на тебя смотрят. Тогда они тоже научатся плакать от стыда от того, что их выставляют напоказ. Конечно, это будет всего лишь временная фаза, поскольку, вскоре рабыня, хоть варварка, доставленная сюда для продажи, хоть бывшая гореанская свободная женщина, униженная до неволи, обнаруживает, какой особенной, отличающейся и замечательной она вдруг стала, став простой рабыней. Они приходят к пониманию того, что они теперь желанны, как никогда прежде. Они начинают смотреть на свободных женщин как на опасные, но трогательно несчастные, подавленные существа. Они боятся свободных женщин, но, одновременно, по-своему жалеют их, поскольку им неизвестны экстазы, удовольствия и радости рабыни. Они приходят к новому пониманию своих тел, к миру с ними, возможно впервые в своей жизни, они радуются им и любят их, и начинают видеть их восхитительный и прекрасный контраст на фоне суровости и мощи, грубости и жёсткости мужских тел, которым они будут вынуждены подчиниться. Они приходят к пониманию великолепной взаимозависимости природы, и своей прекрасной роли в этой взаимозависимости. Они теперь стали самими собой и ничем более, поскольку они, наконец, пришли к пониманию своей выдающейся ценности, даже притом, что они могут быть проданы не больше, чем за пригоршню медных тарсков. Рабыня знает, что она красива и желанна. Соответственно, она вскоре она начинает ходить счастливо и красиво, как ходит желанная женщина, как самая желанная из всех женщин, как рабыня, как кто-то, за кого мужчины готовы заплатить. Она теперь носит тунику или камиск? Ну и замечательно! Её больше не тревожит то, что её красота нагло выставлена напоказ. Наоборот, она теперь довольна этим! «Заметьте меня, Господа. Посмотрите на меня! Это та, на кого вы надели ошейник!» Красивое женское тело перестало быть тем, что следует прятать, как если оно было пятном или шрамом, чем-то, чего, как предполагается, надо стыдиться, а не тем, что следует принимать и наслаждаться. Итак, рабыня теперь радуется своей красоте. Она со всем своим женским тщеславием смакует тот факт, что её красота теперь, волей мужчин, но и её желанием тоже, демонстрируется для их удовольствия. И вот она, рабски одетая, появляется на публике. Рабыни города являются самыми красивыми и заметными его достопримечательностями. Любуйтесь на них на улицах и рынках! Как они волнующи, как красивы! Да разве может красота рабыни, которая так бесстыдно щеголяет ею перед господином, не соблазнить его взять её в свои руки! Как это мучает его и заводит! И эти, откровенно одетые, гибкие самки слина хорошо знают о том, что они делают. Они хорошо знают о той власти, которая скрывается в лодыжке или повороте головы. И пусть рабовладельцы нередко связывают и секут своих рабынь за их дерзость и тщеславие, зато потом, у его ног они смогут предложить свою красоту, жалобно напоминая, что всё это принадлежит ему, и что он может сделать с этим всё, чего бы ему ни захотелось. Разве они порой не улыбаются или даже смеются под плетью, скажем, до третьего или четвертого удара, получив неопровержимые доказательства своего влияния на него.

И я подозревал, что Мисс Вентворт с благодарностью сдёрнула с себя тунику и обрадовалась отрезу ткани, как спасению, в ожидании получения подходящего одеяния. Её озабоченность тем, чтобы появиться перед Лордом Нисидой как можно скорее и потребовать вернуть её на Землю без дальнейших проволочек, несомненно, предопределило её решение воспользоваться любым, что сошло бы за одежду, пусть простым куском ткани, лишь бы свет не был направлен сзади, сделав его прозрачным. В любом случае, я почти не сомневался, что под тканью не может быть никого другого, кроме Мисс Вентворт собственной персоной.

Безусловно, она по-прежнему должна была быть в ошейнике. Я проследил за этим.

Но с другой стороны, могло ведь быть и так, что это была не Мисс Вентворт. Вошедшая действительно казалась слишком молчаливой. На мой взгляд, это было необычно для Мисс Вентворт, не только по причине её предрасположенности и индивидуальных особенностей, но из-за её взвинченности и острого желания предъявить свои требования.

В любом случае эта тайна, если это была тайна, вот-вот должна была быть рассеяна.

Лорд Нисида сделал едва заметный жест правой рукой, и Таджима аккуратно поднёс руки к той части ткани, которая была обёрнута вокруг головы и лицу укутанной фигуры.

Как только она почувствовала, что руки молодого человека коснулись материи, изнутри донеслась череда недовольных, но нечленораздельных звуков.

Теперь появилось, по крайней мере, одно объяснение молчаливости миниатюрной фигуры.

Рабыня может просто получить приказ соблюдать тишину, и она будет молчать ровно до тех пор, пока ей снова не разрешат говорить. С другой стороны, свободной женщине, или женщине, которая полагает, что она свободна, может потребоваться что-то большее.

Наконец, Таджима аккуратно убрал ткань с головы фигуры. Ну что ж, это, действительно, была Мисс Вентворт, сердито замотавшая головой, словно собиралась как можно быстрее избавиться от складок ткани.

Блондинка принялась дико озираться, её встревоженный взгляд заметался по внутренностям павильона. Она издала сдавленный испуганный звук, и её ноги подкосились. Упасть ей не дали два охранника, схватившие её за спрятанные под тканью плечи и удержавшие ей вертикально. Её страх, был достаточно понятной реакцией на зрелище двух ларлов, замерших по сторонам платформы. Возможно, она никогда не видела ларлов прежде. Но даже если бы она и была знакома с этими огромными хищниками, то нахождение поблизости от них, когда они не отделены от тебя толстыми прутьями решётки или, скажем, не прикованы крепкими цепями, было достаточно серьёзным испытанием, способным заставить забиться быстрее сердце, даже более опытное и крепкое чем её. В любом случае, я, признаться, разделил с ней подобное нехорошее предчувствие, когда входил в этот павильон. Тот факт, что животные выглядели полусонными и, казалось, не вызывали особого беспокойства у остальных людей, присутствовавших в павильоне, конечно, значительно, если не полностью, успокоил мои опасения. Однако, не стоило забывать, что ларла полностью приручить невозможно. В нём, как и в тарне, бурлит дикая кровь. Кроме того, надо помнить о его инстинктах хищника. Ведь если Вы сделаете внезапное движение поблизости от него, он может чисто рефлекторно выбросить вперёд лапу, и Вы лишитесь кисти, а может и всей руки.

Мисс Вентворт продолжала отчаянно сжимать кулаки, удерживая ткань, не давая ей упасть.

Наконец, она успокоилась и выправила тело. До неё дошло, что эти два ларла, скорее всего, не представляют опасности. Вообще-то она сильно ошибалась, но это была рациональная догадка, основанная на том, что оба животных вели себя тихо, сидели на месте, и их присутствие, казалось, не беспокоило других присутствующих. Вероятно, женщина была бы не столь уверенна, знай она о ларлах больше. Очевидно, что эти два зверя были ручными ларлами, скорее всего, забранными у матери до того, как открылись их глаза, выращенными среди людей и обученными реагировать на определенные команды. С другой стороны, как уже было отмечено ранее, ларл никогда не приручается полностью. Тысячи поколений охоты и убийства дремлют, ждут своего часа, в каждой клеточке этих мохнатых, флегматичных гигантов.

Снова от Мисс Вентворт донеслись сдавленные, нечленораздельные звуки. В её глазах светилось что-то среднее между смущением, гневом и досадой. Её рот был широко открыт, ровно настолько, чтобы в нём поместился шар, закреплённый на месте ремешками, скреплёнными пряжкой на тыльной стороне её шеи.

Это — очень смущающий и оскорбительный кляп, особенно для гордой женщины. Действительно, она выглядит смешно или глупо, с широко открытым ртом, из которого торчит шар, избавиться от которого не получается при всём желании. Обычный гореанский кляп, прикреплённый к капюшону или нет, состоит из мягкой затычки и завязок или ремешков. Такая конструкция весьма эффективно глушит звуки и обычно используется, если, скажем, необходимо пронести связанную пленницу между спящими охранниками, скрыть закованную в наручники женщину в фургоне, пробирающемся через ворота города или в других похожих ситуациях. Пленница такого устройства может издавать только тихие, жалобные звуки. Обычный код в таком случае, если её следует допросить: один звук — «Да», и два «Нет». Кляп, закрепленный на Мисс Вентворт, напротив, позволяет издавать достаточно громкие звуки, и не годился бы для обычных ситуаций, в которых принимаются во внимание, прежде всего, вопросы тишины и безопасности. Тем не менее, он делит с общим кляпом одно неоспоримое достоинство, оно делает членораздельную речь невозможной. Когда женщина не может говорить, она обычно чувствует себя подавленной и беспомощной. Завязанные глаза или капюшон, в принципе, производят подобный эффект. Однако шаровой кляпа имеет один эффект, которого нет у обычного кляпа. Дело в том, что он заставляет женщину казаться смешной, с широко открытым ртом и торчащим из него шаром. Это наносит удар по тщеславию женщины, в результате чего она часто становится очень послушной, в надежде на то, что её как можно скорее избавят от этого неуважения. Впоследствии, простого хмурого взгляда или брошенного слова, может оказаться достаточно, чтобы заставить её замолчать. Она же не хочет снова подвергнуться оскорблению шара и ремня. Возможно, она запомнит, что не стоит говорить, если мужчины того не желают. Раз уж мы коснулись темы кляпа, то можно будет её развить и упомянуть ещё кое-что. Они могут быть закреплённым на месте, а могут быть просто палкой, которую женщине приказали держать в зубах и запретили уронить. Однако, и шар, и прикушенная палка в целом безопаснее обычного мягкого кляпа, поскольку они позволяют дышать через рот. Пленницу никогда нельзя оставлять без присмотра, если на ней использован обычный кляп. Например, в случае определенных недомоганий, скажем тошноты, кляп должен быть удалён немедленно. Пленницу же следует благополучно доставить в ваши цепи, а не потерять по дороге.

Шар в прекрасном, но широко распахнутом рту Мисс Вентворт был синим, а ремешки, которые его удерживали на месте — жёлтыми. Цвета работорговцев.

Мисс Вентворт теперь соблюдала тишину, абсолютную, по-видимому, не желая и дальше выставлять себя на посмешище.

Она бросала жалобные взгляды на Лорда Нисиду, в которых уже было меньше гнева и больше мольбы. Конечно, он ведь должен понять тяжесть её положения, и сжалиться над нею.

Похоже, предположил я, она теперь поняла кое-что о том, что значит, быть во власти мужчин. Она продолжала плотно сжимать ткань в своих кулаках, а тем временем двое охранников придерживали её за плечи.

Я отметил покраснение на левой стороне её лица и некоторое загрязнение на ткани в районе её коленей.

Палец Лорда Нисиды чуть шевельнулся, указывая, что столь смущающее женщину препятствие для её речи можно было удалить.

Она сердито посмотрела на одного из охранников, того что справа, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде мстительного триумфа.

Я предположил, что, должно быть, именно он был тем, кто проследил за её неудобством и замешательством. Таджима, неторопливо и аккуратно, расстегнул пряжку, извлёк кляп и вручил его охраннику, стоявшему по левую руку от Мисс Вентворт. Тот сразу прибрал его в свой кошель. По-видимому, это он предоставил данный аксессуар своему коллеге.

— Лорд Нисида! — воскликнула блондинка.

— Пожалуйста, — заговорил Таджима из-за её спины, — сохраняйте пока молчание. Вы ещё не были представлены.

— Я сама могу себя представить! — сердито выкрикнула она, прижимая ткань ещё плотнее к себе. Две контрактные женщины не без интереса смотрели на неё. Я предположил, что им было в новинку, что женщина говорила с мужчиной в таком тоне.

Но Лорд Нисида только улыбнулся и чуть заметно, отрицательно покачал головой, а затем поднял руку в доброжелательном, но предостерегающем жесте.

— Тогда представьте меня! — в ярости потребовала Мисс Вентворт.

— Один момент, — сказал Таджима и потянулся к её волосам.

— Что Вы делаете? — возмутилась она.

— Пожалуйста, — вежливо попросил Таджима.

Он вытащил волосы Мисс Вентворт из-под покрывала и сначала поднял их в стороны, продемонстрировав их длину и блеск, а затем тщательно уложил за спиной, равномерно распределив по ткани.

Лорд Нисида кивал, явно довольный увиденным.

Я отметил также интерес двух контрактных женщин, стоявших на возвышении позади и левее Лорда Нисиды. Похоже, они, учитывая их предполагаемое происхождение, видели немного примеров таких волос, длинных, блестящих, шелковистых рыжих или вообще светлых волос.

Таджима, казалось, удовлетворенный делом своих рук, отступил на шаг назад.

А вот Мисс Вентворт, выглядела так, словно в ней уже клокотала и бурлила ярость.

Наконец Таджима повернулся к Пертинаксу и вежливо попросил:

— Мистер Вайт, пожалуйста, окажите нам честь и представьте Мисс Вентворт Лорду Нисиде.

— Сделай это поскорее, болван, — бросила блондинка.

— Лорд Нисида, — объявил Пертинакс, — перед вами мисс Маргарет Вентворт.

Лорд Нисида немного склонил его голову, любезно признавая её присутствие.

— Меня заставили ждать, — тут же заговорила женщина. — С какой стати?

— К сожалению, прежде чем у нас появилась возможность уделить время вашему августейшему присутствии, нам было необходимо проявить внимание к некоторым определённым незначительным деталям наших дел, — ответил Лорд Нисида.

— Задержка, была оскорбительна и непростительна, — заявила она. — Я вижу, что неотёсанный воин, полуголая никчёмная рабыня и мой служащий, Вайт, оказались здесь раньше меня. Между тем, именно у меня приоритет перед каждым из них. Очевидно, что никакие дела не могут быть важнее моего.

— И каково же ваше дело ко мне? — поинтересовался Лорда Нисида.

— Прежде всего, — сказала Мисс Вентворт, — давайте разберёмся с тем, что меня не только держали снаружи, заставив ждать, но ещё подвергли насилию!

— Да что Вы говорите? — покачал головой Лорд Нисида.

— Я потребовала впустить меня, но получила отказ от этого животного, — пояснила блондинка, кивнув на одного из охранников, стоявших по бокам от неё. — От меня потребовали замолчать, чего я делать не собиралась. А потом меня ударили! Ударили!

Теперь я понял причину покраснения на её левой щеке. По-видимому, она получила пощёчину, шлепок открытой ладонью. Женщин не бьют кулаком, как могли бы ударить мужчину.

— Я даже представить себе не могла, что кто-то посмел бы поднять на меня руку, — возмущённо заявила она. — Когда я выразила своё негодование и предупредила его, что прослежу, чтобы он был примерно наказан. Вместо извинений он вставил мне в рот это отвратительное, унизительное устройство, которое Вы видели. А затем меня вынудили встать на колени. Меня, свободную женщину! Я должна была ждать снаружи, неспособная говорить, да ещё и стоя на коленях, в ожидании пока меня не пропустят внутрь.

— Прискорбно, — признал Лорд Нисида.

Теперь стали понятны грязные пятна в районе её коленей. Выходит, всё это время она простояла на коленях. Учитывая личность, происхождение и понимание ситуации Мисс Вентворт, я мог понять её расстройство и возмущение.

Впрочем, она, конечно, сама виновата в большей часть того, если не во всём, что навлекла на себя.

Послушную рабыню, разумеется, почти никогда бы не ударили. В этом не было бы никакого смысла. Точно так же, если бы она стояла на коленях, скажем, скрытая под капюшоном, то не придала бы этому особого значения, поскольку она — рабыня, а рабыня, как правило, знает, что с ней будет сделано всё, что рабовладельцу понравится.

— А потом, — продолжила Мисс Вентворт, — когда меня поставили на ноги, и я уже приготовилась войти внутрь, мне на голову натянули покрывало так, что, я не могла видеть куда иду!

— Это распространено, — пояснил Лорд Нисида, — когда такая как Вы должна быть представлена перед даймё.

— Что? — не поняла Мисс Вентворт.

— Лорд, — сказал Таджима.

— Что значит, такая как я? — спросила блондинка.

— Да, — поддакнул Таджима.

Это мало чем отличалось от практики при дворах некоторых Убаров, когда ему представляют подарок определённого вида или дань.

Позже я узнал, что даймё, или «великие имена» были вассалами сёгуна, верховного лорда, обычно военного правителя, имеющего в своём распоряжении армию. Номинально сёгун подчинялся императору, однако роль последнего была в значительной степени церемониальной, а истинная власть, как это обычно случается, была в руках тех, кому подчинялись мужчины с оружием.

— Я по праву обвиняю это животное, — заявила Мисс Вентворт. — Он ударил меня, он лишил меня возможности говорить, да ещё и посредством оскорбительного предмета, закреплённого в моем рту, и он поставил меня перед ним колени. Я, на коленях, перед мужчиной! Я требую его наказать. Он должен быть убит или запорот до полусмерти!

— Так каково ваше дело ко мне, о котором Вы так хотели поговорить? — осведомился Лорда Нисида, направляя разговор в более конструктивное русло.

— А разве это не очевидно? — спросила блондинка.

— Пожалуйста, объясните, — предложил Лорд Нисида.

— Вы, я полагаю, слышали о мире, называемом Земля, — начала Мисс Вентворт.

— Да, — кивнул Лорд Нисида.

— Так вот, на Земле на меня вышел агент, несомненно, работавший на вас, — продолжила она, — и нанял меня от вашего имени за оговоренную компенсацию выполнить определённую работу по проведению в жизнь неких планов на этой планете, а именно, вступить в контакт с Тэрлом Кэбот и проследить, чтобы он прибыл на встречу с вашим агентом в зоне интересов города, называемого Порт-Каром. Чтобы осуществление этого проекта прошло без проблем, было решено, что я буду замаскирована под гореанскую рабскую девку. И я даже позволила одеть себя в оскорбительную отвратительную одежду этих холёных, никчёмных, похотливых, деградировавших, мелких животных. Чтобы маскировка была безупречной, нужен был кто-то, кто играл бы роль рабовладельца, и я потребовала, чтобы это был мой подчиненный. У меня не возникло каких-либо трудностей с подбором для этой роли подходящего слабака, незначительного служащего из той же самой компании, в которой я работала. Это был один из нескольких, безнадежно опьяненных моей красотой дураков, который стал бы слушаться меня, без сомнений и оговорок.

— Имеется в виду Мистер Вайт? — уточнил Лорд Нисида.

— Да, — подтвердила Мисс Вентворт. — И теперь я пришла выставить свои требования.

— Но, простите, — сказал Лорд Нисида. — Никто из моих агентов на контакт с вами не выходил.

— Я не понимаю вас, — растерялась женщина.

— Вы можете заварить чай? — поинтересовался он и добавил: — Должным образом?

— А это как? — озадаченно переспросила блондинка.

— А можете ли Вы правильно расставить цветы?

— Нет, — призналась она.

— Вы умеете играть на струнных инструментах, на лире, лютне, сямисэне?

— Нет, — ответила блондинка.

Я видел, что две контрактных женщины обменялись удивленными взглядами. Одна из них, та, что справа даже тихонько хихикнула. Её реакция явно не понравилась Таджиме, но девушка не казалась сколь-нибудь смущенной его неодобрительным взглядом.

Лорд Нисида вообще не посчитал нужным как-то реагировать на неучтивость контрактной женщины.

Как я узнал позже, эту женщины звали Сумомо, и Таджима интересовался её контрактом, но не смог себе этого позволить.

— Может быть, Вы умеете танцевать, — предположил Лорд Нисида.

— Нет, — снова ответила Мисс Вентворт.

Лорд Нисида, конечно, вряд ли имел в виду танцы, которые могли бы быть характерными для его собственной культуры. У Мисс Вентворт, по определению, не могло быть таких навыков. Они были совершенно чужды ей.

Скорее он должен был бы подразумевать, как мне казалось, гореанский рабский танец.

Впрочем, я нисколько не сомневался, что она точно так же ничего не знала и об этом виде искусства.

Я предположил, что танцы женщин «странных людей», должны быть прекрасны и основаны на богатых культурных традициях, однако я также был уверен, что они будут сильно отличаться от рабского танца известного на всём остальном Горе.

Хоть гореанский рабский танец может быть столь же тонким как раскрытие лепестков цветка, обычно он богато, обильно, явно, откровенно, нахально эротичен. Трудно представить себе, что женщина может быть более красивой чем в рабском танце, когда рабыня, босиком на песке, в круговороте прозрачного шёлка, в монистах, колокольчиках и ошейнике танцует перед сильными мужчинами.

Квалифицированная танцовщица обычно стоит хороших денег. Мне когда-то давно принадлежала одна такая, по имени Сандра. Я продал её перекупщику заработав на этом золотой тарн.

Многие рабовладельцы требуют от своих рабынь, научиться хотя бы основам такого танца. Думаю, не сложно догадаться, что является побуждением этого.

— А может, Вы искусны, — не отставал от неё Лорд Нисида, — в умении поддержать беседу?

— Нет, — буркнула Мисс Вентворт, — и я не понимаю смысла этих странных вопросов.

— Для чего же тогда Вы хороши? — спросил Лорд Нисида.

— Я не понимаю, — пожала она плечами. — Я выполнила свою часть сделки, и теперь требую причитающейся мне оплаты, а также чтобы меня проводили к некому месту, из которого я могу быть быстро возвращена на Землю в город Нью-Йорк. Пожалуйста, обеспечьте необходимую сумму как можно скорее, или проследите за её отправкой на Землю, поскольку я не намерена задерживаться здесь и тратить впустую своё время.

— Мы проследим, — заверил её Лорд Нисида, — чтобы ваше время не было потрачено впустую.

— Отлично! — обрадовалась блондинка.

— Но я боюсь, что это не в пределах моей власти, — продолжил мужчина, — обеспечить ваше возвращение на вашу планету.

— Но мне обещали! — возмутилась она. — Ваш агент или какой-то агент, который улаживал это дело! И вообще, я не понимаю, что здесь происходит.

Не трудно было заметить, что Мисс Вентворт теперь была не только озадачена, но напугана. Она, как было указано, выполнила свою часть сделки, пусть это и означало попросту предательство, и теперь она оказалась в чужой среде, о которой она немного, а точнее практически ничего не знала.

— Вайт, Вайт, — обернувшись воскликнула она, — что здесь происходит?

— Не будет никакого корабля, — развёл руками Пертинакс.

— Нет, нет! — закричала блондинка. — Будет!

— Нет, — покачал головой её коллега.

— Возможно, я смогу объяснить, — раздался мужской голос.

— Вы? — вопросительно, сказала женщина, и через мгновение выкрикнула: — Вы!

Это заговорил тот товарищ, что сидел на платформе по правую руку от Лорда Нисиды, одетый в неброскую коричневую одежду, которая не несла на себе никакой символики его касты. Этого коротко стриженого блондина с грубыми чертами лица, я сразу принял за агента кюров.

— Какая удача! — внезапно воскликнула Мисс Вентворт.

В голосе женщины звенело дикое облегчение, бесспорно от радости, что увидела его здесь. Затем она перевела взгляд на Лорда Нисиду и заявила:

— Вот! Он скажет вам! Он всё вам объяснит! Теперь всё в порядке! Теперь, вам всё объяснят!

— Вы встречались прежде? — уточнил Лорд Нисида.

— Ну разумеется! — воскликнула блондинка. — Это же он, Мистер Стивенс! Это он вступил со мной в контакт! Это с ним я заключила соглашение! Я получила от него авансом несколько тысяч долларов! Мистер Стивенс, объясните этим глупцам!

— Вы знаете его? — спросил Лорд Нисида.

— Конечно! — кивнула Мисс Вентворт. — Он — Таддеуш Стивенс из к


убрать рекламу


омпании «Стивенс и Партнеры».

— Я — Трасилик, — заявил светловолосый мужчина. — Как Ты была замаскирована на Горе, точно так же и я выдавал себя на Земле за другого. Нет такой компании «Стивенс и Партнеры».

На мой взгляд, не было ничего удивительно, что Мисс Вентворт не узнала Трасилика немедленно. Очень вероятно, что она встречалась с ним всего считанное число раз, причём несколько месяцев назад, совсем при других обстоятельствах и совсем в другой одежде. Здесь он мог выглядеть во многом иначе, в иной одежде, на ином фоне. К тому же, здесь он не бросался в глаза, всё это время оставаясь на заднем плане. В конце концов, всё внимание женщины было приковано к Лорду Нисиде, занимавшему центральное место на платформе. Кроме того, мысли Мисс Вентворт были отвлечены её собственными проблемами и, возможно, пугающей непривычностью обстановки павильона. Не будем забывать и о том, что его облик, во время пребывания на Земле мог несколько отличаться от теперешнего. Например, там он, наверняка, пытался копировать застенчивый, полуизвиняющийся язык тела мужчин Земли, и лебезящую речь типичную для униженных мужчин Земли, чья культура вынуждает их предавать свою естественную власть и мужественность.

— Объясните этим идиотам, кто я такая! — потребовала Мисс Вентворт. — И заберите меня отсюда!

— У тебя ведь не было раньше больших трудностей, — заметил Трасилик, — в использовании мужчин в своих целях.

— И что? — не поняла она.

— Все мужчины стремились понравиться тебе, — добавил блондин.

— Да, — признала Мисс Вентворт.

— Возможно, теперь, — усмехнулся он, — мужчины будут использовать тебя, а Ты будешь стремиться понравиться им.

— Я не понимаю вас, — бросила блондинка. — Объясните, наконец, этим глупцам суть нашего договора и заберите меня отсюда!

Тогда Трасилик повернулся к Лорду Нисиде и объяснил:

— Мисс Вентворт была служащей в большом, в некотором роде деловом предприятии, деятельность которого вам наверняка незнакома, и я сомневаюсь, что узнав её суть, Вы одобрили бы это. Её задачей было выпрашивать средства у клиентов-мужчин, чтобы инвестировать их в другие коппании, которые находились под покровительством делового предприятия, которое она представляла.

— И насколько она была успешна в этом деле? — спросил Лорда Нисида, с явным интересом.

— Более чем, — заверил его Трасилик. — Мужчины были готовы пойти на многое, чтобы понравиться ей, заслужить улыбку, благодарный взгляд, чтобы избежать нахмуренной брови, слезы, дрожащей губы. Она очень умная, искушенная, красивая женщина, и она научилась блестяще использовать свой пол. Немногие мужчины поняли, сколь очевидно ими манипулировали. Кое-кто из других, наоборот, раскусили её игру, и играли в эту игру уже с нею, причём сама она понятия не имела, что с ней играют. Она держала их за жертв своего очарования и красоты, таких же, как их более простые собратья. В любом случае она принесла большую прибыль своим работодателям и, соответственно, вскоре заняла высокое положение в компании, получала хорошие деньги, была вхожа в кабинеты её работодателей и так далее. Мои коллеги, в целях, о которых Вы легко можете догадаться, следят за привлекательными женщинами. В действительности, даже сейчас на Земле найдётся немало женщин, которые, сами того не подозревая находятся под наблюдением.

— О чём это Вы говорите! — крикнула Мисс Вентворт.

— Пожалуйста, — сказал Лорд Нисида, мягко предупреждая Мисс Вентворт о соблюдении тишины.

— Так вот, — продолжил Трасилик, — эти мои коллеги, когда убедятся в потенциальной ценности той или иной женщины, вносят её в список приобретения.

— Я не понимаю! — сказала Мисс Вентворт.

— Я лично, — сообщил Трасилик, — был первым, кто заметил Мисс Вентворт во время делового завтрака, когда она, очевидно, завлекала потенциальных клиентов. Для женщины Земли она была необычно привлекательна, и я подумал, что она может представлять определённый интерес. Разумеется, я там был в образе Стивенса, из «Стивенс и Партнеры». Она представилась и, между делом, за разговором, как бы беззаботно подшучивая, но тонко попыталась намекнуть мне, что нашла меня физически привлекательным. Я сделал вид, что отнёсся к этому серьёзно, и она осмелела настолько, что даже коснулась моей руки, а затем отступила, словно в затруднении или смущении, как будто испугалась, что зашла слишком далеко. Думаю, что она прекрасно знала свою работу. Естественно, я поощрял её полагать, что в руках «Стивенс и Партнеры» мог бы быть значительный инвестиционный капитал, давая ей надежду, что мы собирались вложить его, ожидали предложения подходящей фирмы, готовой заняться этим вопросом. К концу завтрака, после которого мы задержались для напитков, я уже много чего знал о Мисс Вентворт, и о том, как она действовала, и о клиентах, которых она заполучила для своей фирмы и так далее. Что интересно, двое из этих клиентов оказались моими партнерами. В любом случае, очень быстро, задолго до того, как мы завершили нашу беседу, визитная карточка Мисс Вентворт перекочевала в мой бумажник, а она сама, понятия о том не имея, стала кандидатурой на гореанский невольничий рынок. Честно говоря, я лично, в тот же самый день, нисколько не сомневаясь в этом вопросе и без малейших колебаний, своей собственной рукой внёс её в список приобретения. В общем, с того момента вопрос был улажен. Всё, что оставалось, определить подходящее время для сбора урожая. Я ещё подумал, что некий товарищ занятно проведёт время, преподавая ей её ошейник.

— Ошейник? — переспросила Мисс Вентворт.

— Но у нас, конечно, есть не только списки приобретения, — продолжил Трасилик, — но и списки пожеланий, и новый клиент, которому мы по различным причинам были очень заинтересованы услужить, выставил особые требования к товару. Мы изучили списки приобретения, и для начала отобрали из них большое количество потенциальных кандидатур, больше двухсот, я полагаю. В результате дальнейшего рассмотрения этих женщин, как уже находящихся в списках, так и тех, кто находился на рассмотрении для попадания в него, мне лично, да и другим тоже, показалось, что Мисс Вентворт стала бы роскошным выбором. Безусловно, я допускаю возможность того, что некоторые аспекты её личности и некоторое моё персональное раздражение ею, прежде всего тем, как она попыталась манипулировать мною, могли иметь кое-какое влияние на моё решение. Признаться, я даже надеюсь на это. И хотя заключительный выбор был за мной, я решил, что было бы разумно представить её на рассмотрение двух моих партнеров, ведущих бизнес в Нью-Йорке и знающих о моих проблемах и интересах к определенным вопросам, а также более чем хорошо, на собственном опыте, поскольку были её клиентами, знакомых с Мисс Вентворт, её методами, приёмами и действиями. Конечно, они были двумя из, по-видимому, нескольких мужчин, которые отлично поняли, что именно она пыталась сделать, и, ради своего развлечения или из презрения, позволили ей полагать, что они были приняты, если можно так выразиться, в клуб многих других, невольных простофиль, павших жертвами её очарования и красоты. Разумеется, они знали о том, что мои вышестоящие товарищи часто пользуются услугами таких женщин. В любом случае они согласились с моим мнением, так что, вопрос был улажен, под выпивку и звон бокалов, полумраке одного из баров Манхэттена, это такое питейное заведение на планете Земле. Мисс Вентворт попала одной стрелой в две мишени сразу, если можно так выразиться, став подходящей кандидатурой для интересов моих вышестоящих товарищей на севере, и удовлетворив требованиям нового и ценного клиента, в настоящее время находившегося в том же самом регионе.

— Великолепно, — прокомментировал Лорд Нисида.

— Всё, что оставалось, — сказал Трасилик, — довести до сведения жадной, беспринципной, но красивой Мисс Вентворт информацию о возможном богатстве. И она помчалась к этому как вуло к Са-Тарне.

— Неплохо, — похвалил Лорд Нисида.

Я заключил, что Мисс Вентворт была точно тем, что подразумевал Лорд Нисида.

— Я не понимаю ничего из того, что Вы здесь рассказали, — проворчала блондинка.

— Ты ничего не стоишь, — сообщил ей Трасилик.

— Я ничего не понимаю! — выкрикнула она. — Вы наняли меня! У нас был договор! Вы заплатили мне! Вы перевели мне аванс, символический предварительный гонорар, как Вы это назвали, сто тысяч долларов!

— Эти деньги никогда не переводились, — пожал плечами мужчина.

— Но я же видела бумаги, подтверждение, — напомнила Мисс Вентворт.

— Конечно, — кивнул светловолосый мужчина.

— Я не понимаю!

— Не думаю, что это настолько трудно понять, — усмехнулся Трасилик.

— Кто были те бизнесмены, о которых Вы говорили? — спросила Мисс Вентворт.

— Двое моих знакомых, — отмахнулся от неё Трасилик.

— Вы всё выдумали, — заявила она. — Не было ни одного такого! Все заискивали передо мной. Не было ни одного, кого бы я не ослепила и не очаровала! Все искали моего расположения, моей улыбки. Я была популярна!

— Да я и не сомневаюсь в твоей популярности, — заверил её Трасилик. — Вероятно, не было ни одного, кто время от времени не прикидывал, как Ты могла бы смотреться голой и связанной у их ног.

— Нет! — возмутилась женщина. — Они были джентльменами!

— Джентльмен, — хмыкнул Трасилик, — далеко не всегда исключает мужчину.

— Женщина, — заявила Мисс Вентворт, — наделена правом использовать своё очарование, дразнить, притворяться и так далее.

— Возможно, но только женщины определённого вида, — заметил Трасилик.

— Я была успешна, — сказала блондинка. — Я привлекла много инвестиций, много щедрых клиентов, значительные капиталовложения для моей компании!

— Это верно, — признал Трасилик. — И твоя практика всегда носила вуаль взаимного интереса, основательной эксплуатации уместных возможностей, предельной деловой эффективности, самых высоких стандартов коммерческого профессионализма, но, под всем этим скрывались планы одностороннего преимущества, как для вашей конторы, так и для тебя лично, и наконец, Ты бесстыдно добивалась своих целей, пытаясь очаровать мужчин, разбудить их потребности, тысячей улыбок, предположением обещаний, разбрасыванием различных обольстительных намёков.

— И я был успешна в этом, — заявила Мисс Вентворт. — Я одурачила их всех!

— Некоторые из твоих клиентов, насколько я понимаю, — хмыкнул Трасилик, — потеряли много денег.

— Это не мои проблемы, — пожала она плечами. — Они были простофилями, легковерными болванами, все они!

— Интересно, — протянул Трасилик. — Мне кажется, что Ты уверена, что ни один из тех мужчин не раскусил твоих методов и уловок, что ни один из них не понял того, что Ты делала, и как Ты это делала.

— Ни один! — уверенно сказала женщина.

— Некоторые точно поняли, — заверили её Трасилик, — и несомненно кое-кто их других тоже. Не все мужчины наивны, не все — глупцы и простофили.

— Ни один ничего не понял, — настаивала Мисс Вентворт.

— Некоторые поняли тебя даже слишком хорошо, — усмехнулся Трасилик. — Сделав вид, что уступили твоей довольно топорной хитрости, сочтя твои нарочитые уловки прозрачными, они втайне потешались над тобой и даже презирали.

— Нет! — буркнула блондинка. — И могу я спросить, кем были те два предполагаемых бизнесмена, о которых Вы упомянули ранее?

— Спросить Ты можешь, — кивнул он. — Но и только.

— Кем они были? — потребовала ответа Мисс Вентворт.

— Любопытство, — хмыкнул светловолосый, — не подобает такой как Ты.

— Такой как я? — озадаченно повторила она.

— Если Ты будешь упорствовать в этом вопросе, — предупредил Таджима, — может встать вопрос о необходимость снова ограничить твою речь.

Мисс Вентворт сердито посмотрела на него через плечо, но ничего не сказала. Понятно, что у неё не было желания, впрочем, как и большинства женщин, повторно подвергнуться позорному унижению шара и ремня, который уже один раз представил ей доказательства того, что в этом мире женщине не всегда можно было говорить, как и когда она хотела.

Я думаю, что в этот момент она начала подозревать более глубокие значения своего пола, чем ей были известны на Земле.

— Я много слышал о женщинах вашего вида, — сказал Лорд Нисида, обращаясь к Мисс Вентворт. — И я долго надеялся встретить одну из них.

— Моего вида? — не поняла она. — Одну из нас?

— Да, — кивнул он, а затем, посмотрев на Таджиму, велел: — Будь добр, опустите ткань до её плеч.

Мисс Вентворт дёрнулась, но была удержана на месте двумя охранниками. Таджима приспустил ткань.

— Ты носишь рабский ошейник, — прокомментировал Лорд Нисида.

— Это была часть моей маскировки! — воскликнула Мисс Вентворт. — Я — свободная женщина!

— Он смотрится очень привлекательно, — заметил Лорд Нисида. — Снимите его.

— Я не могу! — раздражённо буркнула она.

— Вы не можете? — удивился Лорда Нисида.

— Нет, — крикнула женщина. — У меня был ключ, и я могла бы избавиться от него, но это животное, этот монстр, Тэрл Кэбот, тот, кого мы доставили сюда для Вас, отобрал у меня ключ и выбросил его в море!

— Понятно, — улыбнулся Лорд Нисида.

Рабские ошейники сделаны не для того, чтобы их могли снять рабыни.

— Снимите эту ненавистную вещь с моей шеи! — крикнула блондинка.

Сесилия поражённо уставилась на неё. Девушка любила свой ошейник. Если бы у неё было право владеть собственностью, это было бы её самое любимое имущество. Фактически, конечно, ошейник, как и она сама, принадлежал её владельцу. В ошейнике у неё были безопасность и идентичность. По-своему, это определяло её и управляло её поведением, как она должна действовать, как и когда она могла говорить, что она могла делать, или не сделать, и так далее. Она хотела принадлежать и, принадлежа, быть любимой. Ей нравилось принадлежать мужчине, быть его беспомощной, уязвимой, абсолютной собственностью. Насколько свободна она была, стоя на коленях у его ног, как правильна и прекрасна! А кроме того, это означало что, она была женщиной имеющей значение, что у неё была ценность, что она могла быть куплена и продана. К тому же, далеко не каждая женщина могла оказаться в ошейнике. Ошейник был свидетельством её желанности как женщины. Он как бы говорил: «Вот женщина, которая была найдена интересной для мужчин». А со стороны женщины могло бы быть сказало, что-то вроде: «Взгляните на меня. Присмотритесь ко мне. Я была признана достойной ошейника». Это был своеобразный знак качества, свидетельство превосходства.

Лорд Нисида перевёл взгляд на одного из своих подчиненных, стоявших около входа в павильон, и приказал:

— Принеси подходящие инструменты.

— Отлично! — вздохнула Мисс Вентворт.

Охранник через мгновение исчез по ту сторону занавеса, а Мисс Вентворт посмотрела на меня с триумфальным видом.

Затем в прицел её глаз попал Трасилик.

— Похоже здесь возникло недоразумение, Мистер Стивенс, — констатировала она. — Это очевидно. Теперь, в свете сочувствующего понимания и вдумчивого внимания нашего общего друга, благородного Лорда Нисиды, от которого, как я понимаю, Вы зависимы, мы можем вкратце пересмотреть наши проблемы. У нас по-прежнему остались нерешённые вопросы, например, моё вознаграждение, которое, кстати, теперь должно быть значительно увеличено, учитывая мои неудобства и затруднения, затем моё возвращение на Землю и всё такое.

— Дело в том, Мисс Вентворт, — усмехнулся Трасилик, — что фактически Лорд Нисида и я, в некотором смысле, союзники, и ни один из нас не зависим от другого.

— Однако я вижу, что пожелания Лорда Нисида имеют для вас большое значение.

— Разумеется, — не стал отрицать он.

Тогда Мисс Вентворт повернулась к Лорду Нисиде и заявила:

— Мне понадобится гардероб. Это не обязательно должна быть земная одежда, дорогая, элегантная, изящная, модная, к которой я привыкла на Земле, поскольку я прекрасно понимаю, что такую здесь раздобыть будет трудно. Но, Вы же понимаете, что мне нужно что-то, что будет скрывать меня вполне достаточно и в рамках приличий. Думаю, одежды сокрытия, те, которые носят свободные женщины Гора вполне подойдут. Вуаль, учитывая определенные аспекты местной культуры, также не была бы лишней.

Лорд Нисида улыбнулся.

В этот момент вернулся мужчина, покинувший павильон некоторое время назад. Он ввёл внутрь крупного товарища, причём не из «странных людей», принесшего инструменты. Трудно сказать, был ли он из касты кузнецов, но определёнными навыками их ремесла он владел неплохо.

Через пару моментов тонкое, аристократичное, прекрасное горло Мисс Вентворт было освобождено от лёгкого, привлекательного ошейника.

Женщина сразу распрямилась и, тряхнув головой, пустила волну по своим волосам, разбросав их по плечам. Надо признать, это получилось у неё неплохо. Да что там неплохо, это было чертовски привлекательно. Несомненно, это предназначалось, чтобы произвести эффект на Лорда Нисиду. Мне нетрудно было понять, почему столь многие мужчины так стремились понравиться этой женщине.

— Спасибо, — поблагодарила она Лорда Нисиду.

— Ну, а теперь, — сказал Лорд Нисида Таджиме, — давайте посмотрим на неё.

Ошеломлённая блондинка, не веря своим ушам, уставилась на Лорда Нисиду.

Таджима шевельнул пальцем, и каждой из охранников, что стояли по бокам Мисс Вентворт, взялись за её запястья и мгновением спустя за плечи.

— Что Вы делаете! — вскрикнула Мисс Вентворт. — Нет! Нет!

Она ещё попыталась бороться, цепляться за ткань, удерживать её, но женская сила была ничем по сравнению с мощью двух мужчин. Ткань была вырвана из её пальцев, руки разделены и отведены в стороны. Блондинка опустила голову вниз, наклонилась вперёд и принялась дико, отчаянно, изо всех сил бороться.

— Пожалуйста, пожалуйста, — уговаривал её Таджима. — Это должно быть сделано изящно.

— Прекратите! Прекратите! — вопила Мисс Вентворт, извиваясь в руках охранников.

Конечно, изящного в этом было мало. Когда женщина подарок или приз, должна быть показана владельцу, торговцу, капитану, Убару или кому-то подобному, подарок или приз обычно показывается официально, изящно где-то даже церемониально.

Тогда охранники оттянули её руки немного назад, держа одной рукой за запястье, а другим придерживая выше локтя. Это вынудило её выпятить грудь, что подчеркнуло фигуру.

Её глаза были широко распахнуты. Черты лица исказило выражение чрезвычайной тревоги.

Земная женщина была хорошо продемонстрирована Лорду Нисиде, который тщательно осмотрел её тело, и, по-видимому, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул, одобрил увиденное.

Я рискнул предположить, что его чувство прекрасного удовлетворено, и даже очень удовлетворено.

— Что Вы делаете! — крикнула ошеломлённая женщина.

— Оцениваю свою новую рабыню, — снизошёл до ответа Лорд Нисида.

— Я не рабыня! — возмутилась она. — Я — свободная женщина!

— Вовсе нет, — усмехнулся Трасилик. — Ты уже в течение многих месяцев, сама того не понимая, была рабыней. Ты была ею даже в течение нескольких недель на Земле, продолжая проворачивать свои мелких, коварные делишки от имени вашей конторы, как бы невинно используя свою хитрость и очарование, чтобы подольщаться к богатым клиентам, выманивая их деньги. У тебя хорошо получалось ослеплять мужчин, которых Ты, по твоим же собственным недавно сказанным словам, презирала. Ты была рабыней с того самого момента, как твоё имя появилось в списках приобретения.

— Нет, — закричала блондинка, — нет!

— Я внёс его лично, — напомнил Трасилик, — причём в тот самый день, когда мы познакомились за завтраком, во время которого, если Ты помнишь, Ты пыталась соблазнить меня присоединиться к списку твоих клиентов, к длинной веренице наивных людей, добивавшихся твоего внимания, стремившихся понравиться тебе, воздать должное твоему очарованию и красоте, готовых обменять капитал, часто не их собственный, на одну из твоих улыбок. Мой интерес к тебе, можешь считать это хоть лестью, хоть комплиментом, вспыхнул моментально. Фактически, как только Ты приблизилась к моему столу, этакое невинное, очаровательное, холёное, хищное маленькое животное, я сразу решил, что Ты будешь гораздо лучше выглядеть, не сидя со мной за одним столом в своём тщательно подобранном шикарном деловом костюме, а стоя на колени около него, на ковре, опустив голову, полностью голой, если не считать ошейника. А уже через несколько фраз нашей беседы я решил, что внесу тебя в список приобретения для ближайшей отправки товара. И я это сделал, и, как только твоё имя появилось в том списке, Ты перестала быть свободной женщиной. Ты стала рабыней.

— Нет! — снова крикнула женщина.

— Теперь можешь начинать причитать, — усмехнулся он. — Учитывая твой характер, природу, предрасположенность, действия и так далее, это было более чем уместно, чтобы Ты была порабощена. Неволя является правильным выбором для такой как Ты. Такие женщины как Ты должны быть рабынями. Ты заслужила свою неволю. Для такой как Ты неволя не просто подходящая судьба, но и полностью соответствующая и необходимая.

— Лорд Нисида! — воскликнула Мисс Вентворт. — Не позвольте этой жестокой шутке продолжаться и далее. Я голая, и мужчины могут пялиться на меня!

— Разумеется, — кивнул Лорд Нисида, — ведь Ты — рабыня.

— Но Вы же избавили меня от ошейника! — напомнила она.

— Только для того, чтобы его можно было заменить другим, — пояснил он. — Моим.

— Я готова и дальше притворяться рабыней! — крикнула блондинка. — Давайте я снова приму свою маскировку. Я выставлена на показ! Я охотно буду носить даже ту позорную тунику, что у меня была, как бы оскорбительно это ни было!

— Ты — рабыня, глупая Ты шлюха, — засмеялся Трасилик.

— Нет, нет! — закричала она, снова безуспешно попытавшись вырваться из захвата двоих охранников.

Таджима поднял отрез ткани, встряхнул, аккуратно свернул его и повесил на предплечье.

— Видите, какая светлая кожа у моей новой рабыни, — сказал Лорд Нисида двум своим контрактным женщинам.

Обе захихикали. Та что слева, если смотреть с моей стороны, повела носом и осведомилась:

— А это не от неё воняет, Лорд Нисида?

— Её следует отмыть, — констатировал тот.

— Пожалуйста, пожалуйста, — взмолилась бывшая Мисс Вентворт, — верните мне мою тунику!

— Ты просишь об этом? — уточнил Лорд Нисида.

— Да, да! — отчаянно закивала она головой.

— Ту позорную туника, которая является всего лишь оскорбительным знаком деградации? — добавил мужчина.

— Да, — заверила его блондинка, — да, пожалуйста!

— Нужно будет постараться стать достойной туники, — сообщил ей Лорд Нисида, а затем, обращаясь у двоим охранникам, удерживавшим обезумевшую белокурую рабыню, приказал: — Проследите, чтобы она была тщательно отмыта, а затем уделите внимание её клейму и ошейнику. И пусть клеймом будет «Кеф».

Это было наиболее распространённое рабское клеймо на Горе. Его носило большинство рабынь. Обычно его выжигают на левом бедре, чуть ниже ягодицы, возможно, из-за того, что большинство рабовладельцев праворукие. По-видимому, раздевающий узел на некоторых видах туник располагается на левом плече по той же самой причине.

— Вайт! Грегори! Грегори! — закричала та, кто когда-то была Маргарет Вентворт.

— Ого, я уже «Грегори», — хмыкнул он.

— Да, Грегори, Грегори! Пожалуйста, Грегори, объясни им, что это какая-то ужасная ошибка.

— Раньше Ты никогда не называла меня Грегори, — заметил мужчина.

— Помоги мне, Грегори! — заплакала блондинка.

— Почему? — поинтересовался тот.

— Я позволю тебе обнять меня! — пообещала она. — Я позволю тебе целовать меня! Я знаю, что Ты всегда хотел этого! Помоги мне! Помоги мне!

— Ты думаешь, что можешь заключить сделку со свободным мужчиной, рабыня? — уточнил Лорд Нисида. — Падай на коленях, целуй и облизывай его ноги, вымаливая прощения.

Охранники тут же отпустили рабыню, и она, испуганная до полусмерти, опустилась на колени перед Пертинаксом, опустила голову и принялась вылизывать и целовать его ноги.

— Мне очень жаль, — всхлипнула женщина. — Простите меня, Грегори.

— Я — Пертинакс, — сообщил он ей.

— Да, да, — закивала головой она. — Вы — Пертинакс. Пожалуйста, Пертинакс, простите меня.

— Рабыни, — предупредил я, — не имеют права обращаться к свободному человеку по имени. Любому свободному мужчине они должны говорить «Господин», а свободной женщине — «Госпожа».

Рабыня подняла на меня взгляд, в её глазах, блестевших от заполнивших их слёз, застыло страдание, затем она снова склонила голову к ногам Пертинакса и, всхлипнув, произнесла:

— Простите меня, Господин.

— Продолжай, — безжалостно потребовал Пертинакс.

И прежняя Мисс Вентворт мягко и испуганно вернулась к прежнему занятию у ног свободного мужчины.

Думаю, что я заметил, краткое движение внезапного понимания, глубокого осознания, промелькнувшее в теле рабыни. Несомненно, это был первый раз в её жизни, когда она вот так стояла на коленях перед мужчиной, уже не говоря о выполнении подобного действия.

Она хорошо выглядела у его ног как рабыня, но, впрочем, разве не любая женщина хорошо выглядят у ног мужчины, будучи его рабыней?

— Пожалуйста, простите меня, Господин, — прошептала блондинка.

— Прощаю, — благожелательно сказал Пертинакс.

— Помогите мне, — попросила она, посмотрев на него снизу.

— Боюсь, что ничего не смогу сделать, — развёл руками Пертинакс.

— Пожалуйста, скажите им, что я не рабыня, — предложила она.

— Подозреваю, — заметил Пертинакс, — что Ты как раз таки рабыня, или скоро ей станешь.

Выпрямившись на коленях, женщина спрятала лицо в руках и заплакала.

— Уведите её, — приказал Лорд Нисида.

Один из охранников наклонился и, схватив блондинку за левое плечо, рывком поставил её на ноги.

Тогда она обернулась ко мне и дико закричала:

— Спасите меня! Сделайте что-нибудь! Деритесь за меня! Спасите меня!

Признаться, меня заинтересовало, что прежняя Мисс Вентворт, в этой ситуации, если ни в какой другой, внезапно поняла зависимость женщин от мужчин. Мужчины, если бы они захотели, могли сделать с женщинами всё, что бы им ни вздумалось. Этот простой очевидный факт не был настолько ясен на её прежней планете, хотя он оставался фактом и там, точно так же как и здесь. В том мире женщины обычно жили в убежищах цивилизованных правил приличий, за заборами общества, окружённые неисчислимыми традициями и законами, с их разнообразными способами принуждения и санкциями. В такой ситуации женщины считают, что им многое позволено, даже не задумываясь над тем, что это просто принято, что им всё позволенным.

— Боюсь, Лорд Нисида, — покачал головой Таджима, — эта женщина непередаваемо глупа.

— Э нет, — не согласился с ним Трасилик, — она не глупа. Она просто невежественна. На данный момент, боюсь, верно то, что она плохо понимает свой ошейник, и ничего не знает о мехах.

— Ей стоит научиться, причём как можно скорее, — заметил Лорд Нисида.

— Плеть быстро научит её, — заверил его Таджима, бросив странный взгляд на Сумомо, контрактную женщину, стоявшую справа.

Она, действительно, была прекрасной молодой штучкой.

Она насмехалась над Таджимой, и я заключил, что у него был довольно низкий статус, поскольку женщины «странных людей» приучены уважать мужчин. Даже старшая сестра должна поклониться первой перед младшим братом.

— Тэрл Кэбот, тарнсмэн, — позвал меня Лорд Нисида, — что Вы думаете о моей новой рабыне?

Я только пожал плечами. Мне показалось, что не было смысла, что-то говорить о ней.

— Понятно, — кивнул Лорд Нисида. — Вы хотели бы получить её?

Рабыня посмотрела на Лорда Нисиду с недоверием. Думаю, в этот момент, она впервые начала понимать себя собственностью, которую можно было бы передать, обменять, купить или продать и так далее.

В глазах Сесилии, поднявшей взгляд на меня, мелькнуло беспокойство. Она-то сознавала себя собственностью. И ей нравилось быть собственностью, и сознавать себя этим, но я не думал, что она стремилась к тому, чтобы её подарили или продали. Конечно, ей нравилось то, что ею владели, но при этом было ясно, если я не ошибаюсь, она жаждала оставаться собственностью одного, особого владельца. Она хотела, чтобы именно я оставался её владельцем. Её беспокойство, как мне кажется, имело отношение к тому, что ей только что в очередной раз недвусмысленно дали понять, что она без долгих размышлений могла быть переданной или проданной кому-то другому. Рабыня является собственностью, она полностью во власти владельца. Кроме того, она, похоже, боялась, что я мог бы принять предложение Лорда Нисиды, после чего она больше не будет моей единственной рабыней. Большинство рабынь отчаянно жаждут быть единственными рабынями одного мужчины. То, что она при этом могла бы стать «первой девкой» по отношению к наглой «Константине», может оказаться слабым утешением в случае, если придётся бороться с ней за внимание господина. Некоторые рабовладельцы, конечно, если они могут себе это позволить, имеют по несколько рабынь, чтобы каждая старалась превзойти другую в том, чтобы лучше его ублажить. Лично я считаю, что лучше иметь одну рабыню, но такую, которая стремилась бы настолько любить, доставлять удовольствие, быть настолько горячей и страстной, чтобы у её господина не возникло желания завести другую. Разумеется, у рабовладельца может быть много рабынь, у торговца, скажем, могут быть десятки, к Убара сотни и так далее, но рабыня, в её полной потребностей женственности, обычно хочет быть единственной собственностью одного господина, которого ей не придётся делить с другими.

— Благодарю вас, великий лорд, — ответил я, — но я доволен той, которая стоит на колени по левую руку от меня.

Лорд Нисида понимающе кивнул. Его предложение должно было быть подлинным, но я уверен, что он не ожидал, что оно будет принято.

— Значит, тебя зовут Пертинакс? —


убрать рекламу


уточнил Лорд Нисида у прежнего Грегори Вайта.

— Да, — ответил тот.

— Ты хотел бы иметь эту рабыню? — спросил Лорд.

— Нет, — покачал головой Пертинакс.

Рабыня недоверчиво уставилась на него.

— Но Вы же всегда хотели меня! — воскликнула она.

— Тогда я ещё не знал тебя, — развёл руками мужчина. — Здесь я впервые изучил твою истинную природу и характер, кто Ты, и чем Ты занималась.

— Примите меня! Заберите меня себе! Владейте мной! — взмолилась она.

— Нет, — отмахнулся от неё Пертинакс.

— Пожалуйста! — попросила прежняя Мисс Вентворт. — Владейте мною!

— В этом случае Ты принадлежала бы, — пояснил он, — но Ты не думала бы о себе как о принадлежащей. Но, я уверен, что со временем Ты поймёшь, своим сердцем и своим животом, что Ты принадлежишь, по-настоящему принадлежишь.

— Спасите меня от этой судьбы! — всхлипнула она.

— Мне было приятно чувствовать твои губы и язык на моих ногах, — сказал он.

— Так оставьте меня себе, — предложила женщина. — Владейте мной!

— Нет, — снова отказался Пертинакс.

— Я не понимаю, — всхлипнула блондинка.

— Ты никчёмная, — пожал он плечами. — Ты мелочная, радикально, до мозга костей мелочная.

Она стояла перед нами, во власти охранника, голая, несчастная, потрясённая, ошеломлённая.

И снова я подумал, что предложение Лорда Нисиды было подлинным, но, и в этот раз я был уверен, что он не ожидал, что оно будет принято. Судя по всему, он был проницательным знатоком мужчин. Лично я не видел в этом ничего удивительного, на мой взгляд, очевидно, что человеку, не имеющему такой остроты оценки, просто нечего делать на его месте. В действительности, я был убеждён, что эти формальные предложения с его стороны, по большей части были предназначены, чтобы выразить его презрение к рабыне. Некоторые мужчины, конечно, сочтут приятным поработить женщину, к которой они относятся с презрением, а затем относится к ней соответственно. А потом, когда рабские огни запылают в её животе, и она превратится в беспомощную пленницу своих потребностей, с удовольствием наблюдать, как она пресмыкается в ногах, обессиленная, жалкая, умоляющая хотя бы о легчайшем прикосновении.

— Я надеюсь, Лорд Нисида, — предположил Трасилик, — рабыня пришлась по вкусу вашим чувствам.

— Моим чувствам она пришлась по вкусу, — ответил Нисида, — но я не уверен, что она по вкусу моему сердцу.

— В неволе, — заметил я, — женщина зачастую полностью преображается.

И это было не голословное утверждение. Неволя, в которой женщина изучает свою женственность, воздействует на женщину не только сексуально, но и исправляет её моральные и личные качества. В ошейнике и в подчинении, она познаёт служение, удовольствие, цельность и любовь. В ошейнике, и в полном и категорическом подчинении своему господину, сексуально, эмоционально и личностно, она становится собой, она становится счастливой.

— Если Лорд Нисида не рад, — сказал Трасилик, — мы можем подобрать для него другую.

— А эту, — предложил Таджима, у которого, насколько я понял, с самого начала имелись большие сомнения относительно прежней Мисс Вентворт, — поскольку она вряд ли будет достойным мясом для ларлов или слинов, можно связать и бросить в мусорную яму на радость копошащихся там уртов.

Судя по всему, большинство присутствующих в целом были согласны с его предложением. Похоже, она была признана никуда не годным рабским материалом.

Что до меня, так я не думал, что она будет плохо смотреться на сцене торгов, если, конечно, будет хорошо продемонстрирована.

— Поживём, увидим, — подытожил Лорд Нисида, я затем перевёл взгляд на двух охранников, державших прежнюю Мисс Вентворт и приказал: — После клеймения и ошейника, обрить её голову, отправить в стойла и проследить, что она поняла, что она — рабыня.

— Да, великий лорд, — хором отвалили охранники и покинули павильон, уводя с собой прежнюю Мисс Вентворт, плачущую, но боящуюся говорить.

— Прискорбно, — сказал Лорд Нисида.

— Мы можем раздобыть для вас другую, — предложил Трасилик, явно обеспокоенный. — А эту Вы можете вернуть мне. Я не возражал бы иметь её под своей плетью.

— Ваш выбор был превосходен, — успокоил его Лорд Нисида и, видя удивление на лице Трасилика, пояснил: — Если она хорошо изучит свой ошейник, другой может найти её приемлемой.

— Я думал, что Вы хотели её для себя, — сказал Трасилик.

— Нет, — покачал головой Лорд Нисида. — Её рыжие волосы, голубые глаза и светлая кожа будут редкостью у нас дома. Она может фигурировать среди множества подарков для другого.

— И для кого же? — полюбопытствовал Трасилик.

— Для сёгуна, конечно, — ответил ему Лорд Нисида, а потом, посмотрев на меня, сообщил: — Вот теперь мы можем перейти к действительно важным вопросам.

Глава 11

Прежняя Мисс Вентворт

 Сделать закладку на этом месте книги

Спустя несколько дней после нашей первой встречи с Лордом Нисидой в его павильоне, признаться, мучимый любопытством, я решил заглянуть к прежней Мисс Вентворт. После пары уточняющих вопросов, я, в сопровождении следовавшей за мной по пятам Сесилии, направился в один из больших загонов, в котором держали тягловых тарларионов, тех, что использовались при заготовке леса, и перевозке брёвен по узкой просеке, вившейся между деревьями куда-то на юго-восток. Загон представлял собой длинное, большое здание с высокой крышей, способное содержать длинношеих тарларионов. Здесь могло поместиться несколько животных, но я предположил, в это времени суток, большинство, если не все, будут вне лагере, либо занятые на валке леса, либо таща на юго-восток готовые брёвна, либо возвращаясь обратно. Ближе к сумеркам, прежде чем животных вернут в их стойла, загон должен быть вычищен, устлан толстым слоем свежей соломы, а корыта заполнены кормом и водой. Я специально для своего визита выбрал конец дня, полагая, что это самое подходящее время суток, чтобы застать прежнюю Мисс Вентворт в одиночестве. Дело в том, что ближе к вечеру многие из «странных людей» наслаждаются приятным отдыхом в тёплой ванне. Я рискнул предположить, что и работники стойл могли бы отдать должное этому приятному времяпрепровождению. Несколько ошейниковых девок, вроде тех, что прежде были свободными женщинами Ара, тут и там, кротко, внимательно, молчаливо, омывали мужчин. Я сомневался, что увижу среди них искомую блондинку, поскольку этот вид деятельности расценивался как большая привилегия для рабыни. Далеко не всем разрешали купать господина. В действительности, это — одно из тех прекрасных занятий, в которых должна быть искушена контрактная женщина.

Прежнюю Мисс Вентворт я нашёл в дальнем углу загона, по правую сторону от больших двойных ворот, через которые можно было попасть внутрь помещения. Некоторое время я, оставаясь незамеченным, наблюдал за нею. Девушка стояла на коленях спиной к нам и лицом к стене, согбенная, маленькая, жалкая фигурка. Она то и дело сгибалась, и голыми руками, измазанными по самые локти, сгребала в кучу навоз тарларионов. Набрав подходящую кучу, ей предстояло, снова голыми руками, переместить её на низкую плоскую тачку, стоявшую подле неё. Она была вымазана с ног до головы, и, несомненно, пахло от неё далеко не духами. Блондинка была полностью обнажена, всё ещё не получив разрешения носить не то что тунику, но даже рабскую полосу.

Обычно, под рабской полосой понимается одиночный, узкий, свисающий спереди лоскут ткани, подсунутый под шнур, дважды обмотанный вокруг талии рабыни. Шнур зачастую затягивается в тугую, чтобы подчеркнуть фигуру девушки, и завязывается на бантик, чтобы его можно было легко, одним рывком, развязать. Шнур не случайно обматывается дважды, его длины должно хватать, чтобы связать рабыню по рукам и ногам, или, если возникнет желание, послужить поводком. В последнем случае рабская полоса обычно сворачивается и вкладывается между зубов рабыни, которые она не осмеливается разжать. Но иногда шнур может быть обмотан более свободно, и располагаться не на талии, а низко на бедрах, открывая пупок. Такой способ ношения, на Горе известен как «рабский животик». Гореанские свободные женщины, насколько я знаю, даже не переодеваются перед своими компаньонами, опасаясь показать ему «рабский животик», из-за постыдности такого акта. А что, если он так возбудится, что сорвёт с неё остатки одежд, и начнёт использовать с той же смелостью, агрессией, напором и ликованием, с каким он мог бы использовать уязвимое, бессмысленное животное, скажем, девку из пага-таверны или шлюху с цепи?

Какое-то время я наблюдал за прежней Мисс Вентворт, не подозревающей о моём присутствии.

Ей преподавали то, чем должна быть рабыня. И всё же я подозревал, что она пока ещё была далека даже от того, чтобы начать учиться.

Я разглядывал девушку. Как далеко её занесло от коммерческой власти, от зданий наполненных сокровищами и богатствами, от обшитых панелями залов заседаний, длинных коридоров, рядов столов и светлых офисов. Это был совсем не тот мир, к которому она привыкла. Здесь не было места для богатства и праздности.

Я видел на её шее ошейник. Замок был сзади, как это распространено на Горе. Несомненно, это был ошейник Лорда Нисиды. Можно было не сомневаться, что никому не пришло в голову, предоставить ей доступ к ключу. Теперь, как никогда прежде, она знала, что значит быть в рабском ошейнике.

— Сару, — позвал я.

Девушка бросилась на живот в солому головой от меня и, прикрыв голову руками, взмолилась:

— Пожалуйста, пожалуйста, не бейте меня!

Рабыне дали имя Сару.

Сару встречаются в разных местах Гора, но обычно в тропических регионах. Например, их много в джунглях Уа. Кроме того, из рассказов Таджимы следует, что они встречаются и на родине «странных людей». Сару — маленькое, бесхвостое, обычно живущее на деревьях животное. Обычно к ним относятся с насмешкой или презрением. Они фигурируют в детских рассказах как симпатичные, любопытные, озорные маленькие животные. Но у этого слова есть и переносное значение, так называют того, кто глуп, тщеславен и невежественен. Хотя сару, насколько я могу сказать, не является обезьяной биологически, но, конечно, она занимает подобную экологическую нишу и напоминает обезьяну по своему питанию, привычкам, повадкам, образу жизни и многому другому. Думаю, что не будет неправильно думать о сару как о гореанской обезьяне. В любом случае Таджима, когда он в этом самом загоне поставил рабыню перед собой на колени, называя её, на чистом английском языке, чтобы не возникло каких-либо сомнений в данном вопросе, и она ясно понимала, что с ней делалось, объяснил, что такое Сару, и каковы его коннотации. Фактически, он сообщил бывшей Мисс Вентворт, что собирается назвать её «Обезьяной».

— Да Господин, — прошептала она.

Рабыню, разумеется, называют владельцы. У неё нет никакой возможности как-то повлиять на то, как её назовут, не больше, чем у слина или кайилы. Имена, время от времени, могут меняться. Некоторые клички, как например, «Сару», несут на себе оттенок унижения или презрения. Есть имена пригодные для низких рабынь, другие дают дорогим, ценным невольницам и так далее. Имена могут использоваться для того, чтобы наказать или наградить, оскорбить или восхититься. Земные женские имена, которые, в принципе, могут быть наложены на любую рабыню, независимо от мира её происхождения, обычно используются для низких рабынь. «Сесилия», имя моей рабыни, когда-то было одним из её имён, в бытность её свободной женщиной. Теперь, несмотря на то же самое звучание, это было совсем не то же самое имя, поскольку я дал это ей как рабскую кличку. Разумеется, рабыня понимает, что в юридическом смысле у неё нет никакого имени, что то, как её называют, является именем, даруемым ей рабовладельцем, и точно так же им же может быть изменено. Даже то имя, которое может быть указано в официальных бумагах рабыни, является рабской кличкой.

— Ты больше не Мисс Маргарет Вентворт, — объяснил ей Таджима. — В тот момент, как Ты была внесена в список приобретения, несколько месяцев назад, Ты стала всего лишь безымянной рабыней.

— Да, Господин, — признала его правоту, стоящая перед ним на коленях девушка.

— Я объяснил тебе значение «Сару», — продолжил он. — Ты всё поняла?

— Да, Господин, — прошептала блондинка.

— А сейчас я назову тебя, — сообщил молодой человек.

— Да, Господин.

— Ты — Сару, — объявил Таджима. — Радуйся, что Ты больше не безымянная рабыня.

— Да, Господин, — испуганно сказала Сару.

— Ты можешь поблагодарить меня, — намекнул он.

— Спасибо, Господин.

— Как тебя зовут? — спросил Таджима.

— Сару, Господин, — ответила бывшая Мисс Маргарет Вентворт.

— Кто Ты?

— Я — Сару, — повторила она, — Господин.

Таджима отвернулся и ушёл, оставив девушку наедине с самой собой. Она без сил рухнула в солому стойла, сотрясаясь от рыданий.

— Пожалуйста, не бейте меня! — повторила дрожащая голая рабыня, распростёртая на соломе.

— Это я, Тэрл Кэбот, — сообщил я ей. — Не бойся. Я пришёл не для того, чтобы избить тебя.

Сару поднялась на четвереньки и, обернувшись, посмотрела на меня. Подозреваю, что в полумраке загона она не сразу узнала меня.

Сесилия стояла позади и слева от меня.

— Не бойся, — постарался успокоить её я, а затем щёлкнул пальцами, и указал на пол перед собой. Девушка на четвереньках подползала к этому месту и, подняла выбритую наголо голову.

Её «стрижка» намекала на то, что её дарение сёгуну, что, насколько я понял, входило в намерения Лорд Нисиды, не будет немедленным, скорее до этого ещё месяцы.

Пожалуй от такого подарка, в её текущем состоянии, отказались бы даже тарскопас и непритязательный пастух скачущих хуртов.

Но её вхождение в неволю началось. И со временем, когда она изучит свой ошейник, её кожа снова засияет чистотой, волосы станут предметом гордости, в её глазах будет отражаться не ужас, а скорее рвение покорённой рабыни, надеющейся, что её владелец будет ею доволен, я был уверен, она станет достойна шёлкового покрывала, удалённого перед сёгуном или даже Убаром.

— Господин? — позвала она, глядя на меня снизу вверх.

— Что, рабыня? — осведомился я.

— Интересовался ли мною господин Пертинакс? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Почему Ты спрашиваешь об этом?

— Просто так, Господин, — прошептала она, опустив голову.

— Быть может, — уточнил я, — это его плеть, Ты хотела бы почувствовать?

Среди рабынь распространено, когда одна хочет узнать о том, кто является владельцем другом, спросить: «Чья плеть хлещет тебя?»

Безусловно, рабыня может быть никогда не порота плетью. Однако она наверняка знает, что является объектом применения плети рабовладельца, так как она — рабыня. Иногда девушку могут связать и высечь, просто чтобы напомнить ей, что она — рабыня. После этого у неё не остаётся никаких иллюзий относительно своего статуса. Ей напомнили, кто она, что она — рабыня, и только это.

Рабыня молчала, лишь её тело заметно подрагивало.

— Как рабыня, конечно, — заметил я, — Ты не достойна интереса любого свободного мужчины.

— Да, Господин, — вынуждена была согласиться она, а затем, посмотрев на Сесилию, сказала: — Она стоит.

— Конечно, — кивнул я. — Ведь Ты — рабыня. Если бы Ты была свободным человеком, то она стояла бы на коленях.

— Я очень сожалею, — призналась бывшая Мисс Вентворт, глядя на Сесилию, — что была жестока с вами.

— Это пустяк, — отмахнулась моя рабыня.

— Могу ли я встать на колени, Господин, — спросила Сару.

— Можешь, — разрешил я.

Про себя я отметил, что она не попросила разрешение встать на ноги. Она уже понимала, что находится в присутствии свободного мужчины.

«Интересно, — подумал я, — ищет ли Трасилик другую рабыню для Лорда Нисида. Вероятно, он смог бы найти кого-нибудь получше её».

— Спину прямо, голову выше, — скомандовал я ей.

— Да, Господин, — отозвалась девушка.

— Колени, — напомнил я.

— Перед нею? — в ужасе спросила Сару, покосившись на стоявшую левее меня Сесилию.

— Передо мной, — указал я.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— Шире, — потребовал я.

— Да, Господин.

— Вижу, что на тебе ошейник, — констатировал я.

— Да, Господин.

— Была ли Ты заклеймена? — уточнил я.

— Да, Господин.

— Превосходная отметина, — заметил я, присев подле неё на корточки и оценив выжженный на её бедре обычный «Кеф».

— Другие сказали мне то же самое, — сообщила Сару. — Я теперь хорошо отмечена. Теперь никто не спутает меня со свободной женщиной.

— И притом, что этого ни в коем случае не должно случиться, — добавил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Ты хорошо выглядишь, стоя на широко расставленных коленях, — прокомментировал я.

— Спасибо, Господин, — прошептала блондинка.

— Рабыня должна радоваться, если ею довольны, — намекнул я.

— Я рада, что господин мною доволен, — сказала она.

— Не забывай об этом, — посоветовал я.

— Да, Господин, — всхлипнула девушка, и я заметил, что на её щеке блеснула слеза.

Я был уверен, что недалёк тот день, когда она, как рабыня, кроме страха, будет чувствовать большое удовольствие от того, что ею довольны, и даже будет по-настоящему благодарной за это, в противном случае всегда есть упругая кожа плети.

Насколько отчаянными становятся рабыни в том, чтобы добиться расположения хозяина, стоит им только понять свой статус. Конечно, ведь встреча со стрекалом или плетью не несёт с собой приятных ощущений. Сару по-прежнему была в новинку её неволя, однако, спасибо работникам загона, она уже хорошо узнала о том, к каким последствиям приводит любое, вызванное ею, неудовольствие свободных мужчин.

Но желательнее всего, если рабыня, в конечном итоге, сама будет хотеть, чтобы ею были довольны, сама будет стремиться быть такой, чтобы нравиться господину, ради радости от этого, а не из страха перед его ботинком или плетью.

— Кому Ты принадлежишь? — спросил я.

— Лорду Нисиде, — ответила Сару.

Я предполагал, что так и будет. Впрочем, если будет найдена другая рабыня с похожим цветом волос и прочими параметрами, то не исключено, что её могут отдать кому-то другому.

— Я не могу прочитать ошейник, — сказал я, исследовав гравировку на нём.

Я предположил, что надпись была сделана на гореанском, но вот использованная письменность не имела ничего общего с гореанским алфавитом. Мне уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным, давно, в Тахари, где гореанские слова записывались совершенно иным шрифтом, красивыми, элегантными письменами, распространёнными на просторах Тахари.

— Мне показали его, — сказала девушка, — но я тоже не смогла ничего разобрать.

— Вы умеешь читать по-гореански? — поинтересовался я.

— Это не сочли необходимым, когда готовили меня к отправке сюда.

— Многие из землянок, ставших рабынями на Горе, остаются неграмотными в гореанской письменности, — пожал я плечами. — К чему нужно учить рабыню читать?

— Но я не была рабыней! — напомнила она.

— Похоже, что в представлении некоторых Ты ею была, — заметил я. — В любом случае, неграмотность казалась бы подходящим аспектом твоей маскировки.

— Теперь-то я понимаю, — горько вздохнула блондинка, — что они с самого начала приготовили для меня ошейник.

— Конечно, — кивнул я.

— Да, конечно, — заплакала рабыня.

— Подозреваю, что тебя ознакомили с тем, что написано на твоём ошейнике, — предположил я.

— Да, — подтвердила она.

— И что же там сказано? — полюбопытствовал я.

— «Я — собственность Нисиды из Нары», — сообщила Сару.

Это, несомненно, подразумевался Лорд Нисида.

— Что такое Нара? — спросил я.

— Я не знаю, — пожала она плечами.

Обычно на гореанском ошейнике может быть указан город, район или даже башня. Я понятия не имел, что именно имелось в виду в случае её ошейника, это могло быть некая местность, порт, каста, семья, клан, да всё что угодно. В тот момент это оставалось для меня загадкой. Однако позже я узнал, что это была цитадель, высокий укреплённый замок.

— Тебя напоили рабским вином? — осведомился я, вспомнив, что ей уже давали «вино благородной свободной женщины».

Рабыня зажмурилась и, невольно вздрогнула от отвращения. Но потом она справилась с собой, и посмотрев на меня, рассказала:

— Мне связали руки за спиной, постановили колени, схватили за волосы, запрокинули голова и, удерживая в таком положении, разжали мне зубами, зажали ноздри и вылили в меня эту гадость. Я должна была либо проглотить это пойло, либо задохнуться. Это было самое горькое, самое отвратительное, что я пробовала в жизни. Меня оставили со связанными руками, чтобы я не вызвала у себя рвоту и не избавилась от этой микстуры. А позже они обрили мою голову.

— Бритьё головы, несомненно, должно было помочь тебе лучше понять свою неволю, — пояснил я, — но, одновременно, возможно, это было даже в чём-то милостиво с их стороны, учитывая, к какой работе тебя приставили. Твои волосы были слишком красивы, они были предметом твоего тщеславия. Тебе было бы жаль пачкать их тарларионовом навозе.

— Я попыталась возражать против такой работы, когда меня впервые привели сюда, и объяснили, что я должна делать, — всхлипнула Сару. — Они ткнули меня лицом в кучу навоза. Больше я не протестовала.

Несмотря на то, что, как было указано ранее, эффект от рабского вина и от «вина благородной свободной женщины» идентичен, как и их общий активный компонент, являющийся вытяжкой из корня сипа, между ними есть значительная разница. Рабское вино изготавливается без попытки скрыть изначальную горечь сырого корня сипа, тогда как «вино благородной свободной женщины» приправлено пряностями и подслащено так, чтобы не оскорблять вкус тонкой, рафинированной, чувствительной свободной женщины. Рабыня, как и любое другое домашнее животное, может быть оплодотворена только, если, когда, с кем и как того пожелает хозяин. Противоядие, что интересно, довольно приемлемое на вкус, выдаётся рабыне перед её спариванием. Во время спаривания, которое происходит под контролем рабовладельца, она будет оплодотворена рабом-мужчиной. Оба они, и раб, и рабыня будут в капюшонах, и под запретом говорить, так что ни один из них позже не сможет узнать другого, если им случится встретиться.

— Насколько я помню, — сказал я, — несколько дней назад на пляже Ты сообщала мне, что была девственницей. В тот момент, конечно.

— Да, — вздохнула она, опустив взгляд.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Я ненавидела мужчин, — ответила рабыня. — Я презирала их. Мне была невыносима мысль, что один из них, сделал бы это со мною. Это было бы так вульгарно. Я была бы такой беспомощной! В их руках я была бы ничем не лучше рабыни.

— А теперь, Ты — всё ещё девственница? — осведомился я.

Сару бросила быстрый, несчастный взгляд на Сесилию, выглядывавшую из-за моей спины.

— Я должна говорить? — спросила она.

— Разумеется, — кивнул я.

— Нет, — ответила рабыня, уставившись вниз в солому. — Я больше не девственница.

— Лорд Нисида вскрыл тебя, — констатировал я.

— Вскрыл? — повторила она, удивлённо посмотрев на меня.

— Да, чтобы сделать тебя готовой, для удовольствия мужчин, — пояснил я.

— Нет, — покачала головой Сару. — Это был не он.

— Признаться, удивлен, — хмыкнул я.

— После той встречи в павильоне, — сказала она, — он больше не проявлял интереса ко мне, даже к тому, чтобы сорвать урожай девственности с такой как я, не больше чем к девственности тарскоматки. На меня надели капюшон и отдали работникам этого сарая.

— Отличаешься ли Ты теперь от себя прежней? — спросил я.

— Они используют меня, как им захочется, — всхлипнула Сару.

— Отличаешься ли Ты теперь от себя прежней? — повторил я свой вопрос.

— Но не так как прежде, — прошептала рабыня, словно не слыша меня. — Теперь они часто заставляют меня ждать.

— Несомненно, по приказу Лорда Нисиды, — предположил я.

— Возможно, — растерянно кивнула она. — Я не знаю.

— Да, я вижу, что Ты теперь отличаешься, — заключил я.

— Да, — одними губами прошептала бывшая Мисс Вентвотр, — теперь я отличаюсь.

— Они заставили твой живот дёргаться, — прокомментировал я.

— Да, — признала она, опуская глаза. — Они сделали так, что мой живот задёргался.

— Понимаю, — кивнул я.

Она вскинула голову, и в глазах её блеснули слёзы отчаяния.

— Как Вы можете понять меня? — крикнула девушка. — Я больше не могу себя контролировать!

— Ты и не должна, — пожал я плечами. — Ты наполняешься жизнью. Ты заряжаешься здоровьем, едва подозреваемым свободной женщиной. Ты освобождаешься как женщина.

— Я загораюсь снова и снова, как тарскоматка во время течки! — выкрикнула она.

— Скорее как рабыня, — поправил её я.

— Да, — всхлипнула блондинка, — как рабыня!

— Превосходно, — заключил я. — Безусловно, часто это может причинять страдания.

— Впервые в своей жизни, — призналась она, — я теперь хочу прикосновения мужчин! Нет! Я жажду его! Они должны прикоснуться ко мне! Теперь я нуждаюсь, отчаянно, беспомощно нуждаюсь в прикосновении мужчин!

— Конечно, — кивнул я, — Ты ведь женщина.

— Прежде я была женщиной! — прошептала бывшая Мисс Вентвотр.

— Да, — согласился я, — но не рабыней.

— Нет, — всхлипнула она, — не рабыней.

— У тебя есть работа, которую следует доделать, — заметил я. — Тарларионов скоро пригонят обратно.

— Да, — вздохнула рабыня.

— Где тебя разместили? — поинтересовался я.

— Там, в углу, — указала она в дальний конец сарая, правее того места, где мы находились.

— На ночь меня там приковывают за шею к кольцу в полу цепью. Кашу и воду мне оставляют в двух мисках, есть и пить их которых я должна как тарскоматка, на четвереньках, головой вниз, руками мне пользоваться запрещено.

— В этом нет ничего необычного, — сказал я. — С девушкой, которой только начали преподавать её ошейник, что она в полной власти мужчин, часто так поступают.

— Да, Господин, — всхлипнула Сару.

— Уверен, там у тебя ещё есть ведро для твоих нужд, — предположил я.

— Нет, — покачала она головой, — я должна использовать навозную тачку.

— Понятно, — кивнул я.

— Почему Господин Пертинакс не пришёл, чтобы повидаться со мной? — спросила она.

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Ты хотела бы его видеть?

— В таком виде, как я теперь? — отшатнулась прежняя Мисс Вентворт.

— А как ещё? — поинтересовался я.

— Я в ошейнике! — заплакала она.

— Вы и раньше была в ошейнике, — напомнил я ей.

— Но теперь я в нём на самом деле, — всхлипнула девушка. — Я рабыня.

— Ты думаешь о Пертинаксе? — угадал я.

— Да, — прошептала рабыня.

— Не сомневаюсь, что Ты в ужасе от того, что он может увидеть тебя такой, как Ты сейчас, но, тем не менее, Ты хотела бы видеть его.

— Да, — шёпотом признала она.

— Возможно, Ты думаешь, что он посочувствует тебе, будет взволнован судьбой, которая выпала на твою долю? — спросил я.

— Я не знаю, — пожала плечами Сару.

— Подозреваю, — хмыкнул я, — что он может подумать, что это та самая судьба, которую Ты заработала, которой Ты полностью заслуживаешь.

— Я не знаю, — в отчаянии повторила она.

— А может, Ты вспоминаешь ещё и о том, — поинтересовался я, — как стояла перед ним на коленях, и обслуживала его ноги своими губами и языком?

— Да, Господин, — прошептала бывшая Мисс Вентворт.

Исполняя этот простой акт перед мужчиной, женщина, к своему беспокойству и удивлению, может ощутить, что находится на своём месте в природе, и может ощутить в себя неудержимо растущее возбуждение.

— Я могу говорить, Господин? — спросила Сесилия из-за моей спины.

— Да, — разрешил я.

— Я могла бы поговорить с Господином Пертинаксом, — предложила моя рабыня. — Я могу попытаться уговорить его навестить тебя.

— Я больше не свободная женщина, — вздохнула Сару. — Он больше не сможет уважать меня.

— Верно, — согласился я, — но он этого и не должен делать, зато он мог бы найти тебя интересной.

— Интересной! — воскликнула бывшая Мисс Вентворт.

— Да, — кивнул я, — интересной, как рабыня.

— Я мечтаю о том, чтобы оказаться у его ног, — вдруг призналась она. — Я мечтаю почувствовать себя голой в его руках!

— В ошейнике? — уточнил я.

— Да, — подтвердила девушка, — в ошейнике!

— Я мог попросить его, чтобы он пришёл к тебе, когда здешние работники будут отсутствовать, — предложила Сесилия.

— Только посоветуй ему прихватить стрекало, — добавил я.

У меня были веские основания быть уверенным, что Сару, независимо от того, каковы могли бы быть её побуждения, может попытаться снова начать крутить Пертинаксом по своему желанию, возможно даже, по глупости, склонить его к попытке побега.

В конце концов, она ведь ещё не узнала, что у гореанской рабской девки нет никаких шансов на побег.

Безусловно, я подозревал, что теперь она думала о Пертинаксе совсем иначе, чем это имело место в недавнем прошлом, на более ранних стадиях их отношений, зная чем найдет себя рабыня перед мужчиной, как и зная то, что он был именно мужчиной.

Мне даже стало любопытно, если он сочтёт целесообразным заглянуть к ней, примет ли она, оказавшись в его присутствии, немедленно, первое положение почтения.

Если бы бывшая Мисс Вентворт этого не сделала, я почему-то был уверен, что он основательно воспользовался бы стрекалом.

— Я не знаю, узнаешь ли Ты теперь Пертинакса, — заметил я.

— Господин? — удивилась девушка.

— Он теперь стал другим, — сообщил я. — Он помогает на


убрать рекламу


заготовке леса. Он взял в руки топор, и у него неплохо получается. Он загорел. Его мускулы становятся всё крепче. Если он теперь возьмёт тебя в свои руки, то Ты почувствуешь себя беспомощной и покорённой.

— И я буду чувствовать себя рабыней? — спросила она.

— Ты не только будешь чувствовать себя рабыней, Ты будешь рабыней, — заверил её я.

Бывшая Мисс Вентворт испуганно уставилась на меня.

— Так Ты хотела бы, чтобы я попросила Господина Пертинакса посетить тебя? — спросила Сесилия.

— Да, — закивала головой рабыня. — Пожалуйста! Пожалуйста!

— Ты хотела бы повидаться с ним, насколько я понимаю, — заключил я.

— Да! — подтвердила она.

— Вы просишь? — осведомился я.

— Прошу? — не поняла Сару.

— Да, — кивнул я.

— Да! — воскликнула рабыня. — Я прошу этого.

— Как рабыня? — уточнил я.

— Да, — заверила меня блондинка.

— Кто просит? — спросил я.

— Сару просит, — ответила она.

— Покорно? — продолжил я допрос. — Склонив голову? Как рабыня, которой она является?

— Да, — ответила она, склонив голову. — Да, да, да. Пожалуйста, передайте Господину Пертинаксу, что Сару, рабыня, как рабыня, которой она является, склонив голову, просит Господина Пертинакса повидать её, покорно просит об этом.

— Сесилия, — позвал я, — Ты можешь сообщить Пертинаксу о просьбе стойловой девки.

— Да, Господин, — обрадовалась Сесилия.

В этот момент снаружи послышался рёв тарлариона.

— Пожалуй, мы пойдём, — сказал я.

— Я могу поцеловать ваши ноги, Господин? — спросила Сару.

— Нет, — ответил я. — Ты слишком грязна.

— Да, Господин, — прошептала рабыня.

Я, в сопровождении семенившей следом Сесилии, покинул загон.

— Как Вы думаете, Господин, — поинтересовалась моя рабыня, — Господин Пертинакс придёт, чтобы повидать её?

— Не знаю, — пожал я плечами, — но подозреваю, что да. И я полагаю, что он захватит с собой стрекало.

— Да, Господин, — обрадовано сказала Сесилия. — А куда мы теперь?

— Здесь неподалёку в лесу есть тёплый пруд, — ответил я. — Им пользуются «странные люди» и другие тоже. Его показал мне Таджима, который часто бывает в тех местах, хотя, по какой причине помимо воды, я не знаю. Ты можешь искупать меня там и освежиться сама, а затем, на мелком месте, мы могли бы немного поплескаться.

— Да, Господин! — рассмеялась она.

— Позже мы вернёмся в хижину, и Ты приготовишь для меня ужин.

— Да, Господин.

— И после того, как Ты закончишь с работой, — пообещал я, — мы посвятим вечер нашим общим развлечениям.

— Я полагаю, что Господин будет доволен мною на одеяле, — заявила она.

— Если нет, — усмехнулся я, — мы освежим твоё знакомство с моей плетью.

— Да, Господин, — улыбнулась Сесилия.

— Я подумываю о покупке рабыни для Пертинакса, — поделился я с ней своими соображениями. — Была одна брюнетка на цепи человека по имени Торгус, с которым я познакомился на пляже. Мне она показалась готовой к владельцу.

Помнится, в прошлом она была высокопоставленной женщиной Ара, которая с вместе с несколькими другими была выведена из Ара, когда в городе произошло восстание. Все они были порабощены, а их волосы острижены, чтобы не привлекать внимания. Если бы их поймали в городе, несомненно, они были бы посажены на кол, или для них, как изменниц, спекулянток и коллаборационисток придумали бы что-нибудь похуже.

— Я думаю, Господин, — сказала брюнетка, — что Господин Пертинакс может предпочесть другую рабыню.

— А, эта другая рабыня, — усмехнулся я, — может принадлежать другому.

— Верно, — вздохнула девушка.

— Однако все рабыни одинаково хороши, — заметил я.

— Честно говоря, я сомневаюсь в правильности этого утверждения, — заявила плутовка.

— Это верно, — согласился я, — некоторые продаются дороже, чем другие.

— А Вы продали бы меня? — спросила она.

— Смотря сколько мне предложат, — пожал я плечами.

— Я постараюсь быть настолько хорошей на одеяле, — немедленно заявила Сесилия, — чтобы у вас не возникло бы даже мысли о том, чтобы продать меня!

— Да Ты в общем-то и так хорошо подходишь к моим рукам, — заверил её я, — не говоря уже о соблазнительных формах, и том как, страстно Ты стонешь и извиваешься.

— Я ничего не могу поделать с собой в такие моменты, Господину, — призналась она.

— Но Ты и не должна ничего с этим делать, — напомнил я ей.

— Да, Господин, — согласилась Сесилия и, немного помолчав, окликнула меня: — Господин.

— Да? — отозвался я.

— А можно я завтра разыщу Господина Пертинакса и сообщу ему просьбе стойловой рабыни?

Пертинакс в настоящее время проживал в одном из бараков вместе с лесорубами.

— Подожди три дня, — велел я.

— Господин! — начала было протестовать Сесилия.

— Три дня, — отрезал я.

— Да, Господин, — вздохнула она.

— Давай дадим ей несколько дней поволноваться, — пояснил я. — Пусть она побоится, что Ты забыла, или что тебе запретили встречаться с Пертинаксом, или что он, получив информацию о её просьбе, предпочёл проигнорировать её. Позволим ей поразмыслить о таких возможностях, да и о многих других тоже.

— Но ведь она же будет мучиться, страдать, изводить себя, — посочувствовала Сесилия.

— Конечно, — кивнул я и, решив сменить тему, поинтересовался: — А не самое ли время сейчас, чтобы нам искупаться?

— Верно, — поддержала она. — Эти стойла были ужасны.

— Обычно, — объяснил я, — рабство в стойлах не столь уж и трудно или ужасно, поскольку у тамошних девок есть надлежащие инструменты для их работы. Безусловно, им обычно выбривают головы, или, как минимум, коротко стригут, по причинам простой гигиены. На Горе есть много рабств и похуже. Бесспорно, это — низкое рабство, и рабыни, готовы пойти на многое, своими женскими способами, чтобы заработать для себя неволю полегче и поприятнее.

— Надеюсь, Вы нас не обвиняете, — проворчала девушка.

— Конечно же, нет, — усмехнулся я.

— А ещё я надеюсь, что мой господин будет доволен мною на одеяле, — добавила Сесилия.

— Я уверен, что Ты приложишь все силы к этому, — кивнул я.

— Ну, я же не хочу освежать знакомство с плетью, — сказала она.

— Уверен, что в этом не будет нужды, — улыбнулся я.

— А что будет сделано со мной потом, Господин? — поинтересовалась Сесилия.

— На ночь я прикую тебя цепью в моих ногах, — ответил я.

— Да, Господин, — вздохнула девушка.

Глава 12

Тренировочная площадка

 Сделать закладку на этом месте книги

— А тренеры-то у вас есть? — спросил я Таджиму.

— Несколько человек, — ответил он. — Те, кто доставил тарнов из Тентиса сюда, и кое-кто из других мест.

Тентис славится стаями своих тарнов.

— Я спрашиваю, потому что сам я тарнов не тренирую, — пояснил я.

Мы шли по тропе, ведущей из лагеря лесорубов в глубину леса. Путь был отмечен вешками, простыми колышками, вбитыми по обе стороны тропы, но их вполне хватало, чтобы ларлы-охранники, которые порой мелькали среди деревьев, не трогали тех, кто идёт по тропе.

— Я знаю, — кивнул Таджима, — Вы — всадник и воин.

— Моя роль здесь, как мне дали понять, состоит в том, чтобы сформировать и натренировать отряд тарновой кавалерии, — сказал я.

В этот самый момент, издалека, возможно ярдов с двухсот — двухсот пятидесяти, справа и спереди от нас, раздался ужасный рёв, который мог издать только ларл. А мгновением спустя, последовал вопль боли и отчаяния.

— Нет! — крикнул Таджима, схватив меня за руку. — Не выходите за линию вешек!

— Кому-то нужна помощь! — закричал я, таща его за собой.

— Нет, — сказал Таджима. — Уже не нужна. Он уже мёртв. Не стоит беспокоить ларла, когда он ест.

— Кто-то вышел за пределы вешек? — предположил я.

— Сейчас и снова, — подтвердил Таджима, — некоторые пытаются убежать из лагеря.

Ларла обычно своим рёвом ошеломляет и обездвиживает добычу, а уже потом нападает.

— Лагерь, насколько я понимаю, покидать нельзя?

— Верно, — кивнул Таджима, — это запрещено.

— Почему люди бегут из лагеря? — поинтересовался я.

— Они боятся, — ответил Таджима. — Они не хотят умирать, но убегая, они умирают.

— А ещё здесь есть тайны, — добавил я, — и люди могут бежать, чтобы продать их.

— И это тоже, — не стал отрицать Таджима.

— Опасная авантюра, — покачал я головой.

— Верно, — согласился Таджима.

Люди, прибывшие в тарновый лагерь, были, если верить Пертинаксу, наёмниками, бандитами, разбойникам, ворами, убийцами, бродягами, изгоями, отлучёнными от Домашних Камней и прочим отребьем. Многие, насколько я понял, прежде входили в оккупационные силы, ныне выбитые из Ара. Слово таких людей всё равно, что шелест ветра среди кустов-пиявок. Верность большинства из них принадлежала их собственным шкурам и кошелькам. В целом они нанимались на самые тёмные дела подобно Ассасинам, за исключением того, что Ассасин, нарисовав на своём лбу чёрный кинжал, символ охоты, остаётся верен заказчику.

— Зачем вам и вашим людям понадобилась тарновая кавалерия? — полюбопытствовал я.

— Для войны, конечно, — пожал плечами Таджима.

— На континентальном Горе? — уточнил я.

— В другом месте, — неопределённо ответил Таджима.

В принципе, мне было понятно, что, независимо от того, какие планы могли бы осуществляться в этом лесу, они вряд ли будут иметь достаточный размах и потенциал, чтобы представлять угрозу для гореанских городов с их собственными силами тарновой кавалерии, исчислявшимися сотнями, а в прежнем Аре и тысячами всадников. Впрочем, у мощных островных убаратов, таких как Тирос и Кос, тоже не было особых причин опасаться, скажем, эскадрона разбойничающих тарнсмэнов. А ещё потребовались бы немалые средства, чтобы достигнуть этих государств, лежавших за сотни пасангов на запад от побережья. Тарн — птица сухопутная, и просто не полетит над морем. И даже если бы тарн мог бы сделать это, ни один тарн не выдержал бы перелёта такой дальности и просто упал бы в море, исчерпав силы. Они не морские птицы, которые могут планировать на ветру в течение многих анов, просто расправив неподвижные крылья, а если пожелают, то могут просто сесть на воду и отдохнуть.

— И где же? — спросил я.

— В другом месте, — вежливо, непреклонно уклонился от ответа Таджима.

— Ваши силы, — заметил я, — по-видимому, не испытывают недостатка в средствах. Почему бы вам просто не нанять отряд тарновой кавалерии из другого города, скажем, из Трева на Волтае?

— Такая кавалерия, — усмехнулся Таджима, — будет их, а не нашей. Кроме того, как можно было бы скрыть такой наём?

— Правильно ли я понимаю, что вы уже потеряли несколько человек? — спросил я.

— Мы потеряли двадцать два человека, — признал он, — в когтях и клювах тарнов. Некоторые из них были тренерами.

— Значит, Вы имеете дело с дикими тарнами, — заключил я.

Такие потери вряд ли можно было бы ожидать, имея дело с обученными, одомашненными тарнами.

— Да, — подтвердил мою догадку Таджима, — но взятых поблизости от Тентиса, из Тентисских гор. Любая покупка значительного числа тарнов из вольер привлекла бы внимание.

— Несомненно, — согласился я.

В Тентисских горах дикие тарны обитают во множестве.

— Четверо из моих людей, — вздохнул Таджима, — убежали от тарнов, а двое не смогли заставить себя к ним приблизиться.

— Это понятно, — кивнул я.

— Но не приемлемо, — заявил Таджима. — Впрочем, каждый из них вернул свою честь.

— Признаться, не вижу, каким образом в этом случае может быть вовлечена честь, — заметил я, — храбрость, возможно, но причём здесь честь?

— Для нас честь вовлечена, — сказала Таджима. — Но не бойтесь, поскольку они вернули свою честь.

— Это каким же образом? — поинтересовался я.

— Ножом, — ответил он.

И тогда мы услышали крик тарна. Он раздался не дальше чем в сотне ярдов впереди нас.

— Мы около места обучения, — сообщил Таджима.


* * *

— А теперь, если можно, мне хотелось бы сказать несколько слов, — сказал я в павильоне.

— Конечно, — разрешил Лорд Нисида.

— Я — благодарен, великий лорд, — начал я, — за ваше гостеприимство. Но я мало что понимаю в том, что здесь происходит. Я оказался в этом месте в результате сложной операции, потребовавшей много времени и средств. Агенты или сотрудники, тайно договорились о моём присутствии здесь. Я, наконец, хотел бы знать, что я должен делать, и как получилось, что я могу оказаться у вас на службе.

— Я полагаю, — заговорил светловолосый мужчина, — что Вы и сами знаете, что Вы здесь служите Царствующим Жрецам, богам Гора. Мы будем передавать их волю, а Вы будете повиноваться.

— Значит, Вы агент Царствующих Жрецов? — уточнил я.

— Да, — кивнул он.

— Действительно, — признал я, — Вы должны быть агентом Царствующих Жрецов. Просто потому, что иначе не может быть. Поскольку я был высажен на северном побережье в координатах предоставленных Царствующими Жрецами, разумеется, в секретных координатах. Здесь меня встретили двое агентов, несомненно, тоже служивших Царствующим Жрецам, хотя, очевидно, этого не знавших, провели меня на деляну Порт-Кара, свели с Таджимой, слугой Лорда Нисиды, который в свою очередь привёл меня сюда.

— Всё правильно, — кивнул Трасилик.

На лице Лорда Нисиды, казалось, мелькнула едва заметная улыбка.

Я сомневался, что Трасилик или Лорд Нисида надеялись на то, что я поверил, что они действительно работали на Царствующих Жрецов. Впрочем, очевидно, что им не казалось разумным, выражать сомнение относительно моих осуждений в данном вопросе. При этом мне и самому не казалось разумным, высказывать сомнения в их заявлении, или, возможно, правильнее сказать, в заявлении Трасилика, поскольку Лорд Нисида ни разу не этого не объявлял. Кстати, насколько я мог судить, его нисколько не заботило, чему я мог бы верить в этом вопросе.

По-видимому, оба они знали, что Царствующие Жрецы предоставили координаты кюрам Стального Мира прежде управляемого Агамемноном, а ныне Арцесилой, так что, по крайней мере, некоторые кюры, возможно, даже те, кто кому этого знать было не положено, несмотря на воображаемую конфиденциальность, могли получить доступ к ним. Кстати, такие имена как Агамемнон и Арцесила используются для удобства, поскольку подлинные имена, сказанные по-кюрски, невозможно передать в фонемах английского или гореанского. Два данных имени использовались людьми рассматриваемого Стального Мира, чтобы упоминать об упомянутых персонах. Я решил сохранить данную традицию.

В общем, я пришёл к выводу, что ни для Трасилика, ни для Лорда Нисиды не имело особого значения, поверил ли я в то, что они работают на Царствующих Жрецов или нет.

К тому же, почему они должны полагать, что я сам хотел бы работать на Царствующих Жрецов? В конце концов, Царствующие Жрецы обошлись со мной, мягко говоря, не слишком по-доброму.

С другой стороны, если для них не имело значения, чему я верил в этом вопросе, а чему нет, то почему это не имело для них значения?

Я помнил, что бывшая Мисс Вентворт, в тот момент Константина, говорила, что на меня собираются повлиять через некую женщину. Правда, мне не было ясно дано понять через какую именно. К тому же, я предположил, что этот вариант предусматривался только на тот случай, если я оказался бы колеблющимся или строптивым. Давление это, я был уверен, никоим образом не было связано с рабыней, Сесилией, которая, во-первых, была обесценена, поскольку являлась рабыней, а во-вторых, они, судя по всему, не знали о том, что я привёз её собой на Гор. Всё, что я знал, это то, что Царствующие Жрецы хотели, чтобы я был доставлен на открытое место северного побережья, в строго определённых координатах, из чего следовало, что они имели в виду некое задание для меня. Знать бы ещё какое. Возможно, я смог бы по косвенным признакам разобраться с этим, если бы продолжил потакать пожеланиям Трасилика и Лорда Нисиды. Трасилик, по моему убеждению, явно работал на кюров. Совершенно очевидно, что он был связан с определённой группой гореанских работорговцев, имевших доступ на Землю. Эти работорговцы получили от кюров корабли, и снабжались ими по мере надобности со Стальных Миров. В это были вовлечены настолько сложные технологии, что они лежали далеко вне возможностей не только людей Гора, но и, по крайней мере, в настоящее время, вне возможностей землям, которые даже не были подвергнуты законам Царствующих Жрецов ограничивающим оружие и технологии. Хозяева Гора обеспокоились тем, чтобы защитить себя и свой мир от невежества, хитрости и жадности тех, кого они, кстати, небезосновательно, расценивали как низшую форму жизни. Свобода, очевидно, не является абсолютной ценностью, как могли полагать глупцы. Свобода хороша лишь для тех, кто достиг определённого уровня развития. Детей нельзя выпускать играть на высоких мостах. Тарлариону нельзя позволять топтать засеянные поля. Рабыням нельзя разрешать носить предметы одежды свободной женщины и так далее. Экипажи кораблей со Стальных Миров могли состоять либо из людей, либо из кюров, но, я рискнул предположить, что редко команды были смешанными. Кюры — сильные и опасные существа, зачастую бывающие несдержанными. Лично я не хотел бы делить с ними ограниченное пространство корабля в течение многих дней подряд. Так же, я полагал, что большую часть дел кюров, как на Горе, так и на Земле, по очевидным причинам, вели их человеческие союзники. Очевидным стимулом для сотрудничества с кюрами у определенных гореан, например, некоторых членов касты работорговцев, был тот, который понятен всем мужчинам — женщины. На Горе женщины, точнее, рабыни, являются вполне ликвидным, ценным товаром, имеющим значение своего рода валюты. В действительности, на Горе даже зарплату могут выплатить в женщинах. Иногда гонорар гореанина может быть равен двум или трём рабыням. Женщины Земли, в отличие от гореанок, которые защищены всей силой гореанских традиций и законов, практически беззащитны и легко достижимы. В чём-то они подобны дикорастущим фруктам, которые могут быть выбраны и сорваны, как кому понравится, для личного пользования, для торговли и так далее. Соответственно, доступ к женщинам Земли, рабским фруктам, созревшим для сбора, является значительным стимулом для гореан, чьи представления о женщинах имеют тенденцию быть менее романтичными, и более утилитарными и сексуальными. Фактически, один из сюрпризов для многих землянок, оказавшихся на Горе в клетках работорговцев, как раз в том и состоит, что в этом мире на них более не смотрят через призму искажения и вздора, но рассматривают, радикально и глубоко, как тех, кто они есть в своей основе и существе, как самок. Также, будучи рабынями, они узнают, что мужчины действительно существуют. Мужчины не в том смысле, к которому они были приучены на Земле, а в другом, совершенно отличающемся от того смысле. И они будут принадлежать этим мужчинам, мужчинам совсем другого вида, которые будут их владельцами, точно так же, или даже больше, как если бы они были, скажем, свиньями или собаками. Что интересно, мне всё больше казалось, что далеко не каждое судно, которое следует по трассе между Землей и Гором, находится на службе кюров. Похоже, что некоторое их количество, если вообще не большинство, теперь независимы, занимаются своим собственным бизнесом, ведут собственную разведку, составляют собственные списки приобретения и так далее. Вероятно, они уже обзавелись своими собственными базами на Земле или на Горе. Однако, у меня не было сомнений в том, что Трасилик был тесно связан с кюрами.

Дело в том, что нормальный гореанский работорговец обычно собирает свои «рабские фрукты», доставляет их на Гор, обеспечивает клеймом, ошейником и местом в загоне, даёт им некоторое обучение, чтобы они могли пережить первую ночь, после того как уйдут с платформы торгов, а затем продаёт их. Он не стал бы устраивать сложных игр, которые сопровождали появление на Горе Мисс Вентворт, с её использованием в особом обмане и всё такое. Ясно, что она была нанята как агент кюров, даже если она понятия не имела, кем могли бы быть эти кюры. Затем, по окончании её миссии, от неё можно было избавиться, тем или иным способом, обычно, предполагающим поход на рынок, причём не в качестве покупателя. Так что, нет ничего удивительного в том, что агентессы кюров почти всегда были весьма хороши собой. В конце концов, позже их собираются продать, а красавицы имеют тенденцию приносить более высокие доходы. Кроме того, большинство, как гореан, так и кюров, несмотря на их готовность пользоваться услугами подобных существ, к лгунам, лицемерам, предателям относятся крайне неодобрительно. Таким образом, судьба, выпавшая на долю прежней Мисс Вентворт, была ей предначертана с самого начала. Иногда такую агентессу, после порабощения и клеймения, отдают агенту мужчине, с которым она, возможно, была связана. Разве что обычно, устраивается продажа на рынке, чаще всего на самом низком, дабы избежать привлечения к ней внимания. Мисс Вентворт попутно была предназначена, чтобы удовлетворить особого заказчика из списка желательности.

— И чем же я могу быть полезным для вас? — наконец, прямо спросил я у Лорда Нисиды.

— Насколько мне известно, вам приходилось командовать отрядом на далёком юге, — сказал Лорд Нисида.

— Как-то раз, в землях Народа Фургона, — не стал отрицать я, — Я имел честь командовать тысячей всадников тачаков.

— Значит, Вы знакомы, — заключил Лорд Нисида, — с тактикой кавалерии, её движением, назначением и так далее.

— С лёгкой кавалерией, — уточнил я, поскольку мне никогда не приходилось возглавлять массированные, грохочущие, сотрясающие землю атаки отрядов на высоких тарларионах.

— Превосходно, — кивнул Лорд Нисида.

Всадники тачаков были подобны тучам, к которым было почти невозможно приблизиться. Грозные лучники, со своими короткими, роговыми луками, пригодными для стрельбы с седла в обе стороны, они могли, словно смертельным дождём, накрыть противника тысячей стрел, выпущенных почти мгновенно, а затем раствориться в степи. Потом они налетали снова, как шторм смерти, но уже с другой стороны, появляясь крошечными точками на горизонте, чтобы через считанные мгновения оказаться рядом, нанести удар и опять исчезнуть. А когда тачак оказывался рядом, впереди него летела кайва, а затем чёрная пика, сделанная из лёгкого темового дерева, как оса своим жалом, била и отступала, снова била и отступала, зачастую добивая убегающего пешего противника.

В общем, тачаки были ловкими и опасными противниками. Их тактика строилась стремительности и точности. Возможно, они были бы более известными, да только немного оставалось тех, кто мог бы рассказать о них, чтобы распространить эту известность. Даже их отступление могло быть не больше чем уловкой. Это одна из их излюбленных тактик. Увлекать за собой противника, а потом засыпать его стрелами, выпущенными назад с плавно скачущей кайилы. Войны тачаков можно охарактеризовать тремя словами, обман, хитрость и безжалостность.

— Не Вы ли командовали двадцать пятого Се-Кара? — спросил Лорд Нисида.

— Я, — ответил я, не видя смысла скрывать этот факт.

Однако, на мой взгляд, то, что произошло в тот день мало походило на столкновение небесных кавалерий.

— С каким противником Вы планируете встретиться? — поинтересовался я.

— Вы ведь разбираетесь, — спросил он, не обратив внимания на мой вопрос, — в командах барабанов, синхронности, взлётах и спусках, кружении, разворотах и прочих манёврах, не так ли?

— Боюсь, что вам нужен не я, великий лорд, — сказал я, — уверен, тысяча тарнсмэнов могла бы послужить вашим целям куда лучше меня.

— Но Вы разбираетесь в таких вещах? — не отставал от меня Лорд Нисида.

— Да, — признал я.

— Превосходно, — кивнул он.

— Возможно, другие могли бы сослужить такую же службу, — заметил Трасилик, — судить об этом мне не хватает опыта. Но Царствующие Жрецы выбрали Вас.

— Точнее, кто-то выбрал меня, — поправил его я.

— Царствующие Жрецы, — заявил коротко стриженый блондин.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Кто может понять мудрость Сардара? — развёл руками Трасилик.

— Несомненно, — согласился с ним я.

— Кто отказался бы передать это дело в руки Боска из Порт-Кара? — улыбнулся Лорд Нисида.

— Я предположил бы, что многие, — хмыкнул я. — Не исключено, что и Царствующие Жрецы в том числе.

— Царствующие Жрецы, — проворчал Трасилик, — приказывают тебе, принять Лорда Нисиду в качестве своего командующего, стать его капитаном, следовать его инструкциям, и всеми возможными способами поддерживать его проекты.

— Понимаю, — кивнул я.

Разумеется, кюры хорошо знали о моем неоднозначном отношении к Царствующим Жрецам. Разве с приходом к власти в Гнезде новой династии, они не повернулись против меня? Разве я не был заключен в прозрачную капсулу на Тюремной Луне, да ещё в такой манере, чтобы мучить меня, подвергая опасности мою честь?

Разве не мог я, после такого оскорбления, по собственной воле, отвернуться от Сардара, и искать союза со Стальными Мирами?

— Наша верный слуга, Таджима, — сообщил Лорд Нисида, — многое объяснит вам, и будет сопровождать вас.

Поняв, что аудиенция закончена, и я повернулся и, сопровождаемый Таджимой, покинул павильон.

Оказавшись снаружи, я встал лицом к Таджиме и прямо спросил:

— В ваши обязанности входит шпионить за мной?

— Боюсь, что так, — развёл он руками, — Тэрл Кэбот, тарнсмэн.


* * *

Через несколько шагов тропа вывела нас с Таджимой на широкую, не меньше ста ярдов шириной, площадку, очищенную от деревьев.

По краям этой площадки, возвышалось несколько строений, по большей части грубых деревянных срубов, причём в основном без окон. С другой стороны, у некоторых из строений стена, выходившая на площадку, вовсе отсутствовала, причём два из них явно были мастерскими, одна кузней, другая шорницкой. Часть строений, похоже, служила складами, для продуктов и таких вещей как седла и сбруи. Другие помещения заняли под жильё тренеры и мастера, а также те, о которых можно было бы думать, в некотором смысле, как о курсантах. Было ещё одно здание с открытой стеной, отличавшиеся от других дощатым полом и большим размером. Как мне позже объяснили, это был додзё или тренировочный зал. С другой стороны имелся большой резервуар для воды и несколько стоек с которых свисало мясо, вероятно табук, лесной тарск и лесной боск. Больший лесной тарск, в отличие от обычного одомашненного тарска, может быть вырастать до весьма немалых размеров. В самом начале, когда только прибыл на Гор, мне на глаза попался гобелен с изображением охоты тарна на таких зверей, и оценив размеры, я решил, что сценка была основана на неком мифе или фантазии. Однако позже я обнаружил, что животные такого размера действительно не выдумка. Обычный тарск намного меньше. Когда рабыню или даже свободную женщину обзывают тарскоматкой, предполагается именно меньшее животное, обычный тарск. Иначе метафора была бы непонятной. Правда, стоит заметить, что большинство гореан никогда не видели лесного тарска, а многие так и не знают о его существовании. Лесные боски — животные территориальные, и, как я уже упомянул, довольно агрессивные и опасные.

Наиболее интересными для меня, конечно, были вольеры, которых в этом месте было несколько. В целом, это были импровизированные сооружения. Попросту области, огороженные верёвочными сетями, натянутыми между деревьями и большими, мощными столбами, несомненно, прежде бывшими местными деревьями, очищенными от коры и веток. Понятно, что использование верёвочных сетей, а не проволочных, было связано с желанием не повредить птиц. Противотарновая проволока, например, часто используемая, чтобы «покрыть крышу города», то есть защититься это от нападений с воздуха, почти невидима, и может легко срезать крыло пикирующей птицы. Есть и более легкая форма проволоки, называемая «рабской проволокой», но от этого она не становится менее опасной. Раб или рабыня, пытающиеся пробраться через такую проволоку, вероятно, окажутся порезанными в клочья и совершенно беспомощными внутри её витков. Всё что им останется, это жалобно просить о пощаде и помощи.

Две вольеры представляли собой большие конуса, сформированные из лёгких металлических трубок, соединённых в единую конструкцию. Это был весьма типичный вид вольера, встречающегося в открытых лагерях. Я предположил, что детали для них были приобретены в Тентисе, потом доставлены на побережье фургонами, а затем уже на север в трюме судна, как, несомненно, и многое другое, оказавшееся здесь снабжение.

— Я смотрю, у вас здесь много тарнов, — заметил я.

— В данный момент уже больше полутора сотен, — сообщил мне Таджима, — и ещё больше должны быть доставлены.

— А тарнсмэны есть? — спросил я.

— Их немного, — вздохнул он, — и все они из ваших людей. Моим ещё предстоит научиться управлять тарнами.

Обучение происходило на открытой площадке.

Между двумя наборами столбов были натянуты верёвки с закреплённой на них парой сёдел, в каждом из которых сидел мужчина. Курсантов раскачивало из стороны в сторону, швыряло то вниз, то вверх, вращало вокруг оси. Этими движениями управлял другие, дёргая за определённые верёвки. Парни продержались недолго, вскоре вылетев из сёдел и рухнув на песок с высоты порядка десяти футов. Их место тут же заняли другие. А двоих упавших поставили на узкую доску, лежавшую в стороне, и заставили пройти по ней до конца, под крики и проклятия, летевшие со всех сторон. Едва один из них упал с доски, по-видимому, от головокружения, на него набросились со стрекалами.

— Нормальное тарновое седло, — прокомментировал я, — и


убрать рекламу


меет страховочный ремень. Если он пристёгнут, то выпасть из седла невозможно.

— Верно, — согласился Таджима. — Но что, если ремень будет перерезан в сражении?

— Тогда, если есть риск падения, всадник хватается за одно из седельных колец, — пожал я плечами.

— Да, — кивнул Таджима, — но те, которые только что упали, как мне кажется, выпустили кольцо.

— Верно, — улыбнулся я.

— Так что позвольте им улучшить свои навыки, — сказал Таджима.

— Верно, — вынужден был признать я.

Лучше изучить это, когда тебе угрожает падение на песок не более чем с десятифутовой высоты, чем когда тебя от земли отделяет пропасть в тысячи футов.

Второй из людей Таджимы, упал с доски, после чего, не сопротивляясь, перенёс насмешки и удары.

— Меня так не обучали, — сообщил я Таджиме.

— В этом не было необходимости, — развёл руками тот. — Такое обучение опозорило бы вас.

— В каком смысле? — не понял я его.

— В ваших венах, — пояснил он, — течёт кровь воинов, тарнсмэнов.

— Ну и что? — снова не понял я.

— Никто, — сказал мой собеседник, — не учит тарна летать, а кайилу скакать.

Другой конец открытой учебной площадки, занимали несколько тарнов, некоторые со связанными крыльями, другие, продвинувшиеся дальше в процессе их обучении, с прикованными цепями к когтистым лапам тяжёлыми брёвнами, удерживаемыми верёвочными петлями, накинутыми на шеи так, чтобы если тарн попробует напасть на одного тренера, его могли бы удержать трое или четверо других.

— Я не вижу тарновых стрекал, — констатировал я.

— Их нет, — пояснил Таджима. — Механизм может дать сбой, заряд в батарее закончиться. Лучше использовать простую палку или даже прут, для ударов по щеке или по клюву. К тому же использование стрекала, сопровождается снопом искр, что ночью может привлечь внимание.

В другом месте я заметил человека, восседавшего на птице, которая была привязана и лишена возможности взлететь, как и все остальные здесь. Клюв тарна был завязан так, чтобы он не мог, повернувшись, схватить всадника. Стоило гиганту повернуть голову, как следовал мощный удар по стороне головы. Чуть дальше другой товарища, занимался приучением птицы к использованию сбруи, колец и ремней, которыми он двигал голову птицы, вверх-вниз, вправо-влево.

— Я не заметил здесь рабынь, — сказал я. — Я думал, что их могли бы использовать для удовольствия мужчин, приготовления пищи, наполнения бака водой и прочих надобностей.

— Поблизости от тарнов, — усмехнулся Таджима, — женщин лучше держать в капюшоне и связанными.

— Несомненно, в целом с этим не поспоришь, — признал я.

Известно, что большинство женщин боялось тарнов панически, и небезосновательно. Особенно это касалось умных женщин, наделённых образным мышлением, и хорошо знающих об опасности этой птицы и своей собственной незначительности, слабости и уязвимости. Фактически, для многих из женщин единственный их опыт полёта на тарне, ограничивался тем, что они голыми свисали с одного из пары колец, имеющихся с каждой стороны седла, или же, если они были единственным трофеем, то будучи уложенными на спину поперёк седла, привязанными за запястья и лодыжки прямо перед своим похитителем, извивались и вскрикивали под его п