Федорцов Игорь Владимирович. Дождь в полынной пустоши. Часть вторая читать онлайн

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Федорцов Игорь Владимирович » Дождь в полынной пустоши. Часть вторая .





Читать онлайн Дождь в полынной пустоши. Часть вторая [СИ]. Федорцов Игорь Владимирович.

Федорцов Игорь Владимирович

Дождь в полынной пустоши. Часть вторая

 Сделать закладку на этом месте книги

ˮ...Нигде не сказано, но полагают верным, Зло создано в преддверии субботы, в сумерки, ибо в саму субботу дел не ведут и не начинают.ˮ

Марбас, губернатор.



Пролог.

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Человек, творение божие, в иную годину хуже всякой прилипчивой заразы, алчного зверя или стихийного бедствия. От болезни сыщется верное лекарство, зверя отпугнешь огнем и оружием, от непогоды спасут надежные стены и крепкая крыша. Но не от человека. Не успокоится он, не обретет покоя, не изведя неугодных, не пролив крови безвинных и виноватых, не разрушив очаги и жилища. Истинно, нет ни снадобья, ни средства, ни укрытия, ни молитвы оборониться от него.ˮ

Теренций Ках. ˮО сущности людской.ˮ



***

Начиная с полудня Святой Хрисании (26 сентября), веселому и шебутному малому Алхиду Береру пришлось скинуть ноги с края стола, оторвать зад от любимого кресла и закатать рукава новенького блио. Выполнить порученное нанимателем, возможно только одним единственным верным способом. Пахать, пахать, пахать. Забыв о сне и еде. Милом доме и посиделках у камина. Чистых накрахмаленных рубахах и свежих брэ. Беззаботных пирушках с приятелями и разбитных шалавах из ,,Пряжки и Брошиˮ. О времени суток и днях недели. О многих прочих приятных и привычных вещах, способных в малом отвлечь от заказанной работы. Не поддастся мирским соблазнам и искусам, круглощекий легист добровольно переехал из своей тесной и пыльной конторки в бездонные архивы и хранилища столичного магистрата. Под абсолютно благовидным предлогом. Извернуться, но разыскать генеалогическую связь унгрийских Поллаков с родами королевства Эгль. Привести доказательства, барон Колин аф Поллак не приблуда, не пасынок, а кровь от крови потомок славных воителей с берегов полноводных Леи и Снопа. Звучит красиво и возвышено, да только родство, близкое или дальнее, с кем-то из солеров, интересовало заказчика в последнюю очередь, и интересовало ли вообще. ˮНу, только если вдругˮ, − смеялся юный барон над эфемерной возможностью. Об истинной цели подвижничества, пусть и не напрямую, Алхиду поведали. Отдельно и подробно расписав, каждый причитающийся за усердие штивер. И потому.... Пожрать на ходу, попить на ходу. Малую нужду - в угол, под лестницу, где и без того потоп. Большую надобность - в облюбованную жирными мухами бадью, с потеками из-под неплотной крышки. На сон час-два, три - уже королевский отдых! От недосыпа глаза легиста сделались красными, щеки ввалились, цветущий вид поблек, улыбка сменилась около губными резкими складками. На одеждах появились неисчислимые кляксы, а в пальцы намертво въелись чернила, не отпарить и за полгода. Всякая личная жизнь осталась за рамками сурового распорядка, направленного на накопление и строгую систематизацию извлечений из множества источников, которые, надлежало, скопировав, а то и вовсе незаметно изъяв, приобщить к растущим сугробам документов. Успеть к сроку, Берер нанял в помощники парочку пронырливых сообразительных клириков. Парни старались. За обещанные деньги нужно стараться. Нужно прилагать нечеловеческие, не сказать титанические! усилия, выполнить объем намеченных изысканий и не впасть в излишнюю любознательность. Сотня штиверов накрепко отшибает память на память до селе не жалующихся.

Но будь дней в неделе вдвое, а часов в сутках втрое больше, все равно с работой зашивались. Ориентироваться в сотнях и тысячах бумаг, собранных за века, рассованных по полкам шкафов, запертых в сундуках и сбереженных в глиняных тубусах, выволокли из небытия прежнего архивариуса, оставившего службу в магистрате из-за немощи. Паралитика поместили поблизости с архивом, поселив в кладовку. Наняли сиделку убирать за ним говно, кормить, поить, травить чемеричной водой и уксусом кожных паразитов, позволять сговорить себя на бесстыдство и грех. Боргезе оказался неоценимым подспорьем. Архивный червь не только знал и помнил на зубок множество ордонансов, капитуляриев, уложений, дополнений к уложениям, булл, картуляриев, договоров, указов, но и держал в завшивленой башке, где отыскать необходимый документ. Вытянуть драгоценные сведения, Алхиду приходилось терпеть желчное брюзжание и жалобы, вдыхать вонь гниющих пролежней и не брезговать ползающих по обездвиженному и бесчувственному телу архивариуса неисчислимых вшей. После пяти минут общения с Боргезе, легисту до зуда мечталось залезть в бочку с крутым кипятком и отскоблить кожу с мяса. Его утешало одно, сиделке приходилось и того хуже.

По заверениям церковных авторитетов, Святого Лонгина держали в колодках и ошейнике два месяца. Святую Варвару морили голодом двадцать дней. Страстотерпца Савву безбожно ломали на дыбе декаду. Мученичество легиста несравнимо с подвигом светочей веры, но достойно доброго слова и похвалы. Поскольку Алхид Берер пахал, пахал и пахал, не делая поблажек ни себе, ни подчиненным.



***

В кубышку помещения, через узкие окна, преодолев мутный заслон стекол алебастровых рам, сочился желтушный свет. Пятнал половицы, дотягивался до резных панелей, подтекал под высокие мебельные ножки, всплескивался на витрины. В простенки межоконья втиснуты массивные шкафы не со слюдяными, со стеклянными вставками в дверцах, видеть дорогие, в бархате и в сафьяне, книги. Сталагмиты стеллажей, исчленяя пространство в подобие лабиринта, поднимались к потолку. От разорительного изобилия самшита и шелковицы, в тесном помещении ощущение доброго солнечного тепла, а взгорбленный кленовый пол кажется зыбучим прибрежным песком, подступившим к обрыву огромного стола.

Перед Вионом Ренфрю-младшим минимум бумаг, колокольчик вызова слуг и охраны, песочница-яйцо, старая чернильница и несколько перьев. Обычных гусиных. Все в пределах свободного доступа. Не вставать, не тянуться. Ростовщику под пятьдесят, и внешне он походил на комара. Тонок и кровожаден. Насколько может выглядеть кровожадным, ссужающий деньги под процент.

Выпавшее нынче свободное время, хозяин кубышки проводил за подсчетом доходов. Не своих, а человека, по его мнению, не выдающегося, но проявившего способности. Иагу Глинна. Умение навариваться, вызывало у ростовщика нечто среднее между завистью, восхищением и досадой. Оттого мучился множеством вопросов, которые никому никогда не задаст. И не потому, что не ответят. Большие деньги не блещут чистотою родословной, а уж воняют.... Пусть не сами, но руки их стяжавшие. Глинн не исключение. Не занести в исключения члена общества, дважды это самое общество ободравшего. Так что вопросы отпадают, но компаньонаж с зерноторговцем в одном щекотливом дельце, обязателен к рассмотрению.

Расписывая цифры, ростовщик невольно подметил, больно удачно получилось. Удачно для Глинна. Запоздал подвоз зерна. Поползли слухи о новом голоде. Слухи подхватили кликуши с церковных папертей. Знамения грянули. Летающие чудища, многими якобы засвидетельствованные, объявились. Смерть Трия Брисса на пожаре собственного подворья. Все это, так или иначе, значительно увеличило прибыль торговца. Он и два года назад неплохо нажился, а нынче и вовсе удостоился прозвища Мешок на мешок. Мешок штиверов на мешок зерна. Прозвище о многом говорит и на пустое не липнет.

Перо, поскрипывая под нажимом, плавно бежало по бумаге, расставляя знаки сложения и умножения. Средняя стоимость пуда зерна, рост цен сначала вдвое, потом втрое и далее по возрастающей, усредненное количество проданного. Конечный результат, Ренфрю сначала подчеркнул, потом жирно обвел несколько раз. Было, было о чем приватно потолковать с удачливым лихоимцем.

Тягуче скрипнула дверь, оповещая о посетителе. Ренфрю потряс песочницей, просушить чернила. Сдул песок и отложил бумагу в сторонку, собираясь позже перепроверить подсчеты. В ошибку верилось мало, но вдруг что-то упустил, не добавил. А прибыток любит точность. Чужой прибыток − до последнего медяка.

На лице ростовщика дежурная маска расположенности и участливости. Любой входящий, если не принес свой малый грош сейчас, то непременно принесет два, но попозже, что предполагает проявлять гостеприимство и радушие. Вот только рассмотрев вошедшего, расхотелось оказывать и то, и другое.

− Чем могу услужить, саину? - предельно вежлив ростовщик с молодым хлыщом. Тот очень прилично одет, оружие не дешево и выглядит так, словно в кармане пригрел удачу. В любимой игре ,,Кто таков? Зачем пришел и сколько попросит?ˮ Ренфрю сделал следующие разумные по его убеждению умозаключения.

ˮЧулочник. Но скрывает. Разбойные морды и вольные манеры только у таких. Нарядился в лучшее. Свое ли? Не по родне ли одежка собрана, произвести благоприятное и положительное впечатление. Заявится, а то и потребует (знаком с их породой, потребует!), пятьдесят монет серебром. Но обойдется и сорока, и тридцатью. И двадцатью доволен останется. Вернет лет через пять, не раньше. Но пообещает весной, рассчитывая поправить благосостояние, воюя с тоджами.ˮ

− Барон Поллак из Унгрии, − представился Колин, соблюдая некую интонационную прогрессию. Он больше Поллак, чем барон, и больше унгриец, чем представитель доблестной, но малоизвестно фамилии. - Обналичить.

Ренфрю сунули выигранное в ,,Крякве и вертелеˮ обязательство.

ˮПодумать только! Целый бестолковый барон!ˮ − новое умозаключение ростовщика обострило забывчивость предложить гостю присесть.

Вексель Ренфрю признал. Его собственный. Ростовщик помнил едва ли не по именам, кому выдавал подобные бумаги. С нынешним владельцем ранее никогда не сталкивался. С таким-то лицом, не забываются. История получения векселя ,,бестолковым барономˮ, Ренфрю не занимала. Прихотливы пути обретения и утрат, прослеживать их.

В роде людском простых величин не бывает. Во всяком своя закавыка. Своя червоточина.

ˮИ какая в нем?ˮ − присматривался унгриец определиться с ростовщиком. Его черед угадывать. Хвост ,,младшийˮ беспричинно не прицепят. Габор Гусмар, тоже младший, не сказать убогий. С этим как? Согласен добровольно таскать бремя вечно не первых или ищет лазейки и повода показать себя? Поддерживает под локоток или примеряется подставить подножку? Виона Ренфрю в подобном не заподозрить. Не из таких он. Идеальный человек на вторые роли. В семье, в компании, в общем деле. Слова лишнего не скажет, с инициативой не полезет. Оттого и лавка уменьшенная копия лавки старшего Ренфрю. Но у старшего сидит наемный работник, а здесь сам корпит. Однако создать видимость значимости мастер, каких поискать. На плечах дорогое горностаевое оплечье. Не настолько холодно в него кутаться. Перстеньки на пальчики наздеваны. На большой − с рубином. В песочницу, судя по просыпанным крупинкам, подмешан толченый янтарь.

− Желаете сумму полностью? - делает не обязательное уточнение ростовщик, заглядывая в строки обязательства.

− Если возможно, − сомневается (а ведь сомневается!) податель векселя, усаживаясь на гостевой стул.

− За время существование дома Ренфрю, а это без малого двести лет, еще никто не жаловался на затруднения в получении выплат.

− Не жаловаться, не значит остаться довольным.

− Не скажу про Унгрию, но известно ли саину, в Эгле мы выступаем гарантами многих. Так что, в Карлайре недобросовестных ростовщиков не отыщите, не старайтесь. В свое время мы ратовали за имущественный ценз для желающих открыть свое дело.

− Ценз в восемь тысяч введен всего-то сто лет назад, − проявил удивительную осведомленность ,,бестолковыйˮ. − По меркам Унгрии сумма не очень велика, а в сравнении с Элатом, нашим добрым соседом, так и вовсе смехотворна. У них принято, у кого в обороте десять тысяч монет, ставить перед лавкой колонну. Двадцать - две. Перед вашей дверью пусто. Если это не ваша скромность, то, что тогда?

− Мы не в Элате.

− Деньги везде деньги.

− Это верно. И тут главное честность.

− Людей дающих в долг под девятнадцать процентов, а с имущественным залогом под пятнадцать, трудно обвинить в честности.

− А сколько надо? Попасть под обвинения?

− Нисколько. Вере претит ростовщичество. Стоит ли льстивое прозвание банчиери седьмого круга ада? Рядом с разбойниками и самоубийцами.

− Вере много чего претит. А для банчиери мы не слишком богаты.

− Родство с Кабодами не оказалось выгодным?

− Мы и сами....

− Бросьте. Большая часть денежных средств перешла к Ренфрю от них. Кабодам не повезло с наследниками. С их стороны в слиянии домов участвовали только девицы. Так что похвалитесь, чем другим. И не вздумайте приплетать обслуживание Золотого Подворья. Моффет не занял денег только у нищих с паперти Святой Агафии, − унгриец откровенно загоготал. - А зря. Возвращать бы не пришлось.

− Вы интересовались историей нашей семьи? - не поддержал веселья Ренфрю. Не во всем следует потакать клиенту. Неправильно истолкует.

− Я интересовался, кто раздает поручительства направо и налево, безо всякой осмотрительности.

− Обычная практика.

− До той поры, пока однажды, кто-то не вывалит ворох таких бумаг, потребовав немедленных выплат.

− Мы справимся с любыми острыми моментами, − уверил Ренфрю, но идейку ухватил, прижулил.

ˮПохоже на то, справитесь,ˮ − к собственному удовольствию отметил Колин и задал обескураживающий вопрос, к которому исподволь и замысловато подводил разговор.

− И потому не держите охрану?

Ренфрю непонимающе уставился на странного посетителя. Лицо ростовщика сделалось еще тоньше и кровожадней. Сказал ли барон достаточно, начинать думать плохо и беспокоиться?

− У вас перед входной дверью никого, − с издевкой пояснил Колин притихшему ростовщику.

− Шутите? - все еще не определился Ренфрю, бояться или смеяться.

− В данную минуту не предрасположен, − Колин ткнул острием шнепфера в пол. Вязкий звук неприятен мирному обывательскому уху.

− То, что вы не видели Отто, не означает отсутствие охраны, − попытался убедить Ренфрю. Дурная слава не приносит прибылей, но уменьшает и отваживает солидных клиентов.

− Хотите спор? - открыто предложил унгриец. − На вексель. Сторожа и не подозревают о моем присутствии здесь. Если не прав, бумага ваша. Прав - удвоите выплату. Идет?

− Как же мы выясним истину?

− Очень просто. Я встану за тот шкаф, а вы позовете вашего горе-Отто. Два-три вопроса и поймете за кем победа.

Ренфрю не из любителей пари и азартных споров, но подобного вызова не мог не принять. Отказаться, дать повод сомневаться в надежности Дома Ренфрю, подорвать доверие.

− Уговорили, − согласился ростовщик и затрынькал колокольчиком. Звук и ритм открыто предупреждал о дурном расположение хозяина лавки.

Охранник вошел с запозданием, достаточным заподозрить правоту клиента. Но Ренфрю решил не сдаваться.

− Звали саин? - пробасил Отто. Голосок согласно комплекции − богатырский. Живот на полведра каши.

− Что там за шум? Или мне показалось? - деловито хмурил брови ростовщик.

− Так и есть, саин. Бесстыжая девка, упилась до беспамятства и заголилась посреди улицы. Её, дескать, пекарь ославил заразной. Вот и предъявила засвидетельствовать, что здорова. Пьянь, она и есть пьянь.

− Надо прогнать. У нас приличное место. Посетителей распугают. Не ровен час увидят непотребство. Сегодня ни одного не явилось.

− Дык прогнал. А посетители, они после обеда ходят. Рано им. Балаболка-то межень не отбивала.

− Балаболка?

− Прощеница просим. На Хара еще не отзвонились.

− Ладно, ступай.

Пока ростовщик беседовал с нерадивым работником, Колин спокойно, в доступных обзору подробностях, рассмотрел в оконце внутренний дворик. Клетка содержания леопардов, пяток вооруженных детин. Старой, неподатливой векам кладки, здание. Окованная сверху донизу дверь, заперта на тяжеленные замки. Вторая, малоприметная, за плетями дикого хмеля. Задняя стена строения − древняя ограда, возвышающаяся над новой покатой крышей в сажень, не меньше. И уже за оградой, в отдалении, необычная полуразрушенная колокольня. Углядел унгриец и схрон стрелка со шнеппером. И натянутую сеть с колокольцами и множество приспособлений против злоумышленников. Из охраны никто не спал и не зевал, службу несли, как положено. Бдели хозяйское добро и секреты.

Отпущенный хозяином охранник удалился и Колин покинул укрытие. Возможность подглядеть в исписанный и исчерканный лист использовал. Вион Ренфрю не первый человек в семье, но и не последний и явно подсчитывал продажи зерна. Начальная цифра и дальнейшие действия с ней на то указывали. Особенно двойной кругляш итога.

− Мои кровные! - насмехаясь попросил Колин.

− Какими желаете получить? Унгрийской медью? - не остался в долгу у патриотичного барона, раздосадованный нерадивостью слуги, ростовщик.

− Ноблями. А то столько разговоров о доме Ренфрю, − намеренно язвит унгриец. − Серебра и у Глинна предостаточно выдать.

Про серебро Колин упомянул специально, в качестве наживки. Заглонет? Ммм! Чего на листок косимся? Циферки радуют. Или смущают?

− Золотом расплачивается казначейство, − назидателен ростовщик. Ему прекрасно известно, после того как король потребовал полностью сдавать благородный металл в казну, у столичной молодежи в манерах сорить рыжьем. − Но для вас, пожалуй, сделаем исключение, − держал марку Ренфрю. - Вам причитается восемнадцать ноблей, девять штиверов и три гроша.

− Округлите уж, не таскать с собой мелочевку, − дозволил обсчет Колин. Опять же с умыслом.

ˮАх, так!ˮ − мелькнуло на тонком лице сердитого ростовщика и, он округлил... до девятнадцати, повергнуть барона в замешательство и изумление, что вполне ему удалось.

Получив причитающуюся сумму, Колин покинул лавку, вызвав у Отто с начала удивление, а потом бурю худших предчувствий. Настроение, поднятое потехой с уличной девкой, молниеносно упало. Терять хорошую работу не хотелось.

Унгриец, сойдя с крыльца, повернул вниз по улице, размышляя о собственном никудышном лицедействе.

ˮЧто это было?ˮ - попробовал он повторно отыграть реакцию на несказанную и противозаконную щедрость ростовщика. −ˮ Наглядная бесталанность?ˮ

В проулке, в загаженной местными выпивохами подворотне, не привлекать ненужного внимания, унгрийца терпеливо дожидалась шлюха. Плату за работу она получила, но ей обещали прибавку.

− За такой приварок я и в церкви под попа лягу, − жадно блестели глаза девицы, на серебро.

− Под попа не надо. Тем более в храме. А вот с парнями ростовщика сойдись, − Колин добавил монет. - Одежду смени и личико освежи.

− Родом не вышла в шелковых панти ходить и морду жидким золотом мылить, − пожалобилась шлюха на скудость и бедность.

ˮС виду не дура,ˮ − не готов разочаровываться унгриец. Он покривился, прищурился и, подбросив штивер, подхватил в кулак. Не угадывать выпавший жребий, искать спасения или укрытия, девка в испуге отступила в глубину подворотни.

Колин разжал денежку и показательно огорчительно хмыкнул.

− Не хочешь выглядеть приличной девушкой?

Растянутые ешь.... уш... на акцент не списать. Делается зябко спине, и подкашиваются ноги. Шлюха беззащитно всхлипнула. Тех, кто не хотят, вылавливают из канала или собирают по задворкам. Очень редко, единым целым.

− Как пожелаете, саин, − подтвердила готовность работать на унгрийца, будущая приличная девушка.




***

По дубовому брусу, от помоста до края, ровно семь шагов. Над жадным пламенем, в восходящем потоке крепнущего бездымного жара, испуганной птицей застыла старуха. В рванье, с распущенными космами, заплывшим от побоев сине-красным лицом, с дорожками слез на грязных щеках и спекшимися в коросту разбитыми губами. Опустошенная усталостью и страданиями, она оглядывала колыхающуюся толпу, втиснутую в Висельную площадь. Людская болотина, обтыканная вешками охранения, беспокойно волновалась, в нетерпеливом ожидании поглазеть чужую смерть. В травницу тыкали пальцами, гоготали, плевали, посылали проклятья. Отчаянные бабы задирали юбки и платья, заголяли менжи и задницы - как тебе такой сглаз, ведьма? Охочие до зрелищ жамкали грязь кидаться. Праведные заранее припасли камни и кизяки. Нетерпеливые целили не промахнуться. Липкий комок конского навоза мазнул старухе по скуле, запутался в космах и остался висеть вонючей шалоболкой. Вытереться, выдрать пакость, потребуется отпустить левую, ломанную пытками руку, убаюканную правой, с разбитыми и вывернутыми пальцами. Пусть уж так. Не Чистый Четверг, не перед образами вставать.

Травница поборола страх, оторвала взгляд от толпы посмотреть вокруг. В последний раз. Все в последний раз. Небо, крыши домов, купола церквей, крикливые птицы, даже люди что пришли сюда. Совсем неподалеку, на перекрестие доходил мужчина. Разбитую человеческую плоть жрали черви, мухи грелись в ранах. Из порванных мышц торчали кости. В дыры щек вытекала сукровица, а единственный глаз едва видел. На расклеванном вороньем лице зависть. Она умрет, а он будет жить. Еще день или два. Существует ли наказание более тяжкое − жить?

Зашептать бы молитву, помочь человеку, да о чем просить? О смерти? Можно ли такое?

Взгляд травницы метнулся дальше. В металлической клетке, скрючившись в тесноте, еле шевелится.... Мужчина? Женщина? Ребенок? Нечто. Бледное пятно просунуто сквозь прутья. Улыбка черной пасти.

Она умрет, а он будет жить. День или два. Или больше. Жить! Слушать колокола, видеть восход, чувствовать холод, стынуть под ветром. Подхватывать языком снежные хлопья, ловить их открытым ртом, собирать в пригоршни. Он будет жить!

−....Именуемая себя Силин Ардаж, тайно торговала приворотным зельем..., − прогромыхал судейский обвинитель, подкрепив речь именами верных свидетелей. Никого из названных травница не знала и не слышала о таковых и уж тем более не продавала приворотного зелья. Не варила.

− ....Вступала в противоестественную связь с животными, − и опять длинная цепь незнакомых имен. Оказывается, чтобы о тебе не придумали, придумке найдется множество очевидцев. Даже тому, как в полную луну собирала свою нечистую кровь! В её-то годы? Но собаку ей жаль. До слез. Только не осталось их. Выплакала. В пыточной. ,,Наряжаясьˮ в Пектораль. Сидя в Железной Деве и верхом на Кобыле. Скрючившись в Аисте и под Слезой Ангела. Выплюнула с остатками зубов. Выхаркала отбитыми легкими. Выблевала с желчью и желудочной слизью.

Она подобрала Жужа слепым щенком, беспомощным и жалким. Выходила, как смогла. Жуж для нее не пес. Младший брат, на которого хорошо ворчать и кормить с ладони. Но это ей. Пса опалили, доискиваясь колдовских знаков в виде перевернутой звезды и креста в круге. Жуж визжал и скулил, и рвался спрятаться у нее в ногах. Она визжала и скулила пожалеть блохастого. Но что жизнь какой-то собаки? Что им жизнь человека? Они исполняли порученную работу. Хорошо и на совесть. С полуживого Жужа содрали шкуру. Теперь она служит доказательством её ведьмовских прегрешений.

− ...Наводила порчу, прибегая к нечестивым заговорам. Свидетельствует торговец Этен Морэс. Седьмого дня от Спаса он проезжал мимо подворья Силин Ардаж, после чего слег в горячке. Так же свидетельствует Ирма Лафот. Находясь в тяжести, столкнулась в притворе церкви с ведьмой Ардаж, и тем днем у нее случилось истечение из лона и выкидыш...

Здравомыслящим поразмыслить - ведьма в Святой Церкви? С каких пор? Не бывает! Но на площади не здравомыслящие. Здесь собрались посмотреть казнь старой разносчицы и пособницы зла. Некоторых из пришедших она в прошлом лечила. И хорошо лечила. Раз выжили и пришли.

− ... На Андрея-Стратилата, после покупки ведьмой Ардаж в шинке малого штофа вина, хозяин шинка, Мэт Дей, заболел потрясухой и лишился рассудка, − оглашал обвинитель очередной преступный эпизод, подтверждающий ведьмовство.

Его послушать, рот раззявишь! Ложь возвели, ложью засвидетельствовали и лжи своей боялись до обморочности. Когда судейский закончит драть глотку, недолго осталось, дадут последнее слово. Поплакаться на беды, холод, нужду и сиротство. Ей не надо придумывать, достаточно вспомнить. Поведать о маленькой девочке, из разоренного обоза беженцев, заплутавшей в незнакомом лесу. Об отбившей перепуганную реву у одичалых собак, старой отшельнице, не пожалевшей ребенку ломтя хлеба, лавки ночевать и времени учить. И про взрослую жизнь, начавшуюся не с благословения, а налета пьяных королевских ратников. Наставницу посекли сталью − мешалась, а её выволокли из церкви, где искала защиты и спасения, и надругались в очередь. После неделю металась в бреду, хотела умереть. Не умерла. Молодой умирать страшно. Как умереть, не поживши? Не вернувши в долг полученное?

Отплакала, отвыла, отлежалась. Отлежавшись, побрела к священнику за утешением, сочувствием, пониманием. За целительным словом, умирить душевную рану. Но получила отлучение и тяжкую епитимью. За блуд. Потом нищенствовала, бродяжничала и побиралась. Не околеть в лютую стужу, сожительствовала с диаконом за тепло у очага. Стелилась под углежогов, укрыться от непогоды в их тесном шалаше. Прибилась к горемыке и рвала жилы на бесплодной пашне. Рожала мертвых деток, и варила настои, травить беспутным деревенским гуленам греховный приплод. Много зим минуло, много вод в реках утекло, а получается за прожитый срок, только-то и были семь лет под опекой мудрой отшельницы, горько вздыхавшей на обращение ,,матушкаˮ. С тем и придется отойти в райские кущи, если они уготованы таким как она. Не за безгрешность. За терпение, за глупую надежду в высшую справедливость и перемены к лучшему. Не переменилось. И не перемениться. Полыхнет тополиной пушиной в смертельном огневище и раздует ветер пепел, то немногое что от нее останется, во все стороны света, в каких не нашлось ей ни приюта, ни трудного бабьего счастья, ни тихой старости, похожей на долгую теплую осень.

− ... Согласно закону королевства, прежде оглашения и исполнения приговора, Силин Ардаж надлежит выступить в свою защиту, ибо не сыскалось доброхота молвить за неё. Говори теперь или прими должное с покаянием!

В этот самый момент большого отчаяния, горькой обиды и тоскливого одиночества, травнице попалась на глаза фигура в темно-фиолетовых одеждах. На самом дальнем краю толпы. Не едино со всеми, не частицей в целом, но обособленно. Он приходил к ней. Это она могла сказать уверено. Покупал рвотное. Баранец. Спрашивал омежник. Не продала. Побоялась.

Странно узнать именно этого человека из десятков прочих. Может потому что он не с ними? Наверное, не зря её судят как ведьму. Было что-то в крови, в сердце, в душе, в мыслях, в умении увидеть и принять, зачем он здесь. Травница еще раз окинула взором людское болотище. Многие из них сдохнут. Скоро. И омежника не потребуется.

Но не утешилась. Не простила. Ни пропащей своей жизни. Ни смерти верного Жужа. Ни того что пришли.

Пожевав губами, Силин сплюнула черным кровяным сгустком.

− Тьфу! Вот вам мое покаяние! - и, под всеобщий запоздалый ах! шагнула в огонь.




***

Из оконной шибины, заткнутой трухлявой рогожей, здорово тянет стылым. Но и морозный сквозняк не в состоянии выветрить затхлость плесневелого дерева, едкой настоявшейся сырости, отопревшей кожи, копоти выгоревшего свечного воска, кислотности мышиного помета и еще десятка запахов тлена и распада. От худой крыши на стенах потеки и разводья. Безжалостная, вездесущая вода сгноила потолочные балки, смыла краски фресок со штукатурки, а саму штукатурку, где вспучила, где облупила до кирпича. В кладке многоместно щели, трещины и эрозия. Некогда нарядная горница, а это горница, выглядит заброшено. Не отрадно в ней ни жить, ни находиться.

Морщинистый темноликий архиерей Васпиниан, немилосердно древен. По всем человеческим срокам. И его великие года уже не торжество жизни и духовного подвига, а укор мешкающей с обязательным приходом смерти. Зачем мучить человека немощью, болезнями и невзгодами? До коли терпеть ему? Но пожалуется ли старик на свое долгое житье, попеняет ли на затянувшийся век? Нет, нет, и нет. Уходят те, кому нечего делать среди живущих, нечем занять свои дни и часы, а у него слишком много долгов и перед живыми и пред мертвыми.

Архиерей закончил вдумчивое, въедливое чтение, по небрежению владельца, мятого-перемятого свитка. Трясущимися, старческими, скрюченными болезнью пальцами, бережно поправляя и ровняя края, скрутил бумагу, но из рук не выпустил. Не вернул, не положил на пустой черный стол. Оставил при себе.

− И поэтому вы здесь? - в голосе старца теплилась надежда, получить подтверждение. - Исполнить последнюю волю покойного отца?

− Не вижу иной, мало-мальски приличной причины находиться в вашей дыре, − от гостя крепко пахнуло отвратной смесью дешевого пойла и чеснока. - Я видел разоренный тоджами Ксом, но и там не так скверно.

Осадить бы говоруна, призвать к уважительности, постращать епитимьей, а то и отходить архиерейской клюкой, за дверь вытолкать, прогнать, науськав дворовых псов. Но во власти юнца, ни больше, ни меньше, ближайшее благополучие монастырской братии. Во истину не познаваема мудрость Небес в своих помыслах. Потому не повздыхать, не поплакаться тяжкой доле, отпущенной Всевышним, но принять должной. Да и перед кем выказывать слабость? Перед неразумным маловером, отмеченным шрамами на юном лике.

− Время не щадит никого. Ни


убрать рекламу


человека, ни его творения, − втолковывал недорослю Васпиниан. − Этим сводам тысяча лет. Столица начиналась от наших стен. Под нашим кровом находили пристанище первые монархи Эглер-хошксара. На наших алтарях выставлялись раки святых Хрисса и Фриды, а в подземельях монастыря годами хранилась королевская казна и Плащаница Шхины. С нашего иконостаса пяти церквам столичным щедро святыни отданы. На них и сейчас смотришь, сердцем благоговеешь. Не то, что нынешняя мазня, какую купцы вскладчину для Святой Афры в Энтурии приобрели. Там сроду хороших икон не писано, хотя от устава ни в чем не отступают.

− Зато теперь...., − Поллак не стесняясь обидеть старика, изобразил самое отвращение.

− Мы монахи. Наша участь смирение, молитва и вспоможение сирым и нагим, − поостыл старик. Или заморился от длинной речи.

− А в канаве у ворот, те, кому не вспомогли? - ёрничает унгриец, не жалея архиерейского самолюбия. − Но мне собственно безразлично сколь древни и живописны ваши развалины, а причина моего пребывания у вас, известна из содержания бумаги.

− Свершение богоугодных дел, достойно всяческой похвалы.

− Ни похвала, ни благодарности не уменьшат расходов, привести в порядок здешнюю разруху. Пять тысяч штиверов на постройку новой колокольни вынь да положи!

Архиерей снес упрек. Не ответно ли ему слушать подобное? Не он ли упрекал братию, не привечать бродяжек в разоренном доме. Не отдавать последнего. Не довершать разор.

− Всякая ноша тяжка.

− Интересно, чья тяжелей?

− То пустой спор, саин, − терпелив Васпиниан к неразумному юнцу. Не по добросердечию, по светлой корысти. Не взбрыкнул бы гость, не обманул бы нечаянных надежд. − Не нами назначено, не нам отменять. Мне своя - молиться. Вам - своя. Проявить сыновнюю почтительность к последней воле родителя.

− Почтение это на девяносто процентов розги, а на десять привычка подчиняться. И будьте уверены, все девяносто я прочувствовал своей поротой задницей и спиной. Ни полпроцента не скостил клятый пьяньчуга. Иной раз спать не мог. Змея столько не линяет, сколько с меня шкур спущено.

− Кто жалеет розги чаду своему...

− Старый дурак и не жалел...

Архиерей стерпел грубость и ругань. Не за себя, за братию. Может с его терпения им вскорости легче жить станет.

−...Так что остановимся на последних десяти. От меня требуется отстроить колокольню в Карлайре. Никаких особых распоряжений мне не дано. В чем вы убедились, внимательно прочитав отцовское поручение. Просто ваша обитель ближайшая к шинку, где я обычно засиживаюсь. Имеются какие-то возражения на мои намерения, выкладывайте, и мы расстанемся без нервотрепки. По мне, пять тысяч штиверов нашли бы применение и гораздо лучшее, чем оплачивать тысячу булыжников, уложенных в пустотелый столб, с десяти пудовым боталом на макушке, − мечтательная гримаса унгрийца, посыл архиерею, о юной греховности устремлений. − Но что поделать? Воля усопшего.

ˮВбить такому подчинение, надо сильно постараться!ˮ - восхитился Васпиниан баронской наукой. - ˮДругой бы деньги просто прокутил и не вспомнил о родительском наказе.ˮ

− Никаких возражений нет. Только небольшое пожелание, употребить часть средств на восстановление жилых помещений для братии. В большой нужде и большом стеснении живем.

− Тогда campanile* выйдет пониже, − сразу же предупредил Поллак, употребив архаичное название.

− Гордыня предосудительна, − согласился архиерей с условием.

Иметь колокольню славить малиновым звоном Царствие Небесное заманчиво, но и о юдоли земной следует подумать. Киновий нуждается в хорошем ремонте, двор в мощении, воскобойня и поволуша в перестройке. Всех дыр в хозяйстве не перечислить. Горько старцу за неприглядность вверенного кормления. За порушение и неухоженость, за допущенный чужой нерадивостью упадок.

− Не помешали бы старые планы монастыря. Имеются такие? Насколько знаю, монастырские подворья не возводили абы как. Хотя я гарантирую, развалившаяся колокольня, перестроенный под свои нужды, языческий ганах.

− Монастырь древен, несколько раз горел и разорялся войной. Не уверен, что планы найдутся. Но посмотрю в библиотеке. А что про ганах, не могу сказать. Не сведущ.

− Имея планы на руках, проще договориться со строителями, и выкроить вам, подлатать развалюхи монахов.

− Вы хотите нанять артельных?

− А что у вас полно толковых каменщиков сложить колокольню? Не обвалится через неделю?

− С божьей помощью....

− С божьей помощью только овсюг по полям растет, а пшеницу сеять и хлеб печь самому надо, − выкобенивался унгриец поучать старика. Роль ,,Задери-носаˮ не трудна, но до чего мерзка. Будто облит прокисшим супом. Но мудрость гласит, полководец, плачущий по солдатам, не выиграет битвы. Ему тоже не позволительно оступиться.

− Все в руце божьей, − не перечит архиерей.

− Тогда не теряем моего времени. Отправляйтесь в библиотеку, а я поднимусь на ганах. Туда можно подняться, посмотреть, пока не стемнело? Не свалюсь? А то в стенах трещины, кошка пролезет. Вон Милостивец стоял-стоял, а рухнул.

При упоминании ужасающей трагедии, архиерей осенил себя троекратным троеперстием.

− Смилуйся, на грехи наши.

− Ага, скидка не помешает, − пьяненько ухмыльнулся унгриец.

Заторопившись, Васпиниан позабыл (ах, память!) предупредить о брате Килиане. В жару и холод, под открытым небом, блаженный монах встречал и провожал восходы и закаты, на верху башни. Молился в тщетном усердии увидеть знак об искуплении. В чем грешен, не каялся и, на исповеди упорно молчал. Лишь твердил: ,,То между мной и Владыкой Небесным.ˮ В карцер бы его за строптивость, но там и молодой трех дней не протянет, а в блаженном душа еле теплится. Помрет до срока.

Первый этаж ганаха бывший хлев. Колину показалось, запах шерсти и тепла животных все еще присутствует, не выветрился, но затаился, схоронился до поры в швах кладки, под старыми балками, за белесыми саванами паутины. Жаль. Только показалось. Тот случай когда хочется обманываться.

Бестолково набито всякой рухляди. Увязанных десятками метел. Накиданных штабелем лопат, чистить и убирать снег. Гора торб с песком, посыпать дорожки. По углам жмутся бадейки с известью, подбеливать и подмазывать стены. То малое из монастырского порядка, на что хватало сил и средств поддерживать.

На втором этаже заделанные окна, копоть на стенах, разобранный очаг, над которым все еще висит очажная цепь. Забытая святыня, чуждая теперешней вере. Колин качнул рехыс*, послушать недовольный и обиженный шепот старого металла.

Третий и четвертый этажи − уазегдон - гостевые, сиротливо пусты. Когда-то здесь звучала речь, чествовали гостей и здравили хозяев. Над гостевыми − кьэбиц - кладовые. Тут уж совсем тоскливо и холодно. Ганах мертв давно-давно. С того времени как потух очаг. Кого согреет печальный звон чужой меди?

С братом Килианом унгриец столкнулся на верхней площадке, почти налетел.

− От кого прячешься, старый сыч?

− Не прячусь вовсе. Знамения жду. Ангела небесного! - обронив хлебную корку, перепуганный блаженный забился подальше.

− Считай, дождался, − посмеялся Поллак над монахом.

Не приближаясь, Килиан придирчиво осмотрел унгрийца, что-то бормоча о небесном сыне.

− Не похож, − монах втянул холодный воздух, отравленный вино-чесночным выхлопом. − Не может быть посланец таким.

− Кого ждали, того и прислали, − Колин подпнул утерянную горбушку к блаженному. - Встречай!

− Верно ли тебя? - не верил монах легким словам.

− И услышал я глас Господа моего: Кого послать мне? Кто пойдет за нас? И сказал, вот я, пошли меня. Я пойду*! − убеждал Колин, внося полную сумятицу в замутненный разум блаженного.

Убедил бы. Наверное. Подвела рваная щека. Не бывает ангелов с изуродованными ликами. Благостны они образом и нравом кротки, и речь их врачует раны душевные. Этот же больше похож на искусителя. Нет за ним правды! И ему нет!

− У, бесстыжий! - погрозил блаженный обманщику и затих домусоливать в беззубом рту, подобранную с полу хлебину.

Монастырь прибывал в упадке и запустении. Не со вчера и не с позавчера. Лет двести. Просветителей не любят. А за что собственно? Чего не коснись, во всем их верх. Что не слово − клеймо истины. Что не деяние, подвиг во славу Всевышнего. По земле ходят, головы к облакам задрав. Кому понравится жить с такими в соседстве и принимать таких в доме? То-то же.

С высоты ганаха запустение явственней, масштабней. Святые Ворота перекошены и левая створина забыла, когда закрывалась. Гранитная арка въезда, потеряв запорный камень, развалилась, и тяжелые обломки лежат у входа. Убрать то ли руки не доходят, то ли не хватает этих самих рук, то ли жалко тратить немногие силы на неблагодарный труд. Растолкали груду, удобней перешагивать и, слава богу. Сразу у ворот ночлежный дом, по-старинному поволуша. Гостей не привечали давно, но пускали нищих бродяжек. Отгородили специальный кут для бедствующих старух и баб с малыми ребятишками. Делились последним, не жадничали. В одном из окон повалуши висит искорка молитвенной свечи. Пришлые молятся, вознося хвалу Небесному Отцу за кусок и кров. Не велики дарованные блага, кров тесен, кус мал, но какие дадены. Грешно подозревать, но молились бы и татю разбойному и поганому иноверцу. Когда брюхо подведет к хребту, да ребятня дохнет, едино кто протянет сухарь и воды. Рядом с повалушей − хворобня, пользовать больных и немощных. Пустые окна, отсутствуют двери, схудавшая кровля ввалилась в короб сруба. Не практикуют монахи лечение. Некому. Вывелись лекаря, да и накладно. Сами себя пользуют молитвой и постом. За хворбней, по едва уловимым невыразительным теплым запахам распаренного зерна, поварня с выводком сарайчиков, сараюшек и сараев. В одном сонное кудахтанье кур и тоскливое блеяние голодных коз. От большинства подсобных строений остались лишь безобразные остовы. В холодные времена дерево разбирали на топливо. Не по карману дрова-то. Прямоугольники под соломенными скатами − киновий и воскобойня. Отдельно пожженный скрипторий. Все здания, не занимать пространства, притулены одной из своих стен к высокому каменному забору. Центр застройки, маленькая, древняя, без единого гвоздя рубленная, церковка, похожая на очерневшую головешку и рядом, основа всему, крепь веры и духа, храм, неподвластный бурям перемен. К храму пристроен низенький дом архиерея. На особицу, торчит ганах, приспособленный под колокольню, но бить не в колокол, а в клепало*.

Унгрийцу любопытна восточная сторона, со скрипторием. Не столько от пожара, сколько от людского недогляда, часть фасадной стены обрушилась. Из обломков камня и высоко поднявшейся полыни, боязливо подглядывают окошки полуподвала. Через забор к скрипторию, угол в угол, длинное строение, бывшая монастырская конюшня. Греховным считалось содержать такую скотину на святой территории, оттого и вынесена за пределы двора. Теперь конюшня часть ухоженной усадьбы Ренфрю. В сгустившихся вечерних сумерках хорошо видны огни двух сторожек, факельный обход с регулярностью в четверть часа, и ленивые призраки спущенных с цепи мерсейских леопардов.

− Отличный вид, - одобрил унгриец соседство монастыря с жилищем ростовщика.

Но было еще дополнение. К увиденному. Колин давно приучился выслушивать из разговоров, обрывочных и сказанных походя фраз, из недосказанностей, непонятностей, отвлеченностей, полунамеков и оговорок полезное. Мыть из чужих обдуманных и не обдуманных речений, драгоценное золото сведений. Оставалось только понять, в чем ему польза от упомянутой архиереем иконы Святой Афры, писаной по старым канонам?



***

Моффет выжидал не говорить под руку. Женщина жадно, по-мужски, хлебала вино. Кубок трясся и стекло мелко цокало об зубы. Ей до горловых спазм противен вкус его семени. Она и не скрывала своего отвращения. Что ж, у всякого свои сильные и слабые стороны. И первых гораздо меньше вторых. У нее - пьет, что верблюд и презирает своего богоданного короля.

ˮЧего мучается?ˮ − не впервой задавался Моффет вопросом, но как и до этого, лишь строил догадки. Спросить саму? Или лучше спросить самого себя, что он находил в немолодой, некрасивой бабе, держать её рядом и отказывать в подобной милости другим? Король разглядывал женщину, как разглядывал бы отменно натасканную охотничью суку и хорошо выезженную кобылу. Может все дело в том, она его сука, его кобыла? И плевать на заплывшие жирком бедра, отвисший животик, дряблую грудь с морщинистыми сосками, складки на шее и второй подбородок. На густые брови, не выразительные глаза, крупный мужской нос, рыбью хищную большеротость и кокетливую мушку над верхней губой.

ˮМушка совершенно лишняя,ˮ − утвердился Моффет и пока любовница большими судорожными глотками глушила годельо, выбрал из вазы коричный шарик, начиненный черносливом с медом и, роняя крошки в постель и на себя, с удовольствием схрумкал. От сладкого и корицы приятно печет язык и нёбо. Он сгрыз еще парочку и, обсосав вымазанные начинкой пальцы, спросил.

− Как поживает наш юный барон? Я с огромным удовольствие подписывал ему титульные бумаги. Даан буквально исходил желчью. Таким я его видел, когда тетка выставила оболтуса из собственной спальни без штанов и рубахи.

Женщина с хрипами отдышалась, отшвырнула кубок, навзничь откинулась в постель. Судорожно сглатывала не унимающуюся тошноту. Если бы Моффет мог рассчитывать на её искренность услышать мнение о себе, то не удивился бы, что ассоциируется у любовницы с выплеснутой из ночного горшка кучей дерьма. Расплывшейся и вонючей. По поводу себя он давно избавился от всяких иллюзий. Так и есть - куча. Того самого. И это крайне его забавляло.

− Вздумал отыскать генеалогическую связь с эгльскими фамилиями, − поделилась женщина свежими сведениями.

− Он занимается подобной ерундой? - не поверил Моффет. От унгрийца ожидаешь дерзостей и эпатажа, а не составления родословной.

− Ерундой? Похоже, мальчишка нацелен равноправно сесть за один стол с солерами в Королевском Совете и ищет тому не обоснование, но предлог. Тень предлога. След от тени. Предположения, что таковой след имелся, − убедительно доказывала любовница.

ˮМожет потому она со мной, что я ей верю? Все еще верю,ˮ - не озарение, но обвинение Моффета самому себе. С подобными заблуждениями надо прощаться при рождении. Дольше протянешь.

− Найдет?

− Не найдет, придумает.

− Еще один на мою хлипкую шею, − хлопнул король по собственному загривку.

Шее Моффета позавидует любой откормленный на убой боров со Скотного рынка.

− Забери к себе. Пока на него невелик спрос.

− Думаешь, унгрийца потянут?

− Вопрос ближайших дней.

− И денег.

− И денег, − согласилась женщина.

− Как он вообще? - грыз Моффет забившийся под ноготь чернослив и мелко отплевывал.

− Если в Унгрии хотя бы треть таких, либо выжги пфальц, либо прикорми как следует. А лучше страви с Анхальтом.

− У них нет общей границы.

− Зато есть ты.

− Я подумаю, − почти пообещал Моффет. Идея-то хороша! Баба-баба, а соображает! − Расскажи мне о Поллаке, − попросил он. Парень занимал его. Наглость второе счастье. Станет ли унгриец вдвойне счастливым? Быть ли тому скорым свидетелем?

− Себе на уме. Ни с кем близко не сходится, ни к кому особо не привязан.

− Достоинства?

− Основных два. Резаная морда и хер между ног. Остальное прилагается.

− А недостатки?

− Все-то же, но в обратном порядке. Как и у всех мужиков.

ˮЗлится?ˮ − расслышал Моффет некие подозрительные нотки.

− Лисэль освободила ему подушку?

− Сам освободит. Не упустит уцепиться за возможность удержаться в столице. Столичная канава ему, как выяснилось, тесна.

− То есть вопрос решенный? - оставил в покое ноготь Моффет.

− А ты сомневался?

− В ней нисколько. А в нем... Хм..., − король подумал о чем-то, чего женщина не смогла предугадать. Или не стала этого делать. − Если Лисэль выкинет из-за него какую-нибудь глупость, подарю марку. Маркграфа не стыдно и в Совет пригласить.

− А если он?

− На каторге вечно не хватает крепких рук и спин.

− Ему передать?

− Так будет не интересно. Но предположу, он оберет мою свояченицу до нитки.

− О, деньги унгриец считает, не хуже твоего казначея.

ˮВ своем тыканье она само очарование,ˮ − восхищен Моффет фамильярностью и непосредственностью любовницы. Тыкать надо уметь. − ˮЯ умею,ˮ − почти смеется король.

− Увы, моему бедному казначею нечего считать, а вот твоему унгрийцу, похоже, очень даже есть. У мальчишки недешевая одежда и дорогое оружие. В Стальной Лоб не всякий вхож. А он из него не вылазит. И не всем по карману шнепфер ковки двухвековой давности и два чудесных алкуса. Ты не знаешь, кого он готовится прирезать?

− Нет, я еще не доросла до таких откровений с ним. Разве что Аранко.

− Вот-вот, еще прибавь юную баронессу и смазливых служанок. Достоверно знаю, его родитель не входит в первую сотню Унгрии и даже третью не замыкает. Откуда у засранца серебро?

Слушая Моффета, женщина утвердилась, толстобрюха информируют о Серебряном Дворе регулярно и помимо нее. Приглядывают и за новиком.

ˮАкли или канцлер? Или он еще с кем-то спит, кроме меня?ˮ - подкатилась она под толстенный бок монарха.

− Тебя это беспокоит?

Король сам не вполне определился, беспокоит его или нет активность, а главное деньги, какого-то сопливого выскочки.

ˮПопытать бейлифа?ˮ − Моффет медленно вез липким пальцем по телу любовницы. От подбородка, по складкам шеи, ниже.... − ˮУ нее чувственная грудь,ˮ − обводил он концентрические круги вокруг топорщившихся сосков.

− Меня всегда нервирует, если кто-то живет не на последний грош и отменно владеет мечом. Поскольку где-то он этот грош взял или ему ссудили, а меч не связан со мной вассальной клятвой.

− Ничего не поделаешь. Аранко умудрилась всех опередить.

− Чушь! Он попользовался девчонкой, так же как Гусмаром.

− Попользуйся ты. Раз тебе такой необходим, − второй раз предложили королю.

ˮУж не хочет ли она мне его подсунуть. А что? Он во дворце, она в постели?ˮ − вкралось подозрение Моффету. К любым советам король относился с предельной осторожностью. Но в паранойю не впадал.− ˮА втроем получится разместиться?ˮ − оглядел он широченное ложе.

Справиться с приступом неуместного веселья, спросил.

− А как его баронство проглотили остальные?

Женщина прекрасно короля поняла.

− Завидуют. Кто больше, кто меньше.

− Могут создать неприятности?

− Кому? Унгрийцу?

− Вижу, ты высоко ценишь Поллака.

− Тебя не было на крыше дворца в тот момент, когда он окунал в помои Гусмара и Исси.

− Новики настолько мелки? - не поверил Моффет. Серебряный Двор, конечно, не центр столичной жизни, но и там живые люди.

− В общем-то, да.

− То есть среди малолетних дурачков и шлюшек завелись нормальные?

− Тараканов не выведешь.

− А эсм рыцарь? Кэйталин, кажется?

ˮЕму важно о ней знать,ˮ − тут же отметила женщина.

− Рыцарством содержимое мотни не заменить.

Моффет честно захохотал. Когда любовница нескучна, многое меняется.

ˮЧего в ней больше, бабы или шпионки?ˮ - доискивался король правды, и в который раз приходил к выводу о редком сочетании одного с другим. Умелая - ублажить. Умная - поддержать разговор. Строптивая - лезть в его дела. Сообразительная - понимать, чем излишнее вмешательство для нее закончится. Продажная - при торговле его привязанностью. Верная - не в постели, хотя это тоже, но в выполнении его некоторых поручений. Достаточно осмотрительная не перегнуть палку с личными амбициями. Чего уж там, женщина со всеми напастями неплохо справлялась. Даже с его ,,Te irrumo*ˮ.

− Ага! Уже крутит подолом кому понравиться?

− Тебя удивляет? Девочке надо устраиваться. От Сати её быстро ототрут.

− Поллак?

− Вполне возможно он проделает это первым.

− Устрой девчонку сама, − пропала веселость у Моффета. - Так чтобы хоть какая-то польза.

− А от нее должна быть польза?

− От нее - да! И от её п..зды тоже.

− Я подумаю.

− Думай, но не долго. Пока эсм рыцарь сама не придумала. Своеволие Илльзов у нее в крови.

ˮДевка у него на глазуˮ, − не пропустила женщина мимо невольной оговорки Моффета. − ˮКамер-медхин старается?ˮ

− Зачем же было её тащить в Карлайр? - звучит промежду прочим, но с прицелом выведать.

− Не твоего ума дело, − не грубо, но заткнул Моффет любовницу. - Лучше сообрази, как Поллака привить к Сати. Иначе моя вредная и недалекая дочурка, стопроцентно бестолково распорядиться унгрийцем. А он бы ей очень пригодился.

− Поллак берет дорого.

− В столице дорого все. Вот если вывезти нашего барона подальше.

− И куда?

− В Анхальт.

Палец Моффета несколько раз объехал пупок. Тело женщины легонько содрогнулось касанию.

ˮЩекотно?ˮ − ему нравилось изучать и дразнить её. - ˮИли притворяется?ˮ

Он прислушался к её дыханию. Ровное. Притворяется. И палец, рисуя волны, побежал ниже. Женщина угадывая намерения, чуть раздвинула ноги. Моффету стало совсем-совсем не интересно и он убрал руку.

− Сати едет?

− А почему, собственно, ей не ехать? Отправится сразу после Дня Всех Святых. Раз брак с Гусмаром побоку (кто бы его допустил?), нечего тут болтаться, искушать других.

− Она справится? Штатгальтером?

− Штатгальтером будет тот, кто доберется до её манды. Ведь кто-то же позарится и доберется? Почему бы не унгриец? А ей достанется роль прекрасного символа штатгальтерства в вольнолюбивом Анхальте.

− Там нужен не штатгальтер, а палач.

− Вот именно. Даже ты это понимаешь. Поллак подошел бы. Со мной он не связан. С Краком тоже. Легче баронам переварить его присутствие в их вотчинах.

− Не переварили бы унгрийца самого.

− Тогда он мне бесполезен. Но не думаю, что это легко и безнаказанно проделать. Даже смутьянам из Анхальта. Изжога замучает.

− Тебе не жаль отправлять дочь к дикарям?

− Я король. Единственно кого мне жаль - себя. Поскольку я в данном случае..., − Моффет звонко шлепнул себя по брюху, -...наглядный образ Эгле. Не столь прекрасный, но вполне терпимый.

Он рассмеялся, воспоминая, как любовница хлестала годельо. Не всякий выпивоха так управится.

− Не торопишься отсылать её в пфальц? Почему не потянуть до Рождества? Ты же вроде хотел? Или ближе к весне?

− Торопят. Свалил бы на обстоятельства, но у обстоятельств весьма конкретные имена.

− Арлем отправится с ней?

− Нет. А почему спросила?

− Последнее время некоторые склонны подозревать её твоей дочерью. Старине Ноксу это бы не понравилось.

− Старине Ноксу пять лет как все равно. И прежде было все равно, когда он выгреб малышку Мейдлин из-под меня. Что до того, чья она дочь.... Чем еще занять праздные умы некоторых моих подданных? Пусть гадают. Пока заняты гаданием, на остальное времени не хватит. А я.... - Моффет мечтательно вытянулся и закинул руки за голову. Густо заросшие подмышки воняли застарелой кислятиной. Он их протер углом одеяла. Стало липко, но воняло не меньше. Женщина терпела.

Моффет знал родовую историю любовницы. По настроению верил и сомневался в ней. Давно, когда её неудачливый папаша вернулся из плена, первое что сделал, отдал старшую дочь солдатам, пособившим ему сбежать. Так просто, вывел за руку и толкнул в лапы слюнявым, грязным оборванцам.

− Ваше!

Не ваша, а ваше, словно какую-то никчемную бросовую вещь.

Те не отказались.

В отместку средняя дочурка подсыпала в котел отравы и папашины вызволители передохли прямо во дворе замка. Следствие длилось недолго, и разозленный родитель вывесил средненькую за замковую стену, в отхожую дыру. Младшая из сестер, ей тогда было одиннадцать или двенадцать, повременила квитаться, набралась ума и силенок, и удавила отца в постели. Удавила медленно, упиваясь каждым мигом отмщения. Каждой секундой его смерти. Любовалась кривыми ногами выпачканными в исторгнутых нечистотах, намокшей в моче рубашкой, эрегированным членом, выпученными красными глазами. Довершая месть, смачно сплюнула в открытый, сведенный предсмертной судорогой, рот. Его любовница умела дожидаться необходимого момента и использовать его, черпая силу в ожиданиях.

ˮМожет и сейчас ждет, но меня?ˮ − нынче Моффет веровал в прошлое женщины.

− ...А я наблюдать, как ты пьешь годельо, − закончил король прерванную фразу.



***

Гость, опустил приветствие и, не чинясь, по-свойски свободно, сел на предназначенное ему место. Спиной к окну и боком к дверям. С нескрываемым удовольствием скрипнул спинкой кресла, шлепнул ладонями по подлокотникам. Опять же, по-свойски, без спросу выхватил из тарелки самое крепкое и краснобокое яблоко. Перебросил из руки в руку. Словом повел себя безрассудно и беспечно. Китц наблюдал за унгрийцем, как наблюдает в засаде хищник за мелким проказливым грызуном. Не ведомо сопляку, скольких в этом креслице умучили. То же, небось, думали, на дружескую пирушку приглашены, под вино и ветчину турусы разводить. До дружбы надо постараться и очень постараться дожить. С этим у юнца откровенно плохо. Со старанием. Как говорится: ˮНе в ту сторону оглобли.ˮ Китц вымучил на своем лице нечто несуразное. То ли улыбку, то ли доброжелательную готовность угрызть. Недоумки любят, чтобы им улыбались. Не девки вроде от улыбняков млеть. Конечно, душевный разговор, на который парень настырно набивался, лучше бы организовать в другом месте. Купания в холодном канале ни один барон долго не перенесет. А сидение в могильных катакомбах Старого Кладбища благотворно влияет на понятливость и сговорчивость. Очень, очень трогательно получается слушать, когда каленое железо прикладывают к мудям. А эхо? Нигде такого не услышать. Звонкое, долгое, переливчатое. Но с молодым умником приходилось разбираться здесь, вне катакомб и холодной воды. До момента встречи мнение о нем складывалось благоприятное. Но вот вошел, сел и все испортил.

Китц искоса глянул на Удава, пристроившего сухой зад на подоконник.

ˮКак тебе?ˮ

Удав в полных непонятках. Не сходятся дела с картинкой.

− Многие про тебя говорят. Разное. Вот и решил самого послушать, − приготовился Китц судить и рядить.

На одного взглянешь - лужу наделает. Другого голосом возьмешь, что мышь сидеть будет, не пискнет. Есть такие, не припугнешь − не сговоришься. С иными не сговоришься вовек. Кто гонорится, кто хорохориться, кто с почтением, но свое гнет. С разными людьми общаешься. Жизнь такая. Но вот этот... Непонятный он. То ли сам по себе непонятный, то ли те, кто за ним. Вот и разберись. Но в одном Китц убежден, весь бардак от таких. Непонятных.

− Свет от окна выдаст вашего помощника, вздумай он покинуть свой насест, − Колин указал на темное пятно, накрывшее часть столешницы. - Вам до меня дотянутся, стол широк. Даже не представляю, куда с вашим брюхом рыпаться. А вот креслице, что подо мною... Я достаточно тощ, не застрять между тесных подлокотников. - Яблоко со шлепком перелетело с ладони в ладонь и, унгриец уверенно, не сказать нагло, продолжал. − Подняться сюда ведет узкая лестница. Одному-двум куда ни шло, но больше народу не выдержит. К тому же на площадке, перед порогом, скрипучие половицы. Поют, за версту слыхать. Дверь хороша, не придерешься, а задвижка допотопная. А это шнурок от нее, − срезанная веревка змейкой скользнула на пол. − Теперь открыть только изнутри комнаты. А в комнате вы, я и окно, − и напомнил. - И невысоко. Сделаем ставки? - это уже о собственном шнепфере.

Китц хищно прищурился, кивнул подручному - глянь дверь, не пустое ли мелет?

ˮИнтересно себя поставил,ˮ − подивился канальщик званному гостю.

Удав двинулся в пол-оборота, не упуская Колина из вида. Но только отвернулся и, мелькнув красным мазком в воздухе, яблоко ударило сзади, в подзатылье. Жестко хрустнуло. То ли шейные позвонки, то ли черепушка, то ли разлетевшийся брызгами тяжелый и сочный плод. Удав нырнул вперед, грохнулся на пол и не шелохнулся.

ˮЧувствовал же гнилуху!ˮ − ожгло Китца чувство близкой опасности.

Глава канальщиков дернулся, но ничего не предпринял. Характер показать не повелся. А может прибздел малость, памятуя, скольких молодчик облупил да ошкурил.

− Меньше действующих лиц, больше взаимопонимания, − объявил Колин явно напрягшемуся собеседнику. - Уговор! О ваших и не ваших покойниках, вспоминать не будем.

ˮНе я ему, а он мне мозги мыть собирается!?ˮ − мешкал возмутиться Китц. Быстрые перемены выбивают из колеи. За что хвататься, с чего начинать? Жизнь учит быть вертким, но тут-то куда повернуть?

− Не боишься? За головенку? - потянулся канальщик налить себе вина. Рядом с бутылью нож, слоить мясо. С мечом толком не развернешься, тесно. Успеет среагировать. А вот ножичек самое оно. Сподручно. Не прикончить, так самоуверенности мальцу поубавить. Метки на роже подновить, да разнообразить. А то и в глаз вогнать.

Унгриец одобрительно покачал головой - давай, пробуй!

Ох, и чесалось Китцу вздуть нахального щенка. Но мудро отказался от всяческих резких телодвижений. Но мандраж свой доведется, припомнит.

− За чью? - уточнил Колин, удобно развалясь. Даже чуточку сполз полулежать.

ˮНогой в стол и назад перекатиться,ˮ − прочитал Китц действия юнца в случае забав с ножом. И тут же сообразил, не в стол, а в блюдо, выступавшее за край. - ˮТочно зубы черепком выбьет!ˮ - даже ошалел канальщик от дерзкой задумки сопротивляться. - ˮНе.... не будет он, что крысенок по углам метаться. Да и не загонишь его в угол,ˮ − уже трезво рассуждал гостеприимный хозяин. − ˮСамого бы не загнал.ˮ

− За свою, за чью еще, − подсказал канальщик дарованию потрошить ночных и дерзких.

− Моя при мне, − забавлялся унгриец, терпеливо дожидаясь, когда забавляться обоим надоест.

− Временно, − смаковал Китц вино и слово. Ни от того ни от другого, никакого удовольствия. Не любил он, когда все


убрать рекламу


разом и не по его.

ˮЧего же про парнишку не рассказали? Или Удав проушанил, толком не вызнал?ˮ

− Нет более постоянного, чем временное. А вы легковерны, − Колин уселся ровней, говорить о важном. − Яблочком не угостите?

− Не похож на голодного-то, − отказал Китц, вглядываясь собеседнику в порезанную рожу. Все что он сейчас чувствовал, желание наподдать сосунку. По-отечески привить науку уважения к старшим. Раз у других руки не дошли.

− Как скажите. А за приятеля еще поблагодарите, − нахально заявил унгриец. − И вы и он, как оклемается. Сохранил вам от вас же.

− Удав слишком ценный подручный, разбрасываться.

− Но не ценней того, о чем будем договариваться.

− Считаешь, такое возможным? - не стал отказываться Китц выяснить из-за чего весь сыр-бор. Видывал он парней и рисковей. Тех, кому легко все давалось. С серебряной ложечкой во рту родились. Правда и жили такие, что мотыльки-бабочки. Раз и погорели на очередном фортеле.

ˮУдача не баба − раком не поставишь,ˮ − к месту, в тему поговорка. Кому как не ему, разменявшему пятый десяток, знать.

− Заверяю, вы столько не заработаете нигде, никогда и, ни у кого. И не наворуете, и не награбите и не отберете, даже за сто лет.

− Ну-ну. Пока даже на языке не сладко.

Оуф Китц никогда не жаловался на судьбу. Грех пенять Всевышнему на житуху и отпущенные таланты. Кому ума три меры вложено, кому руки золотые приданы, кому знатность и родовитость досталась. Оуфу Китцу перепало безошибочное чутье на прибыток. На богатую в деле добычу. И вот, сидя напротив зеленого юнца, невесть кого из себя возомнившего, а скорей всего неких людей представляющего, которого терпел в силу собственного желания и любопытства, он готовился услышать волнующую сказочку, про молочные реки и кисельные берега.

− Так и ваш друг Виллен Пес в начале говорил.

− Он мне не больше друг, чем городской палач.

− Палач-то вам, чем насолил? - пошутил унгриец. Китцу не смешно. Гостю плевать. Он имел в виду совсем другое. − Послушайте, качир...

Тальгарское словечко шершавило слух, что точило клинок.

−... в одного не получится. Или получится, но плохо. Плохо не подходит.

− А я еще ничего не услышал из того, что подойдет лично мне.

− Вион Ренфрю, − выдал Колин волшебное имя.

− Что-что-что? - канальщик подался вперед, едва не свернув стол. Оказывается он еще способен удивляться. И еще находятся люди способные его удивить. Черезмерно.

− Вион Ренфрю, − довольный хлопок по подлокотникам сменить позу. Расшевелил-таки старого мерина.

− Гы... Гы-гы... Гы-гы-гы.... Ты ненормальный, барон? - сдерживал подкатывающий смех канальщик. - Ты соображаешь, о чем мне толкуешь?

− У тебя сомнения?

Китц неуважение пропустил. Как оно дальше будет?

− И очень... очень большие.

− Напрасно..., − готов доказывать Колин.

ˮПридется повозиться,ˮ − не особо огорчился унгриец.

− Вот скажи, у кого сейчас больше всех в мошне в Эгле?

− У короля, - не подумав, ответил Китц.

− Я этого бреда не слышал, − возмутился Колин наивностью тертого мужика.

− У солеров или попов, − пустился гадать канальщик.

− Очень неверно. У торгашей. Особенно зерном и мукой.

− А причем тут Вион?

На всякого должен иметься свой ,,камень за пазухойˮ и Колин выложил перед Китцем шесть ноблей. Три старых и затасканных, и три новых, ярких что яичный желток. ˮТридцать серебряников по два раза,ˮ − сказал бы, но не осудил тринитарий.

− Эти, − палец Колина подвигал старье, − в ходу у торговцев и менял. Редкость, но попадаются. Не все казна приютила. А вот эти, − подтолкнул блестящие кругляши. - У них не встретишь. И по качеству они лучше. Представляешь, некто не жадничая, шлепает нобли, которые не достаются королю.

− И что?

− У тебя много золота в заначке?

Китц не сознался. Водилось, конечно. Но с желтым металлом канальщик предпочитал не переигрывать. Меньше поводов общаться с бейлифом и мытарями.

− Вот именно. Желающие жить спокойно, ворчат, но обменивают нобли на штиверы. Избавляются. Некоторые в обход казначейства. Новыми, − Колин подвигал монеты, − со мной по векселю рассчитался Вион у себя в лавке. Девятнадцать монет, как раз плюнуть.

− Хочешь сказать Ренфрю...

− Старший так подставляться остережется. Младшего отрядил мутки с зерноторговцами вести. Сделаем хорошо, − унгриец щелкнул пальцами обозначить понятное канальщику действие. − Вион даже не заявит о пропаже. Не пояснять Акли, а потом и казне, откуда у него столько денег в закромах. Налоги еще никто не отменял. Сомневаюсь, что он с неучтенных капиталов их честно заплатил. А попробует вякнуть, сразу всплывет история его шашней с купцами по обмену желтого на белое. Те золотишко, скорей всего, в Элат гонят. Там курс один к пятнадцати и выше. И все довольны. В мирное время может подобные шалости и сошли бы с рук, а тут на носу война. Королю позарез нужно золото. Чем не законные основания наложить жадную королевскую лапу на все движимое и недвижимое имущество младшего Ренфрю.

− Откуда у него рыжье?

− И не у него одного. Не стесняйся, не стесняйся, − подогнал Колин канальщика. - Мне Гусмар сотню таких за сыночка прислал.

Китц выбрал монету, рассмотреть чеканку. Не придерешься. Куснул, а потом безжалостно разрубил. Честный металл.

− Спрашиваешь откуда золото? Пока выясняю. А ввозят под видом серебра с рудника Кинрига. Заметь, через долы и пашни обширных вотчин Гусмара. Не стесняясь выгружают с баржи аппетитные сундуки и тянут к кому? К Ренфрю-старшему. А тот их передает Туозу, чеканить монету. Ничего не смущает? И еще.... Никогда не задумывался, почему окружную дорогу выбрали? Не короткую. Нападения бояться? Там охраны на хороший бой.

Китц мысленно поиграл услышанными именами, проследовал путь эскорта и транспорта. Он сам так с дьерским воском проделывал. Прятал в винную бочку.... Окружающее сразу сделалось громким. Под полом скребет лапками мышь, обожравшаяся ядовитой приманки. Отогревшаяся муха тупо стучит в стекло. Долго ли ей? На дворе почти зима. В печную трубу, по-собачьи тонко подвывает ветер.

− Рассудить, правильно, делается, − гнул свое Колин. − Мостовая. Колеса не завязнут. И лошадям легче. Но ведь и, то верно, золото в десять раз тяжелей серебра. На отпечаток в грязи глянь и понятно, тяжеловата колымага для восьми ящичков.

ˮЗабавно если воздух возят,ˮ − дополнил себя унгриец. Про воздух считал более правдоподобным. Риска меньше. А Китцу зачем о том знать?

− И кстати, избыток нового серебра тоже не наблюдается.

− А должен?

− Обязан. Серебро королевское по качеству жиже старого. Меди много. Следовательно добрые штиверы надо укроить, а новые пустышки подсунуть. И где новые? На медь сейчас даже папуасы с Белых островов бусы не меняют.

− Сам додумался?

− Тебе-то что? Сам не сам. С баронства не прокормишься, − Колин довольно развалился в кресле. - Разве прирезать кого? Запросто, но малодоходно.

− А вдруг на барже не золото? - очень хотелось подтверждений Китцу.

− Вот для выяснения и нужен Виллен Пес. Разнюхать откуда тянут на баловство и кто балуется?

ˮОн в своем уме предлагать такое? А я в своем уме его слушать?ˮ − канальщик дернул ворот пурпуэна, вдохнуть свободней, прояснить в идущей кругом голове.

В свое время, прихватив власть, он пользовался ей рачительно. Не раздражая тех, кого не следует раздражать, но и с кем не следует, не цацкался. Он напоминал честного аптекаря, тщательно выверявшего ингредиенты, не перемудрить ни с одним, испортить лекарство, превратив в пустышку или в яд. Он добыл свое положение кровью и потом. Кровью, пожалуй, больше. Расчистил от врагов, прополол от лишних друзей, отгородил сталью и серебром от имеющих желание и возможность попользоваться его трудами. И вот сейчас, когда он твердо стоял на ногах и чувствовал за собой силу, объявляется юнец и сулит такое, от чего запросто случиться заворот кишок. На такой шмат надо иметь широкую пасть. А еще лучше крепкие зубы. И отгрызть, и других отпугнуть. Иначе вывернут добычу с требухой.

ˮЗавязывать надо с ним, вот что, ˮ − готов отказаться Китц. Из осторожности, из самосохранения, отчетливо осознавая, на что его подбивают.

ˮА вдруг! А вдруг!ˮ - стучит в висках предательские сомнения.

ˮПес-то впрягся? Впрягся. А ты?ˮ - будто шепчут за левым плечом, отравляя разум.

ˮРенфрю это Ренфрю! У семейства полстолицы под каблуком. Они тебя без Акли отыщут. Сам серебро вернешь. В собственную шкуру укутаешь, принесешь, в ножки поклонишься, возмите!ˮ

ˮНе обоссысь,ˮ − дал укорот собственным страхам Китц. Ему не хотелось отказываться. Уже не хотелось, но и безголово соглашаться не следовало. В древности, вору, перед тем как отсечь руку, совали в кулак монетку. За ней тянулся? Получи. Ничего не напоминает? Не монеткой ли искушают? Отказываться надо. А как откажешься?

ˮЛиняет, что хамелеон,ˮ − наблюдал Колин за душевными метаниями канальщика. Ничего возвышенного. Ревность к другим (про Пса удачно ввернул) и обыкновенная жадность. Такие деньги и не в твои руки. Китц не монополист, ни в том, ни в другом. Один из многих охотников за счастьем дураков. Много, сразу и возвращать не придется.

ˮДобавим огня в прокисшую кровь,ˮ − Колин выдернул из эскарселя сложенный листок.

− Читать умеешь? А то некоторые себя грамотой не обременяют. Денег много, − не подал, бросил плотный треугольник канальщику.

− Что это?

− Ознакомься.

Канальщик погрузился в чтение. Бумага была примечательная. Настоящая. Дату только пришлось подправить и пару строк аккуратненько дописать.

− Подпись чья?

− Какая разница. Как только наследник сядет на Золотом Подворье, накроется твоя кормушка. С Туозом шутки плохи. Оседлает торговлю на канале единолично. Самое время обеспечить себе и мне безбедную старость.

Колин жестом потребовал вернуть лист.

− Они обошлась мне в круглую сумму.

Документы не стоили ему ни медяка. Но зачем оставлять в чужих руках. Вдруг обратит внимание, бумага несколько ветха, чернила блеклы, а с датой путаница.

Китц уставился на унгрийца, соображая отыскать нужные к текущей ситуации слова.

− Пес также вот делал умное и строгое лицо, обозначить мыслительный процесс. Нет бы почесать макушку и сказать дельное. Скреб задницу и пыхтел, словно его пороть собрались. Как вы с ним поднялись, на жопе ровно сидючи? Я вам дело предлагаю.

− Предлагаешь? Он предлагает? - поплыло из канальщика, в ответ на сказочку ,,про кисельные берегаˮ. - Ты ли?

Приводить людей в чувства надо уметь. Или иметь смелость это проделать, невзирая на последствия. Тут пан или пропал. Остается определиться, где и когда пропадать.

− А на хер бы ты и Пес мне сдались, если бы МЫ, а не я! − с вызовом произнес Колин.

Канальщику потребовалось время осознать и принять что ему сказали, как сказали и кто сказал.

ˮИз какого омута эта рыба всплыла?ˮ − резко отрезвел Китц, наблюдая унгрийца. - ˮИ одна ли?ˮ

Кому однажды довелось, спасая жизнь прыгать через широкую расщелину, знакомо, то отчаянное и тоскливое чувство острой опасности, когда может, не получится спастись. Но получается. Вопреки всему. Обстоятельствам, логике, вселенскому порядку. Позже этим хвалятся и гордятся, выдавая за удаль и доблесть. Но вот ощущение близкой, в затылок дышащей погибели не забывают до последних дней. Странная смесь дикого ужаса и буйного восторга. Ни с чем не сравнимая, памятная. И вот сейчас и здесь, перед Китцем, в кресле, принаглевший юнец, а на столешнице блестит золото. И все как у обрыва. Оттолкнешься и дальше, как получится. Обратного пути уже нет. Либо перелетел, либо достался бездне.

Осознание роковой шаг через край давно сделан, к канальщику не приходило. Сделан в ту самую минуту, как унгриец только-только вошел в дверь. Даже раньше. С мыслью встретится с ним.

Жарко. От пота мокнет нательная рубаха. Остыть, Китц залил в глотку остатки из кружки. Не помогло. Свет за окном обрел золотистый отлив нового нобля. Теперь уже ничего не поможет. А раз так....

− Что потребуется?

− Надежные люди, немного вложений и несложная работа под моим кураторством.

Китц снова молчал.

− Долго думаешь качир.

− Думать никогда не поздно, − канальщик куснул губу. - Много вас таких в Унгрии?

− Бывали?

− Не сподобился.

− Разживусь деньгами, съезжу, погляжу. Унгрия-Унгрия, − передразнил Колин. - Все уши прожужжали.

ˮВот оно что!ˮ - пялился на юнца Китц, утопая в догадках.

ˮДырку не прогляди,ˮ − настроен на короткий ответ Колин. Но сказал другое. Спасибо тринитарию, наговорил в свое время. На любые случаи жизни.

− Все мы, дядя, взбираемся по лестнице Судеб. Карабкаемся. Чем выше, тем просторней. Меньше лишнего народу. Чище воздух. И вообще чище. Может и не достигнем той высоты, которой достойны или желали бы достичь, но нам будет полегче тех, кто остался по пуп в навозе и грязи.

Китцу ничего нового не открылось. Но как не согласится с юнцом? Так оно и есть!



***

От плохо горящих и мерцающих бра тусклые блики ложатся разводьями на лакированном дереве, собираются слезками на полированном металле и опалесцируют искрами в пуговицах пурпуэнов. Овальный стол и терпеливая тишина. Отличное место одновременно быть и отсутствовать, а сумрак вовсе не недостаток освещения, и не избыточность темноты, а непременное условие прятаться или прятать.

Актуарий новиков Сеон аф Лизас разворачивал собранные от присутствующих квадратики записок и раскладывал на две стороны. Занятие завораживающее и волнующее. Решается нечто важное. Способное сплотить или разъединить. Но без надрывного ,,окончательноˮ. Игра поменяет форму, но не потеряет от этого своей сути. Игра останется игрой.

− Девять против трех, − объявил новик, закончив сортировать. - Одной не достает. - Подождал слов. Их следовало подождать. Выслушать и высказаться ответно. Не дождался. − Неразумно избегать принимать решения. Мы уважаем несогласие, чем бы оно ни было вызвано и мотивировано.

− Можете не уважать, − отозвалась Ализ. Прежней жизнерадостности вьеннки нет и в помине. Лишь горькая складка очертила крылья носа и спряталась в уголках губ.

− Полюбопытствую, что тебя не устраивает?

− То, за что сейчас собирали голоса. Глупая зависть. Я вообще не понимаю, зачем это понадобилось.

− Принимать решения?

− Заступать Поллаку дорогу!

− Еще неизвестно кто кому заступает, − подал голос Кэй. Редкий случай открыл рот говорить, редчайший - его не зашикали, а выслушали.

− Соглашусь, почему бы не оставить Поллака в покое, − поддержала вьеннку Людвика. Встречу с унгрийцем в Зале Арок ей до сих пор неприятно вспоминать. Что нашло, распустить язык? Вздумала сыграть на поле камер-юнгфер? Нет, все шло прекрасно до последних фраз. Трюк приманить и оттолкнуть на унгрийце не сработал. Мужчины не переносят отказов, но очевидно отказать следовало как-то иначе. И не срывать обиду, бросаясь словами. Да-да, унгрийский уродец не в её предпочтениях, она сказала сущую правду. Но с правды, как известно, что с жеребца молока и того меньше. И теперь никаких перспектив в ближайшее время сделаться баронессой Поллак, подвинув малолетнюю дурочку Аранко. Но большое яблоко не большая тыква. Угрызть можно. Пусть даже с поддержкой этой толстой коровы. Которая рано или поздно, сунется к унгрийцу объясняться.

ˮМне тоже не помешает,ˮ − созналась Людвика, не представляя, что скажет барону Хирлофа, при следующей их встрече.

− Вот уж кладезь здравомыслия, - возмущен Гиозо. К его несдержанности привыкли, и старались не особо обращать внимания. Всегда отыщется не согласный ни с кем и ни с чем. Не в силу убежденности или приверженности каким-то там умозрительным и маловразумительным идеалам, а потому как много проще быть против всех и бравировать этим при всякой удобной ситуации.

− Представь, да! - не отступалась Ализ, уверенная в правильности своего мнения. На её родине, во Вьенне, нет пословицы: ˮНе будите спящую собакуˮ, но есть: ˮНе дразните змею осеньюˮ. Сейчас поздняя осень и именно со змеёй ассоциировался у нее унгриец. С холодным, скользким, противным, скрытным, расчетливым гадом, нацеленным укусить на смерть. И лучше не подставляться. Не попадаться, не пробовать перехитрить. Тебя прекрасно видят, а ты только когда укус нанесут. Однако, не это доминировало в расстроенных чувствах вьеннки. Насильно любить зря стараться. Но если унгриец для нее змея, то собравшиеся, в её представлении мышиное гнездо, возня и писк.

ˮДаже пахнем так же мерзко. Пометом, страхом и голодомˮ.

− И что скажет Кэйталин? - старалась Людвика, не ради вьеннки, но будущего баронского герба на дверцах кареты.

− А эсм Илльз обязательно высказываться по всякому случаю? - спокоен Сеон на замечание.

− Поручишься за обратное?

− Поручусь, − не отступает актуарий новиков. - И вот почему, − он пододвинул к Ализ девять записок. - Правила для всех одни. И наша Кэйталин не исключение. А разногласия что тебя снедают, можешь оставить при себе.

Единство не рождается в разговорах, в спорах и рассуждениях. Ничего подобного. Только общее дело. Еще вернее, пролитая кровь. Своя и чужая. На это рассчитывать не приходится. На пролитую кровь.



***

− Эсм сейчас занята, − пискнула служанка, намереваясь предпринять, но, не предпринимая решительных действий, помешать унгрийцу войти.

− И чему эсм посвящает столь позднее время? - надвигался Колин на бледную, потерявшуюся от волнения и страха, девушку.

− Эсм Сатеник принимает вечернее омовение, − выболтала бедняжка секрет, и вздрогнула от отчаяния. Отступать дальше некуда, больно уперлась в холодную дверь спиной.

Она недавно при дворе, но отлично усвоила правила, о возможном, допустимом и исключающим любые допущения. Эсм Гё умела объяснять доходчиво, дополняя объяснения ударами крепкой палки по икрам и пяткам.

− Я вас не впущу.... Я позову скаров.... Я....

− Сколько всего лишнего, − скрадывал и скрадывал унгриец разделяющее пространство, не прибегая к обычной привычке скалиться. Настроение что ли такое? Быть хорошим, вежливым и говорить любезности перепуганным девицам. Даже провинциалкам в чепцах и старомодных робах в бисерном шитье с накрахмаленными белейшими воротничками.

ˮОна ими гордится,ˮ − верно определил Колин. Но ведь не о тряпках говорят со скромницами и простушками, с расстояния в пядь.

− У тебя чудные волосы...

ˮЧто чудного в блеклых кудряшках?ˮ

− ...И глаза. Особенные....

ˮВодянистые как у слепого.ˮ

− ...Кажется Медди?

Называть человека по имени, завоевать чуточку его доверия.

− Снейт, саин, − пролепетала девушка. Она настолько перепугана, что готова удрать, оставив неприкосновенность покоев владетельницы Серебряного Двора на совести Поллака.

ˮЕй здесь приходится несладко,ˮ − готов Колин жалеть и гладить бедняжку, но не готов потратить на это лишней минуты.

− Так я войду Снейт?

− Вы не можете...., − захныкала девушка, избегая встретиться глазами с унгрйицем. Про него такое рассказывают... Такое.... Мурашки по коже!

− Я могу, - Колин бережно взял служанку за руку. - Ты же знаешь. Я могу.

ˮДействительно, Снейт,ˮ − ощутил он холод девичьих пальцев.

− Саин...., − блеяла несчастная.

− Слушаю тебя, − отозвался унгриец и его близкое дыхание колышет выбившуюся жиденькую прядку.

В полном отчаянии девушка потянулась нашарить колокольчик, позвонить, вызвать помощь. Морли, эсм Гё, скары, кто-нибудь!

− Не думай о гранде, камер-медхин и других. Думай о себе.

− Не понимаю вас, саин.

− Что у тебя с лицом? - обратил внимание Колин на странность. Девушка немного отворачивалась от него. И сейчас и до того как напугал её до смерти.

− Ничего.

− Разве допустимо обманывать? - устрожил он и взял служанку за подбородок. Снейт покорилась повернуть голову.

− Эсм Сатеник. Я пролила воду. Я не нарочно.... Я....

ˮСлушал бы и слушал, трогательную повесть о несчастьях невинных,ˮ − преисполнился унгриец мнимой вселенской печалью.

− Попрошу её больше не поступать с тобой грубо.

Девушка попробовала поблагодарить. Но не пересилила страха.

− А на руке? Тоже она? − продолжал выпытывать Колин, не ожидая стольких открытий в одном неприметном человечке.

− Нет-нет! Что вы!

− Тогда кто? Снейт, при дворе пропадешь без друзей и хороших знакомых. На дружбу не претендую, но от доброго знакомства с тобой не откажусь. Приехать из глухой провинции, я знаю, каково это. Ни благодарности. Ни участия. Ни помощи. Плевки и оплеухи.

ˮВ столице явно извращенное понимание человеческой красоты,ˮ − расценил Колин присутствие дурнушки в покоях гранды. −ˮ Или беспросветное кумовство. Как она здесь оказалась?ˮ

Девушка всхлипнула от жалости к себе.

− Кто бы он ни был, он пожалеет, − пообещал Колин и коснулся желтого отпечатка на запястье. Синяк только нарождался.

Снейт колебалась, но обиды помогли преодолеть неуверенность.

− Саин Вигг... он служит во дворце, − призналась девушка. - Он заставил взять... вот, − она протянула подарок от скара. - И обещал сводить в Капустницу. Если я... если я....

Отчаяние и слезы не поддельны. Не научена. Не испорчена. Одно это дорогого стоит. Кто бы оценил только?

− Колечко? - разглядывал Колин украшение. Вещица не дешевка с базарного лотка. За потраченные деньги скар мог неплохо провести время в любом городском борделе. Но ему запала в душу эта блеклая деревенская пастушка.

ˮЛюбимая солдатская забава, кто первый подомнет новенькую. Но для этого не обязательно покупать дорогие... столь дорогие цацки и водить дурех в дорогущий шинок. Или тут что-то другое? Решил выпендриться? Пред своими?ˮ

− Тебе он неприятен?

− Так с честными девушками себя не ведут! - позволила возмутиться обладательница чепца и накрахмаленного воротничка.

ˮНу-да, ну-да,ˮ − согласился Колин. − ˮБеда и морока с этой честностью.ˮ

Осуждать Вигга унгриец и не думал, а думал, откуда у вечно безденежного скара появились деньги. И хорошие деньги.

− Передай, не оставит своих приставаний, очень и очень пожалеет. Слово унгрийца и барона!

− Я передам, − со вздохом приняла Снейт покровительство.

− Теперь мне можно войти?

Вход послушно освободили.

− Тебе больше идет Медди, − шепнул ей Колин. − Сладенькая. Или лучше Медовая?

Девушка попробовала улыбнуться.

ˮЛимонов не ем,ˮ − отказал Колин во взаимности и открыл дверь, не соизволив предупредить стуком или вежливым покашливанием.

ˮНорка прятаться грандамˮ, − изучал унгриец просторную комнату.

Стены, от пола до потолка, темны энтурийским бархатом. Множество и не к месту бра. Между ними, что дыры в хорошем сыре, резные рамы портретов. Наследие предков, огромная креденца, недружелюбно пялилась на него зрачками десятков мутных серебряных тарелей, выставленных на полках. Алчный рот - нижний ящик, приоткрыт. Любопытно подглядеть.

ˮСорочки, чулки?.. ˮ

Заглянул. Кто знает один женский секрет, знает остальные. Но до чего прозаичная тайна. Ну, конечно.... Патрийский шелк и кружавчики!

На старомодном бомбе с кованными углами и накладками поперек, выставлен выводок керамических зверушек.

ˮХорошо швырять в слуг. Под рукой и многоˮ. Колин поискал следы попаданий и не нашел. Не практикует? Или меткость на высоте фриульского пращника?

Наглухо задвинутые оконные портьеры, оберегали владелицу покоев от лунного света и любопытства праздных глаз.

ˮА есть что оберегать?ˮ − спрошено по-мужски цинично, актуально и пытливо.

− Что. Ты. Тут. Забыл? - отчеканила гранда. Из ушата наполненном свинцом воды, торчала её голова. Волосы промыты и прибраны в узел-кочку.

ˮКупающаяся мадонна с обостренным желанием собачиться,ˮ − готов восхититься Колин. Унгриец явственно ощутил желание чуда. Почему ей не явить его? − ˮНе из морской пены, так из мыльной.ˮ

− Вы заняты весь день, − пожаловался унгриец, последовав привычке хозяйки комнат, пялиться за спину собеседнику. За грандой не дверь, а спальня. Бывают ли подобные ложа? Пустые и холодные, как само одиночество. − Не пробиться поговорить. А поговорить необходимо.

− Я и сейчас занята, − приподнялась гранда, явив постороннему взору хрупкие костлявые плечи. Первая растерянность прошла, возмущение схлынуло и она настроена объявить очередную маленькую войну. Чтобы не забывался. Барон не настолько значим (ложь! ложь! ложь!), вторгаться без приглашения и стука.

− Представьте и я тоже, − Колин с удовольствием расположился в кресле. - Выгонете свою служанку. Полная деревня. Вздумала меня не пускать!

− Я сама решу, как с ней поступить. Она МОЯ служанка, а не ТВОЯ...

ˮИ почему я не огорчен?ˮ

− ...И плохо старалась, раз ты вошел.

ˮЭто продолжение старой войны или уже начало новой?ˮ − решал для себя унгриец. Но старая это война или объявлена новая, отсиживаться и пережидать её бессмысленно.

− Меня мало что останавливает и, не многие осмеливаются отказывать в просьбах. Даже ваше чучело, − злил Колин гранду.

Вредный характер (Латгард с ним бы согласился) подтолкнет сделать все с точностью наоборот. Чего от гранды и требовалось. Не желательно чтобы девчонку убрали в прачки или на кухню. Свой человек у дверей не помешает и будет весьма полезен.

− В следующий раз она вызовет охрану! - предупредили унгрийца.

ˮВследующий, так вследующий,ˮ − согласен Колин с исключительной принципиальностью владелицы Серебряного Двора.

Горел камин, играя желто-белыми языками и стреляя в дымоход искрами. Нагретый камень выпаривал вино из кубка. Ровный жар подсвечивал комнату и только в выбранном унгрийцем углу затенено, раствориться, почти пропасть из виду. Нечеткий силуэт. Расплывчатость контуров, неясность образа. Не угадать кто. Если не знать, наверное.

− И о чем тебе срочно понадобилось говорить? - обмывала Сатеник пену с рук и плеч, убедив себя не проявлять перед нахалом стеснительности. Стесняются ровни. А он кто? Мужик из захолустья. Лапотник. Слаще репы яств не пробовал. Обувь на палке, на плече таскал. Перед церковью обувался. − И необходим ли мне разговор?

Латгард предостерегал её об унгрийце.

− Я бы не очень ему верил. Такие говорят то, что хочешь услышать. И не делают ничего из того что обещают, не получив выгоды. У него на морде написано - торгаш!

Конечно, следовало прислушаться к совету умудренного жизнью человека. Плохого Латгард не желал. Но и неправильно не распространить предостережение на самого канцлера. Исключать исключения тоже его наука.

− Уверен, да, − Колин дотянулся до кубка с вином, провоцируя возмущение. Гранда не поддалась, накапливала недовольство. - Надеюсь, вы не предпочтете купание дружеской беседе?

− Я редко меняю привычки.

− А я никогда. Поэтому здесь. Поговорить.

− Отыскал свою воровку? - черед дразниться Сатеник. У нее неплохо получилось, но недостаточно пронять толстокожего унгрийца.

− Вас еще беспокоят подобные пустяки?

− А как же обещание?

− Есть вещи более насущные, искать вороватых девиц.

− И какие?

ˮАх-ах, какие мы... Не подступиться,ˮ − предварила насмешка дальнейшие слова унгрийца.

− Начну с маленькой благодарности. С вашей стороны.

У гранды невольно вспыхнули щеки. Она обещала. Тому нет прямых свидетелей и доказательств, но саму себя не обманешь. Она обещала ему фрей. Ему!! Фрей!!

− И насколько мала, добиться её? - теперь идея победоносной войны обретала у Сатеник остроту крайней необходимости. У победителя свой взгляд на долги, пусть и тайные. И способы их выплатить.

− Легкий союзнический поцелуй, безо всяких обязательств, − Колин указал на изуродованную щеку. - А после поцелуя, сразу поговорим на тему менее легкомысленную и к дружеским нежностям касательства не имеющую абсолютно. Если только позже.

Он говорил, она слушала. Плохо справляясь с неприятием им сказанного. Война объявлена, отступать поздно.

ˮИ чем удивишь дремучего мужика? Чудо должно быть утонченным, как игла. Пронзить самое сердце и застрять занозой,ˮ - следил Колин за грандой. Прикрыты веки, поджаты губы, подбородок вперед. Решительность в яви! Он почти восхищен.

Маленькие войны, потому и маленькие что скоротечны. В них молниеносное принятие решений, молниеносное проведение маневра, молниеносный разгром врага. И правила в таких войнах одно - никаких правил!

ˮНа счет три!ˮ − поторопил Колин с открытием активных столкновений.

Передаются ли мысли на расстоянии? Спорный вопрос, никем не решенный окончательно. Но иногда просто не найти рациональных объяснений людскими поступкам, а иррациональные выглядят двусмысленно и сумасбродно.

Что необходимо и достаточно мужчине для готовности к схватке? Напялить пуд ратного железа. Женщине? Достаточно раздеться до нитки.

Гранда поднялась из ушата, смыть пену из кувшина....

ˮНеплохо задумано, недурно исполнено,ˮ − одобрил Колин и, встал навстречу. Однако оставался вне зоны света. Только блестели нос, лоб и изуродованная щека. Сатеник казалось, а может она и была права, уголки его губ предательски подрагивали, сдерживаясь не улыбнуться. О! Ей очень хотелось добиться улыбки на унгрийской мерзкой роже. Это значило бы, она одержала верх.

Колину не до улыбок. Девочка пыталась делать самостоятельные шаги. Какое уж тут веселье?

ˮОсталось довести дело до конца,ˮ − наблюдал он светло-свинцовый отлив мокрого женского тела. − ˮНу-же! Смелей!ˮ

Незапланированная смена образа. Гранда некстати оступилась, и узел влажных волос распался по плечам.

ˮУтопленница,ˮ − мелькнуло у Колина непоэтичная ассоциация.

Сатеник не шла, а пряталась от света. Ей удавалось. А когда нет....

Темные пятна сосков, впадина пупка, волосы на лобке. Ореолы размытых радуг и сполохов причудливо украсили вл


убрать рекламу


ажную кожу. Она видела себя сказочной наядой, исполняющей желание. Тот, кто исполняет желание, не проигрывает войн.

− Подать обсушиться? - вызвался Колин, не обнаруживая ни малейшего сходства между грандой и сказочной обитательницей реки. Выуженная из воды плотвица. Не особо мяса, не особо костей. Мало серебра, много олова, блекло-розовое с вкраплением черного. Движения конвульсивны, в них нет гармонии. В контурах много острого и ломких сочленений. Эстету не понравится. Унгриец не эстет, но и ему не очень. Мужское эго не цепляет.

Шлепки босых ног. Между Колином и грандой не втиснуть и ладонь, так близко они друг к другу. Недопустимо и обязательно. Она пытается смотреть с вызовом. В его взгляде ни грана желания разглядывать её.

Рискни унгриец дотронуться, или дотронься до Сатеник, получил бы смачную, звонкую оплеуху, после которой горит отбитая рука и пылает приложенная щека. Но легко удовольствовался выцыганенным поцелуем в уродующий шрам.

Так целуют чужих детей. Звонким чмоком, не вкладывая никаких особых чувств. Дети чужие, какие особые чувства?

Вытерла бы губы, но это слабость. Победитель, а она победитель, не может, поддаться слабости.

− Сама справлюсь, − отказалась гранда, от ухаживаний.

Завернулась в ткань, пропитанную запахом дикой груши.

ˮЕще хуже розмарина,ˮ − возмутился Колин. - ˮХотя что может быть хуже?ˮ

− Я подам вам вина, − готов он угодить наяде-плотве.

Она милостиво дозволила. Триумфатору личит дозволять и осчастливливать.

Рыхлый, с фасолину, катышек нырнул в кубок и растворился без остатка. Не прибавил горчинки и не сделал благородный напиток слаще, не подчеркнул терпкость и не привнес нового аромата. Пропал в рубиновой жидкости, ничем не выдав своего в ней присутствия.

− Так о чем ты хотел говорить?

Пригубив вина, она чувствовала себя достаточно уверено.

− Чью голову вы хотите увидеть на своем герионе*? Не буквально конечно.... Хотя... не посмею отказать.

В соляном столбе больше эмоций. Мысли гранды враз сделались куцыми и путанными, похожими на стайку мальков. То метнулись скрыться в глубине, то шарахнулись в стороны, то устремились к теплому прибрежью. Дыхание сбилось, но воздуха достаточно сделать выдох.

Не назвать имя, смыть его с языка, растворить внутри себя, глотнула вина. Виноградная благодать не вкусней травяного взвара. Заторопилась повторить, поперхнулась глотком, мелко кашлянула, облилась и едва не выронила кубок из непослушных пальцев.

− Позвольте, − поспособствовал Колин преодолеть гранде затруднения.

В четыре руки пилось неудобно, но легче. Значительно.

ˮНе скажет,ˮ − думалось унгрийцу, наблюдая удручающую беспомощность девушки, ощущая её дрожь.

ˮСволочь! Сволочь!ˮ − холодела гранда от собственной трусливой немоты. Но помощь не отвергла. Не оттолкнула. Не высвободилась. Побоялась, воспримет за отказ. Отказа она не желала.

Слабость спасительна. Кощунство не состоялось. Запреты не нарушены. Табу в неприкосновенности.

ˮЗря,ˮ − подосадовал Колин. Произнеси, выдохни гранда имя, сколько ненужностей отпало бы или удалось избежать.

− Так чью? Маммара аф Исси? Его голова устроит?

С человеком, у которого весь мир в статусе врага, не затруднит найти взаимопонимания. Легче легкого. Даже после успешной войны.

Сатеник кивнула, невнятно выдохнув.

− Гмда...

− Вот и славно.

С кандидатурой унгриец подгадал. Может поединщик не самый желаемый, но один из них. Маммар аф Исси приближенный инфанта. Друг, нянька, опекун, сводник, глухая стена спрятаться, крепкий панцирь из-за которого ненавистного братца не достать. Смерть поединщика, болезненный щелчок по самолюбию Даана. О! это уже не чахленькая история с белобрысым Гусмаром.

Как всегда она не думала о последствиях. Предвкушение маленького торжества затмило все. Редкое в последнее время чувство, прихотливо связанное с Поллаком. Скрыть эмоции не получится. Нужна хорошая жизненная школа, врожденный дар лицедейства или, по крайней мере, железная воля. Из всего набора у гранды ничегошеньки, только предвкушение, запирающее дыхание.

− Голову. Исси. Сюда, − не вдумывается Сатеник в то, что говорит, вторично целуя унгрийца в рваную щеку.

− Десять дней, − оговорил Колин срок исполнения. - А до этого примите мой consilium*.

За голову Исси даже этого много.

Перед уходом унгриец что-то подцепил с гериона. Сбоку, на границе виденья, маятником качнулась расшитая вензелем ткань.

− И эсм, примите добрый совет, откажитесь от вредной привычки, дарить пустые кошели.

Она долго не могла успокоиться. Её блуждающий взгляд, блестящий и полусумасшедший, останавливался на герионе и не мог от него оторваться. Пока на нем лежала не голова Исси, которую она представляла задряблевелым капустным кочаном с рынка, а пустой плоский кошель с её гербом.

Сатеник отказалась от ужина, но выпила еще вина и только после этого легла в постель. Ей казалось, ход событий ускорится. Совсем как в детстве. Праздник всегда завтра. Она ждет праздника. Она ждет....

Поспать не удалось. Гранда долго не могла согреться. Когда согрелась, пришла новая напасть. Ей виделся не обезглавленный Исси и не плюющийся желчью разъяренный Даан. Стоило смежить веки, перед глазами вставало изуродованное лицо унгрийца. Навязчиво накатывали воспоминания поцелуя, и прикосновения губами к шершавым жестким шрамам. Гранду мутило и тряс озноб. Началась рвота, а следом преждевременные регулы. Служанки сбились, менять ей ночные сорочки, льняные подкладки и перестилать простыни. Лекаря гранда не допустила. Наорала на Лисэль. Швырнула подушкой в Гё. Все чего она желала, пусть оставят её в покое. До утра. Впервые в жизни Сатеник отбилась от доброхотов и настояла на своем.



***

Ни еды, ни выпивки. Сюда ходят не за этим. Свет по необходимости. Слова тоже.

Колин аф Поллак пододвинул к собеседнику толстенный кошель. Назвавшийся Фрашке, денег не тронул, приготовился слушать. Внимательно. Каждый звук, каждую паузу. Приучен. Род деятельности обязывал.

− Габор аф Гусмар.

Баротеро мелко качнулся - понимает о ком разговор. Он не в восторге. Связываться с благородными обременительно. Не то чтобы трудно и невыполнимо. Все головняки начнутся позже. Искать и назначать крайних, будут без разбора. Не попасть под раздачу и в козлы отпущения.... Стоит ли оно того?

−... Ему запрещено приближаться ко мне, а мне к нему нет.

Месть простое чувство. Категории любви и ненависти понимаются хуже. Предательство и измены вовсе не стоит рассматривать. Придется долго объяснять. А месть.... Месть что нобль. С какой стороны не посмотри − золотой. И не существенно, что на аверсе или реверсе.

− Надо надоумить мальчика. Его чувства... его теплые чувства не останутся без внимания со стороны баронессы Аранко. Я рассержусь... Новый поединок. Место выбирать ему.

− Вообще-то я не нянька, − заметил Фрашке унгрийцу.

− Могу посоветовать расширить набор услуг, − Колин сжал кошель. В стянутой горловине проглянул золотой бок монеты. − Твое участие обусловлено безвременной кончиной лучшего приятеля. На выбор, любого из четырнадцати. Хочешь поквитаться.

− Чего сам не впрягусь за дружка? - вопрос стоил баротеро пять процентов от суммы.

− Рана или старость.

Фрашке признал причины бездействовать уважительными.

− Гусмар из солеров. Кто я, а кто он, связываться со мной?

Долой еще пять процентов.

− А ты пообещай научить Кругу Тибо. Подействует безотказно, − сарказму унгрийца позавидует сама насмешница Удача. − Я покажу.

На лице баротеро отразилось крайняя степень изумления и недоверия. Круг Тибо это же.... это же ключ от Райских Врат, тропинка прямиком в Чистилище, короткая дорожка в Ад, всем его недругам!

− Покажу-покажу, − пообещал унгриец с такой легкостью, будто речь шла о пустячной услуге. − И Удар Жарнака персонально для тебя.

Баротеро живенько смел кошель со стола. Теперь он обрел право задавать вопросы свободно. И задал.

− Почему так?

Унгриец пожал плечами. В своем праве. Ответ Фрашке нисколько не обескуражил.

− А откажется?

− Не откажется, − исключил Колин несговорчивость альбиноса. - Самопожертвование слишком для него сложно. Ручаюсь, мальчик, какой день мучается придумать обойти родительский запрет и ограничения закона. Ты и придумаешь.

− И все же.

− Деньги твои в любом случае. Но лучше добиться согласия.

− Хочешь получить еще откупных?

О тысяче золотом за Гусмара-младшего, взбудораженная столица судачила который день и все не могла уняться. Многие придерживались мнения, унгриец продешевил. Баротеро с ними полностью солидарен.

− Поторгуюсь с его папашей за Саскию аф Гусмар.

Новая плоскость будущих взаимоотношений клиента и именитого солера, заставила Фрашке пересмотреть свою позицию, относительно покладистости унгрийца. Жизнь сводила баротеро со многими заказчиками, чьи фантазии он брался осуществлять. Вздернуть на колокольне, затравить псами, скормить свиньям, разорвать лошадьми, розы в глазницах, язык долой, горсть монет в глотку, зерно в распоротое брюхо, отрезанный член в руку или свечку в гульфик. Этот, похоже, превзойдет всех в изысканности настричь шерсти с золотого руна, прежде чем слупить шкуру и снять мясо. То, что слупит и снимет, баротеро не сомневался.

Разговор не окончен. Унгриец деловито выставил следующую оплату.

− Джозз аф Яусс, найди его.

− ???

− Передашь это, − на стол, рядком, легли тощенькие кошели-близнецы с гербом гранды. Сколько в них? Пять? Десять монет?

− Передать?

Важное. Важнейшее уточнение.

− Для начала передашь, − повторился Колин. − Не сразу. Один при первой встрече, второй погодя. День-два. Объясняться не надо. Велено - передал. Остальные подробности получишь позже.

Деньги Фрашке забрал без всяких дополнительных расспросов. Простое задание расспрашивать.

Третье поручение - третья оплата.

− Укажу одну особу.... У меня с ней назначена встреча, на мосту Святок. Избавишь её от забот. Не знаю, кто у нее в нахлебниках, отец, мать, бабка, но избавишь.



***

− О! Наш великолепный барон! - встретили унгрийца широко раскрытыми объятиями. Эсташ в изрядном подпитие, но держался молодцом. Старался держаться. - Несколько добрых советов своим бедствующим товарищам, склонить переменчивую фортуну к сожительству на постоянной основе.

В ˮМечах и Свиристелкеˮ, за одним из лучших столов, разместилась дружная компания. Шестеро. И они решительно настроены потесниться и принять седьмого.

ˮПо поводу, без повода или повод изыскать?ˮ − озадачился унгриец присутствием лишних виласов.

− Мужской магнетизм и красота! - объявил Колин великий секрет взаимности с Великой Неверной.

Подозрительно дружно загоготали. Вино не тронуто, с чего тогда весело?

Из собравшихся знакомы только двое. Эсташ и Бово. Сегодня в первом меньше сплина, во втором − фатализма.

ˮЛучшее в нас утрачивается незаметно,ˮ − пожалел унгриец наметившуюся в приятелях ущербность.

ˮВо истину жизнь это череда потерь и разочарований,ˮ − согласились бы с ним. Бово обязательно.

− Насчет красоты к кому обращаться? - сострили с дальнего края.

Ответить Колин придумать не успел.

− Предпочту несколько уроков хорошего меча, − пробасил сосед Эсташа, перенести внимание на себя.

Изгрызенное фурункулезом, крупное неприятное лицо. Носатое, губастое, и щекастое. Ленивое веко харизмы виласу не прибавляло. И нужда ли ему в харизме? С таким-то фальшионом?

− А что мэтр Жюдо? Еще не выздоровел? - спровоцировал Колин новый взрыв дружного хохота.

− Разреши представить, − командовал Эсташ шумным застольем. - Миро аф Лестор, беглец из-под венца в третий раз.

− В четвертый, − не позволил умолить достоинств длиннолицый экс-жених, с лупатыми кошачьими глазами.

Вилас поразительно завистлив. Сядь на кого муха, он почувствует себя бесчестно обделенным и ни мало не утешится, крылатые грязнули садятся не только на мед.

− ...Дугг аф Кассис, непризнан законом, но допущен к родительской груди и родительскому карману. Известный бастард Холгера!

Персона-картинка. Хорош, пригож, но не застенчив. Отцовское признание не сделает его счастливым. Тот, кто не знает, чего хочет, ничего не добьется и путного не свершит. И благодарным не будет. Все заслуги благодетелей опустит себе в копилку.

Присутствие бастарда унгриец готов принять.

ˮИдеальная пара гранде. Нашей одинокой и несчастливой. Оттачивать и острить ноготки самоутверждения.ˮ

− ...Тигесбатуст аф Гуффо, соискатель воинской славы и большого приданного. Готов взять в жены...

− Королевскую казну, − неудачно бравировал амбициозный вилас с немыслимым именем в одиннадцать букв и собачьей кличкой фамилии.

− Зачем тебе нищенка! - гоготали и толкались приятели. - Даже пощупать нечего!

− Может нарастет!

− Так уже не девочка, ждать хорошего!

Человек-ветер. Он на всякой стороне, против всякой стороны. Он за себя. Сколько не заплати, недостаточно. Захлебнется в золотом песке, но посчитает себя нищим.

− Илай аф Юссен. Изгнан от отчего очага.

− Несправедливо или справедливо, смотря, сколько выдует вина.

− Судить по прошлому разу...

− В Капустнице?

− В ней. Его родитель был ой как прав!

Это о носатом и щекастом.

− ...Парни они простые, не обремененные наследством и средствами. Но склонные к безделью, праздности, почесать кулаки и помахать мечом, − закончил Эсташ представлять сослуживцев.

ˮИм назначено собраться или выдвиженцы от общества? Или добровольцы?ˮ - любезно улыбчив с новыми знакомыми Колин. Ему старательно любезны в ответ. Что же, каковы таланты, таковы и поклонники. Их не выбирают.

−...А это саины, вчерашний безызвестный провинциал Колин аф Поллак, а нынче столичный барон Хирлофа и как выяснилось, неожиданно для меня и неприятно для других, удалой малый.

− Налейте ему заткнуться, иначе будет молоть до утра! - предложил Юссен, не стерпев пьяного словоблудия.

ˮВот и распорядитель праздника отыскался,ˮ - интерпретировал Колин несдержанность щекастого.

− Не возражаю! - отзывчив главнокомандующий сходом. - Наливайте!

Щедро, с искушающим бульканьем, разлили пятилетнее альбиано.

− За знакомство! − обвел рукой Эсташ, но не сидящих, а заставленный бутылями и закусками стол.

Кружки сошлись со стуком и плеском, и подверглись дружному осушению.

− Пьешь ты безобразно, − ковырнул Юссен бастарда. Юноша запоздал управиться с обильной выпивкой.

− Я же не из Ковельяка, как ты, − не остался в долгу Кассис.

Стол грохнул ответной подначке.

− Но и не из Патрии.

Грубо на грани дозволенного, но хохот не удержать. Дугг покрылся румянцем неудовольствия, однако хохотал вместе со всеми, чокался и пил.

Когда люди смеются, они открыты, беззащитны и не способны лгать. Они до безобразия честны и честность их не делает им чести. Сплошной стыд и умаление всех заповедей человеческих и божьих. Надо все-таки стараться соблюдать приличия, так открываться стороннему глазу.

ˮЭти двое,ˮ − проследил Колин Лестора и Юссена. - ˮКлассическое деление кому заедаться, а кому мирить. Прочие для численности. Гуффо не прибыльно. Бово и отпрыск Холгера разбавить компанию, излишне меня не нервировать. Эсташ образчик страданий. Не смог отказаться. С того и пьян. Обычная практика порядочных слабаков, прятаться за выпивку и искать у других понимания собственных слабостей.ˮ Угадывать чем купили или на чем сломали любителя тоски и меланхолии, не представлялось унгрийцу необходимым. Достаточно осознания, Эсташ аф Трэлл в любых раскладах расходный материал.

− За корону Эгля! - прорезался патриотизм в Лесторе, не уточнившего за малую или большую предлагает пить.

− За славу и доблесть! - И тост, и клич по сердцу всем. Оттого и пьют стоя не обремененные ни славой, ни доблестью.

− За удачу, − вклад Колина в наполнение кружек. - Под чьим знаменем не стоишь, за чье дело не бьешься, чья бы длань тебя не хранила, но без удачи утонешь в ложке супа, свернешь шею на подушке и проиграешь шестью кубиками против одного*.

Унгрийца поддержали. Впрочем, призыв выпить не нуждается в поддержке и не останется долго безответным.

Чтобы там не напридумывали, мужчины пьют по двум причинам. Потому что мужчины, и потому что пьют. Вполне достаточно для понимания достойного времяпрепровождения в одиночестве или компанией. Все остальное сопутствующий необязательный антураж. Как то: хрусткие маринованные корнишоны; поджаренные ошские колбаски в соусе; чудесные фриульские отбивные в подливе; сыр с благородной голубой плесенью, обваленный в трюфелях; копченые ребрышки с кровяной корочкой и прозрачным сальцем; нежнейшая утиная печенка с орехами и чесноком, в каплях золотистого жира; куски отварной свинины под слоем свежайшей зелени; крупно шинкованные овощи, запеченные и остро сдобренные пряностями, возбуждать жажду.

Елось и пилось без стеснения, принуждения и понукания. Со стороны, пирушка на зависть всем! Хорошие знакомые отлично проводили время за полной чарой и жирным куском. Настолько жирным, что унгриец невольно задался вопросом, кто-то же платит за не обремененных наследством и средствами к существованию? Не Даан ли? От этого настроение Колина заметно улучшалось. Ему не делалось веселей и беззаботней, но острее воспринималось чужеродность окружения и неизбежность скорой развязки. Всегда приятно сознавать, что достоин чего-то большего, нежели удара ножом в спину или собачьей свалки в подворотне, а глубина канала проверенный способ скрыть следы, но никак не доказательство торжества победителя. Ради этого Колин готов простить исполнителям их топорную самоуверенность и нежелание признавать за другими никаких достоинств, кроме как оставаться жертвой.

После очередной порции альбиано, опережая хмельной тонус застолья, взялись рассказывать анекдоты и веселые истории.

ˮНачинается,ˮ − решил Колин, поскольку первым слово взял Юссен.

− Просыпается барон в шинке. Голова трещит, в кишках ад, а хозяин ему предъявляет к оплате, пять мясных рулетов, свиной окорок, головка сыра, жаркое из барашка. ,,Ого!ˮ − удивлен своей непомерной прожорливости барон. ,,Бочонок фино, ведро годельо,ˮ − продолжает хозяин. ,,Эхе-хе,ˮ − чешет макушку наш гулена. ,,Одна шлюха, еще одна шлюха, еще три шлюхи.ˮ ,,Мда,ˮ − гордится он своей непомерной мужественностью. ,,Белая кобыла,ˮ − закрывает перечень хозяин шинка. ,,Зачем это?ˮ ,,Так тоже, оприходовали.ˮ

За столом рыготание, не сказать ржание. Кобылу, да еще белую!!! Гуффо сполз под стол, опрокинув тарелку с паштетом на пол.

ˮРаз,ˮ − открыл счет Колин.

Бурное веселье подвигло Юссена на новый анекдот.

− ...Однажды короля спрашивают. Саин, разве в столице мало нищих? Король опечаленный состоянием подданных, признал. Достаточно. И даже более чем. Тогда у него полюбопытствовали. Зачем саину их множить, приглашая из провинции?

ˮС натяжкой, два,ˮ − продолжил унгриец. Старый трюк нежно оттоптать ноги, а потом убеждать, сам виноват, подставил, он проделывал над другими и не раз.

Дальше, по знаку ли, по договоренности, взялся рассказывать Эсташ. Стоило ли терзаться, если сделаешь как велено?

−...Пригласили барона во дворец. Бал. Благородные люди веселятся. Барон приняв лишнего, спрашивает у слуги. ˮКак добраться до отхожего места?ˮ Бедняге объясняют. По коридору, вниз по лестнице, потом налево, до конца, опять вниз и третья дверь справа. Барон подумал и говорит. ˮНе успею. Лучше уж по привычке, в камин.ˮ

ˮТри,ˮ − досчитал Колин, предвидя смену темы разговора или хотя бы маневра в нем.

− Не надоело быть бароном? - вроде бы по-дружески подначили унгрийца между взрывами веселья

Не надоело. А вот терпения дожидаться финала интриги порядком убыло. Но есть и свои плюсы. Прелесть пьяных кабацких драк, невозможно найти крайних. Много участников и никто ни в чем не виноват. Само собой вышло.

− Все когда-нибудь надоедает, − почти предупредил унгриец владельца фальшиона. Он же здесь за церемониймейстера.

− Расскажи тогда что-нибудь. Можешь не про барона, − дозволил ему Юссен.

− Валяй! - поддержали виласа остальные.

ˮЛегче, чем плюнуть в соседскую тарелку,ˮ − отзывчив Колин воспользоваться разрешением.

− Надумал инфант жениться, − начал унгриец повествование ,,не про баронаˮ. − К вопросу подошел щепетильно, долго выбирал, выискивая непорочную, несклочную и воспитанную в надлежащей строгости, в соответствии с Домостроем. Нашел. И женился. После первой брачной ночи, преисполненный самых нежных и высоких чувств, говорит своей молодой жене. ,,Я испытываю некоторую неловкость и угрызения совести, что взял вас в столь юном возрасте.ˮ Она ему отвечает. ,,Ах, перестаньте себя попусту корить. Я вполне созрела исполнять супружеский долг.ˮ ,,Так-то оно так,ˮ вздыхал жених. ,,Но на вашем лобке еще не шерстинки. Он гладок и гол, что старое седло!ˮ На что услышал. ,,Чему тут удивляться? Наездники и вышаркали.ˮ

Анекдот принят не однозначно. Можно констатировать неуспех у слушателей.

− А почему не про виласов? - в недоумении Дугг о сюжете анекдота.

ˮВ дерьме он меньше остальных,ˮ − признателен Колин бастарду за неведенье и недомыслие. − ˮДля гранды самый он!ˮ

− А что с ними случится примечательного? На кобылу денег и то займут.

Тишины как таковой не установилось. Легкий провал звуков. Проседание, послушать обиженное сопение, недовольное хрипение и скрип лавок под задницами, а столешницы под локтями.

− Не желаешь наведаться в Крак? - опередил Лестор щекастого. Тот не схватиться за фальшион, вцепился в кружку.

ˮПлеснет в морду вина, завершить собрание?ˮ − загадал Колин традиционное решение обид. Себя же похвалил. − ˮНе зря явил ангельское смирение!ˮ

Предложение ему безусловно понравилось. Не могло не понравиться. Придумщик, пусть и Даан, сам того не ведая, сделал унгрийцу истинно царский подарок.

− Моего желания недостаточно. Формально на мне эполет с гербом баронессы Аранко, а она подданная Серебряного Двора. Мой оммаж ей все еще в силе. Аннулировать займет не меньше недели, − умышленно преувеличил Колин срок. − Столичные гриффьеры не расторопней провинциальных собратьев, но жадней в разы! Потребуется официальная бумага от инфанта.

- Эсташ возьмет приглашение на себя, − обременили хлопотами или напомнили об обязанностях Трэллу. − Ему Даан не откажет.

− Что-то намечается? - провинциально любопытен Колин. Зрелищ, как и хлеба, всегда недостаточно.

− Скромные состязания в оружном бое.

− О! Тоска смертная! - неподдельно разочарован Колин. - Аппелса мало, колотить по бокам колбеном?

ˮЭ! Юссен? Давай, отцепись от кружки, скажи чего!ˮ − хотелось унгрийцу послушать распорядителя заговорщиков.

Но заговорил не щекастый, а Эсташ.

− Нет, дружище - пустился вилас в объяснения. - Биться придется по-настоящему.

− Это как? - озадачили унгрийца неправдоподобными подробностями. Навязывают открытую схватку? В чем подвох?

− Из Анхальта законники нагнали отрепья. Дезертиры, ворье, неимущие. В Яме сейчас. Инфант выкупил человек двадцать, пригодных для боя. Выбираешь противника и кто кого. Все по-честному!

− Звучит заманчиво, − призадумался Колину. В честность Крака только и верить. В его случае, её следовало исключить безоговорочно и забыть. − А что отломится победителю?

− Пятьдесят штиверов от инфанта.

− Пятьдесят? - не очень доволен Колин, поддразнить виласов и вызнать что-нибудь полезное. - Не густо.

ˮНе переборщить бы с жадностью,ˮ − заслужено упрекнул себя унгриец. Обошлось.

− Но и не пусто, − подталкивал с нужным выбором Лестор.

− Не о деньгах речь! − сильно хлопнул унгрийца по плечу оживший Юссен. - Жизнь! Жизнь почувствуешь!

− У меня хозяйство, - не подав вида, рассмеялся Колин. - Мне сук кормить надо.

Шутка пришлась по вкусу. Даже щекастому.

Бово пил мрачнел и не пил мрачнел. Виласы косились на него, но не приставали ни с расспросами, ни с подначками. Он явно не к столу, не к компании. Избыток совести столь же порицаем фаталисту, как палачу жалость к жертве.

ˮНе ходи!ˮ - выстрелил взглядом Бово, когда остальные дружно хлебали вино. И для непонятливых − ˮБудешь последним ослом, заявиться в Крак.ˮ

Колин предупреждению не внял, поскольку заинтересован приглашением воспользоваться.

− И кто участвует? - желал он подробностей.

− Я сто раз да! - порывисто заверил Дугг, краснея, что девица.

− А я только зритель, − сразу отказался Гуффо. - И то если успею смениться с караула.

Фаталист отмолчался. Вилас не желал мараться ни в заговорах, ни в интригах, ни в подстроенных убийствах, ни в договорных поединках, ни в чем-то подобном. Тоже своего рода заговор.

− Ты, Эсташ?

− Друг мой....

ˮМне расчувствоваться?ˮ − глянул на приятеля Колин. Тот ничего не понял, но собирался объясниться.

− Лучше не надо, − чуть не хором заорали виласы, заткнуть Трэлла.

ˮНе буду,ˮ − посмеялся унгриец вместе со всеми, столь причудливому совпадению.

− Даан не позволит, − признался Эсташ опечалено и обреченно.

ˮМалюсенькая тайна и её захочется вызнать. И разочароваться. Что за тайна без разочарования? Копните любую. Опухшая рожа (это про приятеля). Рваная щека (уже про себя). А в итоге, ничего, что оправдывало бы потраченные усилия вызнать, − читал Колин мимику расстроенного виласа. − Мир не перестанет множить безголовость. От великих полководцев, до великих поджигателей прекрасных храмов. Для чего ему теперь ломать устоявшийся порядок вещей?ˮ

− Нынче пас, − объявил Лестор. - Лекарь вытянул из меня все деньги, но я все еще не вполне здоров. Так что обойдетесь. Хороших бойцов не убудет. Один Цепеш чего стоит. Барте в умелых руках достойная вещь!

− Мясник он, − максимализм (или выпитое вино) провоцирует Дугга на несвойственную резкость.

− Его так и зовут. Цепеш-мясник, − напомнили бастарду.

− Так что? Правил нет? - восхитился Колин, предоставленной ему возможностью. В чужой монастырь да со своим уставом? Лепота!

− Есть, но не в Круге, − осчастливил Юссен новой подробностью.

ˮПора соглашаться,ˮ - понравилось унгрийцу основополагающее условие поединков. - ˮПока не устали уговаривать,ˮ − перехватил он красноречивое молчание Юссена и Лестора.

− Мне подходит. Дело за официальным приглашением, − напомнил унгриец условие своего появления в Краке. - Будет, почему бы не поприсутствовать.

Согласие Колина окончательно расправили грозные морщины Юссена.

− Поприсутствовать? Хотелось бы посмотреть заезжих удальцов.

− Посмотришь. Возникнет желание, испытаешь, - пообещал Колин и сильно хлопнул щекастого по плечу.

Ничто хорошее не остается безответным и безнаказанным.



***

Холгер застыл на пороге своего кабинета. Было от чего. За его столом, в его кресле, сидел не прошеный гость. Не захвати солер с собой свечу, погрешил бы, показалось. Пришлый почти сливался с комнатным мраком, казался тенью, чуть более темной, чем окружающий мрак. Скудный свет не отражался ни в камнях аграфов, ни в металле пуговиц, ни в стали оружия.

− Добрый вечер, − поприветствовал унгриец из знаменитого эбенового трона опешившего хозяина. - Или скорее доброй ночи.

− Как ты сюда попал? - холоден Холгер, в ответ на изъявленное дружелюбие. Взгляд солера непроизвольно скакнул на картину, за которой припрятано наиболее ценное: дарственные, счетные книги, значительно денег, фамильные драгоценности, реликвии и кое-какие важные записи и переписки. Он даже отставил руку подсветить, все ли в порядке. В последнюю очередь подумал, сегодня не надел привычный гамбизон. Видите ли нынче в моде выряжаться в пурпуэны с разноцветными рукавами и полусотней пуговок.

− Напрасно тревожитесь. У меня самые наилучшие намерения.

− Забраться в чужое жилище? - солер, как мог сдерживал эмоции. От нечего делать, ночью непрошенным не являются. Либо что-то предложит, либо потребует.

− Уверен, вы бы меня не пригласили, − неизменно вежлив Поллак. - Во всяком случаи сюда.

− Настолько уверен, что влез самовольно?

− Все претензии вашей охране.

− Мне кликнуть виффера?

− Наделать глупостей загладить вину? Потрафить вам, отыграться за вашу..., − унгриец специально замялся, подчеркнуть деликатное слово, − ээээ... растерянность? Допустим, позовете. Придет. Что заставляет предполагать, благоприятную последовательность событий с момента его появления?

− Сомневаешься?

− Не хотелось бы дискутировать на столь щекотливую тему и шуметь в столь неурочный час, разубеждая вас и других. Вы, наверное, обратили внимание, я не прячусь и не пытаюсь причинить вам какое-либо физическое или материальное ущемление. В коридоре это проделать значительно удобней. И заверяю, ничего не собираюсь от вас требовать.

− Тогда объясни твое присутствие в моем доме, кроме наилучших намерений.

− Охотно. Добиться вашего доброго расположения и позволить несколько добрых советов.

− Не нуждаюсь в советах человека, лазающего в чужие окна.

− А в чьих нуждаетесь?

− Без твоих обойдусь.

− Последние лишено очевидности. Проникнуть сюда забава посредственного вора. А уж о спальне ваших дочерей, промолчу вовсе, − Колин выложил тряпичную куклу, с фарфоровым лицом. Игрушка глухо стукнулась лбом об стол. - Расположить её над крышей мансарды согласитесь, не лучшая мысль. Дети часто подвержены импульсивным желаниям. И не обольщайтесь, что у вас девочки. Спуститься с крыши, как и попасть на нее легко. По старой липе. Ваш предок неразумно высадил дерево рядом с домом. В цвету она великолепна. Весной замечательно пахнет, привлекая пчел. По веткам толкутся и чивкают птицы. Но по-моему это не перевешивает того, что однажды медонос используют в качестве


убрать рекламу


лестницы, проникнуть внутрь вашего жилья.... Кстати, я вошел в двери.... При достаточной сноровке, по карнизу, он достаточно широк, ловкач способен добраться и до покоев эсм Холгер. Будете рубить дерево, не забудьте старый тополь в углу сада. Ветки торчат во все стороны. Подгоняй фургон или воз с сеном и перебирайся через забор. Дальше объяснять? Мерсайские леопарды всем хороши. Не беспокоят лаем, быстры, ловки и пахнут мускусом. Но самцы в неволе делаются ужасно ленивыми. Легкая кормежка разбалует даже таких кровожадных зверей. Лишний раз за жертвой не кинуться, сочтя её неаппетитной или прыткой убежать. Многие держат их из тщеславия или непомерного самолюбия. Восемь тысяч за экземпляр! Самки леопардов куда лучше, но и они не без изъяна. Не реагируют на кошек. Подержите милого пушистика в руках и четвероногие стражи вас проигнорируют, под самым своим носом. Если у вас нет особых предубеждений, заведите гусей. Стеречь ваш покой птицы будут не хуже хищников. К тому же из них готовят отменное жаркое по-унгрийски.

− Это все? - терпелив Холгер. Сказанное ночным гостем справедливо, но явно лишь долгая преамбула. Осталось дождаться услышать истинные причины его появления.

− Позвольте, продолжу. Ваш стол обтянут кожей. Очень красиво. Но поверхность мягкая и вы, когда пишите, подкладываете второй лист. Однако у вас сильный нажим на перо. И то, что написано, можно при определенном умении прочитать с подложки. Не полностью, но достаточно, − Колин взял листок, наклонил к свету. − Запрашиваемую вами сумму нахожу.... несколько завышенной... поскольку вы не гарантируете... решение моего вопроса.... И так далее.

− Это все? - поубавилось терпения у солера.

− В основном. Э... Забыл представиться. Колин аф Поллак из Унгрии, ныне барон Хирлофа.

− Мог бы не стараться. У тебя запоминающаяся внешность.

По жесту унгрийца, они поменялись местами. Солер с опаской, ожидая подвоха. Колин с показной готовностью уважить хозяина. Холгер занял любимое эбеновое кресло и почувствовал себя уверенней, а его незваный гость облюбовал краешек стола. Эдакий проситель на птичьих правах.

− Легко запомнить и трудно забыть, − вернулся унгриец к обсуждению своей внешности. - Многие полагают это недостаток, а я склонен считать редким достоинством.

− У всякого своя мера достоинства. У некоторых она, влезать в чужие дома.

− Не только.

− Чего ты хочешь? - прямо спросил Холгер, возмутителя его спокойствия.

− Предвижу, у нас с вами в будущем, определенно возникнут точки соприкосновения. Хотелось бы избежать недопонимания или неприязни. В доказательства, что выступаю за добрые отношения с вами, позвольте несколько... не советов. Опрометчиво советовать столь умудренному человеку, скорее рекомендаций.

Холгер зажег несколько свечей. В дополнительном свете нет острой надобности, но как отреагирует унгриец? Тому собственно безразлично.

− Советы или как ты их называешь рекомендации, дают оказать влияние. Сейчас или впоследствии.

− Не без того, но я совершенно бескорыстен.

− Не встречал таковых.

− Жизнь горазда на сюрпризы. И чаще, чем принято думать.

Разговор затягивался, вызывая у Холгера обеспокоенность. Ночные визиты не наносят из стремления пожелать спокойного сна. К солеру вкрадывались подозрения, речь пойдет о Дугге.

ˮКуда паршивец влез?ˮ − по-отечески сердился Холгер. Парню по возрасту полагалось влезать в передряги. Желание взрослеть не успевало за способностью трезво оценивать возможности и последствия, отсюда проблемы, нарастающие снежным комом. В основном денежные.

ˮСколько на этот раз? И только ли деньги?ˮ − пристально изучал Холгер самозваного советчика, пытаясь предугадать. Ведь за новоиспеченным бароном Хирлофа, скорей всего, скрываются некие люди, поручившие или надоумившие на ночной визит. И показная открытость не успокаивает. С теми о ком не имеешь представления, следует вести себя осмотрительно. Балансируя на грани конфликта и сотрудничества. По крайней мере, пока не станет возможным понять или выяснить подлинные цели неизвестных.

У Колина все проще. Ему солер потребен в друзьях, и он своего добьется. И солера и дружбы, и все что из этого вытекает. Свяжите человека обязательствами, обстоятельствами, и он будет с вами дружить, скоргоча зубами и сыпля проклятьями.

ˮДружба это навечно,ˮ − ухмылялся унгриец. − ˮЧто-то вроде горба. Таскать, не скинуть.ˮ

− Стоило ли так беспокоиться?

− Добрые знакомства никогда не лишне.

Слова ,,доброе и добрыеˮ произнесены столько раз, что вызывали желчную горечь. Что может быть доброго в ночном разговоре с подозрительным бароном?

− Обычно сойтись ближе стараются с моим сыном. Но думаю, ты не вполне подходящая компания для него.

− Вы об этом? - Колин указал на шрамы. - Готов с вами поспорить на тысячу монет, важнее не скольких, а кого. Прихлопнув сотню комаров, не похвалишься что одолел льва.

− Принимаю, − согласился Холгер, не уточняя в каком славном деле гость заработал столь впечатляющие отметины.

− Что еще во мне не подходящего?

− Как с финансами. Дугг порой небережлив. Я бы сказал расточителен.

− Задайся я целью получения источника стабильного дохода, вился бы возле эсм Модры Ренфрю, − называя имя, Колин прикрыл глаза ладонями.

В пантомиме своя неутешительная правда. Наследница старшего из ростовщиков личиком не уродилась. Всем остальным тоже, но лицом особенно. Про уродку говорили, ей не поможет сделаться желанной и привлекательной пояс самой Венеры*. Но солер скорее осуждал бы тех, кто обращает внимание на внешние недостатки и не думает о благополучии семьи, заключенным в большущий сундук с приданным. За Модру Ренфрю давали очень много.

− Мы были бы с ней удивительная пара! - шутливо продолжал Колин. - Её деньги, мой герб. Союз двух металлов. Все сходится. На гербе Поллаков - меч.

− А Ренфрю согласиться?

− А как еще ростовщику облагородить свое плебейство?

− Король не позволит.

− К весне Моффет пересчитает казну и прослезится. Дыр больше, чем золота и серебра. Дыры принято латать.

− Далеко пойдешь, − из уст солера это явно не комплемент.

− В Унгрии на мезальянсы смотрят практичнее, поговаривая, меч и пояс стоят денег, но кровь обходится чуточку дороже.

Холгер понял преамбула завершена, добрались говорить о важном. Важном для него.

− В свете намечающихся весенних событий, вы близки к опале. Из-за не согласия с внешней политикой, построенной на войне и ненужной конфронтацией со степью. Опала вещь серьезная. И если король не позволит себе ничего лишнего, он выше этого, то нет гарантий, лишнего не позволит кто-то другой. Наслышан, вы обратились к монарху с просьбой узаконить своего бастарда в правах наследования фамилии и достояния. В одиночку ничего не добьетесь. Привлеките в союзники еще нескольких, со схожей потребностью, когда единственный отпрыск мужского рода, рожден не в законном браке. Но и сотня голосов Моффета не проймет. Монархи отличаются подозрительной тугоухостью и черствостью к собственным подданным. Включая самых преданных и верных. Король любит себя, коричные орешки и идею расширить Эгль до рассветного горизонта. Всему остальному не дошла очередь. И не дойдет. Хоть чума разразись. Преодолеть монаршею глухоту, пообещайте, с обретением Дуггом аф Кассисом законного статуса, к королевскому домену отойдет четверть ваших территорий. Или внесете в казну равную по стоимости земли сумму. Учитывая обстоятельства последнего времени, грядущая компания нуждается в значительных вложениях и Моффет прибегает к заимствованиям, где и у кого только может. Быть должником унизительно. Особенно первому среди равных. Но куда деваться, деньги ему необходимы. Ну и территории, которые легко обратить в те же деньги или верные мечи. Ко всему, у него у самого два прижитых на стороне и не признанных им бастарда. Может оказаться, прецедент с вашим сыном сыграет и в его пользу.

− У него есть прямой наследник.

− Саин, честно, какой из Даана король? В Унгрии таких держат на коротком поводке. Что не всегда сказывается положительно на характере. К сожалению, величие державника не передается по наследству и не заразная болезнь. Прецедент позволит Моффету выбирать, достойного из достойных. Ну, или задуматься о том. А нынешнего инфанта подвигнет действовать осмотрительней, и поубавит вокруг него доброжелателей с тугими кошелями.

ˮС чьего голоса поет?ˮ - не верил Холгер в рассудительности зеленого юнца. Угадать же неведомого доброжелателя, прячущегося за провинциальным выскочкой никак не получалось.

− Не многовато ли отдавать четверть? - заметил Холгер унгрийцу. Раз начался торг, надо возмущаться.

− Пообещайте пятую, − ,,уступилиˮ солеру. − Но лучше внесите деньгами. Деньги нажить проще. Пусть вас не смущает размер отчислений. Не уломаете короля, и достояние растащат ваши будущие зятья. У Гелста и Уццо репутация отличных вояк, но дырявые руки и головы, удержать богатство. А уж приумножить.... Свой ум вы им не завещаете. К тому же, на крошки Моффет не позарится. У него большие аппетиты и извечная недостаточность средств. Так что пятая часть и не меньше, не последние отдаете. На приданное вашим дочерям останется. Не договоритесь с Моффетом, с Дааном не договоритесь никогда. Инфант злопамятен. Ведь вы не участвуете в его судьбе звонкой наличностью. Отсутствие вашего герба в боевых порядках и крепкого пожатия руки, он переживет. Как и вашего отсутствия в самой столице.

− Теперь-то все?

− Почти, − заверил Колин. - Скажите, Дугг приписан к виласам в Крак или ему нечему себя посвятить?

− Вступит на Рождество. Для бастардов не худший выбор. Таско, Маяр, Кошта.... Будущему королю начинают служат задолго, как он обретет корону.

− О времена! О нравы! − рассмеялся Колин, а Холгер вынуждено, в который раз за встречу, признал за ним правоту. Бастардов явно многовато. И они по странной прихоти судеб или Всевышнего, гораздо талантливей законных наследников. - Но кто я судить? - смирен унгриец.

− Вот именно, кто?

− Колин аф Поллак. А здесь я попросить отослать Дугга в ближайшие дни куда-нибудь с важным поручением. Действительно важным. По сути, по форме и по исполнению.

− Почему? - насторожился солер. Что сейчас было? Угроза, предупреждение или очень грубый намек на сговорчивость? С кем? В чем?

− Потому что он у вас один. Заупрямится, переломайте ему ноги. Целее будет и доживет до наследства.

− Не связанно ли это с забавами в Круге? - предположил Холгер источник опасности.

− Это связно с приглашением в Крак меня. Но решать вам, − унгриец чуть наклонил голову, − Прошу прощения, мне уже пора.

Усидел Холгер в кресле не дольше, пары мгновений и, проявив не свойственную неосмотрительность, кинулся догонять. Кинжал, извлеченный из-под столешницы, тяжелил руку.

Погоня не задалась. В темноте коридора, сзади, в шею уперлось колкое острие стилета.

− Посвятите вечер размышлениям о судьбе сына. Много полезней и для вас и для него, чем гоняться за мной. И не отказывайтесь от моих рекомендаций, только потому, что я младше вас втрое, провинциал и плохо знаком.

− А если откажусь?

− Я и не настаиваю.

Остриё убрали. Солер резко обернулся. В коридоре непроглядная темнота и едва слышимая, быстрая удаляющаяся, поступь.



***

Полки с книгами частично выпотрошены, стулья расшвыряны, письменный стол сдвинут, столешница набок, схрон изъят. На полу листы бумаги, чистые и исписанные. Любимая чернильница, наследство на удачу, пяти поколений славных предшественников, разбита об пол. Латгард сжал ключ в ладоне. Болью перебить другую боль, в левой стороне груди. Инстинктивно кашлянул, снять приступ. Не очень помогло.

ˮЭто следовало ожидать...,ˮ − укорил себя Старый Лис, боясь войти в собственное жилище.

Его мечущийся взгляд случайно зафиксировался на окне. Портьера отдернута в сторону. Рама! Рама открыта! В кольце сумбурных мыслей взрыв колючего страха. Что искали понятно. Его записи. Его, бляжьего сына, записи! Нашли? Забрали? Ведь невозможно вообразить, что вор довольствовался разгромом, драгоценными безделушками и памятками о Серебряном Дворе. О, будь это так, он сочтет произошедшее знаком свыше, перестать доверять бумаге, не доверяемое духовнику на пасхальной исповеди.

Но если бы дело замыкалось только на краже. Когда история хищения выплывет наружу, многие в столице захотят задать ему неудобные вопросы. А не было ли уважаемый саин Латгард, в твоих пописульках такого, чего другим знать не положено? И другим и тебе. Извинят ли? Не объявят ли умалишенным упрятать в Золомат*? Не утопят ли в помоях лжи и наветов? Его предшественника ,,съелиˮ, подсунув в постель мальчика. Ему, не утруждаясь выдумывать, вменят сводничество. По дворцу уж вовсю гуляют сплетни о гранде и бароне Поллаке. Испачканные простыни воспитанницы, чем не саван для её воспитателя и наставника?

Топтаться на пороге дольше бессмысленно. Надо было что-то предпринимать и канцлер, наконец, насмелился шагнуть в комнату. Обогнул груду книг, редчайших изданий, варварски сброшенных со своих мест, сваленных и разодранных. Заглянул на опустевшие полки. Закладка пропала. Прикрыл скрипучую дверцу. Коснулся свернутой столешницы, убедиться, действительно ли секрет вскрыт? Худшему свойственно сбываться.

В спальне разгром не меньший. Все та же неприглядная картина суматошных поисков. Латгард с облегчением вздохнул. Потрогал столбик в изголовье кровати, повернул навершие, отбросил край ковра, нажал на половицу. Из тайника извлек шкатулку. Злодей не добрался до наиболее ценного и значимого. Быстрыми пальцами пробежался по уложенным бумагам. Проверил сохранность. Все на месте. Боль в груди немного ослабла. Подержав шкатулку на коленях, закрыл, с удовольствием щелкнув замочком, отставил. Поднялся осмотреть злополучное окно.

Приметный отпечаток подошвы сапога. Вор имел неосмотрительность наступить в чернила. Касание пятерни в пыль. Мелкие щепочки, крошки, грязь....

Канцлер поторопился высунуться наружу, увидеть карниз. Слой голубиного помета в первозданной нетронутости.

ˮХитрюга!ˮ − возликовал Латгард, изобличая воровской трюк.

Охотник за чужими тайнами потянулся из-за портьеры и легонько придержал канцлера сзади, прежде чем обрушить задранную раму. Под тяжестью стекла и дерева хрустнули позвонки старческой шеи.

Убедившись в смерти Латгарда, вор ( зря что ли вдыхал портьерную пыль?) забрал шкатулку из спальни, приобщить содержимое к добытым записям из стола и закнижья. Возможно, существовали другие тайники. Не возможно, а существовали, но искать их, мало времени. Надлежало привести комнату в порядок. Бардак не вяжется с несчастным случаем.



***

Из осажденного браттами Мюнца, эсм Лилиан спасала две вещи. Обсидиановое зеркальце с процарапанным портретом и доставленное накануне письмо из Карлайра, адресованное ей Колином аф Поллаком, бароном Хирлофа. Не откликаясь на зов перепуганных дочерей, бросив без поддержки тяжелораненого мужа, она покинула охваченный огнем и боем замок, забирая с собой то, чем дорожила и без сожаления оставляя, то, что мешало её любви. Многие бы осудили беглянку, единицы позавидовали бы решимости женщины и матери.



***

Неразумно мечтать о недоступном, неисполнимом, невозможном. Но именно эти мечты самые заветные, самые дорогие, самые близкие. И сколь ни велики и непреодолимы препятствия, на пути к их осуществлению, всегда остается надежда обрести желаемое. В последнее время Мэлль только и жила мечтами и надеждами....

В отличие от стряпухи, Сеньи распрощался со своими мечтами год назад. А вездесущая безнадега сглодала его надежды, истончила его веру и подбиралась к его любви. Ей оставалось не так много, столкнуть человека с островка отчаяния, в темный омут апатии....

...Мэтр Буаль прагматик и никогда не задуривал себе голову ничем подобным. Мечты, надежды, любовь? Это из арсенала тонкокожих и нервных юнцов, впечатлительных и обморочных девиц, увядших в старости бездетных матрон и бесталанных ленивых неучей. Разуму более понятны труд, пот и вознаграждение. Такого большого заказа на селитру, серу и ольховый уголь ему еще никогда не давали и не вносили в качестве предоплаты ,,Заклятую книгу Гонорияˮ. И как после этого не отнести себя к счастливейшим из смертных?..

...За окном, в ровном лунном свете, медленный мелкий снег. Не хлопья, не снежинки. Пыль. Серебристая и невесомая. Обхватив Колина рукой и забросив ногу, чуть слышно сопит Нумия.

ˮХоть кому-то беззаботноˮ, − слушает унгриец ровное дыхание женщины. Слушает и завидует.

Ему не спиться. Не хочется. Не можется. Как перед близким, коротким, яростным и последним боем.

Если бы близким. Если бы коротким. Если бы яростным. Если бы последним. Сколько таких ,,если быˮ можно вытянуть в цепочку?

Может потому и не спиться. Нет им скорого края....

...Малыш отпустил грудь, сердито хныкнул, зевнул, повозил крепко спеленованными ножками и заснул. Моршан не удержалась чмокнуть кроху в лобик, вдохнуть запах детских волос, покачать на руках.

−А-а! А-а! - напевала она баюкая. Но слышалось ей другое. Даан.

Имя сына?...

Круг второй. Согбенные.


ˮ...живуший с войны никогда не примет мира.ˮ

Велиар. Тайная история.



1. День Святого Сарвия (3 октября).

 Сделать закладку на этом месте книги

ˮ...К войне готовятся задолго до того, как найдется повод её начать, или подвернется удобный случай....ˮ


В Яме ничего не изменилось. Не дано таким местам меняться ни в дни смут, ни в часы государственного благоденствия. Не подвластны людям и времени черные стены, низкие своды, жуткая сырость, холод и чудовищная скученность. И атмосфера. Высшая степень безысходности. Ты больше никто. Ни имени, ни роду, ни племени, ни звания, ни судьбы.

Колин по-молодецки прытко спустился коротким лестничным маршем. Толкнул скоргочущую ржавьем тяжелую дверь. Дремавший охранник приоткрыл сонный глаз. Кто тут? Прошлый раз унгрийца проигнорировали. Идешь и иди. Но прошлый раз он не носил баронской короны. Геральдический знак внушал уважение, невзирая на явную недостаточность лет его обладателя.

− Рады вас видеть в здравии, саин, - памятлив на щедрость и оттого приветлив гриффьер, обложенный до макушки списками, ордерами и прошениями. - Покликать Филло? - не поленился он выползти из-за стола навстречу дорогому гостю.

Унгриец соглашаться не торопился. Старой ловчила не прочь заработать, почему бы не предоставить подобную возможность.

− Филло подождет, − попридержал Колин рвение гриффьера.

− Терпилицу или строптивицу желаете? - засиял догадливый пройдоха от стараний угодить.

Ход мыслей служителя узилища очевиден. Где как не в Яме найдешь шалаву за недорого.

− Погоди с этим, − остановили угодника. − Нужен толковый человек, хорошо знающий столицу. Лоточник, водовоз или кто-то в этом духе.

Сбитый с толку гриффьер задумался. Обычно в Яму захаживали за нетронутыми девками - за ними чаще, рукодельницами, мастеровыми или крепкими парнями, таскать дубье в охране. Мальцов спрашивали. В услужение или грехом потешиться. Особый случай лекаришки жмуриков забирали. На анатомию. Кишки сушить, кости вываривать, требуху по банкам держать.

- Свой человек на улицах, − уточнил Колин. - Происхождение, пол, возраст и вероисповедания, без разницы. Лишь бы не с крючка бейлифа.

Отдаленно брякнула входная махина, оповестив обе стороны решеток о новом посетителе. Сквозняк колыхнул чадные факела, подернул лужи мелкой рябью, разбавил миазмы нечистот морозцем с улицы.

− А для чего? - допытывал гриффьер, затягивая время подобрать варианты.

Можно не отвечать. Не знает. Но Колин ответил.

− Помочь в розысках.

ˮВоровки,ˮ − готов ответ унгрийца на следующий вопрос, будь он ему задан.

Законник к зряшному любопытству не склонялся. Ни к чему. Ни один из сидельцев требованиям барона не соответствовал.

− Здесь такого не сыщите, − помрачнел гриффьер. Ненапряжно заработать не получилось.

− А не здесь? - расширил Колин охват поисков. Дразнить деньгой воздержался, не искушать к вранью и небылицам.

Уточнение гриффьеру не помогло. Не ведом ему такой. А обманывать остерегся. У саина Поллака дурная репутация и легкая рука не стесняться её приумножать.

− Поищи. Вон добра сколько пропадает, − Колин указал корыстолюбцу на бумажный ворох. - А я пройдусь, − и заговорщицки подмигнул. Дескать, делу время, а потехе час. И час этот наступил.

− Филло кликнуть? - согласен гриффьер на пай с экзекутором. Не упустить бы малого, не сподобившись на большее. Хотенья баронского серебра у него не уменьшилось.

− Да погоди ты с Филло, − отказался Колин от сопровождения. Покрутился выбрать направление, откуда начать. Воспользовался испытанным правилом незнающих дороги. По порядку.

За проржавленной в прах решеткой босяки. Кому отсюда не выбраться. Родня не выкупит, они не пригодятся с кайлом в каменоломнях, не сдюжат гребцами на галерах, их не впарить торговцам живым товаром. Они уже умерли, хотя дышали, копошились, жутко смердели, нагло клянчили подачки и грызлись из-за объедков. Шустро, кто вперед, ловили тараканов и снимали со стен мокриц, приглушить голод. Два мертвяка тихо дожидались причастия и могильщиков. Не первый день. Тяжелый приторный запах растекся далеко. Покойников по-соседски, основательно, обобрали, прикрыв рваньем и гнилой соломой. К несчастным присматривались крысы, блестя бусинками глаз из-под низких топчанов, темных углов и дыр в кирпиче.

− Дай руку касатик, судьбу скажу! - прицепилась к унгрийцу оборванка, кривая баба в цветастой пестрой одежде. В косынку забраны короткие прядки волос, забавы ради обкромсанные тюремщиками. На груди, от монисто, жалкая нитка с медными бусинами и ракушками.

− Верно ли скажешь? - приостановился Колин рассмотреть гадалку. Всегда восхищался и высоко ценил способностью других талантливо дурить. - Глазница не за кривду пуста?

− Порчу навела, − баба устрашить наглого юнца, оттянула нижнее веко здорового глаза.

− И кого испортила? Воздух?

Рассказать страстей помешал появившийся из-за спины унгрийца монах. Гадалка покорно опустилась на колени, потянулась за благословлением.

− Грехи мои неискупимые, − всхлипнула она, иступлено отмахивая троеперстием. Не верой и отчаянием, количеством брала. Едино зачтется.

− Никому не отказано в милости божьей, − возложили ладони на голову кающейся женщины.

− А с этими как же? - Колин указал на мертвецов под соломой.

− Для него мы все живы, − преисполнен душевности монах. - В том его истинная милость, нами непознанная. Непонятая. Непринятая.

Странный мерседарий*. Хабит* не из грубой шерсти, из крашеного льна, не изгваздан уличной грязью. Пояс обычный, а повязан − концы по моде свисают до колена. За поясом четки. На крупных янтаринах буквицы. Сапожки (не башмаки) из телячьей кожи, добротного кроя и шитья, не запачканы. Не пешим в Яму прибыл ревнитель заповедей и служитель Господу. Руки холеные, ухоженные, без въевшейся грязи под ногтями, заусенец и мозолей. Монастырский ли житель, белоручкой и франтом разгуливать?

Колин напряг память, сталкивались ли она прежде? Память ничего не подсказала. Не сводила их жизнь ни близко, ни отдаленно.

ˮПервая ласточка,ˮ − заподозрил унгриец неладное. С чьей стороны внимание? В чью пользу? На кого думать? Даану заниматься подобным нет смысла. Скоро самолично сунется в Крак. Гусмару? Солеру сподручней обратиться напрямую к инфанту. Возможно, так и сделал. Король? Помнит ли Моффет вообще о том, как подмахнул и кому подмахнул баронский титул. Сонное Золотое Подворье расшевелилось? Туоз? Холгер? Еще кто? Бейлиф от спячки воспрянул? Ему дипломатию разводить не к чему. Вызвал бы, пообщаться. Канальщики? Монах, да еще мерседарий!? Слишком тонко. Купцы, с подачи Глинна? Или кто-то достаточно умен, сопоставить и догадаться?

,,Чем сильнее топнешь в лужу, тем больше народу забрызгаешь,ˮ − предупреждал его тринитарий. Кого забрызгал? Кто оценил его умение топать? Отдал бы предпочтение Латгарду, но Старый Лис мертв.

ˮНовики? Сеон?ˮ − закончил Колин приблизительный список любопытных. Отыскать хороших зацепок, привязать мерседария к кому-либо конкретно не удалось. Определить направление, откуда ждать напасть, тоже.

− Вашей миссии не позавидуешь, фра.

− Зависть греховна вне зависимости от причин её проявлять, − напомнил мерседарий основополагающую заповедь. - А что вас привело в средоточие людских страданий? Смею надеться человеколюбие и жажда милосердия.

− Мне соврать?

− Боже упаси!

− Милосердием и человеколюбием не страдаю. Любви к ближнему не испытываю.

− Спасти, не требуется любить. Достаточно хоть сколько того желать.

− И не желаю.

− И не вы одни, − сокрушался мерседарий людской черствости. − Наши слабости − испытания близким.

− Как и их для нас, − уравновесил обвинения Колин.

− Верно-верно, − согласен и расстроен монах. − Но вижу, вы не хотите назвать побуждающий мотив спуститься в недра отчаяния. Не смею настаивать, и не держу мысли о чем-то постыдном.

ˮСоврать? Ему не затруднит узнает правду у гриффьера. Собственно так и так узнают. И пришлют следующего заговаривать мне зубы. Угадаю ли? А сейчас и гадать не надо. Вот он.ˮ

Колин давно осознал и принял, дальше в одиночку цели не достичь. Не сможет. Загоняет себя и только. Потому придется, пусть и второстепенное, незначительное, малоответственное, взвалить на других. Где их только набрать - других? Где только возможно. В его положении вряд ли подойдет чем-то ограничиваться. Тем более практически ничего не имея.

− Постыдного в том нет. Ищу человека, отменно знающего столицу и здешние нравы. Дно и придонье, − поделился насущной проблемой Колин.

Мерседарий не удивлен. Нисколько. Обыденное занятие искать знайку в столичной дыре. Все этим только и занимаются. Подслушал? Не мог. К гриффьеру не подходил. Но ведь представлял о чем речь.

ˮПо губам прочитал!?ˮ − сделал неприятное открытие Колин о способе влезать без спросу в его тайны. − ˮКак сумел?И когда я его проморгал?ˮ − унгриец порадовался отказу придумывать лишнее.

− Позволю полюбопытствовать, для чего он вам? - занять руки, монах взялся за четки. Он не перебирал их, а казалось давил в сильных пальцах.

− Убит мой хороший знакомый. Гарай. Я поклялся розыскать убийц, − скормил Колин мерседарию самому набившее оскомину объяснение. Историю с воровкой приберег. Но намекнул. − И выполнить несколько ответственных поручений. Словом, нужен толковый человек. С обширными знакомствами в столице. Не только наверху, но и поближе к дну.

− Радеть за правосудие благое стремление, − хрустел четками мерседарий. - Но вы должны отдавать себе отчет, взявший Меч Закона, служит закону, а не мечу.

− Полностью с вами согласен. Однако убийцы до сих пор не найдены. Сам я не житель Карлайра и без поводыря не справлюсь.

Хруст четками ускорился и затих.

− Пожалуй, могу вам такого человека присоветовать.

ˮТе, кто ставят ловушку, рано или поздно придут её проверять. Обязательно не забыть о первом и приготовиться ко второму. Чего проще-то?ˮ − готов Колин принять помощь мерседария.

− Жду завтра до полудня в Хирлоф. Спросит барона Поллака. Сговоримся, пожертвую вашей обители двадцать штиверов. Лишь скажите куда занести и имя на кого сослаться.

− Деньги не обязательны, − не стяжателен монах. Незамысловатую уловку он легко распознал.

− Не смею настаивать, - свою понятливость унгриец счел благом скрыть. Рано играться в умных и еще умнее.

− Его имя Декарт.

− Я запомню.

− Счастлив оказаться вам хоть сколько полезен. А сейчас мне пора, − скоро попрощался мерседарий и прошмыгнул мимо экзекутора.

Филло появился с потной физиономией и беспорядком в одежде. Его явно отвлекли не от исполнения возложенных законом обязанностей. За ним, вторым планом, мелькнула взъерошенная бабенка, кутавшая в тряпки краюху хлеба.

− Саин Поллак! − расцвел Филло, словно встретил доброго приятеля. - Опять за девками? Что? Старые приелись? Али строптивые? Так вы их к нам, быстро порядку научим.

Сегодня с Филло общаться одно удовольствие. Весь наизнанку. Никаких тайн и скрытых талантов, разве что игривая настроенность пороть до визгу.

− Наслышан, к вам народу прибыло. Взглянуть хочу, − уведомил Колин своего тюремного знакомца.

− Почитай ден пять минуло, − довольно бухтел экзекутор. − Некоторых инфант у казны откупил. Прошлые разы отбирали, а нынче подряд, гужом заграбастали.

Сказанное отдаленно перекликалось с оброненным Холгером сравнением. Забава. Солер вовсе не беспокоился за последствия участия в неё своего бастарда. Не переживал потерять еще не обретенного наследника. Крайне странно для схваток проходивших без всяких правил, в которых Дугг собирался блеснуть бойцовской выучкой. Осторожные расспросы скаров о Краке четкого понимания не принесли. Одни говорили о жестоком и кровавом развлечении, другие о шутовстве и непотребстве. Истина якобы навсегда облюбовавшая середину, Колина не устраивала. Ему надо знать доподлинно, к чему быть готовым.

− Глянуть бы на них?

− Отчего же не глянуть. Глянем, - согласен расстараться экзекутор.

С живым имуществом Даана обращались надлежащим образом. Определили отдельно, позволили разжечь жаровню, отчего в закутке не столько тепло, сколько дымно. С харчем ,,убойныеˮ не бедствовали. Один из сидельцев забавлялся, кидая корки через проход в раззявленные голодные рты соседей. Если промахивался, кусок не пропадал. Подхватывали в ладони, поднимали с земли, вылавливали из л


убрать рекламу


ужи, не позволяя размокнуть.

− Душегуб? - кивнул Колин на возможного противника.

Заросший щетиной крепыш, сидел в полуоборота на низкой скамейке. Обхватив одно колено, раскачивался, слушая жалобный скрип.

− Из дезертиров. А те, − Филло показал в освещенный жаровней угол. - Из барийских мечников. Виффера на сталь подняли, а сами в бега. Сказывают сволочь был редкостная.

− Ну, хороших людей не убивают, − посмеялся Колин над словами сопровождающего. - Рука не подымится.

− Правда ваша, − поддержал Филло раскатистым гоготом шутку унгрийца. - Хороших вроде и не за что.

− А та парочка?

− Молодняк? Тоджи. Дикари. Хотели расковать, не велели. Вот и брякают железом. Уж два раза драку учиняли. Я бы с этих хорьков семь шкур спустил, не поленился.

На одном из парней, лопнувшая от плеча до бедра куртка. Удар плети прорубил дубленую воловью кожу, словно шелк. Унгриец с экзекутором не согласился. Не хорьки они. Корсаки*. Рыжие да не хитрые.

− Остальные кто? - разглядывал Колин тесный тюремный бивак.

ˮБедненько,ˮ − так оценил он выкупленных Дааном, что не в коей мере не успокаивало. Ведь выбор сделан с умыслом. И в чем он, даже догадок нет.

− Пятеро из Анхальта, − пустился в пояснения Филло. −. Свои тамошнего баронишку задавили, землицу поделили. А мечников, которые от новой присяги отказались, на суд к королю отправили.

− А чего же таких в Яму?

− Дык, казне в деньгах нужда. По прежним временам многие бы уже в петле пятками сучили. А ныне добро пожаловать к нам на кошт. Не тюрьма, а скотный двор! Гы-гы-гы!

Примечательное занятие - угадывать о человеке. В жестах, в манере держаться, общаться, молчать, даже улыбаться и протягивать руку для приветствия. Выискивать, высматривать старательно спрятанное, потаенное. Порой умение распознать сокрытое от всех, оказывалось полезней науки шустро хвататься за клинок.

Увальня из Оша - если судить по широкому поясу-фахе оттуда, унгриец списал не раздумывая. Места занимает много, а вот в бою толку − капля в пруду. Чучело для отработки ударов. И стараться не надо, с завязанными глазами не промажешь.

Понравился вьеннский мечник. Спокоен, что ленивый лесной ручей. Надо - ускориться, не надо - не поспешит. Горячку пороть не станет. А вот дыхалка хреновая. Болен или ,,мехаˮ отбиты, хрипит со свистом.

,,Танцующему мальчикуˮ сразу крест! На плацу или у парадных дверей − хорош, а так.... Вывеска. Такого и в обозе не оставить. Первым в плен сдастся, до сражения.

У остальных назначенных на заклание, достоинства не перетягивали недостатков. Честные ремесленники меча. Не мастера.

− Кто такие? − указал Колин, поощрить словоизлияние экзекутора. Склонность Филло поговорить, приметил еще в первое посещение Ямы.

− Из Броша. Пограбить к нам пожаловали. Кого побили, кто удрал, этим не свезло. Бают свои бросили. Лошадок их себе на пересмену прихватили. Пешком далеко ли убежишь? Вон того остолопа на горячем повязали. Ячится баротеро. Я так скажу. Из него баротеро как из моего хера ложка. А вон тот, сморчлявый, в охотничьей куртке, за тальгарца себя выдает. Врет, паскудина.

− Это почему?

− В Тальгаре мужики серьезные, жизнью и железом битые. Тот же Исси к примеру. Глянут, мороз по коже. Бабы с лица спадают, молоко в грудях сворачивается. А этот сам глаза прячет. Хомутарик, курва его мать. Лошадник то есть. Конокрад.

− И надолго они в Яме застряли?

− Три-четыре дня и в Крак погонят, там и побьют. Не впервой отправляем.

ˮПобьют,ˮ − Колин еще раз глянул на анхальтцев. Жалко хороших вояк. Не понимал он неоправданной расточительности. Верность во все времена качество востребованное.

Инфант инфантом, но кроме его хитрожопости забот предостаточно. За себя порадеть следует.

− Все что ли наследником скуплены?

− Чего же все. Остатние отдельно бедуют. А вам кого нынче? Вижу, не бабу ищите.

− Егеря, − выложил Колин, нисколько не обманывая экзекутора. Обман дальше. − Хочу в низовьях Снопа земли купить. Требуется смотритель угодий.

− Егеря? - сочувственно закивал головой Филло. - Такого мудрено сыскать. Но можно и поспрошать.

Тюремщик повел Колина вдоль клетей с сидельцами. Живой товар не отличался разнообразием. Хотя вполне возможно, припозднился искать. Получше и посправней уже расхватали.

− Саин егеря спрашивает? - гаркал Филло у каждой клетки.

− А кожевник? Кожевник непотребен?.. А пряха? Этурийское кружево плету.... Золотой нитью шью. Сукно могу.

Кожевники и кружевницы благородному барону за ненадобностью.

− Саин, саин, − бросился к решетке жилистый мужик. - Я могу. И за оленем ходил и на вепря. Медведя брал. Птиц приманивать учен.

− Егерь?

− Не буду обманывать, саин, не егерь, − не осмелился врать мужик. - Из Вобана я. У нас там леса да болота. Самое зверье. Я и чучела бью. Трофеи внукам достанутся поглядеть. С рыбалкой управлюсь. На удочку, сетью, бреднем. Морды делаю, переметы, закидухи. Возьмите, саин.

В тесной клетухе: жалкая старуха, два оборванца, трое не пойми кто, кислый клирик. Отдельно, мужик сумел отвоевать угол, статная женщина с годовалым малышом на руках. К женщине жалась девчушка, постарше Янамари. У стены понурый дедок, которому не на что рассчитывать. Он уже принял неизбежное. Пожил, сколько можно! Хватит у честных людей под ногами путаться. В сыром сумраке, умирая, возился чахоточный. Взахлеб бухал сгнившими легкими, харкал на пол кровяные сопли.

Унгриец кивнул головой на девочку - кто такая? Филло пояснил.

− Дочка его. Эсм Лидицэ присмотрела в Поясок. Не седня-завтрева, заберет.

− Саин, я смогу, − в полном отчаянии вцепился в прутья решетки вобанец.

− Звать как? - спросил Колин, глядя за него. Получалось, не мужик заинтересовал, баба с дитем.

− Марек. Марек Обрин. С семьей тут...

Колин знаком приказал Филло отойти. Экзекутор не первый год на службе. Не вовсе разговоры дозволено встревать и не при всех присутствовать. Понятливость тоже бессребреной не остается.

− В лесу жил?

− Точно так саин. Всю жизнь в лесе. И бортничал, и монастырским дичь заготовлял, и лесорубом довелось. Плотогоном ходил. Лес гонял в Брош купцам. У нас в Вобане, дебри не приведи Господь. Сказывают, барон один на охоту поехал, да и сгинул.

− В горы лазал?

− Бывал. К нам отроги, с востока подходят. Кто половчей, железо копали кузнецу. Плохонькое серебришко потихоньку мыли. Ну, никто не знал, − не скрытничал арестант. Ему сейчас и грех зачтется. Грешить и не попасться, руки и голову иметь надо.

− Много намыл?

− Куда там, саин. На подарок жене и гостинцы ребятне, к празднику. Крохи такие, за сто лет на путную домовину не насобираешь, − охотно рассказывал Марек.

− А золото? - тянул разговор Колин, испытывая выдержку мужика. Не сорвется?

− Откуда, саин?! Серебра и того с кошачий чих. Попадись богатая жила, шерифу обсказали бы. За то деньги от казны полагаются. Медь-железо можно найти. А вот золота вовсе нет, − без утайки говорил Марек. Пока говорил, не чувствовал накатывающего отчаяния. Страха потерять последние.

Колин бросил быстрый взгляд, нет ли рядом мерседария. Монаха не видно. Что тоже не успокаивало. Где-то ведь он трется?

− Каменных сколопендр встречал?

− В сырых пещерах или под большими камнями хоронятся. Или у воды где, − показал осведомленность арестант. - Яду у тварей − медведя свалят. На них форель хорошо таскают. Кто не боится.

− И ты не боялся.

− Бояться не боялся, но смерть лишний раз лучше не искушать.

− Отловишь?

Замешательство Марека не из долгих

− Зима, саин, спрятались, в спячку легли. Но если тут есть горячие источники...

− Есть тут горячие источники? - спросил Колин мужика, все так же глядя тому за спину, на невеликое его семейство.

Женщина, качающая ребенка, виновато улыбнулась. За мужа. Не мастак он говорить, а ей встревать не положено. Она бы лучше рассказала светлому барону.

− Я понял саин, исполню, − торопился согласиться Марек. − Как скажите.

Колин выдержал паузу, заставляя заключенного нервничать. И наблюдал за женой Обрина. Уставшее лицо. Тонкие губы беззвучно шептали....

ˮКолыбельную,ˮ − сделал выбор Колин. Почему колыбельная? Молитва она не всегда от сердца. У многих от ума. Схитрить. Матери хитрить не перед кем.

Подманил женщину.

− Отдай ему.

Женщина тревожась, передала ребенка мужу.

− Там постой, − отослал Колин Марека в дальний угол. Взглядом выжал из бедняжки имя.

− Векка, саин. Дочек Орта и Крина зовут. Крина младшенькая.

− Хорошо жили?

− Как все, саин. Дом, огород, скотина. Дичиной приторговывали. Шкурами. Охотник он.

− Бьет?

Та опустила глаза.

− Однажды вожжами отходил. Чтоб мужнину руку знала. Приревновал.

− Было за что науку терпеть?

− Пустое саин. Спьяну он.

− На глотку слаб? А не скажешь. Не похож на выпивоху.

− Не больше других. Лес пьяниц не любит. Запах чужой. Зверь учует, уйдет.

− Обнищали с чего?

− Прихворнула я. Думала дите не выношу. На лекаря потратились. В долги влезли, да не отдали. А потом лес горел. Половину деревни в пепел. Так и покатилась, − Векка обижено всхлипнула.

Марек заволновался. Трясет дите, не укачивает. Какие с бабой переговоры? Волос длинен, ум коротенек.

− В травах разбираешься?

− В местных только, саин.

Унгриец задал ей несколько вопросов и снова позвал Обрина.

− На чем прервались?

− Добуду, саин. Клянусь, добуду.

− А язык?

− А что язык? - не понял вопроса Марек.

− Сейчас отрезать или совладаешь не распускать? - поделился Колин вовсе не отвлеченной дилеммой.

− Совладаю, саин, − заверил вобанец.

− Сколько? - вопрос Колина обращен к ждущему Филло.

Экзекутор тут же махнул грифферу - сюда, чмур! Их светлость потратиться желает.

− За этого двадцатку, − объявил тот, согласуя цену с записями.

− Саин, а семья как же? У меня жена и две дочки. Саин!

Колин прижал просителя тяжелым взглядом. Марек нервно сглотнул. Сейчас он готов согласиться на любые требования, какие выдвинут.

− Две дюжины. Живые. Через десять дней, не позже, − говорил унгриец, еле шевеля губами.

− Сделаю, саин, − столь же тихо отвечал арестант, ощущая холод и жар одновременно. Ему предложили путеводную нить, выбраться из беды. Страшно оборвать и еще страшнее по ней идти. Куда выйдешь-то?

− Сколько за семейство? - опять вопрос к Филло.

− Так девчонку-то уже сторговали.

В глазах Марека полыхнул ужас. Дернулась женщина. Вцепилась в материн подол перепуганная девчушка.

− Сколько?

− Саин..., − замялся Филло. - Эсм Лидицэ задаток внесла.

− Пусть оспорит, − предложил Колин и надавил голосом. - Так сколько?

− Восемьдесят за всех, − быстрее экзекутора сообразил гриффьер. - Отдали бы за полста, но сикуха будь она не ладна.

− Восемьдесят пять, − добавил к цене унгриец остудить страсти.

Теперь гриффьер и Филло бегали в паре. Гремели ключами, отпирали замки, пинками отгоняли посторонних.

− Давай, давай, собирай монатки, − поторапливали счастливчиков. − Будет саин дожидаться пока растележитесь!

Женщина, всунув малышку старшей, подхватила пожитки. Узел потяжелей поднял Марек.

Короткие сборы подтвердили унгрийцу, бывший арестант пожертвует многим, вызволить семью из беды и новой не допустит.

− У выхода подождите, − распорядился Колин и огляделся, высматривая монаха.

Не увидел и обратился к Филло.

− Часто попы к вам наведываются?

− Захаживают оказией, − не мог сообразить Филло к чему расспросы.

− Грешниц причастить?

− По-всякому бывает. И причастить и попользовать, − не скрывал экзекутор местных порядков.

− А мертвяки?

− Кто дождется, а кого и так свезут к Святому Луке*. Землица едино примет, дождем окроплен, святой водой или дружками обоссан.

ˮСправедливо подмечено,ˮ − безоговорочно согласен унгриец с тюремным философом.

− Мерседария видел?

− Которого?

− Со мной разговаривал. С тобой едва не столкнулся. Знаком?

− Тут всякого народу шляется, − простодушно сокрушался экзекутор. − Бонифратры, варнавиты, бабы их. Алексианки, кларесинки. Упомнишь разве, − Филло подхватил брошенную монету, сориентировался за что подношение. - Но я присмотрю.

ˮПрисмотри-присмотри,ˮ − не особо надеялся Колин на везучесть экзекутора. Обычного монаха еще сподобится выцепить, а читающего по губам, если только тот сам дастся.

В глубине решетки играли робкие незамысловатые пассажи и гармонии, тихо пели.



...И если ты уходил к другой,
Иль просто был неизвестно где,
Мне довольно того, что твой
Плащ висел на гвозде.


Исполнитель, погруженный в переживания, похоже, не увидел Колина. Голос громче не сделался, мелодия живей не зазвучала и не переменилась.



Когда же, ты мимолетный гость,
Умчался, новой судьбы ища,
Мне довольно того, что гвоздь,
Остался после плаща.


ˮКому-то ведь нравиться,ˮ − вслушивался Колин в тоскливые слова и ритм.



Туман, и ветер, и шум дождя,
Теченье дней, шелестенье лет,
Мне довольно того, что от гвоздя,
Остался маленький след.


Пение прекратилось. Под короткое эхо и капель с черных сводов, в воздухе умирали теплые последние звуки. Мир плакал вместе с музыкантом....

Из темноты и вони, сквозь решетку, ухватили край баронского плаща.

− Будьте милостивы! - давилась хриплыми рыданиями девушка. - Не могу здесь. Не могу с ними. Плохо мне! Представить не можете, как плохо!

Колин остановился. Не рвать же ткань из цепких рук.

- И что изменится, представь я, каково тебе?

Ему не ответили.

− Заберите меня! Заберите, саин! - продолжала надрывно голосить пленница. - Все что хотите, сделаю! Все!

Обманывая, эхо множило звуки. Но и так понятно, ВСЕ! это, как правило, меньше малого.

Обычно выбор предлагал он. Нынче предлагали ему. Забавно. Не сказать смешно. Разделите яблоко не поровну. Инстинктивно потянуться взять большую часть. Но лучшая ли она? Как не ошибиться, не прогадать? Никак. Любой выбор плох. Но это уже послезнания. Жизненный, так сказать, опыт. Доброго не получить, пока не возьмешь сам.

ˮНадо попробовать,ˮ − согласен Колин побыть в шкуре тех, кому он предлагал подобное.

Не тьма рождает чудовищ. Свет извлекает их из мрака. И памяти. Они всегда не ко времени. Ни то что бы вдруг, но не ко времени.

− Что тебя не устраивает? - вступил унгриец в разговор с пленницей. - Общество или обстановка?

− Клетка! Проклятая клетка!

− И чего хочешь? - источает елей голос Колина.

− Выбраться отсюда! Выбраться! − дергала баронский плащ девушка, словно удила лошади.

− Из чего выбраться? Собственная кожа, в некотором роде, тоже клетка. Стены родного дома, деражт не хуже железа. Куртины города. Границы государства. Предел мира. Всякое ограниченное пространство − клетка. Отличие в условиях содержания. Тебе не подходят условия. Верно?

− Я не хочу быть здесь!

− Здесь?

− Здесь! Здесь! Здесь! Не хочу! Не могу! - горячо задыхалась девушка.

− Отстань от саина, зараза! − замахнулся экзекутор отогнать арестантку. Колин ударить не позволил. Испортить маленький фарс.

− Звать как?

− Астред. Астред Деппи. Плохо мне. Дышать не могу. Я из Соммы. У нас там поля, простор... Небо... Оно всегда голубое. Всегда! Там свобода!

− А в этой норе потолок, стены, грязно и отвратительно воняет, − унгриец протянули монету. Возьмет, отстать?

− Саин..., − на серебро девушка не позарилась.

Подаяние тут же удвоено.

− Нет-нет-нет, − наотрез отказалась Астред.

Колин отцепил кошель с пояса, чем вызвал у Филло звериное урчание. Кошель-то не ему! Сучке приставучей!

Девушка энергично замотала головой - не возьму!

− Тут достаточно....

− Нееет! - не дали унгрийцу договорить.

− Больная она, саин. С придурью малость, − пояснил гриффьер, оттесняя Филло. Стоя за чужой спиной много заработаешь? - Ноет и ноет. Как сговорились. То музыкант, то она.

− Серьезно? - разглядывал Колин всхлипывающую пленницу.

ˮКто больше всех печется о свободе, тот меньше всех в ней нуждается,ˮ − мог бы он выразить свое отношение к её поразительной настойчивости. Но кому интересно? Мир погряз в меркантильности и не стесняется своего мздоимства.

− Её Лидицэ смотрела. Отказалась. Кто на чокнутую позариться? Вела бы потише, глядишь к хорошему человеку прилепилась.

Астред не слушала, всхлипывала, скулила и выглядела жалко.

ˮПолезное умение, выглядеть жалким,ˮ − выделил Колин в просительнице превалирующую для данного момента черту.

− Забрать, значит?

− Умоляю, саин!

− Делать что будешь?

Ответа у девушки не нашлось. Надо полагать дел на воле − разорвешься!

− Плохо мне! - в который раз повторилась она.

− А что изменится? Когда будет хорошо?

− Все!

ˮНичего,ˮ − почему-то уверен унгриец, собираясь поспособствовать узнице. Упустить такую возможность? Бросьте! Чудовища из Мрака и Памяти те еще... чудовища. Но неизвестно, кто больший. Он или они.

ˮНадо как-то по умному,ˮ − предчувствовал Колин расплату за податливость и сговорчивость. − ˮСледующий раз прохода не дадут.ˮ

− Вставай, − приказал унгриец девушке.

Астред поднялась, не выпуская край его плащ.

− Повернись.

Девушка испугано вытаращилась.

− Плохо слышишь или невнятно выражаюсь?

− Саин!

− Повернись?

Астред резво крутанулась, на мгновение, потеряв Колина из поля зрения и снова вжалась в решетку.

− Не боишься своих желаний?

− О чем вы, саин?

- После их исполнения, обычно не остается ничего.

− Не понимаю саин.

− Сейчас поймешь, − пообещал Колин и... бесцеремонно сунул руку за шнуровку платья Астред, ощупать грудь. Что, в общем-то, никого не возмутило.

Девица с овечьей покорностью сносила надругательство. Лишь во взгляде плескалось море отчаяния. Бывает ли его столько у человека? И бывают ли такие слезы?

− Трогали? - потребовал унгриец правды от примолкших тюремщиков.

Чем еще поинтересуется барон, вкладываясь в покупку постельной девки?

− У нас с этим строго? - возмутились и Филло и гриффьер. Недоверие барона их почти обидело.

− Рот открой.

Астред, не понимая, хлопнула глазами.

− Зубы покажи! - подсказал Филло, понимающе ухмыляясь. Ох, срамник, юный саин!

ˮКорки не грызла,ˮ − убедился Колин в отменном состоянии полости рта.

− Руки!

Девушка показала ладони. Линии судьбы мозолями не изуродованы.

ˮХлебушек не тяжко доставался,ˮ − еще одно наблюдение унгрийца о прошлой жизни узницы.

− Что просят?

− Тридцать пять, саин, − объявили Колину. − Девка в самом соку. Была бы бабой, пятнадцать красная цена.

− Вы же говорили дурная.

Астред все равно как её обзовут. Стерпится, переживется, забудется мимолетным сном.

− Так ум для того непотребен, − вывернулся гриффьер не сбрасывать цены. - Нужное в порядке.

− Точно девка?

− Девка-девка. Эсм Лидицэ досматривала. Она везде заглядывает. Ей с клиентами проблемы не к чему.

− Забираю.

На улицу Колин выбрался, обладателем пяти человеческих душ.

− Тебе туда, − указал он направление Мареку. - Через перекресток, шинок. − Бросил монету на расходы. - Плат девчонке купи, − вторая монета Векке. − Простоволосая ходит.

Мужик не понял. Поняла женщина. И девочка. Покраснела что мак.

− После в Хирлоф. На Каменный Холм. Не заблудишься?

− Нет, саин, − не допустил Марек и мысли обмана или бегства.

− Спросишь Нумию. Скажешь, барон Поллак прислал. Она устроит. Передашь Йор, сходить с тобой на базар, купить необходимого в дорогу. На десять дней. Опоздаешь или пропадешь, я их сам в бордель сведу. Всех троих, − и буквально прошил взглядом бывшего сидельца. − Если примут. После меня. Теперь ступай.

Семейство Обринов груженное узлами имущества, побрело выполнять наказ барона.

− Спасибо, саин! - поблагодарила осчастливленная Астред. Достигнув желаемого, она успокоилась и похорошела.

− Спасибо и достаточно. Можешь идти, − огорошили свободолюбивую ,,птицуˮ.

− Куда саин? - растерялась девушка.

− Куда хочешь. Тебе не сиделось взаперти. Синее небо, вольный ветер, снежинки на ресницы. Как просила. Небо, ветер и снега вволю. Иди.

Колин во многом не соглашался с тринитарием. Во многом, они разворачивались противоположно и не сошлись бы вовек. Сейчас наступил бы момент их поразительного единодушия.

ˮСколько не ратуй за свободное житье, но без пастухе с хорошей дубиной не обойтись. И не важно, кого выберешь в пастыри отца, короля или бога. Нет дубины, сгонять стадо и отваживать волков - нет и желанной свободы.ˮ

− Саин... я думала вы...

− О чем тут думать? Весь мир у твоих ног. Прими мой подарок ко Дню Всех Святых.

− Куда я пойду, саин? − забеспокоилась еще недавно счастливая Астред. - Мне некуда идти.

− Грустно. Но мне ты за ненадобностью. Так что... Небо... ветер... снег.... Вода в канале.

− Саин, у меня никого нет в этом городе.

− Вернись в Яму, − предложил Колин самый простой и очевидный выход из затруднений.

− Вы бросите меня на улице?! - всхлипнула Астред, на глаза навернулись слезы.

− А что мне помешает поступить подобным образом?

− Я могла бы... для вас....

− Не сомневаюсь - многое. Мыть пол, варить супы, убирать по дому, согревать ночами. Но отчего-то сегодня я непозволительно сентиментален. Идя на поводу, вытащил тебя из клетки, как ты того желала. Теперь пользуйся. Если знаешь, чему себя посвятить.

− Саин..., − Астред снова выглядела жалкой.

На странную пару на мосту, оглядывались прохожие. Останавливались посмотреть. Тихо ругали Поллака. В основном старухи и перезрелые эсм. Униженных и оскорбленных жалко всегда, всем и без всяких на жалость оснований.

− Саин... пожалуйста...., − не отставала Астред от унгрийца. - На первое время. День или два.

− Мы обо всем договорились, − отказал Колин.

− Но саин! Для чего же вы тогда меня выкупили?

−Для чего угодно, но не отвечать на твои вопросы.

− И что мне делать?

− Понятия не имею.

Колин насильно вложил девушке мелкую монетку.

− Заплати Харону*. Поможет обязательно. Перевезет от всех беспокойств, неудобств и неустроенностей.

Момент истины. Проба проб.

− Так и сделаю! - зло выкрикнула Астред, швырнула монету в Колина и ловко перевалилась через ограждение моста. Перестаралась.

Любой другой схватил бы девушку, помешать. Попытался бы остановить, потянулся спасти, повинуясь яростному зову сердца и совести....

Колин проследил падение тела в воду. Место нырка Астред, тот час прогладил перегруженный баркас. На суденышке и не сообразили что произошло.

− Ошибаться в людях, опасный проступок, − объявил унгриец чудовищам из Мрака и Памяти. И был прав. В который уже раз. О ком бы ни говорил, себя не исключал.

Где скрасить свободный часок, как не у знакомого оружейника. В Стальном Лбу унгрийца встретили радушно. Отогрели у жаровни, предложили обжигающего глинтвейна и чудесных сырников с корицей.

− Пунш лучше, − высказал свое мнение юный Кроус.

− От того что сладкий?

− Ага, − облизнулся наследник оружейника и покосился на отца.

− Учту, отведать, − пообещал Колин малолетнему ценителю согревающих напитков.

− Что на этот раз присмотрите? - отвлекся хозяин от подгонки роговой рукояти. Заказчик, с пеной у рта, твердил о нарвале. Кроус не спорил. Нарвал так нарвал. Такого добра на любой скотобойне мешок наберешь, и в море выходить не потребуется.

− Даже не знаю. Отчего-то общение с некоторыми людьми, вызывает нездоровую тягу поиграть с железом.

− И что остановило саина?

− Понимание тщетности изменить человеческую породу. Плюс не предусмотрел предварительно зайти к вам, весомей аргументировать свою точку зрения, − Колин шутливо указал на заполненные ратной сталью стеллажи.

− Буздуган самое то! − деловито посоветовал мальчишка, не отступавший от Колина ни на шаг. - Такой чижолый!

− Вполне пригоден, выколачивать ушные пробки, − одобрил совет мальца унгриец.

Посмеялись и, отец махнул сыну более не вмешиваться.

- Буздуган штука хорошая, но имеется у меня любопытнейший клинок. Иноземный. Даже названия не скажу...

На удивление оружейника унгриец к заманчивому предложению глух.

Погруженный в собственные мысли, Колин перемещался от прилавка к прилавку, перебирая мечи, шестоперы, топорки, кинжалы, ножи. Попробовал эспантон, совну, цеп. Не то. Не ложилось в руку, не радовало глаз, не грело душу.

− Я тут прослышал о состязаниях в Краке? - вспомнил Колин. − Победителю хорошие деньги обещают.

Едва уловимая пауза сигнализировала о нежелании вести разговор, на поднятую унгрийцем тему.

− Огорчу, но к инфанту вас не пустят. Только своих, − говорил, но не сочувствовал Кроус. − А деньги.... Деньги может и хорошие, только серьезному человеку от тех денег одно умаление чести и пятно на доброе имя.

− От чего так?

− Слухов о баловстве полно, но не одного доброго, − немногословен оружейник.

ˮЗамкнутый круг, честное слово,ˮ − недоумевал Колин необъяснимым затруднениям, добыть нужные ему сведения.

− Саин, а правда есть такое оружие, называется мечелом? - не вытерпел, подлез с расспросами юный оружейник, не послушав отца.

− Имеется, − переключился унгриец на подрастающем поколении, − Дентайр. Трудно подобное безобразие назвать оружием. Сломать им ничего не сломаешь. Хороший меч точно. А угодить в захват? Это каким пахоруким надо быть?

− Но для чего-то его придумали? Не просто так.

− Пугать неумех, и производить впечатление на девиц и приятелей.

Мальчишка откровенно огорчился. Не таким виделся ему легендарный кинжал, о котором он три дня спорил с приятелем, а под конец разодрался.

Колин поднял со столешницы хищный в своем изяществе тоджский лук. Попробовал гибкость, поковырял накладки пластин.

− Хвали, будущий мэтр стали и дыма.

Великая немота, шмыганье носом и топтание с ноги на ногу. Обычное в таких случаях Ээээ! Уууу! - отсутствовали.

− По-тоджски ча, − объяснял Колин невежде. − Изготавливают из корней елей, упавших в паводок. Сырую древесину сушат над огнем, гнут и зарывают. Но лучше сразу найти сухой кусок, примерно с тебя ростом. Составной лук делают из березы. Этот составной. Снаружи... Видишь? Обклеен сухожилиями, а с внутренней стороны костяными накладками. От влаги сбережен шкурой тайменя.

− А кто это?

− Рыба. Но по настоящему хороший лук изготавливают из рогов козерогов с круч Ала-Утаг.

Вернув оружие на место, Колин продолжил обход, пока не забрался в дальний угол. В наваленном барахле на глаза попался дровокол. Обыкновенный колун, разбивать сырые березовые чурки или витой комлевый спил. На крепкой длинной ручке, с тупым лезвием, с широким обухом. Весом в пуд не меньше. Кроусу оставалось только гадать, зачем он унгрийцу понадобился. Тому и самому конфузно. Он даже потрогал себя за лоб, не горячка ли часом началась?

ˮНу и идейки у тебя, барон!ˮ − восхитился Колин собственной придумкой.

Оружия унгриец так и не купил, чем несказанно разочаровал хозяина, привыкшего подсовывать клиенту всякие необыкновенные дорогостоящие штучки.

Покинув Стальной Лоб, Колин заглянул к Алхиду Береру, пообщаться и изучить подготовленные документы. Поощрил серебром самоотверженный труд легиста и рвение его подчиненных. Короткий остаток дня, до самой темноты, болтался по городу, в праздной бездеятельности, каковой и сам оправдательных объяснений не находил. Ленился, словом. Поразительно, но столкнувшись с ватагой бандюков, дороги им не заступил. Те и не подумали с ним заедаться. Городские легенды, коих в последнее время слушать, не переслушать, предупреждали, нет никого опаснее одинокого человека со шнепфером. ,,Блядешкуˮ ночные кумовья признали.

До Хирлофа Колин добрался, когда все давно спали. Тихонько прокрался в спальню и, скинув надоевшие сапоги, прошлепал за стол. Посидел, поглазел, прислушиваясь к скупым звукам ночи. За окном тихо, в доме тихо, и лишь недовольно трещит свечной огарок. Колин с неохотой подтянул поближе бумагу. Не торопясь выбрал перо. Выбирал тщательно, словно выбор мог исподволь повлиять на содержание им написанного. Глубоко, до донышка, помакнул перо в чернила. Почистил о край чернильницы, снов помакнул....

Ни штриха, ни линии, ни рисунка, ни буквы заполнить белизну, упорядочить колдовской вязью строк собственные лихие мыслей. Старательно прописать последовательность грядущего, поименовать сподвижников и врагов. Блеснуть мастерством предвиденья и безжалостной прозорливостью. После чего провести жирную черту, подперев её: ,,И поможет нам Бог!ˮ Ничего подобного. Лист целомудренно бел. Даже на кляксы поскупился.

Зачем доверять бумаге змеиное кубло собственных планов? Обманываться назначая сроки и последовательности, не имея о них верного представления. Все вывернется, переменится в любой момент. И о каком списке друзей и врагов вести речь? Нет у него ни тех, ни других. Не может быть. И не зачем придумывать. Черно-белый ряд клавиш предназначен для звукоизвлечения. Требуется стараться не сфальшивить, играя мелодию, а черная клавиша или белая даст нужную ноту, все равно. И без жирной черты спокойно можно обойтись. И Бога лучше не вмешивать. Сам влезет.

Так для чего ему бумага? Для просветления ума и понимания великого множества частностей и мизерного количества общностей, но никак не изводить ненужным враньем. Себе и другим. Вранья и без того предостаточно. На листах и вне их.


Но все же применение бумаге нашлось. Колин свернул её


убрать рекламу


в трубочку и зажег от свечи. Ненадолго в комнате больше света, больше теней, больше углов и предметов. Припалив пальцы, бросил догорающие остатки в тарелку. Промахнулся или выдуло сквозняком, но лист догорал, черня и обугливая светлое дерево липовой столешницы. И еще долго по серому пеплу, перемигиваясь, бегали легкие огоньки.



2. День Святой Евфросинии (4 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

ˮНе превращай жизнь в подвижнический подвиг. Оставь немного места для самой жизни.ˮ

С утра полное безобразие! Валил и валил мокрый тяжелый снег. Шапками ложился на остывшие печные трубы, лип на крыши, копился за карнизах, продавливал маркизы и тенты, пригибал и ломал ветки деревьев и кустов. На улицах непроходимо. Кругом чисто, бело и необычно пусто.

Женская половина Обринов выжидала попрощаться и не мешала разговору Колина с главой семейства.

− Полезешь ловить, не вздумай сладкого сожрать. Совсем. Меду или сахару в вине разведи, руки намажь.

− Понял, саин.

Путешественник одет добротно и практично, в мех и дубленую кожу. Ничего лишнего цепляться и болтаться. Ни пряжек, ни ремней, ни петель. Зашнурован, утянут, подобран.

− Понятливость свою прибереги. О них беспокойся.

Марек помрачнел. Угрозу помнил. И не сомневался, барон её выполнит, жальной слезы не прольет.

− Успею ли?

− Две недели и не часом больше, − уступил Колин и поболтал в воздухе пальцем, в тон колоколу на Святом Хара. - Со следующего удара время пошло.

Марек благодарно склонился, принимая волю и неизбежное. Четырнадцать дней не десять прежних.

− Все исполню, саин. Как уговорились.

− Удачно обернешься, вольная и двадцатка на хозяйство.

− Сделаю! - поклонился мужчина еще ниже.

ˮБога не приплел,ˮ − признателен унгриец Обрину. Расхожая привычка у опустивших руки, чуть что прятаться за спину Создателя, повергала Колина в смертную тоску. Не можешь, не уверен, чего Небеса вмешивать?

− Ступай, − отпустил унгриец своего лесовика.

Марек отправился не к семейству, а к воротам. Векка с ребенком на руках и старшая дочь не посмели увязаться следом. Малышка вякнула от холода и Обрин полуобернувшись махнул - до встречи!

Йор передала вобанцу поводья. Низкорослая лошаденка навьючена торбами с дорожными припасами и войлочной скаткой. Мужчина подергал узлы, проверил, надежно ли привязано-уложено и подался за ограду.

С отъездом Марека, капризная непогода сыпанула снегу, припорошить след и унялась.

В дом Колин не пошел. Утро хоть и пропащее, но не настолько прятаться под крышей. Прогулялся неспешным шагом по плохо метенной аллее, обсаженной рябинами. Деревца разорены. Яркие кисти нещадно обклевали птицы. Заприметив в окне второго этажа любопытную Янамари, поманил выходить. Та помотала головой и поёжилась. Холодно! Но тотчас пропала из виду, скоро сбежать по крыльцу. Поллак встретил названную сестрицу, запустив в нее тугим снежком. Янамари уворачиваясь тонко, по-жеребячьи, взвизгнула.

− Колин! - со смехом возмутилась она, бросая ответный комок, рассыпавшийся в полете. Отчего девочке еще веселей. Дети умеют радоваться, не дожидаясь особых причин. И делают это безоглядно. Им хорошо, значит и всем хорошо тоже! Так уж устроено, человек неосознанно стремится к счастью. Остается понять, раз все дороги ведут к нему, откуда столько сбившихся с пути? Заплутавших безнадежно и навсегда. Без шанса добраться до цели.

− Прелесть какая! - тряс Колин молоденький тополек, покрываясь снежными шишками и наростами.

− Ты похож на Рождественского Деда! - заботливо сбивала хлопья с его одежды Янамари.

− Значит завтра Рождество? - тут же сграбастали зазевавшуюся девчонку.

− Нет же! Не завтра! - звонко заливалась юная унгрийка вырываясь.

− Послезавтра? - дурачился Колин, примеряясь подставить подножку и толкнуть Янамари в сугробчик.

− Нееет! - не очень-то противилась она.

− А когда?

− Скоро! - выкрутилась Янамари из захвата.

От наплыва эмоций, девочка обежала вокруг ,,мучителяˮ, распинывая снег. Колин не мешал. Быть счастливыми получается не у всех. У нее получается. Пока. Пройдет время и счастье быть, сменится счастьем казаться таковой. Счастливой женой, счастливой матерью, счастливой хозяйкой. Сама не вспомнит, какой была.

− Любишь зиму? - топтался Колин в сугробе. Снег похрустывал, поскрипывал, забивался в складки сапог, пересыпался поверх коротких приспущенных голенищ.

− Только Рождественскую неделю. Зимой скучно, − радостно носилась неугомонная Янамари.

− Скучно? А весной?

− Весной цветы.

− Одуванчики?

− Подснежники, морозники, медуницы, фиалки, − живо поименовала девочка раннею красоту лугов и лесов.

− А летом?

− Летом? Летом можно купаться! Каждый день!

− В бочке?

− В реке! Или в озере! Или в пруду!

− Рыбу пугать голой попой?

От смеха Янамари повалилась в снег. Колин едва успел её подхватить.

− Нет!

− Раков? Головастиков? Лягушек?

− Нееееет!

− А я люблю осенью бродить по опавшим листьям. Поддашь ногой, и они закружат разноцветными бабочками. Желтыми с берез, красными с кленов, золотистыми с осин.

− Сами маленькие с ладошки младенца, − продолжила Янамари придуманную игру.

− Или растопыренные с пятерню старого лодочника.

− А еще изящные, как у благородных эсм.

− И конечно корявые! Корявей лап у грозных саинов.

− Как у тебя!

− Значит вот так?! У меня?! - подхватил он девочку подмышки и закружил быстро-быстро. Янамари визжала и болтала ногами. − Закину на дерево в гнездо! Пусть тебя вороны червяками кормят!

Возни, смеху и радости нет предела! Колин, притянув девочку, прижал и, как она отчаянно не отбивалась, натер ей щеки, насыпал снега за шиворот и предложил погрызть сосульку. Просвеченная ленивым солнцем, она походила на медовую соплю.

Нахохотавшись от души, Янамари серьезно выговорила Колину за баловство.

− Вообще-то, настоящие эсм не должны смеяться, визжать и дрыгать ногами.

− А что же они должны?

− Неторопливо следовать.

− Как гусыни?

Дразнить получилось непохоже, но Янамари оценила его игру новым весельем и хлопаньем в ладошки.

Они набегались, наносились, протоптали лишних тропинок, положив их замысловатым и причудливым узором. Перекинулись снежками.

− Яни, ты помнишь Габора? - крутил Колин девочку отряхнуть налипший снег.

− С которым ты поссорился, а потом дразнил на крыше?

− Его самого.

− Он смешной. Похож на кролика, − Янамари нарисовала на снежной поверхности потешную длинноухую рожицу. − Беленький. У меня был такой. Давно. Мне его жалко.

У детей необычная способность озадачивать и ставить в тупик родителей, взрослых, мудрецов и хитрецов, всех рангов и возрастов.

− Жалко? Почему? - удивился Колин и предложил свой вариант рисунка.

− Он теперь, наверное, никому не нужен. Совсем как я, когда приехала к эсм Сатеник.

Колин призадумался. Девчонка могла оказаться права. Младший сын, не старший. Необязательный фамильный резерв. Тем более есть еще и средний. Вполне возможно Гусмар плюнул на неудачливого отпрыска. Не получился королевский зятек и ну его!

ˮБудем исходить от обратного,ˮ − пожелал унгриец незряшности собственного начинания и уже потраченных немалых денег.

− Тогда... Я не буду возражать, если ты ответишь вежливостью на вежливость, окажи Габор тебе знаки внимания как взрослой эсм.

− Ты хочешь с ним помириться?

− Вроде того. Но, видишь ли, нужен кто-то третий. И лучше тебя никто не справится.

− Но я тоже с ним ругалась.

− И что? Настоящим и благородным эсм, все утро торчащим перед самым большим зеркалом в доме, подобные шутки даже не вспоминают.

Янамари он не убедил.

− Все равно саин Габор на меня сердиться.

− Совсем немножечко. Но ходить надутым на всех с кем ругаешься, станешь похож на пузырь, − Колин надул щеки, изобразить результат долгих обид.

− А если он будет говорить о тебе дурно? - беспокоилась Янамари.

− Шлепни перчаткой по носу, − дали ей шутливый совет и прогулка продолжилась, уже без беготни и игр.

Девочка, отчаянно лезла в сугробы, обрывать с кустов и низких веток деревьев не облетевшие жухлые листья, складывала в букет. Добавляла сухих травинок, прутиков. И совсем не отвлекала унгрийца размышлять над метафорическим вопросом, способна ли черепаха обогнать леопарда? Так представлялся ему ворох проблем, кои надлежало разрешить. Решение, как таковое, у него имелось, но возможно существовало лучшее, более простое, но не видимое из-за зашоренности взглядов, консерватизма подходов подобные решения находить, а, то и вовсе, из-за не желания искать. Не попытать ли Янамари? Дети те еще выдумщики.

Девочка не увидела препятствия стяжать тихоходу славу первоклассного бегуна.

− Если больно укусит за лапу, леопард не сможет бежать.

Ничего нового унгрийцу не открылось.

ˮОсталось начать кусаться,ˮ − одобрил Колин намеченный им курс.

Прогулку пришлось завершить.

− Вас спрашивают, − известила Нумия владетеля Хирлофа. − Саин утверждает, он вами приглашен.

Первое впечатление о мужчине в сером − охотник тоже чья-то добыча. Под охотником, унгриец подразумевал, прежде всего, себя. Рад бы ошибаться, но ведь не ошибался. Не было тому ни малейших сомнений. Отряжен пришлый по его удалую голову.

ˮУ кого же такие молодцы в холопах?ˮ − дивился Колин соискателю службы. − ˮКому понадобилось спускать волкодава на щенка барона?ˮ - единственно, в чем утвердился, − ˮХозяин серого на рынке булками не торгует.ˮ

Минута насмотреться и искренне захотеть прирезать. Сразу. На месте. Хотение пришлось придержать. Соревнование, кто до тебя доберется первым, те, кому нужен ты или кому ты помеха, неизбежно, но не является поводом, пластать всех без разбору. Изводить ценный человеческий материал, не попробовав попользоваться самому, дурное расточительство. Поди, вот, сыщи такого, красно молодца.

ˮБыстро перетянуть на свою сторону, пустая трата времени и нервов. Великие идеи не увлекают, страхам не подвержен, − искал и не находил Колин червоточину в рекомендованном мерседарием человеке. - Обязательно предан, другого не пошлют. И верность его персонифицирована. И на деньги не падок,ˮ - нечем порадовать себя унгрийцу, разве только утешиться. − ˮСвятые, как известно только на небесах. Земля на откупе у людей. И тут возможно все!ˮ

− Назовись для начала, - первое, что потребовал у серого, унгриец. Не только дань традиции. Где-то глубоко в каждом сидит страх открывать собственное имя. И только люди, которым доверяешь, называешь имя безбоязненно. С доверием впрочем как и всегда. Ниже всякой критической отметки. Причем у обеих договаривающихся сторон.

− Д-декарт, саин, − немного заикался гость. - М-мне сказали, у вас для меня работа.

− Про работу верно - есть. А для тебя ли, выясним.

− П-постараюсь соответствовать.

− С задачей знаком?

− Н-найти убийц Дрэго аф Гарая, − четко доложился Декарт.

Унгриец подождал продолжать. Раз знает полное имя новика, а мерседарию он называл только фамилию, может еще, чем лишним поделится. Декарт прокола не понял, но молчал в ожидании слов Колина.

− Требуется какие-то уточнения?

− Некоторые моменты.

Оба предпочли говорить коротким фразами. Как в фехтовании рапирой. Рубить-резать долго, а колоть это на скорость и без затей.

− Спрашивай.

− Могу ли привлекать сторонних?

ˮПосыл верный. Одиночки обречены на провал,ˮ − не требуется Колину объяснений, зачем Декарту компания. Ему вот тоже требуется. И желательно из таких как он и мерседарий.

− Не возбраняется. Но найму тебя одного. С подручными разбирайся сам. Задаром они будут бегать или за хлеб с редькой.

− Сейчас и за хлеб согласятся. Без всякой редьки.

Тонко подмечено, ничего не скажешь. Баржи в столицу подходили, но зерно подешевело незначительно. Какой-никакой запасец народ сделал, но бдителен и готов прикупить сверху и много. Столичный рынок прибывая в относительно уравновешенном состоянии, при любой задержке с подвозом, моментально загонит цену на прежнюю высоту и еще задерет! Приятное обстоятельство, счет у Глинна не обнулился, а потихоньку подрастал, но без прежней прыти.

ˮПослать, утопить пару лоханок,ˮ - не раз приходила Колину соблазнительная мысль беззаботного обогащения. Увы, о подобном приходилось только мечтать. Нет надежных людей, а появятся, понадобятся в столице. Мелькнула идея предложить Декарту в качестве испытательного задания, пустить пару барж на дно.

Пожалуй, подобная наглость прямой вызов Судьбе. Старушка не заслуживала столь вольного обращения. Но искушение обойтись со старой шлюхой вольно, заманчиво и велико.

− Вроде бы поставки наладились? - решил Колин уточнить для себя, не хлебная ли эпопея интересует нового работника и иже с ним.

− А толку? Перепугали народ, не скоро успокоится, − безразлично коротко ответил тот. Спекуляции зерном Декарта совершенно не волновали.

− Ладно, хлеб не моя забота. Еще что?

− Кровью придется заниматься?

− А станешь? - поддерживал Колни фехтовальный темп. Меньше раздумий, правдивей ответы.

Декарт зевков не допускал.

− И раньше не стеснялся. Т-только не следует ею злоупотреблять.

− Соглашусь. Кровь это уже когда край.

− Вот и я о том.

− С кровью разобрались.

− Оплата.

− До оплаты дойдем. С законом все ладно?

− Я не борзею, закон не докучает.

− А доведется? Борзеть?

− Ежели под п-плаху, сразу откажусь.

− Или больше запросишь?

ˮОбращением саин не злоупотребляет, − собирал Колин наблюдения по крохам. − Занятная особенность для простолюдина. Нехарактерная.ˮ

− Честно, не возьмусь.

− Честность хороша, пока с голода не пухнешь.

− И пух не взялся бы.

− Исповеди боишься?

− И исповеди и кармы.

Колин удержался не захохотать. Удивил, работничек! О карме печется. Мантры вместо молитв не читает? Мудрами и медитацией не балуется? Зелаторов на умника нет, костер развести и виселицу поставить!

Декарт посчитал важным добавить.

− Не возьмусь и все.

− Запомню. Сам только не забудь. Оплата простая. Зависит от важности, срочности и точности исполнения. Разногласия решаем на месте.

− Давайте попробуем.

Испытания долго ждать не пришлось.

− Что скажешь? − Колин протянул Декарту два свитка, пахнущих (не сблевануть бы) розмарином. - И когда сможешь хоть что-то сказать.

− По поводу?

− А ты посмотри. Мне не хотелось бы выглядеть в Краке дурнем, попавшимся на глупый розыгрыш. Чужих, на сколько знаю, туда не пускают.

Отправителем приглашений значился инфант Даан. Получателями: баронесса Аранко и барон Поллак. Если бы не потребность в образцах подчерка, Колин и не морочился бы, кем писано. Сомнения возникли, обнаружив некоторые, пусть и незначительные, различия. Требовалось удостовериться в правильности своих подозрений или отмести их за необоснованностью. Впрочем, масштаб опеки со стороны хозяина Декарта, тоже не лишне выяснить. Кто знает с каких высот следят.

− Писал не инфант. Обычная практика. Натаскивают г-гриффьера, тот и строчит под диктовку. Подпись подлинная, − Декарт повернул свиток, показать Колину. - В-видите, полоску едва различимую? А тут ч-чернил нет, но карябнуто. Когда перо вроде не пишет, но малость ч-чиркнет. У него на всех так.

− Знаешь руку Даана? Откуда?

− Т-то дело прошлое, уж быльем заросло. Не все можно на белый свет выволакивать.

− Мне и не надо. Только если ошибся....

− Верно, его подпись. А писано не им, ручаюсь. Сами гляньте. Какая тут абель*, а какая тут. А дор? Один другому не близнец. И линии, и нажим какой? С наклоном беда, шатаются буковки. А у Даана рука легкая, но твердая. Так что не сомневайтесь. Письмо написали, а ему под росчерк подали. Но постскриптум инфантом добавлен.

− Может, знаешь, кто за него старается?

Декарт замолк, остерегаясь подобными знаниями делиться.

− И как нам работать?

− Г-гриффьер его, Мартин.

ˮЗнатный работничек, ничего не скажешь,ˮ − приятно поражен Колин. −ˮ И руку Даана отличает и писаря знает. Подарок, да, и только. От кого только? И чем отдариваться? Шкуру с головы с заплетенными косицами прислать?ˮ

− А пахнут всегда так? - поморщился унгриец на мерзкий для него запах.

− Д-даан такого не переносит....

ˮХоть что-то в человеке человеческое,ˮ − радостно ему за инфанта.

− ...М-мартина проделки. Пусть читают, да чихают.

Колин утвердительно кивнул, принимая ответ. С гриффьером знакомиться однозначно!

− О состязаниях в Краке можешь рассказать?

− Не посвящен...

ˮСоврал,ˮ − явственно почувствовал Колин фальшь Декарта.

− ...но остерегаться следует. В Яму разные попадают, и овцы и волки.

− Идем дальше. Где найти Сеньи?.. Хочу привлечь его в помощь для одной деликатной службы.

Унгриец собрался задвинуть припасенную басню про воровку, но получил упреждающий отказ.

− Не будет сыскарь на вас работать. Ни на вас, ни на кого другого, − уверил Декарт. И нисколько не врал.

− Ты разузнай. А будет или нет, с ним решу. Всякий человек продается, вопрос за сколько.

В концовку ,,и когдаˮ Декарта не посвятил. Дорога ложка к обеду. С обедом подгадать не проблема. Ложке пригодиться. Которая дорога.

− Он состоятельный человек. Может себе позволить не продаваться.

ˮЭ! Не порти впечатлений,ˮ − обиделся Колин на беспочвенное упрямство. Но, очевидно, с сыскарем Декарт знаком, и не шапочно.

− Разузнай, − не отступился унгриец. − И не просто улицу и дом, а вынюхаешь от и до. Чем живет, чем дышит. Какие трудности, какие беды. С женой, с детьми, с соседями, с законом. Кому должен, кто должен ему. Чем хлеб зарабатывал, под что нынче подвязан. Под кого лег. Над кем поставлен или сам стоит. Все!

− Кое-что сейчас скажу. Сыскарь он отменный. На бейлифа раньше работал, и слыхивал опять тот его призвал.

− А говоришь, не работает.

− Отказал.

− Бейлифу?

− Б-бейлифу. У них свои счеты. Давненько было. У Акли шурина в канал спустили. За дело. Но тут вопрос, чей шурин. На рыбарей грешили. Оказалось, не они. Сыскарь в три дня обернулся. Бейлиф запомнил радение. Года не прошло, Сеньи бабу свою первую с полюбовником застукал, обеих прибил. Сперва ебаря. Сердце его сварил и мокрощелке своей скормил. А потом и её прикончил, от греха освободить. Баба что? Мусор. А вот п-полюбовничек из знатных оказался. На виселицу и потянули. Бейлиф не попустил. Сеньи на работу лют. С канальщиками бодался, с псарями. Лихого люда переловил-перетаскал, на три к-каторги хватит. А четыре года назад вновь женился. Молодуха ему дите принесла. Хорошо вроде жили. Потом малая заболела, а жена сбежала. Не захотела за хворой ходить.

− Подробности?

− А какие п-подробности. Ему шестьдесят, а бабе т-тридцати нет. Жить умаешься, а уж дите здоровое заделать так и вовсе сил сколько надобно. Он и не сразу сподобился. Полгода пустая ходила. Может к кому и захаживала.

− А с Сеньи у тебя что? - угадал Колин не простые отношения именитого сыскаря и его нового работника. - Тоже быльем заросло?

− П-подсидел. Я у бейлифа в перваках ходил, а он объявился и все извини-подвинься.

− Не ужились?

− Ужились бы, коли деньги платили по справедливости. А не в один карман складывали. Меня и заело.

− Потерпел бы. Слыхал? Господь терпел и нам велел?

− Слыхивал и терпел. Сколько мог.

− В отставке?

− В-вышибли, − признался Декарт.

− Личные взаимоотношения мне постольку поскольку, но чем нынче занят, и как живет, выяснишь. Со всеми прилагающимися к грешному житию подробностями. Особенно про девчонку.

− Понял.

ˮЧем бы тебя еще загрузить друг сердешный, побегать по округе?ˮ − подумалось унгрийцу, слушая исчерпывающие ответы.

− Покуда будешь о Сеньи разнюхивать, поищешь некую девицу Моршан.

− Которая с инфантом путалась? - в который раз выказал похвальную осведомленность Декарт.

ˮБогатый парень Акли, толковым народом разбрасываться,ˮ − полон недоверия и подозрений Колин. − ˮА может, и не разбрасывался, другую поручил. Хотя для столицы вряд ли секрет, с кем наследник спит или спал.ˮ

− Она самая, − подтвердил мастер наводить тень на плетень. - Говорят очень (дальше с легким придыханием) очень красивая девица.

Декарт не сдержался, глянул на унгрийца, как на убогого. Искать порченую девку, приударить за ней?

− Сразу, сходу, не получится.

− Сразу не требуется, − Колин продолжая отыгрывать заочно озабоченного, как бы невзначай кивнул на дом. Дескать, и привести некуда.

ˮАмбиции провинциала,ˮ − заподозрил экс-сыскарь своего работодателя.

ˮДа-да, именно они,ˮ − подтвердил бы Колин на Святом Писании кому угодно.

− Понял вас.

− Цена?

Деньги отличный реагент. Запросит мало, значит обязательно на прикормке у кого-то. О скромности и совестливости упоминать смешно. За гроши уличную грязь копытить, с восхода и до заката, да еще ночь прихватывать, простофиль нет. Много потребует − цены не знает ни себе, ни работе. Или жаден, что хуже.

− Двадцать штиверов.

Колин протянул Дескару кошель.

− Здесь тридцать. Про солера Туоза поспрашивай, − нагружал унгриец отработать излишки.

− Что-то конкретное?

− Как сказать? У нас взаимный интерес. Не скажу приятный. Приходить будешь раз в два дня, к полудню. Не окажусь дома, напишешь и отдашь Нумии. В запечатанном виде.

Идея с бумагой не очень понравилась Декарту. Колину тоже.

− И разузнай, где Хьюба Кусаку найти.

Декарт удивился, для чего барону нищенствующий воитель? Но за удивление ему наперед уплачено.

− Ч-чулочник обычно в Рыбаре пропадает. Там к его морде привыкли.

− Где это?

− За магистратом вниз по Карнавальной Лестнице, до конца и направо. Мимо не пройдете.

− И в завершения нашей приватной беседы, − собрался Колин подытожить знакомство и наем. − Постскриптум к ней. У южных народов практикуется смерть от тысячи порезов.

− Никогда не слышал.

− Слышать это одно. Смотреть, то еще удовольствие. И лучше не испытать на собственной шкуре.

− Донести до меня важность помалкивать, не обязательно запугивать, − голос Декарта потерял ровность. В него добавили холода. Когда люди не верят, но понимают, все произойдет согласно сказанному им.

− Запугивать? Чтобы я запугивал, надо доказать свою ценность. Поставить передо мной нелегкий моральный выбор, лишить жизни столь изощренно или предложить шанс исправить допущенные ошибки.

− Постараюсь таким выбором вас не отягощать.

− А мне не тяжело будет. Если что.

Колин еще некоторое время прохаживался по аллейке в одиночестве, предаваясь размышлениям о дальнейшем. На ровной нити событий, ни узелка сомнений.

ˮПланы что облака, на всякий день разные,ˮ − говаривал ему когда-то тринитарий, предупреждая о невозможности предусмотреть всего. И в этом рипьер ошибался. У кого как.

Зима скупа красками, оттого способна повергнуть любого в созерцательную меланхолию. Потянет к очагу, к подогретому хересу со специями, удобному креслу, теплому пледу, к любимой суке в ногах и не всегда это собака. А то обложиться подушками и заставить домочадцев носиться. Справляться о самочувствии и терпеливо сносить беспрестанное нытье. Щупать лоб, проверяя жар, таскать угостить всякие вкусности и совать разные гадости, под видом лекарств. Есть своя прелесть являться хозяином не только единственных шосс и сапог, а феода, чад и домочадцев.

Звук колокола подхваченный холодным ветром, напомнил об обеде. Используя приглашение инфанта за хлопушку, Колин сбил снег с плеч. Его не стоило убеждать, твердое владение пером превосходит мастерство владения клинком на порядок. А то и на два. В канцлеры, бейлифы, хранители казны дуэлянтов не назначают.

У дверей, накрывшись мешковиной от холода, унгрийца поджидала Векка.

− Саин, не сомневайтесь, Марек все сделает. Если порученное вами возможно выполнить.

− Не за Святым Граалем послан, − заверил Колин и загнал новую служанку в тепло.

Хирлоф, отписанный унгрийцу к титулу, достоянием не назовешь. Обременением. Впервые рассматривая недвижимость, у Колина возникла отчетливое понимание, довести жилище до ума не хватит и королевской казны.

Блеклое безрадостное, приплюснутое здание, лишено лепного декора и скромно одето в плети хмеля. Весной и летом зелень услаждала взор и смягчала зной, но осенью сухие желтые плети напоминали потеки ржавчины. Просевшая левая сторона дома пустила ветвистую немаленькую трещину. Её несчетно замазывали, заделывали мелкими камнями, но она проступала вновь, расползаясь дальше и глубже. Усадка фундамента перекосила рамы и, издалека строение напоминало кислую мину безызвестного святоши. Крыша разъехалась и потеряла часть черепицы. Битые куски валялись на отмостках вдоль стены. На чердаке полно голубей и помета. По обилию перьев и костей, птиц драли одичалые кошки и вездесущие крысы. Не гнушались ловить сизарей и бывшие хозяева, разнообразить скудную кухню. Из-за неустроенности, второй этаж фактически не жилой. Лишь в правом крыле оружейная, рукодельная и несколько спаленок. Одна для Янамари - с камином, другая с КАМИНОМ, куда запросто войдешь в рост, не кланяясь, хозяина. Комнату выбирал не Колин, а Нумия. И даже не очень скрывала почему облюбовала эту.

Так что коснись, принимать погостевщиков с ночевкой, а разместить негде. Благо их скорого появления не намечалось. Визиты родственников исключены, как собственно и друзей, за их полным отсутствием.

Обладал Хирлоф и скромными достоинствами. Имелся отличный винный подвал, держать коллекцию вин и морить за провинности слуг. В парадном холле выставлены латы и походные трофеи. Над собранием колесо потолочного светильника на триста свечей! Выходы в боковые коридоры оформлены резными арками. Правый вел в кладовые и хранилища, каморки для слуг. Левый на кухню, мыльню и, опять же, кладовки. Большей частью, пыльные и пустые. Вообще, такое количество кладовок вызывало недоумение. Что в них хранить? И на скольких? Но более остального радовала обогревная. У Колина сложилось впечатление, весь талант зодчего и все скудные деньги бывшего владельца ушли на обустройство этой залы. В ней... в ней просто здорово!

Усадьбу Колин осмотрел походя, догляд и хозяйствование взвалил на плечи Нумии. Та не преминула взяться, проявив хватку и характер. Её слушались. Ей подчинялись. Та, что спит с хозяином, на голову выше остальных жильцов.

Но даже представляй Хирлоф сплошные руины, Колин от них бы не отказался. Никто в здравом уме не отринул бы владеть дрянной усадьбой. Никчемные и донельзя запущенные владения здорово прибавляли титулу вес. Просто барон − наездник со шпорами, но без лошади. А с земельным куском, пусть, не больше морковной грядки или цветочного горшка, уважаемая личность. О доходах с ,,пашен и луговˮ лучше скромно умолчать. Не потерпеть бы разорительного и окончательного убытка.

Нумия расстаралась с кухней, но сервировкой руководила Янамари. Звонкий девчачий голос слышно далеко.

− Что ж ты такая бестолковая! - бранила унгрийка новую служанку. - Саин Колин не ест утятину. Хлеб положи сюда и только ржаной. Вино под левую руку.

Унгрийцу забавно. Оказывается, у него завелись привычки и предпочтения.

ˮКогда это я перешел на ржаной хлеб и отказался от утятины?ˮ − спросил и не смог ответить Колин. Мелочи доверяют подмечать другим, со стороны многое видней.

Воспользовавшись самозвано присвоенным статусом пʼрова, в чьих правах и обязанностях не разобраться Королевскому Совету, Колин забрал Янамари к себе в качестве хале - вечной гостьи. Обидное звание тех, кого из сочувствия пускали к столу и ночлегу. И никакой тебе братской любви. Сплошной расчет. Добросердечие и великодушие редкие гости в человеческой душе, находить их в других и огульно приписывать себе.

Сплетен, к уже существующим, переезд добавил. Юную Аранко прямо сравнили с бесстыжей Маргаритой Валуа*, а Колину достались почетные лавры её братца-совратителя. Чужие домыслы унгрийца не беспокоили. Девочка понадобилась ему в качестве живца для меньшего Гусмара. Он рассчитывал свести близкое знакомство с папашей альбиноса. Родитель Габора обязан оказаться полезным. История с показной доставкой серебра в столицу не давала унгрийцу угомониться. Заглянуть в сундуки стало его идеей фикс. Он даже рассматривал вариант прямого нападения. Когда самый безголовый способ узнать правду, окажется наиболее продуктивным. Но пока и без сундуков с серебром хватало и забот и хлопот.

Послеобеденное время Колин уделил наработке подчерка. В его исполнении и гриффьер и инфант Даан писали без ошибок, помарок и исправлений. Отработать недочеты письма потребовались старание, усидчивость и двадцать листов дорогущей бумаги из Дьера.

Когда практика в каллиграфии поднадоела, за окном уже смеркалось. Колин не мешкая засобирался уходить.

− Вас ждать на ужин? - справилась Нумия, быть готовой к возвращению владетеля Хирлофа.

− Не уверен, − огорчил Колин женщину. Он не обманывал. Дел, как всегда, много.

Большой Лодкой негласно назывался (а гласно не назывался никак - вывески нет), шинок на берегу канала, неподалеку от Святочного Моста. Когда-то (никто не вспомнит точно, когда именно) баркасный док, перестроили в склад для мануфактуры, потом в ночлежку. Из ночлежки переделали в забегаловку, хлебать разбавленное пиво и таскать местных шалав. Кто-то смекалистый, прочувствовав конъюнктуру, разогнал нищебродов, вложился деньгами, прикормил смазливых шлюх, навез жратвы и достойного пойла, поставил Папашу Питча за прилавок


убрать рекламу


, а близнецов Гудо на вход-выход. Кого попало, в шинок не пускали, создавая репутацию элитарности. Колин вошел свободно. Отказывать обладателю дорогого клинка и тугой мошны на показ не было никакого резона.

В просторном зале необычно светло, людно и менестрель тревожил лютню.

...Куда спешишь ты? Путь домой,

Потерян был в лазоревом просторе,

И нет на свете пристани такой,

Где нас бы ждали, вглядываясь в море....


Под ярким освещением чувствуешь себя бесштанным. Ощущаешь тараканье желание убраться в тень. Куда там!

Исходя из чего, выбирают клиента? Во что одет, чем вооружен и достаточно ли тяжел кошель. Три составляющих хорошего заработка сообразительной шлюхи. Колина выбрали руководствуясь совершенно иным критериям. Виной ли тому свет или игра теней, но шрамы на лице выглядели столь ужасно что заставили местных обитательниц промедлить. Всех кроме одной. Колин словно прочитал её невеселые мысли смуглянки.

ˮВ пасхальном куличе и муха изюм,ˮ − нивелировали его изъян.

Невысока. Стройна. Пожалуй, привлекательна. Желтый бант, знак позорной профессии не повязан, а сложен в изящную розу, помянуть счастливые полузабытые годы. Нынешняя, пропащая жизнь смуглянки, в её представлении, отзеркаливалась уродливыми шрамами Колина. Там в глубине исстрадавшейся души таких шрамов не перечесть.

− Саман, не боишься? - крикнули колкость веселившие залетных купчиков лярвы.

− Если только бога? - огрызнулась смуглянка и одарила унгрийца улыбкой и книксеном.

Имя унгрийцу понравилось не в пример улыбке. Толку улыбаться, когда на сердце кисло, а в глазах.... Не радостно эсм с желтой розой над сердцем.

− И больше некого? - готов к острому разговору Колин.

− Пф! - не видит опасности женщина.

− Я не о шраме.

Движение черненой бровкой. Шутка зацепила.

− Не все страшно, о чем страшно рассказывают.

− Иногда наши страхи сбываются.

Колин откланялся ,,желтой розеˮ и прошел в дальний зал.

− Что? Побрезговал? - выкрикнули смуглянке.

− Обещал вернуться.

− Еще что пообещал?

− Сказку на ночь, − отшила Саман назойливую подругу.

Гоняли простенькую ,,Твое-Моеˮ. Ставили понемногу. Серебро, золото, драгоценности, закладные. С проигранным расставались по чести. Пальцы, уши, носы и задницы, ни свои, ни чужие, к оплате не принимались. Обещания и клятвы рассчитаться, тоже.

− В честное дело примете? - прозвучало над ухом Ридуса. Игровой едва сдержался, не развернуться.

ˮУдача долго под одним не лежитˮ − говаривают понимающие тонкости картежного фарта. А незабвенный родитель твердил о том Ридусу с утра до вечера. Умнейший был человек, хотя и утопили. За долги.

− Хорошему человеку не откажем, − разрешили партнеры. Больше денег - больше куш. Кто же в здравом уме откажется? За тем и садятся, выиграть. Игра она ведь, что сладкий яд. Сладкая мука. Феерическая агония, опьяняющая сладость. Ощущение остроты бытия, тонкости нитей судеб, прихотливое сплетение случайностей и везения. Короткий миг вселенского равновесия, перед тем как оно шатнется. В чью сторону? В чью пользу? Каждый свято верит в его, в чью же еще!

Подождали, пока новичок усядется. Сдует крошки. Проведет ладонями по столу, поерзает на табурете. Опробует место. Все как положено.

− Откуда будешь? - спросили Колина. Такое дозволено. Чего не спросить? Не имя. А вопрос задан, голос послушать. Иной до игры нутром кипит. Чужое своим видит, в кашель ссыпает. Ни гроша не выиграв, монетам счет ведет.

− Из далека.

− Дальше луны что ли?

− Не. Поближе малость.

− Где у девок по три сиськи?

− А у здешних чего, по одной?

Ровно сказал, не зацепился языком за зубы. Оценили. С характером парень. Такого на хрен в меду не разведешь. Но и не архангел Матфей, крутануть можно. Как прицелиться.

Ридус выдавил улыбку, что воду из песка. Дозволь игра раскрывать рот, посоветовал бы прицельщикам выложить деньги, а не терять времени даром. Нервы пощекочите, да только после в карманах − нищему подать не наскрести. Ветра в них и того не отыщется.

Колин шлепнул по столешнице средней набитости кошелем.

− Поскольку вход?

− По пяти, − пробубнил Ридус едва не рассыпав карты. - И однушка обществу на пропой.

Растасовали, прогнали круг. Монеток кинули подогреть интерес. Без грубостей, для задору. Сгоняли второй, распасовали третий. Деньга, до чего сучья натура, каталась ,,семо и овамоˮ не обогащая и не разоряя. Дразнила, втравливала, втягивала, подбивала лезть ,,в горуˮ, сулилась съехать к одному и много.

Через две игры Ридус немного расслабился, его не признали. Глазами не буравили, рожу в его сторону не кривили, хотя куда уже кривей.

ˮДа и кто я, меня помнить. Чумачокˮ, − воспрянул игровой духом. Он ждал лишь удобного момента покинуть стол, не уронив лица. Поскольку это больно. Лицу. Правила разрешали досрочный уход, только при полном проигрыше и по удару колокола на ближайшей церквушке. Даже пописать не отлучишься.

Еще два круга и Ридус одолели сомнения. Не обознался ли, приняв новичка за везунчика из ,,Вертела и уткиˮ? Хотя такую рожу мудрено спутать, но пути Господни неисповедимы, может и не он это. Сомнения позволили игровому почувствовать некую, необоснованную, ничем не подкрепленную, кроме собственных успокаивающих мыслей, уверенность играть. Карта шла, монет прибывало и не походило, что повториться произошедшее с ним недавнее безумие. Какое повториться?! Нынче перло, позволяя Ридусу снимать по крупному, по малому, по-всякому. Случалось, спускал, но не видел в том великой неудачи. Обычное дело. Взял - отдай. Отдал - возьми! Весь цемус в количестве. Переполненный наилучшими предчувствиями, игровой не удержался неслышно намурлыкивать. Фарт не любит пения. Он вообще не любит лишних звуков и движений. Но Ридус прибывал на седьмом небе. Такая пруха! Карта липла, словно, в штаны из кожи висельника нарядился и препоясан веревкой с повешенного. Конечно, будь это так, пришлось бы опасаться. Заподозрят в ношении запрещенных амулетов, мараться бить морду не станут. Прирежут и вся недолга. Ридус наморщил нос. Боль в ребрах давала о себе знать прострелами. Сам виноват. Выиграл − молчи, профукал тоже помалкивай. А он? Ля-ля, ля-ля!

На пятом заходе, не игра − карусель! Игровой, забыв страхи, повышал и повышал. Он грубил. Он наглел. В иных случая при подобной раздаче, не имея старше дамы, спасовал бы, но, словно, заговоренный пер буром, вышибая деньгу буквально с пшика, с понта. Когда оступался, игра все-таки, то спустя немного времени, вновь загребал банк еще больший, чем ,,пролохатилˮ. Каждый ход, шлепок карты о стол, каждая его взятка, представлялись игровому куском плоти вырванном из обидчика. О! Он ничего не забыл. Он все припомнит. И выбитые зубы и поломанные ребра, и кровавую мочу.

Бывший везунчик довольствовался малым, собирал деньги по крохам. Намека нет на былое счастье. Хапнет и спустит. Опять хорошо хапнет и опять по чужим карманам раздаст.

ˮБог шельму метит!ˮ - ликовал Ридус, испытывая несказанное душеное удовлетворение. Он даже обещался угостить своего обидчика вином. Не дешевым, а настоящим. Может даже ниббиолой. Пусть захлебнется от завести, паскуда!

Такого забега игровой не припоминал! Ни с бухты-барахты − шапка!!! Когда на кону сумасшедшая сумма! Зал вымер. Шлюх разогнали, не маячить и не лезть под руку. К столу потянулись любители, поглазеть на чужую лихость. Столько просрать! Столько поднять!

Папаша Питч и тот выполз из-за стойки, оставив чеплашки без присмотра. Взгляды со всех углов прикованы к горе серебра. Шутка ли тысяча на кону на последнем проходе.

− Добавляем? - сипит Златан Боров, подглядывая первую розданную ему карту. Очевидно, не мусорная, выше лезть. Забазлать, конечно, тоже, язык не отсохнет у нахалюжьей морды.

Залетный купчишка, бледный и потный, стянул сапог вытащить припрятанное. Колин пристально глянул на Ридуса и тот от напряжения ссыкнул в штаны. Натурально ссыкнул. Никогда игровому так не желалось выиграть. Он был готов прозакласть душу, но забрать ,,шапкуˮ. Смести со стола накиданное, набросанное, вываленное из карманов, вывернутое из заначек, загашников и эскарселей. Все, под чистую. Чтобы как в пословице: ,,Радый Фрол ху...м смел!ˮ

− По пятьдесят? - предложил унгриец и спокойно кинул деньги.

− Годится! − согласился Ридус. Он согласился бы и на большее, взять свое.

ˮБыла, не была! Была, не была!ˮ − толдычил игровой, отогнать подступающий страх. Спине липко, по груди пот ручьем, в коленях дрожь.

− А еще по малости, − подсунул Воробей монеток. Мелочевщик. Жадоба. Стоило понтоваться на десятку. - Как оно вам, саины? Упретесь? Или утретесь?

− Добавляю, − накинул Колин и роздал еще по одной. Его рука нынче на колоде. У Ридуса в висках ломило следить за ним. Чтобы не как в прошлый раз! Всемогущий только не как в прошлый раз!

− И еще! - гонорится купчик.

− Охо-хо! - чуть не подпрыгнул Боров. - А ну полтишком пугану!

Что не карта, то в подъем. Как сговорились. На характер давят, суки! На гнилуху разводят! Не может быть у всех путная раздача! Не хватит на всех тузов-королей!

Поторговались. Шапка подрасла. Опять торг. Игроков убыло. Купчишка отпал, кончились деньги.

У кого не кончились, догнали до полутора тысяч. Ридус сцепил зубы. Мысли отключились, в душе пусто, лишь бухают в ушах барабаны крови. Пойдут на следующий круг и кинуть в банк нечего. Месть сорвалась.

− Что скажете, саины? - опросил Колин игроков.

ˮНет! Нет! Нет!ˮ - умолял Ридус. Молитву припомнил. Отче наш. И еще какую-то. Тоже про него.

− Бей! - закрыл Златан игру.

Колин метнул по три последние карты. Их тут же вскрыли. Ридус тупо уставился на свой длиннющий мастевый ,,дворˮ ,,подпертыйˮ тремя тузам. Он забирал все! Все! От счастья и желания орать, сердце подступило к горлу.

Игровой трясущимися руками собрал колоду, рассыпал, опять собрал, и кое-как перетасовал. Теперь самое трудное, невозможное, глупое, глупейшее! Дурость из дурости!

− Отыграться желаете? - предложил он продувшимся партнерам.

Колин достал серебро.

− Надеюсь, мужчины поддержат? - обратился унгриец к Борову и Воробью.

Вызов нельзя оставлять не принятым. Удача трусов помнит и обходит. А куда без нее? Без Удачи?

− А ну и я! - вызвался пятым франтоватый молодчик. Судя по одежке из судейских. Не вызывать лишних вопросов показал упитанную мошну.

− Не медь? - зло пошутил Воробей.

− Не беспокойтесь, − адвокатишка бросил вкупную пятерку и пропойный штивер не забыл.

− И меня возьмите, − подсел очередной умник.

− И на мою долю раздай! - требует здоровяк, из тех, что привозным зерном барыжат.

За столом не тесно, но плотно. Ридус глянул на мерную свечу. Еще час и ему можно будет покинуть стол. Самый долгий час в его жизни.

ˮНадо осторожнейˮ - убеждал игровой себя. Наигранное за вечер, легко уйдет в чужие карманы за каких-нибудь десять минут. Да что там! Один неверный ход и все!

Теперь Ридус играл очень осмотрительно. Вперед как прежде не рвался. Но и от игры не отлынивал, не падал, поддерживал, не отвадить удачливость. Сегодня-завтра и опять за стол.

Он снова выигрывал. Порой сам не понимал как. Если раньше мог бодаться за банк с позорной дамой, то тут случалось с валетом проканывало. А однажды на десятке всех прокатил! Карта выпала поганенькая, заявил не пасовать и пролезло! Самому смешно! Серебра за вечер срубил, пришлось поменять на золотишко. Не торговым курсом, а по-свойски, двадцать к одному. Иначе в сапог ссыпай и неси до дому босым.

Уж и досидеть оставалось игровому до колокола минут десять-пятнадцать, он уже и в расклад сильно не вникал, опять сообразили ,,шапкуˮ.

ˮЧто ж такое!ˮ − боролся Ридус с искушением и не мог устоять. Не мог и все!

Не припомнить такого. Два раза за вечер ,,шапкаˮ игралась! Ввязался, что с обрыва в холодную воду. Будь что будет. Глупо скажут, по-дурацки рискнул, на фуфле удачу стряс! Но ведь выиграл! Выиграл!

С такого небывалого фарта Ридус выставил публике угощение. Вина, закуски, баловство привозное. Отсыпал девкам на сладкое. Все чин чином. Зазвал всех. Пригласил и старого обидчика. Тот отказался. Дело барское, силком не тянут.

Пока шинок веселился и налегал на дармовщину, Колин разговаривал с Саман. Каждому свой выигрыш. Кому деньги, кому речи сладкие. Она не против поболтать. За разговором и серебро потянется.

− Не нравиться у нас?

− У вас? Ты про шинок?

Большая Лодка Колину глянулась. Конечно, по совсем иным соображениям, чем Саман могла подумать. Что объединяет хижины, дворцы, строгие храмы, неприступные крепости, заоблачные цитадели? Двери. Их охраняют и стерегут, за ними досматривают. Но что есть двери? По сути, по существу. Дыры!

− Просто замечательно, − признал унгриец и не сдержался, улыбнулся смуглянке.

ˮА все дыры не учтешь.ˮ

− Чего тогда не веселишься?

− Не весело.

− Денег жалко?

− Не в деньгах счастье.

− А в чем?

− Счастье обычно с кем, − поправил Колин и подмигнул.

− Ой, ли?

− Сама рассуди.

− Рассужу. С этим у тебя что?

− ???

− Не придуривайся, − ни на грош веры унгрийцу. − Со счастливчиком.

− А что у меня с ним может быть?

− Он на тебя так смотрел...

− Ревновал?

− Как Питч, когда приходит за деньгами, а их у меня нет. Не серебрушечки.

− И?

− Приходиться ноги раздвигать, иначе на улицу выкинет. Старое Брюхо потом счастливый! Точно такой, как твой приятель.

− Приятель это сильно сказано.

− Но знакомы?

В Большую Лодку унгриец попал неслучайно. Псари шепнули, где ему вечером отыскать Ридуса. Но оказалось и без игрового, столько примечательного! Сам шинок и смуглянка.

− Довелось сойтись. А ты чего постишься?

− С родней общаюсь, − Саман повернула голову, приподняла подбородок. Тонкий шрам остался навсегда. − Почти близнец.

− У тебя богатая памятными событиями жизнь.

− Не жалуюсь.

− А хотела бы?

− Жалельщика не сыщу.

− Я подойду?

Ох, ты глаза, что у голодной рыси. Того гляди зашипит-зафыркает.

− Может и подойдешь.

− А без может? Подойду?

− Забавный ты. Необычный.

− И только?

− Чего не знаю, того не знаю. Не сходились.

− Уже сошлись, - игрался словами Колин. Любимое занятие у него в последнее время.

− Рассматривать за предложение подняться ко мне?

− Если скажешь, что прячешь?

− Между ног?

− Под чудной розой. Что под ней? По правде.

− Неутоленная жажда узнать, где живут банши.

Про банши не обманывал. Желала. Остро. После получения памятного шрама на шее.

− И потому Саман?

− И что? Вон та, кудрявая, Форточка.

− Скрытничаешь? - не оставлял Колин, непростую тему для смуглянки.

− А скажу? Во сне звать будешь, как понравлюсь?

Ридус проявил похвальную предусмотрительность. Потерся тут, присоседился к тем, потрещал с Папашей Питчем, после чего угадав момент, вымелся из шинка. Предстояло, унести добытое в удачной игре. И если одна часть Ридуса тряслась от страха, нарваться на Ночных Кумовей, то вторая отплясывала тарантеллу и гремела в бубен. Он умыл кривомордого! И осознание незабываемого деяния, по-особенному грело его растревоженное сердце.

Когда до порога дома оставалось не более полусотни шагов, его окликнули.

ˮКанальщики...ˮ - приговорил себя Ридус, вспоминая злую потную морду Борова. - ˮПопробовать столковаться?ˮ

Обнадежиться не получилось. Псари, те пожалуй, оставили бы в живых, а вот канальщики... Этим все равно скольких отмаливать. Одного или десяток. А пообещать отдать следующий выигрыш? Нет! Это дорога в один конец. Оседлают, до скончания века будешь мохноухим ишачком, свои деньги, на своем горбу, им в карманы таскать. Единственный выход бежать. Резко стартануть в проулок. Но и это вряд ли возможно. Золото обжигало сквозь одежду. Серебро оттягивало карманы и казалось неподъемными веригами. Не шагнуть, не скакнуть. Но не ноги виноваты. Внутри скисло.

− Чего надо? - не дерзил Ридус озлоблять бандитов без необходимости.

− Разговор имеется, − объявили ему.

Их трое. Воробей старшим. Он не боится быть узнанным. Значит, о чем бы ни договорись, конец один.

− До утра не подождет? - тянул время игровой. А вдруг, вдруг, вдруг.... Не весь же фарт за столом просидел?

− Ты не баба, до зорьки тебя манежить.

Загнанной лисицей пялился в темноту Ридус. Защипало нос, на глаза навернулись слезы обиды. Жить-то, как хотелось! С такими деньгами, что у него нынче завелись, чего не жить-то!

ˮВот пропастина! Не иначе сглазили или порчу наслали. Зря ходил смотреть как ведьму жгут, прокляла. Как есть прокляла!ˮ

К горлу подкатили рыдания. В коем веке серебра снял, с обидчиком поквитался, а по итогу получается на погибель напросился? Ведь не оставят жить. Зачем им живой? Мертвый не укажет, кто его раздел-разул, мошну вывернул.

− Может, побегать надумаешь? - подзуживали Ридуса. - Удачу спытать? Спытай, мы не против. А то за столом перло, а тут что? Спытаешь? Ставка больно хороша. Фартанет, до смерти памятно будет.

Не фартанет.

ˮГосподи, избави мя. В храм пожертвую. Нищим раздам, − сулил игровой, отчетливо осознавая тщетность откупных обещания. − ˮКарты брошу. Паломником пойду. Жить хочу, Господи!ˮ

За спинами нападавших неслышно проявилась фигура. Звездный свет ожелтил контуры головы и плеч. Сизой иглой протянулся по клинку. Одного из вымогателей резко бросило вперед, пластом, в лужу. Оставшиеся двое отпрыгнули и тут же охотничьей парой кинулись на обидчика. Добычу не уступят, не отдадут.

Ридус смаргивая слезы, заворожено отслеживал ночную короткую схватку. Полуослепший и полуоглохший от страха и грохочущего в венах кровотока, он стиснул до боли челюсти, не заскулить.

Тот, другой, управился быстро. Переступая через одну из жертв, подпнул вываленные кишки.

− Чего разложился? Подбери.

ˮЗачем он с ним так? Зачем?ˮ - метались испуганные мысли Ридуса. Ему сделалось еще страшнее, когда признал, кто его спас. Лежать и ему с вываленными нутром и мучиться последние минуты жизни. И минуты эти будут сладким как никогда. Ибо последние, что отпущены ему Небом и кривомордым.

- Бога вспомнил? Не говори, нет.

Игровой утвердительно кивнул - вспомнил.

− Так всегда. Пока жизнь пальцы не прищемит, троеперстия не отмахнем, - унгриец резко стряхнул со шнепфера кровь. Привычка уже. - Не умеешь ты играть. За картами не следишь, за деньгами не следишь. За игроками не смотришь. И выбирать не умеешь, где и с кем за стол сесть. И сколько снять, не подавиться на радостях.

− Я отдам ваши деньги, − готов к жертвам игровой.

− А откуда они у тебя? Мои деньги. Позволить кому-то запустить руку в мой кошель? Шутишь? При своих остался. Если и поднял, то малость, не затем приходил. Но ты...ты, молодчина. Карта перла, что воронье на падаль.

На Ридуса снизошло. Ведь не случайно все. Не случайно. И выиграл он не от фарта, не от ума, а потому что кривомордый позволил. Мало того, подыграл ему! А на выигрыш кумовья позарились, а он их положил. Все как в игре. Дали дурочку масла полизать, затянули, да в долги вогнали. И должен он теперь не деньги, а жизнь и счет этот ему платить придется. Ой, придется.

− Я все отдам, − последняя попытка игрового дешево отделаться от будущих напастей. - Все!

Он надеялся откупиться. Шут с ним с деньгами, жизнь длинная, еще с игры подымет.

ˮА кто её длинную обещает?ˮ - спросил себя Ридус и не смог ответить. Побоялся. Не было таких обещаний.

− Не суетись. Подыши. Успокойся. Мозги включи.

Ридус соглашаясь, закивал. Так и сделает.

− Отлично, − унгриец носком сапога катнул игровому голову Воробья. - Покойников отыграешь. Я научу.

ˮТеперь мне точно каюкˮ − тряслись внутренности и дергало на шее жилу у Ридуса.

Он дотащился до дверей собственного дома. Идти-то всего ничего. Дрожащими руками справился с замком и секреткой. Запнулся о низкий порожек и вошел. Вслушался в темноту и не услышал. Ни скрипа старых балок, ни надоедливого пеликанья сверчка, ни царапанья веток по ставням. Стоял, подперев дверь спиной. По-собачьи задрав голову. Но над ним не небо, а потолок и надсадный вой не услышат.



3. День Святой Иоллии (5 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Когда требуется результат, оставь угрызения совести и моральные терзания другим. Сам же действуй....ˮ

В последние дни архиерей монастыря Святых Хрисса и Фриды, находился на пределе жизненных и душевных сил, безвылазно прибывая на монастырском подворье. В бытность иноком обители в Бро, довелось ему посетить тамошнюю прославленную на весь Фриуль ярмарку. Ныне в его кормлении суеты, шуму, гаму и колготни едва ли меньше. Шагу не ступить наткнешься на тележку с известью, бочку с песком, штабель досок, кучу осинового и березового горбыля, отвал мелкой щебенки или укладку бутового камня. Повсюду мельтешат мастеровые, пилят-стружат дерево, копают отмерянные и отмеченные колышками и веревками ровки и ямины. Чуть зазеваешься, затолкают, измажут, обложат матерно и бесстыдно, без всякого уважения к сану и возрасту. И управы на охальников не найдешь. Кому на них жалобиться? Уж не артельному ли голове, поставленному владыкой над строительным хаосом? И слушать не станет. Ему иных забот полно.

Крепкий, хромый на правую ногу мужик, очень не по сердцу архиерею. Служб не признает ни малых, ни больших, ни праздничных, ни будних, ни утренних, ни дневных, ни вечерних. Паскудит рот сквернословием и в божбе усердствует. Троеперстие накладывает, кривоногий бес - прости Господи! без должного благоговения. Выгнал бы песье семя, да не властен. А и власть имея, терпеть пришлось бы мастерового.

Согласуясь со старыми планами, разысканными в монастырской библиотеке, вскрыли грунт и обследовали древний фундамент. Не передоверив никому, артельный голова придирчиво обстучал дубовым молотком бутовые плиты. Признал за лучшее укрепить работу предшественников. Часть верхних слоев подняли, щебнем заполнить обнаруженные пустоты. Готовить раствор, жгли в печах известь, тут же гасили в огромных чанах, мешали с песком. Каждый заново уложенный слой трамбовали тяжелой, на десятерых, колотушкой. Заливали приготовленной смесью, дренажили не допустить пороков. Работали артельные дружно, что мураши, не ленились. Поднявшись спозаранку, не разгибали спин до самого темна.

Пока одни возись с фундаментом, другие при помощи кирок, ломов и веревок разбирали ганах. Годный камень складывали отдельно, похуже − дробили, подмешать в раствор для прочности. Вековую святыню − клепало уронили в грязь. Монахи возроптали кощунству и под истовую молитву и скорбные причитания, перенесли реликвию в киновий, укутали в покрова, окружили свечами.

Брат Килиан изгнанный с обжитого места, плакался и прятался в разваленной воскобойне.

− Злое затеяли! Злое! - кричал он на строителей, потрясая худыми кулачками. Ни еда, ни вода, ни приглашение к теплому ночлегу не подкупали скудоумного.

− Умереть хочу! Дозволь! - кидался безумец в ноги Васпиниану.

− Окстись, человече! Чего просишь?

− Смерти прошу! Смерти! Откроюсь тебе, дозволь только.

− В Царствие Небесное восхотел? - злился архиерей и больно хлестал беднягу по впалым щекам ввести в разум.

− Боюсь я, − заливался горючей слезой Килиан, обнимая колени и припадая ликом к архиерейским стопам.

Васпиниану и самому порой делалось боязно. Не подворье, а воинский табор. Горят костры, готовят еду, тут же греют воду стирать тряпье, носятся ребятишки, толкутся бабы. Кто за куском, кто за лаской. Архиерей на безобразия закрывал глаза.

ˮОтмолю,ˮ − обещал он себе, братии и богу. В первую очередь себе. Исполнение обещания не откладывал, вставал первым, ложился последним, молился истово, с мирской потаенной надеждой оставить потомкам память добрую и долгую. Не одним из многих, но великим деянием время поправшим.

Кроме переделки и укрепления древнего фундамента под будущую гордость и красу монастыря и разборки ганаха, ломали скрипторий.

− Чего руине стоять, глаз мозолить? А ну как не хватит колокольню сложить? - не понимал артельный голова архиерейской скаредности убрать ни к чему непригодное здание. - Запас он и есть запас, не лишний. А погода позволит, в мае, кладку поднимем зачнем. В зиму стены никто не ставит, но основу до больших морозов положить надо. И приготовить остатнее.

Веспиниан соглашался, отгонял тревоги и беспокойство малой молитвою. Исподволь выпытывал, когда возьмутся ли и когда прочее в хозяйстве править? На киновий и воскобойню лишь материалы выделены.

− Сами чините, − передал артельный голова волю нанимателя на очередную жалобу архиерея на скудность и стесненность житья. - А лишних много, нищих и побирушек выставите. Жрут только, да мешаются.

На подобное архиерей не соглашался. Не по-божески. Потому жалобы оставил, а своим наказал терпеть, молиться и помогать силой малою. Негоже слугам Господним в мирском радении первенствовать, но доглядывать за всем строго. Чего доглядывала братия и сам архиерей, куда головы вертали, но некоторые странности минули их бдительность. В таком бардаке немудрено проглядеть. В отличие от ганаха, скрипторий рушили аккуратно и неспешно. Сбивали камень за камнем, ряд за рядом. Не поддавались, мучились, но не выворачивали полстены за раз. Не роняли, вопя и улюлюкая, не поднимали пылищу до небес, не сорили двор. Работали сменно, часто меняясь. Проказливая ребятня, охочая участвовать во всем и сразу, боязливо сторонилось быковатых двужильных каменщиков. Бабы, что помоложе и покрасившее, с тамошними мужиками не заигрывали, берегись. Настырную Хлои, не боявшуюся ни архиерея, ни бога, мастеровые без грубости урезонили, в ум ввели.

− Всех-то сдюжишь, красивая, как разложим?

К себе, за границу обозначенную натянутой веревкой, никого не допускали. Самого Веспиниана с обходом остановили.

− Не ровен час осыплется руина.

− А сами чего? - ужаснулся архиерей возможности трагедии. Людская смертушка не смываемым пятном на монастырь ляжет. Никакая колокольня не искупит, хоть до облаков вытяни.

− Нам плачено. А сгинем, убыток малый.

Поквохтал, повздыхал архиерей, с тем и ушел. Молитвы да поклоны бить, отвести дурное.

Одним днем на подворье принесла нелегкая бейлифа. Чернее тучи был, грозней грозы. Даром архиерей, и тот заробел.

− С чего вдруг развернулись? - пытал законник Васпиниана, прикидывая, во сколько станет строительство. Не те времена деньгами расшвыриваться. На что иное, склад торговый или блудильню, а то колокольню. В столице и без того малиновых звонов − заслушаешься.

− Барона Поллака стараниями, благослови его Господь!

Благодарные слова архиерея в адрес унгрийца, Акли не успокоили. Причина бывшему новику в святость удариться? Какой грех искупить хочет? Не убиенных же в ночи лиходеев из поминальника отчитывать, за упокой души свечи ставить? И деньги откуда взялись у голодранца, зодчеством увлекаться?

Бейлиф по стройке проехался, народ посмотреть, в дела их вникнуть. Артельного голову с пристрастием попытал. Тот с почтением. Без уверток, все как есть обсказал. Чего бы и волноваться? А вот не спокойно. Будто червь грызет, сердце тревожит. О строительстве донесли сразу. Попробовали бы не донести. Кто другой, бог с ним, но смущал зачинатель, новоиспеченный барон Хирлоф. Или правильно Хирлофа? Хрен бы побрал этих грамотеев. Не подавалась разумению блажь, потратиться на колокольню, когда собственное жилье в непотребном виде. Разве что пыль столице в глаза пустить? Прославиться на многие лета, а то и века. Вот, мол, колокольня, возведенная на средства юного Поллака, человека благочестивого и верующего. И не вспомнят, резал благочестивый человек людишек нещадно, сдирал с их голов волосья, а в церковь заглядывал по малой нужде или задницы девок поглазеть, как поклоны бить начнут. В общем, с какой стороны не глянь, затевать подобную стройку, барон Хирлоф последний человек в Эгле.

,,И последние станут первыми,ˮ − убеждало Святое Писание бейлифа, не верующего в благие порывы души. Убеждало, но не убедило. Благого в унгрийце еще меньше, чем в семействе Ренфрю, вековавшего в соседях у монастыря.

От недобрых предчувствий и безответных вопросов настроение бейлифа не улучшилось. Что символично, в последнее время слишком на многие вопросы он не получал ответов. Никаких. Теперь добавилась стройка, затеянная молодым обалдуем. Архиерею понятно, радоваться, а ему что делать? Вмешаться? Запретить? Беда мниться, дескать. Это сколько помойных жалоб на него попы напишут? До патриарха дойдет, тот королю настрочит. Отписываться замучаешься.

Акли в очередной раз положил на ум все-таки взяться за Поллака. И непременно повторить официальный запрос Серебряному Двору. Пусть расстараются разъяснить закону раздор с Гусмарами. Не бредни пересказывать. По существу доложиться.

ˮЧем не повод колокольню отгрохать?ˮ - желчно заметил Акли незавидной судьбе зарвавшегося провинциала. Не ворье красоваться в одиночку резать. Тут армию набирать надо. И обойдешься ли армией, с солером схватиться.

С Хирлофа и Гусмара, само собой, Акли переключился на запропавшего сыскаря.

ˮГде же эта сволота Сеньи?ˮ - какой раз за день вспомнил бейлиф своего недисциплинированного подчиненного. С этим очередным безответным вопросом законник и отбыл с подворья.

Не обделил вниманием монастырь и Вион Ренфрю.

− Стройки, что и пожара, без шума не бывает, − сочувствовал артельный голова ростовщику. Ренфрю сочувствием и довольствовался. Дурного не заподозрил, но собственную выгоду угл


убрать рекламу


ядел. Отстроятся, народ к чуду приобщиться потянется, а лавка его и ста шагов отсюда не будет.

Наведывались купцы. Со своими хитростями. Продать чего. Еду, одежду, инструмент. Блудницы сунулись, еле отвадили позорное племя. Ладно строители, братии греховным искушаться.

Очередной приезд унгрийца пришелся на межень. Поднялся Колин засветло, а в монастырь вырваться припозднился. Наперво вник в расходные бумаги, поругал (не зло) артельного голову, пошпынял за леность и недогляд. Тот сносил упреки со стойкость прибрежного утеса перед штормовой волной. Пошумит, слюной побрызжет и успокоится.

− Камня-то хватит? - не побоялся испачкаться унгриец и осмотрел строительный хаос.

− Полно. И со старой башни и со скриптория. И так есть, где взять.

Не про киновий ли речь? Не про воскобойню ли со швальней толкует? У архиерея едва удар не случился от таких речений. С чего монахи жить будут, все снести? С колокольного звону?

Заглянул Колин и в сам скрипторий. Помощники барона или собутыльники - двое их, седел не покинули, сапог не измарали. А чего? Люди-то кругом свои поставлены. Всех сразу, как не шустри, не купишь. Унгриец мог бы им возразить. Была бы в том ему нужда. Пока не зачем.

− Не мешают? - задал унгриец вопрос старшему из рабочих.

− Артельный понятливый. Для остальных.... Камень бьем, − немногословен кряжистый, косолапый мужик. Одежка на нем грязная, мешком. Волос на лбу плетеным ремнем перехвачен, под ним шрам от срезанного клейма.

Хацег на стройке не случайно. Шесть побегов, три из них подкопом. Научен кайлом да лопатой работать, в камне проходы выгрызать. Да и многому чему научен. Про иное и не обскажешь. Не поверят.

− С бабами как? - спрашивал о житье-бытье Колин. Морду не воротил, общался запросто. - Хлеба с кашей хватает? С инструментом что?

− Всего в достатке, − ответствовал Хацег непростому, ой не простому юноше. - А к бабам в город ходим. С инструментом порядок.

− Мелких доглядывайте. Глазом не моргнете, пролезут. Шеи свернут.

ˮИли свернуть придется,ˮ − но это уже для понятливых. Хацег таковский и есть.

− Не пролезут, − заверили Колина. − Собак побояться.

Два огромных, смольной масти, мастиффа сфинксами охраняли вход.

− Разговоры лишние не пойдут? Чего им здесь стеречь?

− Добро ихнее, − стрельнул взглядом Хацег на сопровождающих барона. Рыбий Кум и в седле и пешим, и в рванье и в бархате Рыбьим Кумом остается.

Унгрийцу протянули кусок бутового камня, завернутый в чистую тряпицу, пояснили.

− С той стороны.

− Подробностями не поделишься, − не спешил Колин заканчивать расспросы.

− Три роста в наклон опустились. В сажень ход пробили. Грунт тяжелый. Снизу мокнет, но воды нет.

− Оседает?

− Крепи ставим. Держат хорошо. Вчера вверх пошли, оттуда и бут взяли.

− Недели хватит?

− Сколько скажите, саин, − согласился беглый.

Никто, с кем Хацег сходился, не назвал бы его трусом и халуем. Он ими и не был. Жизнь любил и вел вольную, перекати-полем года мерил. За вольность свою в колодки шесть раз обувался, и шесть раз, без спроса, скидывал. И в одиночку бегал и в паре, и трое-пятеро было. Но памятен первый раз. Как у девки первый мужик. И больно и кровно....

...Втроем подались. Дорога таежная, долгая. Мошка с комарьем жрала не жалела, опухли. Глаз не видно. Одежка-обувь худая. Ни греет, ни защищает. Харч скудный. Сухари, вода речная да подножный корм. Змейку поймали - не погнушались. Падалиной (медведь обглодал) не побрезговали. К концу седьмицы поняли, словят их. Обратно в железо сунут ли, возиться с ними? Скорее в сопках, где прикопают.

− Обратно не вернусь! - по юности шебутился Хацег, козырную масть не уронить.

− Посмотрим, − старательно общипывал Беллеж бедный ягодой смородиновый куст. Мужик в возрасте, почти старик, с дурацкой улыбкой на бескровных тонких губах. Чему улыбался?

− Нечего смотреть? Нет говорю! - стоял на своем Хацег. Не других пугал, себя драконил.

− Пожрать бы, - ныл Варп, друган Хацега. - А то ноги не несут. Руки что тряпки.

− Это верно, пожрать не мешает, − согласился Беллеж и проломил голову хацегову дружку. Булыжник загодя припас. Хрустнула маковка, что ореховая скорлупа.

Хацег запоздало вскинулся драку зачать, кровью суку умыть. За паскудство.

− Дурный ты, − хихикал улыбчивый Беллеж. − Даром молодой. Мясца пожуем и двинем дальше. Хошь вместе, хошь по врозь. Раз затеялся до конца держаться, надо и терпеть до последней возможности. А иначе чего и затевать.

Долго Хацег помнил и винил Бележа. Но чем дольше жил, тем легче оправдывал. А в последнем побеге....

Уж и забывать стал, а напомнили. Барон этот. Мясоед он, вот кто. Через кого угодно переступит, свое взять. И возьмет.

− Саин, для вас сделаю как надо, − пообещал беглый, не упустить момент, обозначить, на чьей он стороне. - Не сомневайтесь.

− Верю, − не отказал унгриец в службе. − Тебе верю.

ˮПростите парни,ˮ − не повинился, но обратился Хацег к своим приятелями. Простят. Чего не простить. Коли не узнают.

− Уж и приветить вас негде, − квохтал Васпиниан на бедность и скудость.

− Приветиться повеселей места найдутся, − Колин лихо свистнул вослед жопастой молодке. Эка, ты зараза! - Да и много нас, поить-кормить.

Васпиниан неодобрительно покачал головой, глядя на спутников юноши. Не первый раз приезжают, а разглядел только сейчас.

ˮОх, и дружков себе завел!ˮ

С самого первого дня, на строительство, унгрийца сопровождали двое. Тоффер и Стейнбек. Оба из ближнего круга Китца. Не самые-самые, но люди свои, надежные. И разные, что черный кот и белый пес. Тоффер прилипала. Ему во всем интерес, во все влезть, разнюхать, поучаствовать. Не спину гнуть, а команды отдавать. Такого приструнить, глотку сорвешь. Китц приструнил. Стейнбек другой. Без команды никуда. От сих, до сих и не шагом дальше.

Навязывая юному барону эскорт, канальщик готовился встретить сопротивление и несговорчивость. Колин отмахнулся.

− Лишь бы молчать умели.

Вот все требования.

Молчать люди Китца умели. Даже у бейлифа в подвале. После того как с одного говоруна содрали шкуру и вывесили под мост Святок. Для наглядности.

Покладистость унгрийца надолго лишила Китца покоя. Уж не удумал ли чего? Но подозрения подкрепить нечем, а беспокоиться есть о чем. Потому Колин под неусыпным присмотром Тоффера и Стейнбека. В монастырь только в их сопровождение и сие оговорено многократно и в деталях.

− Может еще страницу из Святого Писания сожрать, для верности? - издевался унгриец над хлопотами канальщиком не быть обманутым. Помогло бы, заставил бы сгрызть книгу целиком. Но не поможет. Первую встречу из памяти не вымарать. Потому Китцу оставалось лишь гадать, кого первого начнет обрабатывать неугомонный сопляк, и сколько иуде предложит. Сам Колин тоже рассматривал варианты переманивания надсмотрщиков. И если Китц грешил на Тоффера, то унгриец избрал Стейнбека. С собаками он умел замечательно ладить.

Что бы сказал Колин знай, заинтересовавший его человек благородного происхождения, а собачьи привычки приобрел, сидя на псарни собственного папаши. Старик, когда ему заходил в голову очередной бзик, отправлял отпрыска, впрочем, не его одного, к борзым и догам. Садил на цепь и кормил объедками. Последний раз Стейнбек провел на привязи три месяца. У собак нет привычки, сбегать от плохих хозяев, но он сбежал. И тысячу раз пожалел. В вольной жизни ему пришлось стократ солоней, чем в собачьем вольере. Но Стейнбек выжил, приспособился и научился понимать с полуслова. Китц держал его у себя нарочно. Нравилось канальщику помыкать благородным. Солидно.

ˮЭто как со шлюхой. Ей не нравится, а дает. Потому как за деньги, а не по любви.ˮ

Но это о человеке. Унгриец привлекало иное. В отношениях с кусающимися и лающими, главное показать кто хозяин. Утвердить право главенствовать. Этим Колин и собирался заняться в самое ближайшее время, преподать Стейнбеку урок эклектики.

По убытию с монастырского подворья, эскорт уведомили:

− Мне во дворец. Помимо прочего я еще и барон Хирлофа.

− По мне лучше в шинок, − намекнул Тоффер, отметить поездку и наметившиеся подвижки в предприятии.

− Про то, что лучше для меня, даже ОН не знает.

Тоффер и Стейнбек единообразно подумали про Китца. Что же, у каждого свой бог в этой жизни.

Визит к Серебряному Двору Колину удовольствие ниже среднего. Но инициатором оммажа выступал он сам. Никаких особых торжеств и празднеств не намечалось. Все келейно. Только свои. Узким кругом допущенных. Сатеник - коронный сюзерен. Фрей Арлем от Святой Церкви. Камерарий Липт свидетелем со стороны Поллака. Маршалк Гаус, полномочный представитель короны. Обряд не быстрый и Колин заранее попрощался с растраченным временем, уповая вечером растрату покрыть.

Не столь знаменательна, но не менее значима еще одна состоявшаяся встреча. К бейлифу прибыл Сеньи.

− Наконец имею счастье тебя лицезреть, − прорычал Акли, вставая из-за стола. − Соизволил откликнуться на мою нижайшую просьбишку?

ˮПусть бы сидел,ˮ − предвидел Сеньи долгий, трудный и неприятный разговор. Когда бейлиф на ногах, лучше и не загадывать, чем день окончится.

− Я пришел саин, как только смог, − почтительно поклонился сыскарь.

− А пораньше? - плохо справился с раздражением и недовольством Акли. - Потому как жду непозволительно долго. Можешь объяснить почему? Нет-нет. Почему жду, а не почему ты пришел? С этим как раз все понятно.

− Саин, я более не служу под вашим началом. Мое прошение об отставке вы приняли.

− Не припомню, такого прошения. Выгнать выгнал. За твои возмутительные требования.

− С вашего разрешения, саин....

− Вот и прошлый раз ты препирался, пока я не вышвырнул тебя за дверь, устав от твоего непомерного ослиного упрямства. Из этой самой комнаты. За вон ту самую дверь!

− Вы запамятовали саин.

− Мне решать, что памятовать, а что крепко держать в котелке. Ты мне нужен. Прямо сейчас. Не говоря о том, что нужен и день, и два, и три назад.

− Саин....

− Когда я говорю, прочие молчат. Заткнись и ты. За последнее время я столько наслушался, что с души воротит. И ладно бы путного, внятного или дельного. Одно вранье, пустые обещания и словесная вода. А я хочу правды. Её хочет король. Этого достаточно взялся за дело?

− Саин...

− То есть тебе недостаточно?

− Саин, поверьте.... Я бы с огромной радостью выполнил ваше приказание, но обстоятельства не позволяют мне этого сделать. У меня очень больна дочь.

− У меня болен младший сын и что? До этого болел старший. Болела жена и теща, и много кто. Но я хожу сюда хрен знает сколько лет и ничьи хвори не мешают мне исполнять возложенные короной обязательства. Выполнять их, начхав на все, что препятствует их выполнению. Так вот Сеньи, я не желаю слушать о причинах не заниматься делами короля, ибо в противном случае засуну тебя в такую жопу, что твоя малютка вырастит полной сироткой. И не при монастыре Святого Варфоломея и не под крылышком добреньких алексианок, а у Гелендера. Именно у него. Старая мразь все еще калечит детишек и заставляет просить милостыньку у церквей и рынках. Или отдам мамаше Лидицэ. Как ты думаешь, за сколько она загонит дырчонку твоей крохи? И сколько раз.

− Саин. Я безпорочно служил вам и королю, и теперь прошу только одного. Позволить быть со своим ребенком.

− Передоверь её кормилице, сиделке, новой жене. Кому угодно!

− Саин, я объяснил вам, она больна. Я не могу вернуться на службу.

− Полная чепуха. Он не может. Сможешь. Главное хотеть, остальное приложится. Так я понимаю? Я прав?

− Да, саин. Но все же прошу оказать милость не возлагать на меня поручений.

− Значит Сеньи ты ни хера не понял из того, о чем перед тобой тут распинался. И когда только отупел? Так вот, с сегодняшнего дня, этого часа и сей минуты, ты занимаешься расследованием хлебного дела и делом языкастого нищего с паперти Святого Хара, бывшего актера Алтуса. Что за козерог его прибодал к дверям, а, не, скажем, утопил или придушил. Попахивает публичной казнью. А тут еще колокольня долбанная рухнула! В нечистого я, в отличие от многих, не верю. Зато хорошо знаю людскую сучью породу, чья изворотливость даст фору самим Небесам! Докладывать будешь каждый божий день. Каждый божий день я хочу видеть твою свиную морду здесь, у себя. И не дай бог твое присутствие окажется пустой тратой моего драгоценного времени. Мне нужна полная картина произошедшего, подкрепленная собранными фактами и выводами из оных фактов. И ничто тебя не должно смущать или останавливать в твоей работе. Ни высокие должности фигурантов, ни их знатность, ни их связи, ни деньги, которые они тебе предложат. А такая коллизия может возникнуть. Особенно с серебром. Потому что хлеботорговцы неплохо поживились. Неплохо это я так, не сорваться кого-нибудь из них вздернуть. А один из них, как ты, наверное, слышал, преставился. Так вот, я и король, желаем знать, в какую сумму оценили голову Брисса? И кем? Братца можешь не приплетать. Он и против курицы в супе заговор не составит. Хотя если подумать, первый интерес в гибели родственника за ним. Опрошенные утверждают, помер Брисс от остановки сердца. То же твердят лекаря. Но им верить? Слишком удачно помер. Так что принимайся за дела.

Бейлиф вопреки огромному желанию, не стал посвящать Сеньи в подробности доноса на барона Поллака, сам лишь только, полчаса назад, его прочитал. К доносам Акли относился двояко. Как человек брезговал и порицал. Как бейлиф находил полезными. Даже если на бумаге полная чушь и больные фантазии, чем не повод пообщаться с героем пасквиля. Вот и с Поллаком, так же. И про Гарая, и про деньги и лично к унгрийцу, уйма вопросов.

ˮНе он ли порадел за канцлера? Заполучить записи. Продать их. Откуда и нобли на колокольню. Грех замолить?ˮ - терзался бейлиф. Именно терзался, ибо не верил, что подобные унгрийцу, станут тратиться на отпущение грехов за убиенных. Таким удальцам, что ноготь остричь, что человека головы лишить. − ˮПусть Сеньи наперво разберется с хлебом и нищим. До Хирлофа очередь дойдет. Не сбежит. Присосался что пиявка (это о Колине) к жирной заднице (о столице). Не скоро наестся. От кого только его мамаша такого шустрого понесла? А тут Туоз на него заглядывается. Кто другой, ладно бы. Но старый интриган инфанта подмял, что солдат податливую девицу, теперь из-под короля желает вывернуться.ˮ

Сеньи опять хотел возразить, но Акли не позволил.

− Не думай, что наш разговор повторится. И я буду вновь и вновь тебя убеждать и уговаривать. Не сделаешь о чем прошу... слышишь, ПРОШУ, пеняй на себя. А теперь выметайся! Жду первых результатов после Святой Хриссы.

Тяжелым разговор выдался не только у Сеньи. У некоторых он был нелегче и не в пример содержательней. Насчет вечера Колин не обманулся.

Все самое интересное Флеггё пропустил, схлопотав умопомрачительной силы удар в подбородок. Далеко отлетев назад, ударился о стену и выключился из участия в дальнейших событиях. Оно и к лучшему. Меньше знаешь, дольше живешь. Его спутнику и собутыльнику не столь повезло. Получив в зубы, так что брызнула кровь из разбитых губ, Вигг урылся в сугроб, испещренный желтыми следами мочи завсегдатаев ближайшего шинка.

− Охренел?! - отплевывался кровавыми слюнями скар. При попытке быстро подняться, он был жестко добит пинком под ребра.

− Сейчас узнаем, − заверил его Колин. Присаживаясь на корточки, сгреб в ладонь снежка почище и швырнул в лицо Виггу.

− Да тебя ребята....

− Угу, − и новый удар тычком. Не сильный, но болезненный.

Печень словно проткнули тлеющей головней.

− Ай!

− С чего вдруг разбогател? Приоделся. В Капустнице за своего. Ржавый кошкодер на пристойный меч поменял. Пользоваться-то умеешь? Не зарежешься?

− А что? Завидно? − хорохорился Вигг не поддаться боли и противнику.

− Любопытствую способом, столь быстрого обретения благосостояния. А то некоторые жалуются, сулишься дорого покормить и развлечь. Колечко не из дешевых подарил. На целку потянуло?

− Так ты из-за Снейт? Этой дьерской страхолюдины?

Удар. Еще удар. И для нечетности (нечетные числа приносят счастье) третий.

− Я у тебя не про девку спрашивал, а откуда деньги женихаться. Содержание скарам повысили? Не припомню. В карты не играешь, по скудости ума. Разбоем не увлекаешься.... Кровь на заказ не льешь. Откуда забренчало?

− Из дома передали, − отдышался Вигг, стараясь не шевелиться. Меньше болела отбитая печенка. А коротко говорить, губы не кровили.

− А раньше чего не присылали? - Колин опять сгреб снежка, на этот раз смыть кровь с перчаток. Дорого обойдется о чужие зубы вещи портить. - Спрошу еще разок. Откуда денег взял?

− Какая тебе разница? - громко возмутился скар, привлечь внимание Флеггё.

Приятеля не дозвался, но получил стольких люлей − на троих хватит.

− Заработал, − произнес Вигг, прикрываясь от ударов. Прикрывался плохо, пропускал много и больно.

Колин двинул в переносицу. Скару показалось, голова лопнула и развалилась на черепки.

− Чем? Задницей? Или бабу богатую подцепил?

− Вроде того, − упорствовал Вигг, рискуя получить не побои, а увечья.

Вранье не прокатило. За лживый язык ответила многострадальная печень, ребра и лицо.

− Быстрей соображай, − порекомендовал Колин упорствующему скару. - До утра не доживешь.

− А отвечать, не боишься? - вяло отплевывался Вигг, намекая на бредущего прохожего.

− А кто видел?

Прохожий посчитал правильным не встревать и убрался не оглянувшись. Свидетель тот же соучастник.

Вигг полежал отдыхиваясь. Сознаваться страшился. Сознаешься и бог весть, что сотворит с ним проклятый урод. А не сознаваться? Замордует. Оставит подыхать в зассанном проулке, в зассанном сугробе.

− Человек попросился на второй этаж пройти. Задаток хороший дал. Это я потом уже заподозрил неладное.

− И с кем поделился подозрениями?

− Ни с кем.

− А деньгами?

− С чего бы?

− А почему ты?

− А я знаю?

− К другим-то он не сунулся.

− А может подходил.

− Не тупи. Станет он лишний раз светиться. Твой человек. Кстати, как его зовут?

− Он не назвался.

− Ну, и как таких берут в скары? Как ты себе представляешь, некто с улицы отводит тебя в сторонку, просит пройти на этаж и проходит. Чтобы не привлечь внимания ни к тебе, ни к себе, он должен быть из дворца как минимум. Новик например. Или слуга. Или еще кто, кому свободно шастать по коридорам не дозволено. И на верхние этажи свободный доступ закрыт. Или вызовет подозрения. Должен вызвать. Так кто?

− Говорю же, не знаю имени. Из ваших он, из новиков.

− Опиши.

− Обычный. Как все.

− Как я? Туго доходит?

Со второго удара, или, пожалуй, с первого до Вигга дошло. Но получил он плюх с десяток. К концу просто лежал тряпичным тюком и квохтал.

− Добавишь несколько штрихов к портрету дружка?

Вигг едва кивнул, но прежде собрался с силами говорить.

− На рыбу похож. Гонористый такой....

Колин поднялся с корточек. Огляделся и посоветовал полуживому скару.

− Если что, сопри на Снейт. Я ей обещал оторвать тебе башку, будешь приставать. Отрывать повременю.

− Учту, − наскреб злости и обиды избитый Вигг.

Колин наклонился заглянуть в глаза. Ну-ка, ну-ка! Скар зажмурился не искушать унгрийца.



4. День Святой Хриссы (5 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Не пеняй ближнему за предательство, суди себя за доверчивость...ˮ

За ночь навалило снегу, а утром снежное великолепие истаяло и почернело под неожиданно теплым солнцем. Город в одночасье превратился в нечто непроходимое. Люди вязли в липкой каше, теряли каблуки и подметки. Всадники щедро шлепали грязью в прохожих, получая в спину ругань и проклятья. Тощие лошаденки кожилились тянули враз оказавшиеся некатучими повозки. Возницы грозно понукали и хлестали мосластые спины до крови. Ручные тележки зеленщиков, молочников, старьевщиков, превратились в обузу, и торговцы выбивались из сил, добраться до рынков или развести свой нехитрый товар.

Непогода непогодой, но много ли высидишь в тепле у камина, любуясь огненными пятнами на стенах, желтыми бликами на стеклах и винной бутылке. Потому Колин на ногах. В такую дерьмовую, не пойми какую, то ли осень то ли весна, погоду. Повышенной активности способствовало вчерашнее принесение оммажа. Не сама церемония, довольно-таки скучная и примитивная, а некоторое переосмысление отдельных эпизодов. Общая коленопреклоненная молитва, фрей передает гранде щепоть соли - символа тяжких трудов, кусок черствой лепешки - олицетворение бескорыстия, вино в лжице - принятие умеренности в благах. Все дары Сатеник скормила ему. Затем лицо отерли смоченной святой водицей ладонью, остатками окропили, очистить от прошлых грехов и вакцинировать от будущих. Завершая, вручили серебряные шпоры. То, что они СЕРЕБРЯНЫЕ и серебро на их изготовление, вполне возможно, с рудников Крайда, подтолкнуло Колина к осознанию недопустимого недосмотра за исповедницей. Их непростые и натянутые отношения надлежало срочно и кардинально изменить. На любых приемлемых и не обременительных условиях. Потребностью в изменениях обуславливала неутешительная шаткость и ярко выраженная двусмысленность положения Арлем аф Нокс. Большинство священников обретает статус исповедников после полувековой беспорочной и подвижнической службы во славу Церкви. Чем могла похвастаться Арлем достичь столь высокого ранга в иерархии? Только протекцией. Но пьедестал, тот же алтарь. А богобоязненная девица не понимает или предпочитает не видеть предназначенность на заклание. Не спасет и замалчиваемое, а скорей всего, спорное родство с королем. Поскольку истинной, не сказать единственной, дочерью погрязшего в долгах монарха является серебросодержащая руда Крайда. Пока Моффет может, он рудниками владеет единолично. Прижмет, обменяет с наибольшей выгодой для себя. Эсм Нокс пойдет довеском к штольням, выработкам и отвалам. Милый пустячок добавить блеску нарытому серебру. Собственно, до печальной участи девушки, Колину нет никакого дела и не было бы, не маячь за её спиной эти самые рудники. Потому-то, в свете предпринимаемых действий и предполагаемых в них участников, Крайд должен либо быть под ним, либо ничьим. Еще лучше являйся серебряные горы фантомом, за которыми все гоняются, но никогда не получат. К сожалению Крайд вещь материальная и весьма желанная. Для многих. Следовательно, рудники надлежало исключить из призового фонда гонки черепахи и леопарда. Черепахе спокойней и леопард не переусердствует в прыткости. Куда богатство пристроить, в чью длань подать еще предстояло разобраться. Но выход, ни вашим, ни нашим, выглядел предпочтительней остальных. Не отвлекаться самому и не отвлекать других.

Именно из-за фрей владелец Хирлофа, с утра в спешных сборах. Сообразуясь с намеченной встречей, он и вырядился, чем вызвал неописуемый восторг у Янамари, гордость у Нумии и язвительное понимание Йор. Столь вызывающим франтом, их названный брат и благодетель еще никогда не выставлялся.

− Подать жеребца? - по-доброму язвительна Йор.

− Всего должно быть в меру, − не запоздал с ответом Колин. - И жеребцов тоже. К тому же мне не далеко.

Недалеко − на площадь Святых Благодатей. Каких-то четыре перекрестка, пехом строго на запад.

Арлем, укутанная в теплый плащ, с меховым подбоем из куницы, прохаживалась вдоль торгового ряда, набрать в корзинку снеди. В сопровождающих у нее, служанка и Дугг аф Кассис, облеченный доверием оную корзинку таскать. Воодушевленный привилегией, бастард выразительно и красиво рассказывал, фрей позволяла себе сдержано слушать, не обременяя светлый лик эмоциями.

ˮКажется я вовремя,ˮ − разглядывал парочку Колин не торопясь приближаться.

Подходящее объяснение присутствию бастарда рядом с ней, обыкновенное женское тщеславие. Дугг для нее не мужчина, а некая красивая статусная вещица, владелице которой непременно позавидуют. Увы, на роль такой безделицы унгриец не годился в силу ужасающего ранения, а склонности к извращенному восприятию прекрасного у Арлем не подмечено.

ˮСвернуть красавчику нос,ˮ − напрашивался бесхитростный способ избавиться от бастарда. Но и со свернутым носом молодой Кассис останется гораздо привлекательней его. К тому же унгриец находил заманчивым свести Дугга с грандой. А потому портить внешность грозы женских сердец строго нельзя. Будущее украшение спальни прекрасной и одинокой Сатеник, должно выглядеть безупречно. Даже в фарфоровой шеренге на старомодном бомбэ. Не малым бонусом к бастарду его папаша. С обретением такого союзника, позиция гранды в столице несомненно укрепится и будет не столь легковесна. Серебряному Двору не мешает нагулять жирок, прежде чем выкатывать претензии Золотому Подворью. Понятно, претензии, целиком и полностью, в личной ответственности унгрийца.

Но кроме бастарда и собственной внешности существовало более серьезное препятствие сближению Колина с фрей. Для Арлем он закоренелый грешник, а их личностные отношения далеки от идеала. Они вообще далеки от каких либо отношении категории личностных. Она едва его выносит. И это мягко сказано. Вспомнить хотя бы вчерашнюю церемонию. Если бы рассерженный камерарий не укорил фрей: ,,В конце концов, это ваше прямая обязанностьˮ, никакой оммаж не состоялся бы.

Исповедница согласилась свидетельствовать его consilium гранде, но не преминула выговорить.

− Сомневаюсь, что вы, эсм, будете гордиться деяниями Поллака и сочту чудом, если хоть одно из них придется вам во благо.

У Колина по этому поводу у самого сомнения и не малые. В чем не приходилось сомневаться, фрей настроена против него. И ему предстоит, во истину небывалый подвиг, опровергнуть аксиому − насильно мил не будешь. Он будет. И поможет ему в этом сама Арлем. Люди подобные фрей недостаточно скрытны, держать в себе свои заветные желания. Они подобны сквалыге, упрятавшему драгоценность и поминутно заглядывающему, не украли ли? Остается только подловить момент и узнать, что именно прячут запазухой.

ˮМаленькая грудь здесь не главное,ˮ − всегда готов ободриться Колин, перед трудным начинанием.

Тех, кто подвергает сомнению собственный успех, укоряют: ,,Не можешь откусить - облизывайся!ˮ У тех, кто не подвергает, четкое понимание, беготни предстоит больше, а сна и покоя меньше. Впрочем, унгрийца об этом честно предупреждали.

Хождение по многочисленым торговым рядам, в поисках необходимого, Дугг сносил стоически, не выказывая неудовольствия. Для Арлем совершение покупок очень важно. Некая подготовка к священнодействию. То, что фрей щедро жертвовала церквям, особый раздражитель для Серебряного Двора и не только. Столько раздарить нищим! То, что самолично, подкармливала сирых и убогих, оставалось вне всеобщего внимания. Слишком невероятно. Колин и сам узнал о том от третьих лиц и не придал бабьим задвигам значения, но вот теперь переосмысливал.

Бездумно набирали и скупали выпечку и вкусности. Подряд. От сладких булочек, до приторного шербета. Кто не нуждался, не поймет ценности простого пресного хлеба. А ценность в одном. Тем вкусней, чем кусок больше.

ˮИм бы пожратьˮ − хотелось унгрийцу подсказать сердобольной парочке. Воздушные ватрушки, пироги с повидлом, пирожные с кремом, рогалики, песочники. Разве этим утихомиришь пустые кишки. Но промахи помогают открыть не меньше о истинной целенаправленности их допустившего, чем успехи.

Возле выхода с базара, по негласному настоянию фрей, пара рассталась. Бастард устал рассказывать. Арлем рассказы слушать. Хорошего помаленьку. Дуггу милостиво позволили коснуться заветной ручки. Правда перчатку Арлем не сняла. Черный сафьян очень шел к её темно-красному упелянду с серебром. Подчеркнуть строгость и превосходство. Носить красное, быть выше окружающих. Цвет королей, а короли редко дураки. Даже бреди фрей по колени в грязи, все равно сподобится остаться образцом незапятнанной чистоты. Не многим такое дано, и не многие этим способны пользоваться. Арлем пользовалась. С удовольствием.

Колин перебрал места удобные раздать купленную снедь. Ближайшее у портика Святого Клебана. Вечно полно ветхих старушек и стариков. Но Арлем отправилась к Святой Афре! Одаривать хворых и калек.

ˮСтарость естественна, а физическая ущербность − наказание. Страдать мало, надо каяться!ˮ − отлично понял унгриец рассуждения фрей.

− Не возражаете, составлю вам компанию, − догнал Колин девушку. - Помогу, если позволите.

− Прекрасно справлюсь и без вас, − не особенно расположена Арлем сносить присутствие унгрийца. Со злополучной дуэли на крыше, Колин закрепил за собой самую дурную репутацию. Оммаж гранде, репутацию закрепил. Фрей восприняла личное участие проявлением слабости и охотно предала бы бывшего новика анафеме, но сан не позволял. Как не позволял отлучить от двора. За душу унгрийца она больше бороться не собиралась. Спасется, кто ищет спасения, а не погибели, подобно барону Поллаку.

− Разве я утверждал, что не справитесь? Справитесь, конечно.

− Тогда зачем мне ВАША компания? - высказала недоумение Арлем. Сейчас она фрей во всем. От голоса и взгляда, до манеры держаться. Даже шагала как при крестном ходе, с высоко поднятой головой.

− Надо понимать, отказываете именно мне, но любой другой вам прекрасно бы подошел.

− Всяким встречам свое время, − смутилась фрей. Её могли видеть с Кассисом. Она почти жалела, что позволила молодому человеку сопровождать себя.

− И рассчитывать мне не на что?

− Рассчитывать? Вам?

− Все-таки вы свидетельствовали мой оммаж гранде. Знаю, не одобряли. И всячески отговаривали эсм Сатеник принимать его. Вы старались, н


убрать рекламу


о не получилось. Ничего не поделаешь, правители глухи к мудрым советам.

− В чем я вчера к сожалению убедилась, − безоговорочно согласились с Поллаком.

− Но и упустили. Барон эсм Сатеник не помешает. Тем более в Анхальте.

− Но поможет ли ей в трудную минуту? Сомневаюсь. Но она в своем праве.

− А как бы вы поступили, будь это право закреплено за вами?

− Отправила каяться к святым мощам в Гирлову Пустынь.

ˮБосым и голодным. И кто все время твердит о милосердии?ˮ − возмутился унгриец безвинным лицемерием.

− Даже не представляю где это, − признался Колин.

− Вот и узнали бы.

− Ваше раздражение вызвано сплетнями обо мне или не выполненным обещанием подарить розы? Помните, я говорил вам о них? - позволил унгриец шутку сбавить напряженность разговора.

− Я не приму от вас ни роз, ни тюльпанов, ни лилий. А сплетни пусть останутся на совести тех, кто их разносит и дает повод к ним.

− А орхидеи входят в список запрещенных даров? - не обращал внимания Колин на отказ. Ему нужна фрей. Он её получит. Договориться возможно даже с мертвыми. Гарай, чем не пример.

− Орхидеи? Сейчас?! - смутилась Арлем заманчивому подарку.

− Значит, нет? Не входят?

− Входят, − поспешила отказаться фрей, не открывать унгрийцу своей слабости к прекрасным и нежным цветам.

− Вам не любопытно, где я их возьму?

− Нисколько, − безапелляционно закрыли дискуссию о дарах и подношениях.

− Почему так? Протянешь руку сделать доброе дело, её отталкивают, − пожаловался Колин. − Когда ничего не делаешь, укоряют и обвиняют в бездеятельности. Предлагая себя в компанию, я желал поднести вашу корзинку, − и ввернул, унгриец он или кто?! − Не посягая ни на её содержимое, ни на благодарность. С нищими я не особо дружен.

− И не только с ними, − обвинила его Арлем.

− На меня жалуются?

− Нет надобности, − обожгли унгрийца неудовольствием.

− В чем? В объективности?

− После всех ваших возмутительных поступков?!

− После возмутительных, да. Но вы отвергаете и не возмутительные, не желая изменить превратное мнение обо мне. Ведь по большей части то, что мы видим, малая доля упрятанного от посторонних.

− А оно превратное? А глубины откроют мне иную, лучшую вашу сторону?

− Нельзя сказать наверное, не предъявив убедительных доказательств, − тасовать слова унгриец наловчился лучше многих. И лучше её. Но умением не злоупотребил. Она не должна уступать ему, она должна в него поверить. Принять таким, каков он есть.

− С чего начнете? С исповеди?

− Я не людоед, − приложил Колин ладонь к сердцу.

− Ну, разве что, − немного смягчилась Арлем. Самый упертый, самый не поддающийся, самый закоренелый грешник из её окружения настроен примириться. И чтобы им не движило, не есть ли это первая искра в темноте его греховной души?

− Так вы позволите вас сопроводить?

− В страданиях несчастных мало забавного. И определенно никто из них не отважится встать на доску над пропастью, − морализаторствовала Арлем используя редкую возможность.

− Для иных доска − спасительный мостик.

− И для Габора?

− Для многих, − собрался вынуждено откровенничать Колин. - Для меня, не пролить кровь...

Арлем даже повернулась к унгрийцу. Шутит? Вполне серьезен. Она не рассматривала злосчастный поединок с Гусмаром под таким углом. Никто не рассматривал.

−.... Для Габора подняться над собственным страхом....

Опять новый штрих к трагическим событиям на крыше дворца.

− ... Прочим переосмыслить, примерить на себя, понять остроту ситуации и побороть равнодушие. Найти мужество, вмешаться, − говорил Колин правильно. Своего рода талант, доступный не многим. Говорить правильные вещи в нужное время, в соответствующей обстановке. И унгриец не прогадал!

ˮОн прав,ˮ − согласилась без внутреннего сопротивления Арлем, не задумываясь, с кем она соглашается!?

− Что до нищих.... Когда мне станет тошно смотреть на бродяг, буду смотреть на вас, − а вот это уже слова хорошо знакомого ей Поллака. - Всяк опирается на то, что ближе. Кто-то на молитву, кто-то, как вы, на поступок. Ну а я, на тех, кто добрые поступки совершает. Хотя если честно....

Она подумала Колин перейдет на доверительный шепот, но он продолжил обычным голосом.

− ....более полагаюсь на меч.

И в этом Арлем согласилась с бывшим новиком. С единственным человеком, кто никак не принимал и не признавал её власти, а в её лице власти Небес и не собирался в этом меняться. Но верно подмечено, мы часто спешим оттолкнуть руку, которая предлагает помощь или молит о ней. Из-за боязни показаться слабыми или сделаться обязанными.

Сколько правоты не будь за словами унгрийца, не отменить и не смягчить факта, ей тяжело принимать его общество. Он ей чужд, как чужда птице змея. Но над ними одно Небо. Ни это ли связующая им нить?

− Не обидитесь взять на себя обязанность носильщика?

− Смотря, что нести, − отступил и хитро сощурил глаз Колин.

− Вы не исправимы, − ожидать перемен в человеке и принимать их, разница огромная. Не всегда мы готовы ждать. Арлем призналась. Она не готова.

Колин нес корзинку, учтиво подавал руку фрей, уверенней держаться на хлипких мостках. Они останавливались сделать покупки. Накидку, ношенную, но вполне добротную, укрыть от ветра и снега. Теплый вязанный плат. Не прошли мимо заезжего лекаря.

− Масло йабруджа! Приготовить его мастерство ни с чем не сравнимое! − ,,пелˮ носатый южанин, стараясь смотреть на Арлем честно. - Раны, болезни суставов, гнойники, язвы, ожоги, поражения кожи. Его секрет мне достался от отца, а ему от деда.

Торговцу легко бы удалось обмануть фрей. Но не Колина.

− Ты еще басню расскажи, как мандрагору добывают.

− Мандрагора? - оживилась Арлем, услышав знаменитое название.

− Йабруджа, она же мандрагора. А басня такова. Находят растение не ближе чем за тридевять земель, и привязывают к собачьему хвосту. Пса приманивают. Он вытягивают корень, корень пищит, а несчастная псина от писка дохнет.

− А разве нет? - удивлена Арлем, очевидно считавшая историю обретения целебного растения отражающей действительность.

− Копают мандрагору обычным способом. Только проявляют большую осторожность. Ядовита.

Торговец благоразумно не возразил, и фрей засомневалась, связываться ли ей с обманщиком?

ˮДолжен будешь,ˮ − подмигнул унгриец разнесчастному торгашу, оставшемуся без дополнительного дохода от доверительных выдумок.

− Масло календулы ничуть не хуже, − посоветовал Колин к покупке. - Не такое чудодейственное, но сгодиться для ран и язв.

− Вот эсм, − протянули не столь именитый товар и в разы доступнее по цене.

Фрей с подозрением взяла бутылочку.

− Если не ошибаюсь − крапива, − показал Колин на чашку с толчеными листьями. - Хороша для мужчин, а так же лечить геморроидальные шишки.... Камедь красная. Не лучшая. Лучшая белая, с маслом грецкого ореха делает тело упитанным. Многим эсм не мешало бы прибегнуть к ней. Но, увы, они рискуют заработать плешивость.

− Все верно, саин, − восхитился торговец познаниями покупателя. Чем быстрее забудут его попытку обмана, тем лучше.

− Горичник. Первое средство для гулящих девок избавится от плода. Воловик красильный, хорошо лечит язвы, ожоги. Прутняк рекомендуют при слабоумии и укусах зверей. А вот это..., − Колин взял в руки лоскут горчично-серого цвета. - Шкура льва. Панацея от многих недугов. Кто носит её в кармане, приятны людям. Пожалуй, прикуплю себе.

Изумленная девушка, терялась что и думать о грешнике из грешников.

ˮЗнания великая сила, над теми, кто ими не обладает,ˮ − доволен Колин произвести на фрей благоприятное впечатление.

− Помет льва с вином отвратит пьяницу от выпивки. О, лаванда? - унгриец протянул ароматную траву Арлем. − Сироп из нее не даст состариться, укрепляет нервы и очищает мозг.

Она даже не рассердилась на него за подначку.

Благодаря выбору Колину корзинка Арлем пополнилась множеством снадобий. Причем на этот раз без всякого жульничества со стороны торговца.

− Спасибо за неоценимую помощь, - высказал признательность фрей. Простые слова дались не без внутреннего сопротивления.

− Приятно быть немножечко героем в ваших глазах.

− Будьте. Но не забывайте ради чего геройство.

− Предстать носителем мизерного количества добрых начал.

− Вы этим и удовольствуетесь, − упрекнула Арлем, разговорившегося унгрийца.

− Как знать, − почти пообещал Колин. - Сопровождать несущего свет и нести свет самому, не одно и тоже. И дано ли? Сопровождать и нести.

Лестью его не попрекнули.

Раздолбив лед в фонтане, ребятня, презрев строгий наказ родителей, лезла пускать кораблики. Кто-то шустрый отловил крысу и бросил в воду. Бедное животное барахталось и никак не могло спастись. Арлем отвлечь детей от жестокой забавы угостила их сахарными сушками. Оставленный без присмотра грызун воспользовался спасительным случаем, выполз из воды и, волоча перебитый хвост, поковылял к канаве, спрятаться в ближайшей куче мусора. Зверька шатало, он плохо справлялся с координацией, мокрое тельце дергали судороги. На участках, не покрытых шерстью, проступила красная сыпь и желто-зеленые пузырьки.

ˮЗавести еще пророка?ˮ - наблюдал Колин за чумным животным. Пока горожане в панике и спешке запасались хлебом, другая напасть грозила их домам. − ˮХлопотно.ˮ − отказался унгриец искать второго Алтуса.

Появление Арлем нищие встретили довольным ропотом. Фрей низко кланялись, а получая подачку, кланялись еще ниже. Тянулись за милостыней. Особо усердным доставалась денежка. Грош, а то и два. Благодарные умудрялись чмокнуть щедрую ручку или подол платья. Славили, здравили, обращались ,,матушкаˮ и ,,благодетельницаˮ. Обещали молиться за нее. Фрей никого не отгоняла, не сторонилась, чувствовала себя вполне счастливой среди сонма несчастных.

ˮМожет ей это заменяет мужика?ˮ - наблюдал Колин за Арлем. С двух шагов легче увидеть то, что сокрыто с десяти, и уже не разглядеть с двадцати. − ˮ Или она всего-навсего двинутая на голову набожная дурочка?ˮ

Но порой два шага слишком далеко, составить правильное суждение. Надо быть ближе. Как можно ближе. Настолько насколько это допустимо и возможно.

Бутылка с масла календулы досталась нестарому, изможденному страданиями, мужчине, со ступнями в крупных гнойниках.

− Благодарю эсм, вы само милосердие.

− Благодари Всевышнего, он один дарует истинное исцеление. Наши раны на теле, отражают наши раны внутри.

Унгриец прочувствовал момент для нового вмешательства, развить свой маленький успех у фрей. И совершенно точно, меньше всего он пекся о милосердии.

− С побережья? - спросил Колин хворого. Слишком загорел для коренного жителя Эгля.

− Матрос, саин, − сознался тот. - Десять лет. Потом заболел. Лекарь присоветовал климат поменять. На холоде больше быть.

− Помогло?

− Нет, саин. Только хуже сделалось. Это бог меня наказал. У нас в плавании юнга занемог, подумали холерный. За борт кинули.

− Правильно сделали.

− Крайне жестокосердечный поступок, − не согласилась с унгрийцем и осудила немощного Арлем.

- Может то и не холера вовсе, − понурился страдалец. − Иначе за что мне такое мученье?

− Выше ногу открой, − присел Колин.

− Надо ли вам видеть? − вздохнул бывший матрос, но приподнял штанину. Не в надежде на помощь и добрые слова, но пожертвование денег. Кошель на поясе ого-го! какой ,,икристыйˮ. − На этой поменьше, а левая хоть сейчас руби, до колена поднялось.

На болячки смотрела и фрей. Кара господня проявляется по-разному. Она видела не болезнь, но искупительное наказание греховному проступку.

− Дельная мысль, − Колин подобрал с земли щепку и сковырнул на ступне коросту.

− Смажь, − подсказал Арлем нищему. Результат лечения она желала видеть немедленно. - И непременно помолись.

− Сомнительная рекомендация...., − ковырял Колин рану, вонзая острую деревяшку глубже и глубже, не обращая на болезненное шипение бывшего матроса. - И по поводу молитвы и по поводу мази.

− Больно саин, − не вытерпел нищий безжалостного обращения с пораженной плотью. - Честное слово больно. Невмоготу.

− Хорошо, что больно...

− Чего ж хорошего?

− А того хорошего. Не проказа и не антонов огонь. Только-то ришта*, − объявил унгриец.

− Что саин?

− Червяк с локоть длинной.

Зацепив белое тельце, Колин осторожно вытягивал паразита наматывая на щепу.

− Вот так и действуй. Сегодня немного, завтра чуть, вытянешь. Потом следующего, − наставлял он ошалевшего матроса. - Не торопись. Оторвется, отгниет нога. А когда повытягиваешь, тогда и маслом намажешь. Грязи меньше в рану занесешь.

У бедняги тряслись руки. Он явно не в состоянии справиться с поручением.

− Саин.

− Здесь ришту не знают. Лечить не могут и не будут. Так что или сам или никто.

Прежде чем идти дальше, Арлем дала несколько советов особо надоедливым побирушкам. Очищаться молитвами, уповать на милость божию, что выглядело несколько неуместным, после того как унгриец на её глазах помог моряку. К тому же она была уязвлена знаниями Колина. Всегда неприятно осознавать, человек, которого считал для себя пустым и понятным, являл одну тайну за другой. И там где она взывала о чуде, унгриец это чудо, походя, сотворил.

ˮЯ покусился на её лавры,ˮ − увидел Колин потерянность фрей. - ˮГрешникам отказано в чудесах.ˮ

− А этой поможете? - спросила Арлем из желания испытать унгрийца. Убедиться в случайности произошедшего. Иначе... Что и думать о нем?

ˮОпределенно мне откажут в спасении души,ˮ − заподозрил Колин обыкновенную ревность. - ˮНо не укажут на дверь.ˮ

Безносая баба, покрытая язвами, тянула руки. В открытый рот видно, отслоенное нёбо мешает ей глотать и говорить.

− Фаин, фаин, хлепса! Хлепса, хосю, − плямкала она.

Колин оттер, сунувшуюся с подачкой Арлем. Та, слабо возмутилась, но подчинилась. Видно и у святых существует предел милосердия. Смотреть на такое долго, без тошноты, не у многих хватит выдержки.

− Эсм, некоторые хвори этих несчастных заразны. И поверьте, ни молитва, ни чистота помыслов, ни безгрешность не спасут. Ни их, ни вас.

− Вы сомневаетесь в справедливости Небес?

ˮТолько их и осталось приплести,ˮ − исполнен Колин понимания душевных терзаний фрей.

− Я сомневаюсь в искушенности местных лекарей.

Бог послал Арлем испытание слушать. Она слушает.

− А вы искушены?

− Достаточно, не посрамить наставника.

− И кто он? - готовилась фрей услышать и оспорить авторитет учителя.

− Тринитарий, − похвастался Колин, предчувствуя реакцию фрей. У Арлем смягчилось выражение лица. Монах это хорошее объяснение.

Они неожиданно остановились подле двух мальчишек, тянущих изувеченные ладошки за подаянием. Свежие шрамы обозначали места отсутствия пальцев. У того что постарше повреждена кисть.

− По всем людским и божьим законам, человека сотворившего это, надо медленно утопить в выгребной яме, − толковал Колин исповеднице. − Но с другой стороны, изувер единственный кто забрал мальцов с улицы и по-своему о них позаботился. Не забыл правда и собственной корысти. Теперь юные калеки клянчат у жалостливых дураков деньгу, имея угол и кусок хлеба и, возможно, подарки к празднику.

Арлем не осмелилась положить монету в жуткие обрубки, кинула в колени.

− Вы это придумали? - усомнилась она услышанным ужасам.

− Кто-то искал способ заработать и не придумал лучшего, заставить побираться малолетних калек. Вы разбираетесь в ранах?

Фрей выжидала признаваться в своем полном незнании. Стеснялась. Унгрийца.

ˮМонетку совать проще. Сунул и пошел дальше,ˮ − обвинили бы не щадя самолюбие фрей. Но ругаться не цель теперешней встречи.

− Уверяю, пальцы им обрезали недавно, − поделился Колин подробностями. − Выглядят страшно, но равно настолько, насколько необходимо. И лишнего не откромсали. Руки ограничено, но способны выполнять свои функции. Ухватить покрепче монету и не выпустить.

− И этому тоже учил наставник? - в вопросе Арлем требования прямого ответа. И только подтверждения. Иного не примет.

ˮКрепко же у ней мозги набекрень посажены,ˮ − подосадовал Колин. А ему с ней возиться и возиться.

− Не только. Я из Унгрии. Там многому учат.

− Многие сомневаются, что ты унгриец.

,,Тыˮ это уже чувства, злость, желание досадить, сорвать раздражение, вернуть прежнее ощущение превосходства.

− И кто сомневается?

− Покойный канцлер.

− Он сам об этом говорил?

− Камерарий. Они были очень дружны.

− Дружны? - удивился Колин, не предполагавший теплых отношений между старыми интриганами.

ˮЧто я еще упустил?ˮ − недоволен унгриец собственной невнимательностью. Дружба, чем бы она не питалась, из какого бы мусора не росла, всегда обязательна для тщательного и всестороннего рассмотрения.

− Много лет. С юности. А что насчет Унгрии?

− Когда разберусь со всеми делами, приглашу вас погостить.

− Уверен, что приму приглашение?

− Разве с вами можно быть в чем-то уверенным? Но я попробую. Вдруг захотите лично убедиться из Унгрии ли я. Матушка будет рада. А всей округе судачить лет пять, не меньше.

Ничего особенного не сказал, но мирное сосуществование с грешником отклонено.

− Не утруждайтесь, откажусь.

− Вам совсем не любопытно откуда в Унгрии знают о риште?

− Хорошие лекаря есть везде, − упертое суждение не обремененное доказательствами.

Фрей не гранда, маленькие войны вести не привычна. Но проигрывать их тоже не любит.

− Считаете? Исходя из количества хворых у церкви, здешние либо необразованны, либо у них, вместо сердец булыжники, − ворчал Колин. Но не только. Еще и хитрил. - Лучше уж Святой Афре покаяться, быстрее поможет.

− Откуда такая уверенность? Тебя же не пускают в храмы?

− Что не означает, их недоступности для меня, − признался унгриец с ноткой нежелания. − Изредка пускают.

− Ты меня обманывал?

− Если не позволять женщинам нас разоблачать, они потеряют веру в себя, − повинно склонился Колин. − Хотите, зайдем? - и в качестве дополнение, небольшая похвальба. − Мой знакомый архиерей настоятельно рекомендует всем посмотреть новую икону. Мне бы хотелось услышать и ваше мнение. Икону многие ругают.

− Водите дружбу с архиереем? - обалдела Арлем от подобного признания унгрийца.

− Скажем, я не чураюсь общаться с умным человеком. Васпинианом из монастыря святых Хрисса и Фриды.

− Рада слышать, − проронила, вконец сбитая с толку, фрей. Сегодня она узнала об унгрийце больше, чем за все время знакомства.

− Он не столь прямолинеен, требовать от меня быть добрым верующим. Говорит, рано или поздно, человек приходит к богу.

− Очень необычный архиерей.

− Я тоже так считаю. Но вы не ответили.

− О чем?

− Взгляните со мной на икону?

Конечно, ей не хотелось принимать предложение унгрийца. Но пришлось. Сыграло роль, признание в знакомстве с настоятелем древнейшего столичного монастыря.

Фреска явления Святой кающимся, вдохновляла масштабом. На фоне черной толпы хрупкая женская фигурка в белом плаще. Автор откровенный безбожник. Он запечатлел не торжество святости, но бесконечность греховности. Замысел открыт и Арлем. Погибнут десятки, спасутся единицы. Она готова проментяь красный упелянд на белый плащ прямо сейчас.

Колин тихонько дотронулся до рукава, привлечь внимание фрей к большой иконе, выставленной на специально отведенное место. На поставце много свечей, но рядом мало молящихся. Никто не любит признавать за собой предосудительные деяния.

− Та, что спасает, − шепнул Колин. - Не спасет, а спасает, − шаг в сторону для лучшего обзора. − Простите эсм, ваша мать не энтурийка? - его жест подразумевал схожесть некоторых черт фрей и Афры.

Арлем задержалась внимательней рассмотреть икону. Что искала? Упомянутого сходства? В лице? В предназначении? В избранном пути? Найти просто, когда этого страстно желаешь.

Колин смотрел на живописное творение глазами человека умеющего рисовать. Взгляд верующего и взгляд мастера разные взгляды. У иконы масса недостатков.

ˮНе зря архиерей ругал,ˮ − призрел Колин корявость письма. Требовалось множество изменений доделать начатое. Дорисовать нечеткие линии, сделать выразительными глаза, смягчить квадратность форм, добавить ярких красок. Золотой и пшеничной. Постараться оживить икону. Что бы с ней хотелось говорить и получать ответ, она не должна выглядеть потешкой с базарного лубка.

ˮА как должна?ˮ − ломал голову унгриец и легко нашел ответ. Люди идут в храм за пониманием и прощением. − ˮИ будет им!ˮ − От удовольствия собственным мыслям, почесал нос, что пьяница перед выпивкой. Не все ли равно за что пить. За здравие или за упокой?

На прощание Колин наговорил Арлем много приятностей. Фрей приняла его слова за должное, сделавшись к нему добрее. На маковое зернышко.

В тупичке Ста Выдр (фантазия у людей!) после долгих хождений, отыскалась лавка книготорговца.

− Саин желает новинок? - выложили перед унгрийцем том Шарьяра ,,Утренние диалогиˮ.

ˮВторой раз предлагают,ˮ − Колин пальцем подцепил тяжелую обложку и несколько страниц. Прочитал строки из середины.

,,...Каждый раз, когда вы встречаетесь с новой женщиной, вы должны чувствовать себя если не первооткрывателем, то хотя бы исследователем неизвестной страны. Поверьте, ваши труды не пропадут даром - они сторицей окупятся. Все любовные ласки вовсе не направлены в одну сторону. Вы ласкаете свою избранницу и при этом еще больше возбуждаетесь сами....ˮ

ˮБоюсь в спальне мне рудников Крайда не добиться,ˮ − трезво отнесся Колин к гипотетическому совращению исповедницы.

− Авиценны у вас конечно не найти... Дайте тогда Одо из Мена, О свойствах трав. Солернский кодекс с иллюстрациями. И... − Колин попытался высмотреть нужную ему книгу. − Пожалуй Рецептурник святой Хильдегарды.

Книготорговец оторопело поглядел на юного покупателя. Не нашел слов что сказать. Ни похвалить, не полюбопытствовать зачем, не очень любезному молодому человеку не самой приятной наружности, серьезные книги по медицине.

− Отправьте названные книги Арлем аф Нокс, в Серебряный дворец, − указал Колин место доставки.

Ожидая пока товар соберут и завернут, унгриец честно поинтересовался у себя, не уподобляется ли он желающим шагнуть сразу в четыре стороны.



5. "Люди умеют считать деньги. Будь выгодным..." 

 Сделать закладку на этом месте книги

− Кажется, ты нас искал? - заступили дорогу и запросто обратились к унгрийцу.

Примечательный тип. В шляпе с загнутыми полями, задрипанном хуке, все еще приличном пурпуэне и новехоньких шоссах, сапогах на каблуке с плетеным лаковым кантом. На широком поясном ремне петля, привесить дюсак, какие входу у крестьян на востоке Эгля. Еще одна петелина под баллок, дирк или иное воинское чудачество. Выглядел босяк на добрую сотню штиверов, но умудрялся оставаться босотой.

− Кажется, или искал? - последовал встречный вопрос от Колина.

− Молодчика мои ребятки укатали, − признался Шляпник, так его за глаза окрестил унгриец. Отчего-то именно эта деталь в одеянии наиболее бросалась в глаза.

− Рыженького?

Назови Колин покойного новика горбатым, согласились бы и с этим.

− И таковский был. Так что? Искал? - насмешливый взгляд бродяги провоцировал сказать грубость. Или грубость применить. Или хорошо... хорошенько подумав, отказаться от претензий, проглотить полученные обиды и пройти дальше.

Считать уличную встречу случайной, надо очень хворать фатализмом. Ничего плохого в том нет, но не для данного случая. Никакой выгоды Шляпнику на рожон лезть нет и никаких дивидендов с того не получить.

ˮА кому есть?ˮ - гадал и не угадывал унгриец. Вариантов множество, верный один. И он его не знает. И стоит ли узнавать.

− Искал и ищу, − не отрицает Колин поисков.

− Значит, нашел, − обрадовали унгрийца. Босяк не красовался, не заедался и не уподоблялся Джеку Победителю Великанов. Его отправили поговорить или договориться. По обстоятельствам.

− Хотелось бы, − не торопил события унгриец. Чего их торопить, коли встретились.

− В приятелях состояли? - спрашивал Шляпник занять время, нервы пощекотать, кровушку подогреть.

− С детства не разлей вода.

− Тогда конечно, − бродяга сочувственно вздохнул - печаль какая. - Кто ищет, тот завсегда найдет.

Взвесив за и против необязательного вступительного диалога устроенного Шляпником посреди дороги, Колин нашел тому подходящую альтернативу. Поклонники краткости, по достоинству оценили бы ее.

− Нам туда? - указал Колин в темный проулок. Стиснутый стенами домов, он напоминал лаз в нору. Не важно, кто там, братание унгрийцем исключено заочно.

Неожиданно, но у Шляпника закончились слова. Рука босяка отработано потянулась к оружию, схватила пустоту.

,,Интересное всегда в конце.ˮ Негласное правило всех случайных встреч. И не случайных.

Сто шагов это много или мало? При определенных условиях достаточно. Достаточно ощутить легкое брожение крови и желание выплеснуть аккумулированную энергию вовне. Проявить её. Не позволить себе поступить как-то иначе. Что поделать? Время пожимать руки и время бить по рукам, чередуется. Яснея ясного, чему очередь.

Гаревый пустырь. В утоптанном снегу примесь сухой ломкой полыни. Место широкое, раздолье. Слева во люду озерца, вмерзший мертвяк, обглоданный бродячими псами и расклеванный вороньем. Птиц полно по ближайшим крышам. Черные зрители возбужденно крокали, коротко перелитая. Человек для них, прежде всего, падаль, пожива. А уж царь он зверей или не царь, пускай с соплеменниками разбирается. Крылатому племени от того спокойней и сытнее.

Навстречу унгрийцу поднялся десяток юнцов. Постарше и помладше его. Бродяжки, побирушки, нищие, шныри сбившиеся в свору. Один слабее многих. Многие предпочтительней одиночек.

− Они? - нагло ухмыльнулся Колин босяцкой рати. Что-что, а скалиться у него получалось здорово.

− Убедиться желаешь? - подал голос за Шляпника один из старшаков, выделывая кистью восьмерик. Отличная сталь броарда игрался с солнцем. Не оружие - фейерверк!

Вожаку подали дюсак и дирк. Тот все понял и не стал цеплять оружие к поясу. Свора повинуясь молчаливой команде, потихоньку расплылась занять позицию.

В натаскивании подопечных Шляпник преуспел. Очевидно, был не совсем бездарен и пропащ, преподать уроки выживания и охоты. Молодняк свято верил ему и не отступит, сообразно своей обретенной в муках веры. Слово наставника для них закон. Жестокий и примитивный. Но лучше такой, чем никакого. Не сдохнуть в канавах, не пропасть на папертях, не выгореть в борделях, не сгнить на кухнях, подъедая помои.

− Чего хотел-то, раз искал и нашел? - спросил Шляпник унгрийца, завершить бесполезный разговор, начатый сто шагов назад.

− Сейчас посмотрим, - Колин легко и с удовольствием достал шнепфер.

Свора заволновалась, спокойствие пробило суетностью, нервными взглядами, перешептыванием. Одна из своры девка. Рассерженная шустрая кошка. Беспородная, грязная и вредная. Сестра или подстилка? Её заботливо оттирали назад, не пропустить в первую линию. Пусть будет сестра. Большеглазая, остролицая, курносая.

− Кого отправим с доброй вестью? - спросил Колин. На лицах противника величайшее заблуждение молодости - жизнь вечна! Вечна. Но не жизнь.

Щедрое предложение. Шансом спасти одного из своих, Шляпник воспользоваться не захотел или не посмел.

− Обойдемся, − отказался вожак.

Никто никуда не уйдет. Нет, и не может быть, исключений в общей судьбе. Все по справедливости. А справедливей смерти вряд ли что придумано.

− Холодно стоять, − пожаловался Колин делая шаг вперед.

Широкий отмах правой, швырнуть ножи... Дальше только шнепфер.... Хорошая работа, за которую не стыдно перед людьми и собой - ручная работа. Мастерство тем и славно. И неважно, точаешь ли башмаки, печешь ли хлеб, рубишь ли головы.

Пролитая кровь исходит легким парком. Сизые внутренности перемешаны со снегом и сором. Скрюченные пальцы, открытые в немом крике пасти. Из рассеченной шеи стреляет кровяной родничок. В развороченной грудине плавает сердце. Из сугроба глядит в небо голова, рядом торчит пятерня. Под сорванный ноготь попала нитка и порхает на ветерке.

Мертвые они и есть мертвые. Но некоторым повезло.

Парень лежал на боку, подрагивая, прерывисто дыша и подтекая кровью. Одну руку сунул за полу куртки, второй тянулся к распластанному телу в трех шагах. Девка мертва. Человек не кошка, девять жизней не отпущено. А может это и была последняя, девятая жизнь. Кто и когда их считает.

− Что у тебя там? - склонился Колин разглядеть. В слабой ладони простецкий кулон. - Надо было раньше.

Невнятно промычал, парень заелозил ногами, подтолкнуть себя. Колин воткнул шнепфер в землю. Раненый тут же схватился за клинок, чуть подтянулся. Разрезанные фаланги закровили. Он еще чувствовал боль, морщился.

− Ненавижу..., − топило близкий снег горячее дыхание.

Колин сапогом толкнул парня в плечо, развернуть лицом в небо.

− Не настаиваю меня любить. А отомстить? Что скажешь? Накромсать на тысячу кусков? На десять тысяч кусочков? Согласишься? Уверен, да. Но для этого... Для этого... Зачем тебе дохлятина? Орфей спускался в ад за Эвридикой, не от большого ума. Не тот случай, получить что-то обратно. Рана твоя не смертельна. Не упустить время, выживешь...

Рот парня свела судорога боли. На деснах и языке россыпь язв и бледных припухлостей.

− Любовь всей жизни наградила? - повеселился Колин над преданностью воздыхателя. − Или с прокаженной кувыркался? Скажешь, что подцепил заразу


убрать рекламу


, спариваясь с лошадью больной сапом, оттащу к лекарю без всяких условий. Или вы дружно, по-семейному, людоедством баловались? Ну! Удиви!

Парень со стоном перекатился ползти дальше. Пинок покрепче восстановил прежнее положение тела.

− Я не закончил. Мы говорили о тебе. Отмоем, выведем вшей, цыпки отпарим, приоденем. Избавим от лишних иллюзий. Надежды мало, но попробуем. Ты бы пользовался вниманием женщин. Родовитых эсм, а не помойных девок. Имя то её знаешь?

− Ненавижу...

− Не знаешь.... Покажу пару хороших финтов. А взамен, ты бы ненавидел меня во имя своей погубленной любви и как неблагодарная скотина однажды зарезал. Хорошее предложение?

Раненый упрямо перевернулся, опять вцепился в клинок, подтянуться.

− Жить во имя мести, а не сдохнуть не пойми за кого.

− Ненавижу....

− Принимать твои слова за отказ? - Колин выдернул клинок из захвата, почти отрезав бедняге пальцы.

− Ненавижу..., − парень обессилил и больше не двигаться. До девки оставалось с полуметра, меньше.

− Мне передать? - Колин захотел забрать кулон. Раненый сжал кулак не отдавать подарок. − Тогда сам предай.

Унгриец хрястнул шнепфером, отделив убитой руку по локоть. Подтолкнул достать.

− Ууууу, − бессильно завыл раненый. - Ненавижу..... Ненавижу.... Ненавижу....

− Что толку? Ненавидеть мало. Надо суметь воплотить свою ненависть. Не дать ей пропасть. Для начала подбери нюни. На всех не напасешься врачевателей и нянек, дуть на болячки и гладить по головке. Самому надо справляться. Так что? Справишься?

− Ненавижу.

− Жаль-жаль.

− Не...., − слово беззвучно запузырились кровью в пробитом горле.

Колин стряхнул кровь со шнепфера, взмахнул полой плаща, поднимая притаившихся ворон с веток деревьев и крыш.

− Прошу! - пригласил он черных птиц.

Колокол на Хара поторопил, и за полчаса унгриец добрался до моста. Опоздал, но Эйш его дождалась. Судя по зареванному лицу, дождалась бы, опоздай он еще на час или два.

− Что-то стряслось? - спросил Колин, готовый вытирать сопли и слезы. Послужить опорой, громоотводом, близким плечом, выплакаться и высморкаться. Выслушать и утешить.

− Я отказываюсь ходить на рынок за хлебом и зерном. И ничего, никому не буду говорить, − очень эмоционально объявила девушка, сдерживая всхлипывания.

− Причину не назовешь?

− Это вас не касается.

ˮКогда плохо, хочется чтобы стало еще хуже. Новая боль заглушит прежнюю. Избито, но помогает.ˮ

− Не касается. Но хочу послушать. Вдруг то, что тебя гнетет и изводит легко устранимо.

Он приготовился к потоку слов и слез. Характер девушки оказался крепче.

− Он умер. Его больше нет!

− Отец?

− Да. У меня никого не осталось. Никого.

ˮСчастливая,ˮ − едва не вырвалось у Колина. Пришлось срочно искать другое утешение. − ˮСказать, у нее есть я, преданный и верный друг? Залепит знатную оплеуху. А то начнет каяться. Хорошо если не бейлифу.ˮ

− Соболезную, − сухо произнес унгриец.

Девушка не удержалась, захлюпала носом. С горем всегда один на один. Этой ношей не поделишься. Не потому что не можешь, не захочешь. Так легче. Меньше мыслей и памяти. Только слезы и жалость к себе.

Колин подождал пока Эйш немного успокоится. Одолжил один из своих платков. За руки не брал, в глаза не смотрел, за плечи не обнимал.

− Сможешь меня выслушать?

− Да.

− Не перебивая?

− На рынок ходить не буду! − безоговорочно отказали унгрийцу.

− Это я понял.

− И ненужно мне ваше зерно и мука. И деньги не нужны!

ˮОтвести куда, упоить и сделать совсем несчастной? Она будет благодарна, но не сознается, а соплей хватит не на одну неделю,ˮ − не сказать, что планировал, но и не зарекался не делать Колин.

− Выслушай, а потом определишься, помогать мне или не помогать. В любом случае решение за тобой. Настаивать и уговаривать не стану.

Девушка промолчала. Но судя по напряженной складке у губ, настроена против любых его предложений.

− Одной молодой женщине угрожает серьезная опасность, − Колин постарался говорить без эмоциональной окраски. − Очень серьезная. Согласишься помочь, опасность будет угрожать и тебе. Но дело даже не в самой молодой женщине... Имя Моршан тебе не о чем не говорит?

Эйш живо вытерла слезы. Колин дал ей время окончательно успокоится.

− У нее есть маленький ребенок. Скажу честно, из-за него, из-за ребенка, могут убить и её, и тебя, и меня. Опасность очень велика. Моршан негде и не у кого укрыться, а у меня не так много знакомых, которым могу довериться. И ты единственная, о ком не знают желающие знать обо мне и моем окружении всю подноготную.

− Это ребенок... Он..., − захотела подробностей девушка.

− Я промолчу, − Колин подхватил девушку под локоток. Больно сжал. - И попрошу тебя о том же. Лучше обойтись без догадок, предположений и правды. Особенно правды. Жду твоего решения. Недолго.

Прошлись по мосту. Девушка делала вид, что усиленно размышляет, хотя унгрийцу понятно, она просто тянет время согласиться. Переход от отрицания к соглашательству всегда затруднителен. Маленькая капитуляция сделается еще меньше и незначительней, если не торопить с минуту.

Она оглядела Колина, ища ответов на свои сомнения. Увидела нечто другое.

− У вас кровь на скуле, − почти испугалась Эйш.

− Это не моя.

− И одежда! - пришла в волнение девушка.

− Я предупреждал, все серьезно, − произнес он сухо.

ˮГарай, теперь босяки. От мертвых одна только польза! Не только погост удобрять,ˮ − дал унгриец оценку своим негласным помощникам.

− Что от меня потребуется? - заговорила Эйш решительно.

− Когда представится возможным, препоручу заботу о Моршан тебе. Сам или через доверенного. Он передаст тебе кошель с вензелем гранды. Гранды, − повторил Колин привлечь внимание к важной детали. - В любом другом случае, отказывайся от всего. А будет возможность, просто исчезни.

Девушка кивнула.

− Я живу...

− Лучше мне не знать. Бывай здесь, как и прежде. Я изыщу способ тебе сообщить, − он помолчал. - И будь готова переехать.

Она переедет хоть сейчас, лишь бы забыться, убежать от собственного горя.

− О нашем разговоре никому.

− Я понимаю.

− Никому это никому, − потребовал унгриец.

− Я не часто хожу на исповедь, − выказала похвальную понятливость Эйш.

− А сейчас и вовсе повремени с этим. Не врать гораздо легче, чем путаться в выдумках.

По пути в ближайший шинок, а такой здесь только один ,,Крошка Дидˮ, Колин завернул в ,,Шелковинкуˮ, сменить пурпуэн и плащ, где был встречен как родной. Дочка хозяина даже вздохнула о нем мечтательно и томно. Столь мечтательно вдыхал и хозяин, но уже о содержимом кошеля унгрийца.

Переодевшись, Колин посетил мастерскую художника, купить красок, кистей и холст.

Молчаливый и близорукий патриец, аккуратно выложил перед ним свой не хитрый товарец.

− Кисти лучше колонковые, − попросил Колин замену. - Свинцовой охрой богаты? Давайте и её.

Художник столь же эмоционален просьбе, что статуя под проливным дождем.

− Теперь все.

Выбеленную ткань Колин выбросил в ближайшей подворотне, не таскаться. Краски и кисти убрал в распухший эскарсель. Немного подумав, повернул и быстро прошел пару кварталов, к ювелиру.

На предложение продать редкий и специфический инструмент, тончайшие сверла, густые брови старого огранщика вздернулись в недоумении. Однако слов и вопросов не последовало. Умение промолчать вознаграждено Колином лишним ноблем.

После ювелира, извилистая тропа унгрийских замыслов, привела в монастырскую лавку. Щедро оплатив дорогие сальные свечи, Колин наказал братии ставить их перед ликом Святой Афры.

− Грешник я, − неподдельно сокрушался он под строгим взором бонифратра*.

Попав в шинок, унгриец согрелся и слегка перекусил, послушал музыкантов, уговорился с хозяином на аренду лошади. Вороная кобыла выглядела вызывающе эффектно. Сердито фыркала, дергала повод и примерялась укусить. Дурным норовом сбивалась с шага и вскидывалась в свечку. Так бы и баловалась, но получив от унгрийца крепкий удар между ушей, присмирела и вошла в чувства. К Большой Лодке Колин подъезжал на вполне объезженной коняге.

Шустрый малец, заработал штивер выполнить просьбу, вызвать нужного человека.

− Это которая задавака? - ухмыльнулся пацан. Уж он-то знает, для чего мужикам потребны непотребные девки. Не маленький.

− Которая, − согласился унгриец.

− Смотри, лицо расцарапает, − предупредил посыльный и умчался отрабатывать полученную монету.

Задний двор, место не особо привлекательное, но достаточно темное и укромное, подпирать стену дровяника, и долго оставаться не замеченным.

Женщина признала унгрийца сразу. Не испугалась. Или не подала виду. Скрывать страх, не показывать его, учишься быстро. Жизнь заставит. Сколько всего заставит выучить жизнь, не оказаться беззащитной жертвенной овечкой, не перечесть и за час.

− Мы недавно встречались, − объявила Саман показать, что помнит унгрийца.

− Почему не повторить?

− Место неудачное выбрал.

От свинарника остро тянуло нечистотами и прелым. В бочке отмокали кишки убоины, делать колбасу. За ненадобностью выброшенная под забор невыделанная шкура крепко стухла. Отхожее место нюх не беспокоило... Не беспокоило бы, доходи до него страстотерпцы, как и положено.

− Поправимо.

− Остается выяснить для чего?

− Удовлетворить любопытство, − пауза, а как без нее, − другие Китти, Молли, Натти и даже Форточка - а ты Саман.

Женщина плотней подобрала концы платка, не пускать холод, она вовсе не рассчитывала задерживаться надолго. А подняться к ней и минуты не понадобится.

− Прошу, − пригласил ночной гость.

Жизнь что набитая колея, в ней мало что меняется или может измениться, или позволишь произойти изменениям. Кому-то они страшны, кому-то не нужны вовсе, кто-то менжуется сделать первый шаг и ждет что за него его сделает другой.

− В конюшню идти? − с насмешкой произнесла она.

− Зачем же идти, − Колин подхватил женщину на руки. - И почему в конюшню?

− Не уронишь?

Ношу легко подбросили.

− Ой! - обхватила она шею ухажера. Юноше хотелось игр. Ей нужны деньги. Почему не договориться?

Он обманул её, вынес за ограду и усадил на лошадь.

− Не против похищения?

− Можно закричу? - шутила и боялась она. − Или запущу в окно камень, предупредить.

− Есть такая мечта?

− Поджечь позволишь?

− Кидай камень, − пошел Колин на компромисс с похищенной.

− А кричать?

− С этим потом, − унгриец набросил край плаща, согреть женщину.

Саман знала достаточно историй, когда таких как она вылавливали из канала. Не угодили клиенту, или запросили лишнего за свое терпение. Были такие, вовсе пропадали бесследно. О судьбе последних не хотелось думать. Слишком безнадежно. И что остается? Припрятанный под юбкой нож. На что еще надеяться в этой жизни?

Но противиться похищению она не думала. Не потому ли что сама хотела однажды уехать. Или быть увезенной. Все равно кем и куда. Никто ведь не запрещает желать невозможного.

− Плавать я умею, − посмеивалась женщина, прижимаясь к унгрийцу. Теплей и слышно сердце.

− Приличных эсм не водят в бани.

Ей смешно. Приличных? Это о ком? Ах да, бл...ди тоже бывают приличными. Превосходная степень над обыкновенными.

− А куда водят?

− Где уютно, укромно и можно довериться друг другу в сокровенном.

Прозвучало подозрительно красиво.

ˮСам-то этого хочешь, довериться? А говоришь,ˮ − распознала женщина обман, но говорила о другом.

− Только не в любви, − попросила она.

− А что в том запретного?

− Долго её ждать.

− Но ведь ждут.

− Ждут, − согласна Саман. − Я чувствую. Прямо сейчас.

− Это лука седла!

− А я-то бог весть что подумала, − не унимается её веселье.

− И о чем подумала?

− О многом.

− А точнее? − выдох за ушко.

− Для чего забираться так далеко?

Для чего? ˮУдивлять и обманывать,ˮ − проверенная рецептура соблазнения. Но ингредиенты строго индивидуальны. Смешиваются и подаются по обстоятельствам. С пропорциями унгриец еще не определился.

− Узнать о чем женщина по имени Саман действительно мечтает. Чего хочет. И насколько в силах старого волшебника ей помочь? − без смущения плел Колин.

− Скорее юного мошенника.

− Откуда такая предвзятость к молодости?

− Я подглядела твою игру в карты. Только слепошарый отважится садиться с тобой за стол.

− Но выиграл не я!

− Не знаю, не знаю. Ушел Ридус, а следом Воробей и двое рыбников. И ты. Столица маленький город, оставить без внимания оберемок денег.

− Совпадение.

− И то, что явился за мной, тоже?

− Мужчина вправе выбирать хотеть.

− А ты твердил о луке седла.

Халупы сменились старыми фахверками. Фахверки уступили место домишкам-орешками зажиточных купцов. Женщина немного успокоилась. Прикончить её и избавиться, достаточно свернуть к каналу.

− Приехали, − объявил Колин, слезая с лошади. По всем галантным правилам, подержав Саман на руках, поставил на землю.

− Ну и как? Годна для поплавка?

− Для поплавка - да, − не замедлил Колин ответить.

У Саман запоздалое ощущение сказала гадость. Он не обратил внимания на её эпатаж. Неуверенность сродни страху. Хочется бросить вызов, доказать собственную состоятельность и полноценность.

В квартальчике обитали купцы из Энтурии. Чужих они не терпели. Вернее терпели, но их терпение обходилось клиентам в солидный расход.

− Вывеска гласит - Коррэгатер. Маленький Мул.

Хозяин заведения думал не о деньгах, а об удобствах. Соседские дома выглядели уродцами, окружившими редкостную красотку.

− Обычно я прошу не так дорого, − с вызовом призналась Саман.

− Никто не знает точно, сколько он стоит в действительности. Но многие самонадеянны.

− И сколько стою я?

− Саман не приравняешь к дешевой шалаве с набережной, − подтолкнул Колин женщину к входу.

В шинке ни одного окна, оттого внутри много искусственного света и насыщенный диковинными запахами воздух. Саман жадно втянула смесь из горящих благовоний и тонких флюидов кухни. Её враз одолевало щенячье любопытство. Кругом столько интересного! Хочется ошалело носиться, заглядывать и обнюхивать все углы, разведать все закоулки.

Охранник-гора пропустил унгрийца не изрекши ни слова. Многозначительно обсмотрел Саман. Смуглянка с вызовом вскинула голову. А чем еще ответить?

ˮЧмокни его!ˮ − понравилась Колину ершистость женщины. Но чмокнуть она дотянулась бы только до пуза громилы.

− Не хотелось бы мешать, − намекнули подоспевшему слуге на приватность встречи.

Оплаченные пожелания исполняли без лишних вопросов. Платить полагалось сразу от двери, и вход пошли монеты. Волшебные кругляшки серебра стимулировали угодливость в любой просьбе.

− Прошу, за мной. Вам будет удобно.

Саман шла на мысках. Так она казалась выше, а ей этого хотелось, и удобно глазеть по сторонам. Поглазеть было на что.

− Южане умеют ценить уют, − признал Колин за хозяевами шинка мастерство домостроя.

Выгороженный тяжелыми гобеленами квадрат. Широкие полати, застелены толстыми цветастыми войлоками, поверх набросаны расшитые бисером подушки. На низком колченогом, словно готовом подпрыгнуть, столике, выставлена чаша омыть руки. Рядом стопочка сложенных узеньких расшитых полотенец.

− Нравится? - спросил Колин у женщины.

− Не больше чем замарашке на королевском балу, − призналась Саман. Худшая вещь в интерьере она сама.

− Это поправимо.

Унгриец пошептался с вызванным слугой, всунул кошель и тот пригласил Саман.

− Прошу, сатти.

Её передали двум служанкам. Теплая ласковая вода, пахнущая мускатом. Мягкий лен обсушиться. Новая одежда. Сальвар - штаны из шелка. Чоли - короткая кофта. Невесомые туфельки. На запястья широкие браслеты-чури. Закрепить уложенные волосы - шпрингар-патти.

− Не скажу, что одета, − придирчиво осматривалась Саман. Тонкий прозрачный шелк не способен скрыть ни единой складки её тела.

− Тебя смущает?

− Я могу покраснеть?

− Зачем спрашивать. Мужчины любят обманываться, − Колин указал ей, где разместиться. − Располагайся.

− Куда теперь деваться, − Саман присела на краешек полатей.

ˮНа таких меня еще не валяли,ˮ − не переставала она восхищаться окружающей обстановкой.

После переговоров со слугой, на стол выставили десять маленьких тарелочек с порциями неизвестных яств. Тарелочки вмешали столь мало, что казались кукольными, игрушечными, не настоящими.

− Фруктовый лед, − попросил Колин дополнить сервировку и поблагодарил слугу монетой. За точность. И поднял палец вверх, о чем-то предупреждая или напоминая. Саман принесли энтурийский плат. Воздух, сотканный золотом и жемчугом.

− Здесь прохладно, − нагло соврал Колин.

Женщина приняла подарок и приняла его вранье. Купить такую красоту, надо продать лошадь, броню, оружие, Большую Лодку и половину Карлайра, от стены до стены. Её саин рассчитался, не моргнув глазом.

− Ты всегда столь расточителен? - с наслаждением куталась Саман в удивительный подарок.

− По необходимости.

− И нынче, такая необходимость возникла?

− Определенно.

− Ты странный, − выразила женщина свое отношение к происходящему с ней. Она чувствовала себя невольной участницей волшбы. Но не забывала, волшебство заканчиваться в тот самый момент, когда к нему привыкаешь.

Они ополоснули руки, промокнули полотенцами. Ей неловко. С чего начать? Как начать?

Унгриец учил её есть пальцами. Так вкуснее. Объяснял последовательность блюд. Таковы нерушимые традиции. Рассказывал о приправах и пряностях. Они делали ярче вкус блюд. Он возился с ней, как возится учитель с любимой ученицей. Не ругал за не понятливость и бестолковость. Хвалил, одобрительно посмеивался. Держал её ладони в своих, как держал бы величайшую драгоценность. Он не походил на заносчивых ублюдков, что за грош выжмут все соки и еще умудряться наплевать в душу. Он ни на кого не походил!

Это приходило исподволь. Желание. Самое простое, самое обыкновенно, самое-самое. Когда за каждым жестом, за каждым прикосновение, от каждого слова и выдоха, по телу проходит невидимая мягкая волна, сбегает к низу живота. В горле делается сладко и хочется пить. Чем... кем утолиться?

− Так почему Саман? - спросил Колин. Он сидел одуряюще близко. Его тепло лишь сильней разгоняло её сердце.

− Родительская прихоть.

Родители не придумывают таких имен детям. Если любят. Если не любят. Все равно не придумывают. Разницы нет, как назовут дите, но точно не Саман. Имя она выбрала сама. В её памяти разделенной на до и после, половинки назывались по-разному. Саман - вторая и наверное не лучшая. Каждый спасается от прошлого как может. Или от будущего, когда не верит в него.

− В переводе - госпожа?

− Все мама. Отцу понравилось. Оно кажется тебе неподходящим? Для жилички со второго этажа Большой Лодки?

− Мое не лучше. Яд Бога. То, которым меня нарекли.

− Ты его изменил?

− Люди предпочитают короткие и простые имена. Легче запоминают. А как ты попала в столицу?

− Зачем тебе?

− Люблю интересные истории. Иногда рассказываю их сам.

− Моя не интересна, − Саман прилегла на полати. Все её встречи с мужчинами заканчивались так. Лежа на спине. Они этого хотели. Теперь этого хотела она. Зачем же себе отказывать?

Взяла его горячую руку. Её горячей. Её желание больше. Она знает. Как давно подобное происходило с ней. Хотеть мужчину. Остро. До отрешенности от происходящего сейчас. До равнодушия, что будет после.

− Расскажешь? - попросил Колин.

− Не хочется вспоминать.

− Чего еще не хочется?

− Лучше угадай, чего хочется.

− И чего же?

Она рассмеялась. Открыто и честно. Радуясь происходящему с ней. Возможности не скрывать. Ничего не скрывать.

− А если расскажу? Что мне будет?

− Ммммм, − прикрыл глаза Колин, обещая невообразимо прекрасное. Как же, как же. Удивлять и обманывать уточненное искусство истинных мужчин.

− Мы жили далеко и счастливо, пока однажды к городу не подступила война. С той золотой поры, не осталось ничего.

− А имя?!

− Имя - да!

− Не это. Другое. Должно же быть другое?

− Его больше нет.

− Так просто?

− Так просто.

− Но что-то же осталось?

− Немного. Шлюха по имени госпожа?

− Саман, − поправил её Колин.

− Саман, − соглашается женщин. Ей не больно. Больно было давно. Теперь ей покойно. С ним. Сейчас. Здесь.

− Судьба часто перечеркивает или вырывает из Книги Нашей Жизни целые страницы. Почему бы подобное не проделать самим. Вырвать прожитое и начать с чистого листа. Не забыть, а именно начать.

− И кем начнет новую жизнь обыкновенная шлюха из Большой Лодки? Все той же шлюхой?

− Саман, − убеждал Колин.

Он навис над ней. Лицо в лицо. Она завела руки ему за шею.

− И что для этого нужно? Ты знаешь, ведь так?

− Закрыть глаза...

− Закрыть глаза?

− Да. Закрыть.

Она послушалась. Даже будь над ней занесен нож или меч. И робко выжидала, потерпишь, откроешь и все изменилось! Возможно, изменения продляться час или несколько минут. Возможно, пройдут, пока она держит глаза закрытыми.

Колин растопил фруктовую ледышку во рту. Капля упала с губ на губы. Саман вздрогнула и жадно слизнула.

Еще капля. Еще... еще... еще....

− Теперь открой, − попросил Колин, истаяв ледышку.

Саман открыла.

− Готово! − объявили ей без намека шутить.

− И все? - не верит, все еще не верит она.

− Достаточно.

Жизнь не только учит, но и портит. Хочется чего-нибудь материального, осязаемого, вещественного. Потрогать, пощупать, спрятать от остальных.

− А продолжение? - обязательна добавка сверх уже имеющегося. Тем более, что ничего и нет, кроме этого пугающего юноши и пугающего желания к нему. Ах, да. И имени. Куда от него теперь деваться.

− Продолжение?

Саман попыталась пригнуть его, поцеловать. Он не подался.

− Про жили-были долго и счастливо это в конце. У нас самое начало.

− У нас... − мечтает Саман.

− У тебя и меня, − разделил он.

Пусть так. Мед он тоже горек. У тебя и меня - горько. Не привыкать.

Ей не хотелось уходить. Она провела бы здесь остаток жизни. Предложи, согласилась бы. На его условиях. Лишь бы волшебство не закончилось.

Колин заплатил за гостеприимный кров. Оказывается, устроить для нее феерию, сказочно недешево.

Саман была ему благодарна. Очень. Даже за то, что он ей не поддался. Сохранил привкус недосказанности, незавершенности, непременного продолжения. Скорого продолжения.

Судьба, без этого никак, и ей это свойственно, попытались все испортить. Не сама конечно, но в лице четырех типов заступивших им дорогу.

− Деньги, гони!− просипели Саман и Колину.

Дееееень-ги! Дееееень-ги! - повторила каленая сталь, выдираемая из ножен.

− Живо! - гавкнули поторопиться расстаться с нажитым и не разменивать жизни на презренный металл.

В ночные игры простые босяки не играют. Только кто дружен с железом, организован и не труслив, лить кровь. Много и часто.

ˮВсе звезды в мое лукошко!ˮ − забавно Колину и он отпустил повод лошади.

− Согласен, − произнес унгриец и протянул руку.

Саман следила за событиями из седла. Каких-то пять часов назад, при подобных обстоятельствах, двинула бы коня под бока и умчалась. Сейчас она не в силах оставить этого юношу. Все лучшее, что с ней могло случиться, случилось по его прихоти и с его участием.

− Акхм..., − хрюкнул ночной кум. Сказать он хотел совершенно другое, но не смог. Горло Крюка перехватило, не вздохнуть. А когда отпустило, только и произнес. - Шкуродер! - и попятился. Шаг. Второй. Застыл сомлев.

Осмыслив услышанное, бойкие ребята утратили запал к обогащению.

− Ничего не забыли? − Колин поманил пальцами - деньги сюда!

Несколько весомых кошелей позволили любителям дармовщинки удалиться, сохранив в целости свои кудри.

- Я не Синяя Борода, - прокомментировал Колин притихшей женщине свою снисходительность к нападавшим.

− Меня бы не расстроило, − призналась Саман. Святое и памятное надо беречь от всех. Они попытались отнять.

− Замок еще не готов, − звучит как обещание.

Её отвезли обратно на задворки Большой Лодки. Проклятый дом черной громадой выполз из темноты встречать. А уж как вонял!

− Поцелуй! - потребовала Саман расставаясь.

− Целуются на прощанье. А мы скоро встретимся, − не согласился Колин и протянул добытые у босяков кошели.

Она не стала стесняться, взяла. Ей заплатили. Неважно за что. И неважно, как потребуют отработать. Ему не откажет. За волшебство. За то, что зовет её Саман.

− Завидую твоей давалке, − вздохнула она и действительно завидовала.

− Ей мало что достается. И она никогда не бывала в Маленьком Муле. И не побывает.

− Тогда я счастлива!

− Рад за тебя.

Он вернул лошадь в ,,Крошку Дидˮ и за кружкой вина просидел до полуночи. Щедрая плата оградила его от стороннего беспокойства.

Люди уходили и приходили. Пили, рассказывали небылицы, горланили песни. Лапали шлюх, утаскивали в темень, возвращались. Косились на молчаливого парня со шрамом на щеке. Некоторые расчувствовались его одиночеству. Прислали выпить.

− Парень... руки-ноги целы..., − орал подвыпивший мечник в дырявом гамбизоне.

− Х...й стоит? - гудел вслед его приятель с устрашающей чинкуэдой за поясом.

− Что еще надо?

ˮВот уж действительно. Чего и желать?ˮ − не погнушался угощения унгриец. Зачем обижать хороших людей.

Из шинка, Колин пешком отправился к храму Святой Афры. Ночной обходчик не боялся небесных кар и давно дрых, запершись в натопленной сторожке. Свеча в окошке горела сама себе. Колин, стараясь не очень шуметь, предательское эхо разносило звук шагов во все уголки наоса, подобрался к иконе. Потратил время дотошно изучить написанный маслом лик. Вблизи, вдали, сбоку, сверху, снизу. Слои мазков. Направление кисти. Приемы иконописи. Манеру обращения с кистью. Секретов не много, но они имелись.

Но начал Колин с другого. Святотатствовал! Отслоив крохотные участки краски, вращая пальцами тончайшее сверло, за час кропотливейшей аккуратнейшей работы, проделал два крохотных отверстия. Чудеса товар штучный и дорогой. А происходить должны вовремя.

Затем извлек купленные кисточки и, смешивая цвета со свинцовой охрой, подобрал необходимые оттенки. Сдерживая дыхание - мешало работать, уверенно подправил женский образ. Лоб, скулы, щеки, подбородок, уголки губ и глаз. Слегка прогрел свечой состарить.

Теперь это была другая Афра. Его Афра. Его Святая.

В Хирлоф Колин дотащился под утро. Не выспавшаяся Нумия встретила его и ревниво оглядев, предложила.

− Саин, вашу одежду вычистят, а вам следует хорошо вымыться. От вас дурно пахнет.

Унгриец советом не пренебрег.


6. День святого Гая (7 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Кому известны ваши планы - ваш враг. Кто разделит ваши труды, друг вам. И вы этому верите?ˮ

− Саин Поллак, за вами сегодня дважды посылали, − обрадовал слуга, столкнувшись с унгрийцем нос к носу в Зале Арок.

Скары из охранения завистливо покосились на Колина. Барон Хирлофа облачен в новые шоссы, пурпуэн с полусотней не круглых − овальных пуговок и берет с белоснежным пером фриульской болотной цапли. Вызывающая наглядность успешности, зажиточности и, со слов прислуги, острой востребованности.

− С чего надобность? - озадачен Колин. Появившись во дворце, он предполагал обойтись короткими визитами вежливости, напомнить о себе. Справиться о состоянии дел и здоровья, пожать руки, потискать пальчики, отпустить колких шуточек. Рассыпать горох комплементов, мудро помолчать и не менее мудро блеснуть малопонятными сентенциями. Понадобиться − поохать, поахать и удрать.

− Вас просят трапезовать, − торжественно объявили унгрийцу приговор на ближайшую половину дня.

ˮНе надо быть вежливым,ˮ - последовал запоздалый зарок Колина, предвидеть последствия благих побуждений.

Хорошее настроение, кислое ли, располагаешь часом, свободен ли круглые сутки, ищешь общества, избегаешь ли оного - от личного присутствия не отвертишься. Обязанности советника не обременительны, но одно из скромного количества прописано ,,к исполнениюˮ четко и понятно. Всенепременно откликаться на приглашение сюзерена. Допускается отклонить. Но не под крышей патрона. Самовольство не примут и не спустят. При любых Дворах, включая Серебряный, будь кем угодно: заядлым охотником, конченым бабником, записным скандалистом, отвязной сволочью, дурным бароном и даже беспардонным унгрийцем - всем вместе и по раздельности, но обязательно при ком-то. Короле, инфанте, гранде, Святой Инквизиции, партии вердюров или Лиги солеров. Принадлежность, приобщенность к некой группе основополагающа. Ничейных не бывает. Безхозность порицается. Отщепенцев травят, гнобят и подвергают остракизму. Поскольку общество не есть скопище индивидуумов, но консолидация (гностики настаивают - стадо) выживающих в неблагоприятных условиях. А неблагоприятны они во все эпохи от сотворения Мира и лучший способ выжить - держаться гуртом.

− Кто приглашены? - желал Колин заранее сориентироваться, с кем преломит хлеба и чьи нападки придется терпеть.

Удручающее правило ,,все те же, все там жеˮ, иногда не срабатывало. Но только иногда. И сегодня, похоже, не день, отмеченный счастливой звездой.

− Эсм гранда...

Без неожиданностей. Необходимое и постоянное зло.

−...камер-эс


убрать рекламу


м Кирх и Гё.

ˮПлохо,ˮ − без уточнений, кто из двоих не устраивает. Возможно, обе.

− ...эсм-рыцарь Кэйталин аф Иллз.

ˮСовсем дерьмово,ˮ− очередной повод попенять в адрес собственной непредусмотрительности заявиться во дворец.

− Маршалк Гаус.

ˮХуже некуда!ˮ

− Саин Лоу.

ˮЕще хуже!ˮ

− Из иных....

Тягучая фразочка унгрийца насторожила. Посторонние за обедом способны отравить жизнь не только скромным обитателям Серебряного Двора, но и во дворец вхожим. Хорошо если он ошибается. Но наитие категорически настаивало быть собранным и бдительным.

− Присутствуют эсм Лаурэ аф Бюккюс и Эция аф Бюккюс.

ˮСто к одному, не мать и дочь,ˮ - знаменательное мгновение, когда Колин желал спор проиграть.

− Эсм являются единокровными сестрами.

Какие-либо дополнительные уточнения о гостьях унгриец придержал, явить слуге образчик воспитанности и галантности.

− Где собираются? В малой гостевой?

Место встречи порой скажет больше о людях, чем они сами о себе.

− Сомон-холле, − торжественно объявили Колину. Просто оранжево-красном невыразительно. А вот сомон - цвет энтурийской семги, звучит по-особенному.

ˮЧуть дальше оружейной, но совсем близко к кунскамере,ˮ − беспокоится унгриец, в бытность новиком, облазивший дворец от крыши до подвала. Встреч в Сомон-холл прежде не назначали. Обедов не проводили.

− Десерт заявлен?

ˮГлупость спросил,ˮ − признал Колин. Не от нечего же делать дважды! гоняли посыльных, зазвать его к трапезе.

− Соответственно! - довольно блестел глазкам слуга.

ˮЗначит, я,ˮ − накручивал себя советник гранды в подозрениях, прибывать в центре всеобщего внимания.

− Вас давно ждут, − на всякий случай напомнили и поторопили барона Хирлофа присоединиться к компании хозяев и гостей.

ˮНе лопнули бы, ждавши. Надеюсь, хоть чаем насиловать не станут,ˮ − пожелал Колин маленькой поблажки.

Всегда отыщется повод задержаться. Добрые знакомства обязательно всячески поддерживать и придавать им новый импульс развития.

− Больше не обижает? - унгриец, без церемоний забрал холодные ладошки Снейт в свои грубые лапищи, согреть и унять дрожь. Кружев и крахмала на взволнованной девушке больше обычного. И какие кружева!? Филе!!!*

ˮНеужто для меня?ˮ − умилился унгриец девичьим стараниям сразить его в самое сердце.

− Нет, саин, − служанка не пыталась высвободиться, прослыть неблагодарной.

− А другие?

− Нет-нет, что вы!

− Вот видишь. Приятельство со мной не так ужасно, как я сам.

Снейт растерялась окончательно и лишь беззащитно улыбалась своему покровителю.

− Тебе идет, − похвалил он скромницу в филе. Ласковое слово и кошке приятно! Правда, помниться ласка недолго.

− Благодарю, саин, − краснеет служанка невинному комплементу.

ˮЧто в ней плохо, помимо того что плохо все? Словарный запас дрессированного скворца. И эмоции садовой статуи,ˮ - вглядывался Колин в застенчивую дурнушку. Порой чужие недостатки, не все конечно, лучше рассматривать за достоинства. И у унгрийца на то собственные и весьма небескорыстные соображения.

Колин шагнул в распахнутую перед ним дверь оранжево-красного чрева Сомон-холла. Наитие его не обмануло. Странно бы было случись с ним такой промах. Атмосфера трапезной напоминала поминальную. Не хватало только задрапированных зеркал, черных свечей и курильниц с пахучим ладаном. Бледная и одинокая Сатеник, нервная и сердитая Гё, пришибленная и скромная Кэйталин, притихшая и молчаливая Лисэль. Мужчины обреченные и смурые. Лаурэ аф Бюккюс, она старшая, сидит возле гранды, отхватив за столом места на двоих. Похожая на тощую и голодную ворону, гостья в фиолетовом катарди в серебряную нить. Волосы убраны в ретикулу с жемчугом, прикрыть щедрую седину. У Эции, высокий лоб и выпяченная неправильным прикусом челюсть. Честолюбие её проклятье и благословление. Из таких получаются отменные свахи. Выявляют изъяны не заглядывая под рубашку и в шоссы. В одежде младшей, много белого золота и голубых камней. В шитье и на коротких пальцах тоже хватает.

ˮЭтих на крышу не загонишь,ˮ − дана первая оценка потенциальным мучительницам.

− Колин аф Поллак, барон Хирлофа! − воодушевлением прогундел слуга, излишне стараясь с ударением.

Унгриец учтиво раскланялся с присутствующими, уделив особенное внимание сестрам.

− Эсм, счастлив быть вам представлен.

Бюккюс (причем единодушно) заверениям барона не поверили, отразив сомнения на старушечьих морщинистых лицах. Юноша не походил на осчастливленного их высоким присутствием и весьма скептически настроен испытать счастье впоследствии.

− Этим и ограничишься? - сразу вгрызлась в бедного унгрийца Эция.

Замученный вид Гауса и Лоу, ярчайший пример неумения ответствовать на каверзные вопросы. Справедливости ради, и у Колина отсутствовала уверенность угодить с ответом. Или все же от него требовалось не угождать? Так сразу и не определить.

− Всякая граница, условность, не более. Обозначить некий предел. Все дело в желании его нарушить.

− Следовательно, не ограничишься? - вопрос-подсказка от Лаурэ. Старшая Бюккюс дружелюбней. Или просто хитрей. Способней видеть дальше и тоньше чувствовать оттенки чужого настроения.

− Обратное, ни что иное, как неуважением к присутствующим, − не поскупился унгриец вторично раскланяться, превзойдя безупречностью манер рекомендации Бальдассаре Кастильоне изложенные в ,,Il Cortegianoˮ.

Старухи ничего не упустили из его слов. Но выводы сделали намного раньше. У одной одобрение - мальчик хорош! У второй предубеждение - не столь хорошо, как говорят. Из этого следовало, и Колину понятно, покоя сегодня ему не дадут ни минуты.

Унгриец уселся на отведенное место. Все-таки у барона и советника немало преимуществ. Теперь он располагался гораздо ближе к владетельнице Серебряного Двора, и соответственно ближе к серебряному блюду с печеньками трехдневной давности, уже неинтересным даже цветочным мошкам.

По знаку гранды, засуетились, забегали подавальщики блюд и закусок. Оживились голоса, забрякала посуда, ложки, вилки, ножи.

Рядом с Колином, но не перед ним, в высокой салатнице, мешанина из яиц, анчоусов, овощей и сала. В глубокой супнице варево из гребешков, мидий и крабов. Остро пахнет рыбой и тимьяном.

ˮКак такое жрать?ˮ - недоумевал унгриец, представляя садовую кадку с опарышами, червями и личинками.

О вкусах рекомендовано не спорить. Теми, у кого он совершенно отсутствует или в зачаточном состоянии.

Вино расставлено в зеленом привозном стекле, причем стекло значительно превосходит количеством собственное содержимое. Экзотические сладости: ладду и шербет собрали к себе всю не вымерзшую мухоту. Фрукты непривлекательны и пахнут залежалым. Остальное.... Слишком много ароматов определиться с предпочтениями и не запутаться в тарелках и приборах. Как не вспомнить Мечи и свиристелку? Все по-простецки и можно честно и безоглядно черпать и плехать ложкой в миске. Шумно дуть и шумно сербать горячее. Отскабливать картофельные подгарки и золотисто-коричневое сало. Натыкивать на вилку или подхватывать шмат пальцами, тащить в рот. Слизывать жир чуть ли не с локтя. Говорить с набитым ртом, ковыряться ножом в зубах, выбирать лучшие куски, вылавливать из соуса тараканов и показывать соседям. Сбивать мух в суповую чашку и похваляться удалью. Дохлебывая вино, мыкать погодить со следующим разливом. Подставлять кружку, жадно следя за рубиновым потоком, и стремительно пить, проливая на грудь. Отдуваясь, млеть от вкуса и хмеля. Выглядит, возможно, дурно, но так и в глаз никто не ткнет. И косо не посмотрит. И необязательно вникать в тайный смысл слов, взглядов и вздохов.

− Твоя молитва, Поллак? - вернули мечтателя к проистекающей действительности.

− Что простите? - прикинулся глухим Колин.

− Твоя молитва. Хваление Всевышнему, за...., − Эция провела ладонью над изобилием стола.

− В Унгрии за подобное не благодарствуют, - не согласился Колин с Бюккюс. - Хлеб наш − пот наш. Так у нас говорят. Причем тут бог?

− В его власти лишить нив, садов, и тучных стад, − с удовольствием постращали юнца.

− Вы рисуете какого-то записного злодея. Бог не тот, кого больше всего бояться. А тот, кого более всех любят, − очень рассудителен Колин. − Принцип просите и воздастся, порочен. Сделай и пользуйся, куда верней и справедливей.

− Ты не в Унгрии, − жестко заткнули владетеля Хирлофа. Попытались заткнуть.

− Совершенно верно, эсм, − сожалеет Колин. О чем только? То, что не у себя на родине, или отсутствию привычного ему порядка.

− Тогда присоединяйся, − гырчит Эция, не желая разбираться в тонкостях сказанного унгрийцем и ожидая повиновения. С голоду помрет или куском рот порвет, ей не важно, но должен исполнить требование. Проверено, худшие тираны не сидят во дворцах, облаченными в пурпурные тоги правителей, но делят с нами дырявый кров, скудный стол и тесный ночлег. Их власть мизерна, от того нетерпима к любому прекословию.

Подчинение Хирлофа не обсуждалось, но те, кто унгрийца знали, в капитуляцию перед настырной старухой не верили. Расходились лишь в подозрениях, как он поступит в сложившихся щекотливых обстоятельствах.

Колин попросил слугу и, тарелку от него убрали. Перед ним пустой стол. Ни крошки, ни глотка....

Изворотливость похвали - Лаурэ повела острым носом и дернула бровкой. Но не простили - Эция прошипела коротко и непонятно: ,,Выблядок!ˮ Или что-то в этом роде.

Ему уготованы смотрины. Ничем иным происходящее в Сомон-холле не объявить. Несложный ребус Колину, не загадка всем остальным. Но что хотят увидеть? И кто хочет? Покупатель-то кто?

Человек сложный товар. Чем-то напоминающий луковицу. Сколько слоев снять, добраться до сути? И доберешься ли? Опять же, кому-то потребна шелуха, другим сочная сердцевины, третьим подавай наклюнувшуюся зеленую стрелку. Сложно угадать, не зная, наверное.

ˮВсе убеждены не флюгер указывает ветру, куда тому дуть. Но что известно о ветре и флюгере, так однозначно думать,ˮ − таков подход унгрийца к многим устоявшимся понятиям в его окружении. В том числе и торговле. Ведь искусство продаж в большинстве случаев заключается не в соблюдении интересов покупателя, а способности доказать совершеннейшую необходимость приобрести выставленный товар. Берите и владейте.

− Как ты находишь столицу? - обратилась к Колину Лаурэ, совершенно по приятельски, предлагая запросто, на равных, поболтать.

ˮНе только десерт, весь обед я!ˮ - принял унгриец свою незавидную участь.

− Поверьте, прекрасно обходился и без Карлайра, − признался он гостье.

− Горожанки хуже крестьянок? - полное непонимание барона граничит с возмущением.

− Не надо таскаться в Глобус и водить по ювелирным лавкам, − не иронизирует унгриец, но намекает на столичную избалованность. Лаурэ и Эция эскападу восприняли спокойно. За долгий век наслушались и не такого и не от таких умников.

− А куда в таком случае?

− Куда обычно водят крестьянок. На сеновал.

− И вся разница? - приятно Лаурэ слушать собеседника. И не шутка, и не подначка, осторожная попытка отвязаться. Даже не попытка. Проба.

− В этом, да, − подтверждает Колин.

− А в остальном? - добиваются от унгрийца большей определенности.

− Наши храмы скромней и не столь множественны.

− То есть бедны и вера ваша шатка.

− Зачем пастырям злато, если их служение словом? А вера, она не в храмах.

− Скажи еще паперти пусты! - тонко готовит подвох старшая Бюккюс.

− Грех выпрашивать то, что добывают трудами.

− Это же без малого Рай, − посмеялась Лаурэ. Но смешно ли ей? - Нищих нет, хворых и немощных тоже.

ˮНе досталось бы за фрей,ˮ − внимательно отнесся Колин к словам старухи. Ему незачем выносить встречи с Арлем на всеобщее обсуждение. Слишком все хрупко у него с исповедницей. Плохо коли Бюккюс решат на этом его подловить.

− Был, рай, − преисполнен мрачного сожаления Колин, обозначить свою уязвимость, увести от опасной и нежелательной темы.

− Отобрали тарелку с супом? - тут же добавила ,,соли на рануˮ Эция, порадовав барона.

− Благородный человек всегда найдет способ прокормиться, − звучит, как вызов и он Бюккюс принят.

− Но окажется ли он достаточно хорошо?

О ком она? О способе? Или человеке?

ˮУма у старухи не отнять,ˮ − польстил Колин противнику. Друзья подобным редким качеством обычно не блещут.

− Вне всяких сомнений, − зеркален в двузначности ответ унгрийца.

− И никаких подробностей?

ˮДааааа...,ˮ − только и мог сдержано выдохнуть унгриец, от вдруг наметившихся королевских милостей, загреметь в Анхальт. С грандой, без гранды, ему там делать абсолютно нечего. Как донести до других, понять?

− Управляюсь с оружием должным образом, − похвалился Колин, дорого себя предложить. То, что дорого, необходимо всем. И не обязательно в баронствах. Вложения в недвижимость и в движимость лучше держать под рукой.

− И только? - перестаралась старуха с удивлением. Младшая справилась бы лучше.

− Смотря, что под оружием подразумевать, − готов Колин обсудить тонкости. В мутной воде не только хорошо рыбу ловить, но и рыбе неплохо наживку объедать.

ˮХитер,ˮ − признала Лаурэ наиболее близкое ей.

− Тем не менее, твоя Унгрия теперь лишь пфальц, − отверзла злые уста Эция. Выдержанность юнца её не вполне устраивала. В негодовании являют на обозрение худшее. Ей того и надо. Грязи со дна унгрийской души.

− Хорошее не значит вечное, − не раскрылся Колин младшей Бюккюс.

− А ты, милочка? Тоже скучаешь по дому? - обратились к Кэйталин, отступившись на время от унгрийца.

Эсм-рыцарь не ожидала удостоиться внимания высоких особ и надеялась скромно отсидеться серой мышью. Сколь ревниво она не относилась к взлету унгрийца, сколь ни противилась его влиянию на Сатеник, но ничего поделать не могла. Теперь же свитская гранды рада уступить ему пальму первенства. Всех первенств. Старухи вгоняли её в нервную дрожь. С подачи камер-медхин, она знала о Бюккюс больше унгрийца, серьезно остерегаться их и избегать если не встреч, то разговоров с ними. Тем более, накоротке.

Повторять за унгрийцем не разумно. Выдумывать еще неразумней. Красиво врать и не менее красиво не врать, способен далеко не каждый. Отчего положение Кэйталин совсем худо. Страх быть уличенной, путал куцые мысли.

− Лучший город из мною виданных, − держит ,,голос и спинуˮ эсм-рыцарь.

− И сколько видела?

− Немного. Луттов и Наэр, − стушевалась Кэйталин, догадываясь о предстоящем фиаско.

− Где это? - не шутка и не издевка от Лаурэ. Объясняться не следовало. Вопрос исключал объяснения. Они лишь усугубят и без того затруднительное положение. Но Кэйталин, все же, рискнула.

− В Шлюссе.

ˮСейчас её поставят на место,ˮ − правильно почувствовал Колин настрой младшей Бюккюс.

− Где это? - повторяет Эция окончательно смутить девушку.

Эсм-рыцарю стыдно. За свою провинциальность. Она никогда не избавиться от нее. Ей не забудут. Ладно не забудут. Не упустят напомнить и попрекнуть.

− Но теперь вы здесь, − утешают Колина и Кэйталин, подразумевая наступление значительных перемен в их жизнях. Эсм-рыцарь готова согласится, саин барон как всегда не столь безоговорочно доверчив, кому бы то ни было, верить на слово. И оказался прав. - Людям свойственно испрашивать лучшей судьбы и доли. - Их фактически обвинили в попрошайничестве.

Лаурэ чмокнула вина − твое здоровье, мальчик!

ˮСтарая блядь!ˮ − засчитал Колин победу Бюккюс.

С ним частично согласились, но и обиделись. Не такая уж и старая.

− И где ты себя видишь? В столице, не оставлял ,,воронаˮ девушку.

− В служении эсм Сатеник, − поспешила реабилитироваться Кэйталин. Думала, поможет.

ˮКак же она продала свою знаменитую историю про осаду и оборону?ˮ - вспомнил Колин незатейливое повествование, обретения рыцарского пояска.

− Да-да, конечно, − согласились с ней. Чего еще ожидать от простушки. − А ты барон?

Ответ дан исходя из обращения по титулу.

− В зависимости, что от меня потребуется. Меч, ум или преданность.

− Мечи ныне весьма дороги, − соглашаясь, закивала Лаурэ, и открыто намекнула на грядущую весеннюю кампанию. - А через каких-то полгода будут еще дороже.

− Я бы поставил на преданность, − высказал Колин свое виденье служения. Если старухи от короны, толика неуверенности оставалась, он только выиграет. А если нет, либо отступятся, либо повысят сумму заполучить ,,барона Хирлофаˮ. Прочие варианты унгрийцу не столь интересны. Что же до вольных баронств... надо лишь все хорошенько обдумать. ,,Не все дороги ведут в Анхальт.ˮ

− И как её узнать? − сомневается Эция выбору Колина. Не видит причин сделать ему такой выбор.

Он ей поможет. С причинами как раз все в полном порядке.

− Обычно по белому табарду с пурпурными фестонами.

Бюккюс достаточно осведомлены в геральдических тонкостях старины. Упомянутый покров древние воители за правое дело носили поверх золотых доспехов. Насколько оно окажется правым, спорить и спорить. Зависит от занимаемой стороны. С проигравшими или с победителями. С золотом на доспехах, много проще. Должно быть!

Но сказано ли достаточно, понять унгрийца верно? И надобно ли торопиться его понимать? Не повременить ли? Сбить позолоту и юношеский гонор.

− Очевидно, ваш король забыл об этом, раз Унгрия часть Эгля и с твоих слов совсем не благоденствует, − повторилась Эция, доконать унгрийца. Юнцы очень болезненно реагируют на упоминания о поражениях и неудачах предков. Колин обиду перенес спокойно, не покраснел и бардовыми пятнами негодования не покрылся.

− Он забыл первую заповедь, − не оправдывал, а обвинял унгриец. − Монарх первый среди равных. И нигде не сказано, что он лучший среди них.

− И вот ты здесь и готов по первому зову оказать королю добрую услугу? - плетет словесную паутину Лаурэ.

− Я готов служить. За услугами это в бордель, − грубоват, но не дерзок Колин, не обстрить разговор до срока. Речь-то пошла о важных вещах.

− Вам мало быть бароном, - у Лаурэ наработанное умение не спрашивать и не утверждать. Отлично сбивает с толку, провоцирует чувствовать себя виноватым и объясняться.

− Меня смущает остаться им всю дальнейшую жизнь, − признался еще недавний новик. Раз его собирались прикупить, или приманить, надо без стеснения торговаться. Сейчас. Потом будет поздно и дешево.

− Что еще смущает?

− Скорее вызывает некоторое недоумение. Когда в Унгрии объявляли поход, каждый считал святым долгом встать под королевский стяг. И никого не оскорбляло приспустить свой вымпел с гербом. Унгрийцы по крови люди короны, а уж потом все остальное. Пфальцы, ландграфы, маркграфы, бароны и шатилены. В Эгле такого нет.

Колин умышленно не объявил, какой именно короны. Большой, наследной или малой. Чьей же он стороны применительно к Эглю? Короля, инфанта или гранды? Это на случай, если Бюккюс все-таки не из королевского ,,лупанарияˮ Золотое Подворье.

− И поэтому ты приглашен в Крак? - подгадала поддеть Эция.

ˮЧем отбрешешься?ˮ − так и светилось на морщинистом челе умной старухи.

Среди нескончаемых наставлений тринитария прозвучало и такое.

− Помни, первое место, где тебя захотят прикончить, не подворотня и не темная улица, а застолье. Одно неправильное движение ложкой или вилкой, а тем более языком и ты труп. Не буквально, но и с этим не затянут.

Пьяница, в который раз оказался прав. Должно от этого Колину до сердечной истомы, восхотелось швырнуть хлебную корку в тарелку неуживчивой старухи. Бросок, шлепок, брызги, ошеломленный взгляд - сбить с Бюккюс желание грызться, возвышать себя над остальными. Короче, ссадить с потолка под стол!

− Саин приглашен к инфанту? - повернула Лаурэ нос к гранде.

Сатеник следовало без промедлений, хоть как-то, отреагировать на неудобный вопрос. Но она изучала огромную вазу с фруктами, погруженная в посторонние для застолья мысли. Она не витала в облаках среди воздушных замков, все достаточно приземлено и неприглядно. Ананас с жухлой метелкой листьев на макушке будил нездоровые фантазии. Ей виделись на щетинистом плоде глаза, нос, перекошенный рот с гнилыми зубами. Мерзко ей не было, а хотелось рассмотреть поближе, коснуться холодных губ, пощекотать в ноздрях.

− В Крак? Зачем? − расхрабрились спросить Гаус и Лоу. Сегодня они как братья-близнецы. Не видеть бы ни того ни другого. Но такого счастья унгрийцу от них ждать, не дождаться.

Взгляд Эции пытлив и остр. Его чувствуешь направленным в сердце стилетом. У Лаурэ мягче. Сродни шелковой веревке, обвивающей шею. Под кадык. Мастерство, как и знания, приходит с годами.

− Саин Даан действовал своей волей, − объяснил Колин непримечательное событие и свою непричастность к нему. − Мой оммаж баронессе Аранко на тот момент, не аннулировали, и она изъявила согласие на мое присутствие в Краке. Маленькая хитрунья мечтает попасть на Рождественские Катания. Свести близкое знакомство с персоной королевской крови, пришлось бы кстати. Похлопотать с приглашением. Со стороны эсм Сатеник, по поводу моего нахождения у её брата, никаких возражений не последовало.

ˮЛовко! Ловко!ˮ - восторгалась Лаурэ басней унгрийца.

ˮБред! Сати и инфант! Это даже не кошка с собакой.ˮ − мелькает на лице Эции.

Все кто есть за столом, включая ангелочков на чайных чашках и плошках с вареньем и мармеладом, устремили пытливые взоры на бледную гранду. Что скажет она?

− Мы обговорили это с саином Поллаком, − ответила Сатеник, избегая каких-либо деталей обсуждения, чем заслужила недовольство сестриц Бюккюс.

− Не связан ли твой визит с поединком с Габором аф Гусмаром? - подогрела Лаурэ любопытство стола. Безнаказанно портить кровь солеру, а тем более инфанту, еще никому не удавалось. А гранде, эдакий скользкий намек - с твоим браком с альбиносом еще не все очевидно.

− Не думаю, − бравирует унгриец на показ.

Он схлопотал бы тысячу пощечин от Лаурэ за наглое вранье и еще больше от Эции, за невозмутимую при этом рожу.

− Для того кто одолел мэтра Жюдо, - льет яд младшая Бюккюс. - Роскошь думать.

− Так оно и есть! - охотно согласился с ней Колин.

ˮСукин сын!ˮ − возмущена Лаурэ нахальством унгрийца, угадывая, мальчик собрался воевать.

− Мы наслышаны о ваших дарованиях, − скрипит Эция. - Но по всему, скромность среди них отсутствует.

− Зачем ему скромничать? Вся столица поражена недугом подражать унгрийскому. Базар стал тимче, рубашка - содрэ, кошель - соррэ, п*зда - оурат, −− выдала Лаурэ не смущаясь ни эсм-рыцаря, ни гранды, ни всех остальных. Кто они, ей смущаться? − Зои, наша племянница, теперь каждое утро требует на завтрак бэланкет и бограхани, зовет меня аммэ, таскает хусбант и пазиб. Унгрийские диковинки востребованы. А Торис, племянник, желает учителя меча непременно из Эсбро. Другие ему, видите ли, не подойдут! - не явный намек вызвал нешуточное оживление. У тех, кто его расслышал.

ˮМэтр фехтинга? Мелковато для барона. А для бедного унгрийца?ˮ − сомневался, но не отказывался Колин от своеобразно поданного предложения.

− Что еще благословенная Унгрия привнесла значимого в размеренную столичную жизнь? - захотелось ему получить более заманчивое предложение.

− Зрелище, как кастрируют жеребцов, − ответ Эции.

− Не состязания менестрелей в изящной словесности, но некоторым забавно, − согласился Колин с Бюккюс. От него не ожидали открытой насмешки. Никаких насмешек не ожидали!

ˮСукин сын!ˮ − запоздало согласилась Эция с сестрой, уже наградившей унгрийца подобным эпитетом. Но злости вложено больше.

− Поллак, жеребцом ты себя еще не зарекомендовал, − извернулась Лисэль разрядить обстановку. Ей унгриец нужнее, позволить распнуть парня двум полоумным приживалкам. То, что за ними обязательно король, камер-юнгфер не остановило. Наоборот, подталкивало действовать, немножко попортить кровь венценосному хряку.

Разнесли горячее вино со специями, наполнив Сомон-холл ароматами солнца, лета и беззаботности. Гаус вдохновился на здравницу. Отполированную велеречивость гостьи благосклонно приняли.

ˮОстальным сдохнуть,ˮ - извратил Колин цветастое суесловие маршалка. Здравствовать он старухам не желал. После всего то?

Вино, тепло жаровен, дымка березовых улей, разговоры..... О погоде. Её принято ругать вне зависимости ясное ли небо, пасмурный ли полдень, подозрительно алый закат или горизонт затянули тучи. Ругали. Раз принято. За погодой мало-помалу подобрались к столичным новостям. Без всяких имен и титулований. Намеки, полунамеки. Многословные пассажи. Сладкая патока, которой скоро не наесться. За столом собрались гурманы и сладкоежки.

Колин, вертит головой обозначить заинтересованность слушать, но сосредоточен исключительно на Бюккюс. Очень уж занимали (и донимали) его сестрицы. Впрочем, он их тоже.

ˮКак тебе нахальный уродец?ˮ

ˮХочешь подобрать?ˮ

ˮНе моя очередь. А ты?ˮ

ˮЧто с ним делать? Кусач, что овод перед заморозками.ˮ

ˮОн старается.ˮ

ˮОни все стараются.ˮ

ˮНо не у всех выходит.ˮ

ˮБарона он выторговал. Если ты про это.ˮ

ˮТак и выторговать не у всех получается.ˮ

ˮПолучилось и что?ˮ

ˮСлышала он подобрался коленкам нашей Сатеник.ˮ

ˮКороля это ничем не обяжет.ˮ

ˮОбяжет других.ˮ

ˮСомневаюсь, что Даан по достоинству оценит любовника своей сестрички. Поскольку сам девчонку не ставит ни в грош. А при возможности за грош и уступит. Тому же Гусмару.ˮ

ˮСолер сам все усложнил. Пришли он среднего, Гектора, получился бы совершенно другой расклад.ˮ

ˮТы же знаешь Гусмара. Габор для него все!ˮ

ˮПоэтому нашего барона и пригласили в Крак.ˮ

ˮА мне интересней, зачем приглашение принято. На дурака уродец не похож.ˮ

ˮСкажу, он совсем не дурак.ˮ

ˮЭто-то и плохо. С дураком проще договориться.ˮ

Взгляды старух прилипли к Поллаку колючкой чертополоха. Не стряхнуть.

ˮКакой оригинальный крой,ˮ − моментально сделался привлекательным унгрийцу открытый лиф камер-юнгфер.

Подали сладкое. Под звяканье чашек и бульканье кипятка над столом растекся жиденький травяной дух.

ˮНадо было супом облиться,ˮ − поздновато спохватился Колин покинуть застолье.

− Говорят, ты отменный рассказчик, Хирлоф, − приняла Лаурэ наполненную чашку, и, жмурясь, окунула лицо в легкий парок.

Выжидательное затишье. Согласится? В противном случае кому-то из сидящих достанется почетная миссия занимать слушателей. То еще удовольствие.

− Из всех косноязычных рассказчиков, вы выбрали самого косноязычного. Уверен, мне легко найти замену. Давайте попросим рассказать эсм Кэйталин, − перенаправил Колин внимание Бюккюс, подглядывая за камер-медхин. - Ни часто встретишь девушку, посвященную в рыцарское достоинство.

Вряд ли Иллз благодарна ему за столь лестное предложение. Не больше благодарности и у Гё.

− Давайте, попросим, - согласна Эция. Кэйталин она невзлюбила и нисколько не скрывала своей предвзятости. Молодость и красота достаточная причина относится к уроженке Шлюсса плохо. А то, что из Шлюсса, а не иного места - дополнительное обременение вины.

− Боюсь вас разочаровать, − извинилась Кэйталин. И разочаровала. Теперь уже и Лаурэ. Старшая Бюккюс предпочитала иметь дело с бойцами, а не хлюпиками. И не имеет значения в шоссах они или в юбках.

− Берите пример с барона. Он ничего не боится, − издевалась старуха над растерянной девушкой.

Когда вокруг избыточно лжи, твоя собственная, может не выручить. Кэйталин не сомневалась вредные ведьмы распознают обман по звуку её голоса, вздумай она поделиться выдумками о своем обретении рыцарства.

− И не разочаровывает, − похвалила Эция унгрийца поддеть Иллз.

− О чем бы ты послушал, Поллак? - провоцируют унгрийца добить неудачницу.

Все строго персонифицировано. Спросила Лаурэ - отвечать обязательно ей. Спроси Эция, ответ получит она. По итогу, два совершенно разных ответа.

− Мне не дает покой цеп на поясе эсм Кэйталин.

− Не сам пояс? - извратила Бюккюс, нагнать красок щечкам Кэйталин.

ˮЛисэль переплюнет,ˮ − не жалко Колину похвалы натасканности старухи изыскивать и переходить на двусмысленности.

− Или все-таки цеп? - добивались честного ответа от унгрийца. Вода в пустыне попадается чаще. А тут честность! На те, берите!

− Цеп. Всегда пригодится опыт обращаться с оружием. Особенно, столь редким.

− Поверьте, он крайне ничтожен, − поспешила отговорилась Кэйталин.

− Будь опыт большим, шоссы маршалка достались бы тебе, милочка, − заставила Лаурэ обмереть незадачливую эсм-рыцаря. - Поллак у нас барон, ты маршалк! О Серебряном Дворе заговорили бы как о месте, где мечты сбываются и возможны чудачества.

ˮВот так. Не чудеса, но чудачества. Ославили гранду, выставив Кэйти деревенской дурой,ˮ − выслушал унгриец ,,шпилькуˮ в речи Бюккюс. Носить полосатые штаны, не решались самые махровые и отъявленные адепты старины и традиций. Гаус, избегал выглядеть столь вызывающе и старомодно. А с провинции (в данном случае с Иллз) какой спрос. Патриархальность в крови.

Заговорили о Серебряном Дворе, но гранду не вывести из созерцательного состояния, привносящего в её душу елей и умиротворяющее успокоение. Вчера, она получила родительское благословление и верительные бумаги отправляться в Анхальт. Опережая её бунт, Моффет грозно поднял палец.

− Только вякни мне, мокрощелка. Пошлю в казармы солдатиков ублажать!

Благородным обхождением Моффет окружение не баловал. Ругал и колачивал и слуг, и любовниц и покойную жену, а уж родной кровиночке оплеуху выпросит − отвесит. Про казарму может и ляпнул в сердцах, но ведь мог и поступить в соответствии с ляпом. Ошпаренная унижением душа зашлась болью и спастись от нее, избавиться, никакого средства не найти. Но если поискать.... Хорошенько. Не отказываясь ни от чего. То тогда.... Обещание Поллака добыть голову Исси. Подобное лечить подобным. И вот уже в


убрать рекламу


бухающем кровотоке слышны другие имена и представляются иные лица. Чьи? Ненависть обязана вызреть. Подобно хорошему яблоку. Налиться соком, напитаться ароматом, набрать тяжесть, чтобы однажды смело быть сорванным, утолить мучительный голод. Это сосущее тоскливое чувство, можно спутать с голодом, который не отпустит до того момента, когда плод будет искусан, изгрызен и поглощен без остатка. С кожурой, семечками и хвостиком.

Чтобы не происходило за столом, сколь не надоедливы и прилипчивы старухи, Колин держал гранду на глазу. Союзник остро нуждался в поддержке. Не в жалости, не в успокоении, а в нечто способном вытащить из колодца отчаяния. Возможно, со дна различишь звезды и небесные планеты, но своей судьбы по ним не прочитаешь. Если, конечно, хоть кто-то в состоянии прочесть её по звездам, руке, и дате рождения.

− Так мы услышим новую историю саин Поллак? - вернулся к первоначальному посылу Гаус. Маршалк умел лавировать, предугадывать и обходить опасности. Его осведомленность простиралась гораздо дальше, чем могли о том подозревать и представлять. От Бюккюс лучше держаться в сторонке. Даже с его деньгами.

− Веселую или грустную? - согласен унгриец развлечь застолье к пользе ума и сердца.

− На твое усмотрение, − позволила Лаурэ вольничать унгрийцу. Он что-то мямлил про границы и готовность их нарушить. Пусть попробует.

Сатеник рассеяно кивнула, дублируя разрешение рассказывать. Тому и горло не понадобилось промочить, начать повесть.

− В одном королевстве, престарелый вдовый король удумал жениться. Наследник плохонький у него был, но монарх непременно желал любви и ласки в законном браке, а не под колючим одеялом временщика. Не хотелось ему доживать век бобылем. Король я или не король!? Так объяснил монарх близкому окружению, желание жить в любви, согласии и божьим заповедям. Спорить с королями неблагодарно и опасно. Даже когда на старость лет они измыслят очевиднейшую глупость. Сказано-сделано и вот уже подыскивая спутницу жизни, монарх перепробовал всех придворных, надворных и задворных эсм, однако достойной не обнаружил. Потому по королевству издали срочный указ, явиться к назначенному числу, всем особам от шестнадцати до двадцати лет, на большой королевский маскарад.

− То есть мне на бал путь заказан? - ввернула Лаурэ, отставив чай и приготовившись слушать.

ˮЧто скажешь, мальчик?ˮ

Голодный взгляд Бюккюс, какой бывает у людей, прибегающих к феноменальному вранью, но не терпящих подобного в других, не может быть проигнорирован, не расслышан и не понят.

Ответить всегда найдется.

− Случай трудный, но не безнадежный. Басма или охра закрасить седину. Горсть белил, щепоть румян, ложка духов. Кувшин крепкого вина для смешливости и легкости нрава. Несколько дней упражнений верховой езды для подвижности суставов таза и укрепления внутренних мышц бедер..., − не дрогнул Колин перед ,,свахойˮ.

− Замолчи! - набросилась на унгрийца возмущенная камер-медхин. Заставить Поллака заткнуться ей хотелось, едва он произнес слова приветствия на входе в Сомон-холл. А сейчас и вовсе дал прекрасный повод.

− Подкуп виночерпия, чаще подливать королю и вот уже..., − не унимался Колин. Просили - слушайте.

Бюккюс благосклонно приняла такой ответ. Он ей понравился.

− Замолчи! - гневалась камер-медхин, собирая взгляды со всех краев стола. Что с ней?

− Замолчать или продолжать? - обратился Колин к.... младшей Бюккюс. Надо и ей высказаться.

− Продолжай, − отмела запрет Эция. - Раз уж начал.

− Ах, да! Совсем упустил не маловажный критерий, − спохватился рассказчик.

− К старости любят мясистей, − попробовала угадать Лаурэ и похлопала себя по тощим ребрам. Её хохот перекрыл проявления веселья остальных.

− Или что-то другое? - загорелись лукавыми огоньками глаза Лисэль. Она достаточно ожила, прицепиться к Колину. Никто не удивился. Серебряный Двор устал ждать, когда камер-юнгфер соизволит экспроприировать самого унгрийца, его ,,достоинствоˮ и его, как сказывают, немалое серебро. Не сегодня-завтра, ожидания она намеревалась полностью оправдать.

− Этот нюанс обсудили с родителями девиц. Не опылен ли цветок залетным шмелем, − растолковывал Колин недогадливым. − Где один, там целый рой. Король не только первый среди равных, но и первый во всем.

− И велик ли собрался букет? - весело Лисэль

− Как сказать, − держал взгляд унгриец на камер-юнгфер. − В общем, от монахинь и крестьянок до дочерей ландграфов и племянниц солеров включительно, все ринулись во дворец покорять сердце монарха и ....

− Впадаешь в глупое менестрелианство, − упрекнула его Эция.

ˮПо-моему у них и отцы разные,ˮ − заподозрил Колин. Столь значительным представлялось ему несходство сестер, считаться им близкой родней.

− ...штурмовать монаршею мотню. Наследник до этого момента спокойно относившийся к прихоти отца, не на шутку встревожился. Ведь могло оказаться, любвеобильный папаша отлучит от наследования, прижив ему братика от мачехи. Как известно....

− Ночная кукушка дневную перекукует, − вставлена в рассказ золотая аксиома.

Унгриец вывернул все по-своему.

− Да, глотка у той шире, − согласился Колин, чем привел Лисэль в полный восторг. И Лаурэ. Старуха закатилась, хватаясь за худые бока. Кэйталин покраснела, словно шутка отпущена в её, и только её адрес. Гранда почувствовала себя несколько неловко и поспешила схватить печенье, скрыть смущение. Что не осталось незамеченным глазастой младшей Бюккюс.

− Поллак! - вновь вмешалась камер-медхин, но с оглядкой на Эцию.

ˮНелезь!ˮ − осадили Гё постукиванием вилки о соусницу.

− Продолжайте, барон, − просит Лаурэ, отсмеявшись.

− Был молодой наследник человеком неглупым и понимал, истериками и грозными требованиям отказа от женитьбы не добьется, а, следовательно, придется предпринять некие шаги, обезопасить свое будущее. Пока он еще единственный сын. Наследнику пришлось напрячь извилины и фантазию, действовать изобретательней. Потравить всех собравшихся, яду не напасешься. Да и жалко. Некоторых пастушек. А потому!.. Не можешь дурной силой, пользуйся светлой головой!

− Вот девиз, достойный щита, а не всякие глупости про верность, честность и добро, − прокаркала Бюккюс. Положение позволяло каркать, когда захочется.

− Эсм кто нынче, следует своим девизам? Желаете что-то сказать окружающим о себе, приколотите голову врага к унбону фамильного щита, - порекомендовал Колин гостье.

Старуха готова его расцеловать. За что? Кто знает? Она знала.

− В назначенное время бал открылся. Девок собралось.... Королевская армия меньше. Поскольку состоялся не просто бал, каких дюжина на год, а бал-маскарад, приглашенные носили маски, добавить смотринам некоторую пикантность. Король хотел всех, но выбрать предстояла одну. Наследник не хотел ни одной и готовился вывести из игры всех и разом.

− И в чем же пикантность? - сорвалось у Эции. Не утерпела. Не выдержала. Допек её ,,сопливый уродецˮ.

− Кроме приятного личика у девиц должны быть некоторые и другие достоинства.

− Поллак вы про грудь? - не сиделось на месте Лисэль.

− Умение делать двусмысленные намеки в обмен на недвусмысленные преференции? Совмещать шлюху воспитанную феями и фею из дешевого борделя? - предложила развернутые варианты Лаурэ.

− Об умении мало, но толково говорить, быть легкой в общении, не донимать капризами, дорого выглядеть не истратив последнего, блистать умом и эрудицией... в общем все высоко ценимое мужчинами..., − уел Колин слушательниц.

Мужчины многозначительно заулыбались... остальные (за исключением гранды) хохотали от души. На этот раз проняло и Гё. Её последний любовник из когорты таких ценителей прекрасного.

Обошлись без поддерживающих комментариев и Колин продолжал.

− В самый кульминационный момент....

− Это когда? - уже без оглядки на гостей лезла Лисэль к унгрийцу.

− Когда пьяны все, включая музыкантов.... Во дворце случился пожар, приглашенные разбежались, а на ступеньке дворцовой лестницы осталась хрустальная крохотная туфелька, подброшенная ушлым наследником. Король, вдохновленный возбуждающим трофеем.... У него к старости развилась отменная фантазия, провести параллель между размером туфельки и размером...

Гаус и Лоу потупились провинившимися школярами. Они такой связи не усматривали. Лаурэ откинулась на спинку и вытирала платочком навернувшиеся от хохота слезы. Эция вторила сестре, оставив попытки сдержать эмоции. Лисэль смеялась, забыв всякие приличия. Невинные девы краснели до корней волос. Гё восхитилась изворотливостью ненавистного барона. Её воспитаннице далеко до него. Утешало одно, в Краке Поллаку разговорами не отделаться. И хотя она имела поручение предупредить унгрийца о том, никакого желания спасать жизнь выскочке новику не возникало. Кэйталин с ним не сравнить, не столь хороша, но раз выпало толкать девку в спину, нет причин что-то менять или радеть за её соперника.

− ...Короче король объявил, что жениться на владелице хрустальной....

У Лисэль сдали нервы, она погрозила пальцем − Не смей!

− ...Кх...кх.... туфли. Наследник потирал довольно руки и хвалил себя за ум и находчивость. Хрупкая обувь жала бы и новорожденному. Вскоре сотни претенденток обивали пороги дворца, заявляя права на утерю, и ни одной она не пришлась впору. Не минуло и месяца, у короля от тоски разлилась черная желчь, а наследник уже не стесняясь приучал тощий зад к отцовскому трону. Но каково было удивление и инфанта и самого короля, когда к ним прибыла гранда, с требованием вернуть личное имущество. У нее попросили доказательств и она их предъявила. Нет-нет-нет! Я не о фантазиях короля. О туфельке. Туфелька чудесным образом подошла! Ликующий король повел избранницу в церковь, и все закончилось хорошо. Не для всех, но большинства.

− А почему инфант не испросил вторую туфельку? - расхрабрилась открыть рот Кэйталин, отчаянно ревновавшая Колина к успеху.

ˮТы невозможно скучна, девочка! Невозможно!ˮ − окончателен приговор Лаурэ аф Боккюс. И отменить его нет никакой возможности и срока.

ˮСидеть тебе в Серебряном Дворце вечно,ˮ − предрек унгриец главе союза новиков. Идеал для подражания вел себя не лучшим образом и выглядел невзрачней той, кому в подражание предназначался.

− А кто стал бы его слушать? - пояснил унгриец. − Быть счастливыми хотят все, даже короли.

− И в чем же мораль твоего рассказа? - насмелился Лоу поучаствовать в застольном веселье.

С моралью, как и всегда, во все времена хорошо. Просто отлично!

− Надо знать, кому доверить свою ножку примерить чужую туфельку, − легкомысленнен ответ унгрийца. - А то не подойдет.

Фраза произнесена с некоторым разрывом между ,,свою ножкуˮ и ,,чужую туфелькуˮ. Слова-триггеры могли сработать только с тем, кто слов ждал. Гранда ждала. Невидимый строй имен получил осознанную упорядоченность лестничных ступеней. Нельзя взобраться на вторую, не преодолев первую. Но это уже мало значащие частности.

Сатеник жадно допила горячущий чай, но на лице не изменилось ни черточки. Там где болело и свербело, приятная опустошенность. Но пустота редко когда отсутствие чего-то. Укромное место, недоступное посторонним и куда сам вхож нечасто, не привести других, не выдать схрон.

ˮНе стыдно переехать на Золотое Подворье!ˮ − похвалил себя унгриец авансом за удавшееся плутовство.

Несомненно, где-то на небесах Колину аплодировал Латгард и сердился на собственную ученицу. Желать носить хрустальную туфельку и позволить себе надеть её, поступки разного уровня ответственности. От твоих желаний никому ни холодно ни жарко. До твоих желаний никому нет дела. Желай сколько хочется. Но стоит только предпринять маленькое усилие получить желаемое, встанет проблема. Оправдывает ли цель средства? Оправдывает. Звучит не столь ужасающе, как принято думать. Потому как многие так не думают. Что не оправдывает.

− Скажите Поллак, откуда в вас тяга рассказывать подобные истории? - не позволила Гё наслаждаться унгрийцу триумфом.

− Поучительные?

− С непременным участием гранд. Если вы рассказываете о заморских краях, там полно герцогинь, пэрэнсэс, махарани. Имеются и попроще титулом.

− Вляпываться в разного рода передряги, способны все смертные. Но гранды особый случай. Не редкий, но особый, рассказать о них.

− Уверена, Сати сумеет справляться с неприятностями, − уколола Лаурэ хозяйку застолья за инертность. По правде сказать она надеялась увидеть девушку более активной. Ведь она не могла не знать, зачем они здесь.

Но гранда занята. Долька ананаса в руке, лучшее доказательство - она справиться.

Трапезу закончили к неподдельному облегчению всего Серебряного Двора.

Колин отставил чашку с остывшим напитком, не сделав и глотка, и собирался одним из первых покинуть стол. Но не так-то легко отделаться от пришедших по твою душу. Лаурэ аф Бюккюс желала общение продолжить.

− Ваша история столь же хороша, сколь неприглядна в ней роль наследника...

Камешек явно в огород Даана. Последовать примеру? Колин не рискнул. Рано еще ,,разбрасываться камнями.ˮ

− Мир прекрасен, не водиться в нем различным монстрам, − согласился он с замечанием.

− Вам повезло. Вы их редко встречали, − пожалели унгрийца. Или пожелали чаще встречать?

− Хотите меня успокоить? - подарил Колин старухе одну из своих лучших ухмылок. Изувеченная щека выглядела просто ужасающе.

У Бюккюс отменные нервы выдержать неприятный момент.

− А ты нуждаешься в успокоении?

− Я неплохо владею шнепфером.

− Мы все в чем-то неплохи. В чем только? Потому, приглашу тебя к себе.

− Представите меня чудовищам или выставите таковым?

− Ты даже не подозреваешь, насколько прав, − соглашаются с его словами. Но с чем именно? Воспринимать согласие предупреждением или считать окончательным приговором? Или его так своеобразно обнадежили пригодиться?

− Подробности?

− Придешь, увидишь, − не открыли унгрийцу интриги обещанного приглашения.

− Не обмануться бы в ожиданиях, − позволил едко пошутить Колин.

− Не испугался бы их выполнения, − ответили ему тем же.

− В детстве, когда боялся, зажмуривался и считал до ста.

− Обещаю хорошего вожатого.

− Увы, я больше не закрываю глаз. Но счет веду.

− Перестал бояться? - менторский тон у старухи изменился. Милый уродец переставал быть милым. Бесспорно неординарен, но похоже тварь скользкая и опасная.

− Привык.

− А разве можно? - не отставала Лаурэ. Сейчас она всего на всего копия своей младшей сестры. Худшее воплощение.

− Можно, когда признают за своего, − сознался Колин въедливой старухе.

Разговором с Лаурэ не закончилось. Сестры словно сговорились довести его до белого каления.

− Позвольте узнать, эсм, чем вызвано ваше пристальное внимание ко мне? − Колин дернул рваной щекой. Как и со старшей испытанный трюк не сработал.

− Желанием препарировать, − не посчитала нужным скрывать и миндальничать Эция. - Руки-ноги, голова. Все самое важное в голове.

− Не обязательно. Но не все это понимают. А желаниями не следует злоупотреблять. И острых предметов лучше избегать.

− Кому лучше?

− Называя, могу кого-то упустить. Для чего множить множества?

− Через две недели, жду у себя.

− Это одно приглашение или два разных? Эсм Лаурэ сочла возможным мое присутствие в доме Бюккюс.

− Размечтался. Два!!! Одно!

− Не премину воспользоваться.

− А что тебе остается?

Эция склонила голову, сверля унгрийца взглядом. Юнец сбесил её. Доставал до самых селезенок с самого начала знакомства. Стоило надлежащим образом проучить. Успеть проучить.

ˮЭтим меня не удивишь,ˮ − выдержал Колина ментальное давление.

ˮЕще и не пробовала удивлять,ˮ − твердо заверила Бюккюс, самоуверенного наглеца.

Наглец согласен.

ˮ Пробуй!ˮ

Мудрость обязывает отступать, не обострять конфликт. Эция отступила, только мудрость ли тому движитель.

Распрощавшись с Бюккюс, Колин проявил больше предусмотрительности. Не попался в сети Лисэль, избежал объяснений с камер-медхин, отнекался от Лоу пропустить по кружечке в тесном кругу и благополучно сбежал за пределы Серебряного Двора.

На улице морозно, людно и можно сбросить напряжения, глубоко подышав холодным воздухом.

...Скрипит осями пролетная повозка, собирая за собой дружно гавкающих уличных собак. Бодро шагают монахи. Черная вереница тянется от перекрестка до монастырской калитки. Расхибаренный решетчатый зев проглатывает согбенные фигуры по одной. Приезжий купчик в немыслимых мехах, в растерянности крутит головой, соображая куда направиться. На обочине, стая ворон терзает падалину, успеть урвать долю до возвращения своры, охочей до чужого куска. На псов тоже спрос. Петля, палка, камень.... Бродяжки псин шкурят и тут же под мостком готовят на углях. На мясной запах заявились драбы, чинить спрос, наводить порядок. Давно ли Трий Брисс погорел, открытым огнем баловаться?

Крепнет желание пройтись и Колин сворачивает к знакомому алхимику, удостовериться в соблюдении срока выполнения заказа. Селитра, ольховый уголь, сера накапливались и приумножались должным порядком Под настроение (не наговорился, что ли?) раздразнил Буаля спором о верности утверждения ,,воздать каждому по трудам егоˮ. Не отвлеченно, а предметно, в контексте Апокалипсиса Иоанна, по не прибегая к авторитету Тертуллиана, зауми Клемента Александрийского, вульгарных эмпирий Сульпия и Феофана Философа, чья философия столь же сомнительна, как и имя автора труды написавшего.

Звон на Хара, развел спорщиков не выявив победителя. Буаль вернулся к атанору, ольховый уголь не возникает из воздуха и не материализуется из кучи тряпья подобно мышам Парацельса. Колин отправился дальше, за перекресток и вниз.

У знакомого столяра, набросав чертеж на меловой доске, оговорил сроки и цену изделия

− Потребуется очень твердая древесина, − выдвинул Колин обязательное условие. - Дуб мягковат.

После недолгого, но отчаянного торга, сошлись на дефицитнейшем ятоба, предназначенном для церкви Святого Мартина. Унгриец попросту перекупил экзотическое древо, оставив собор без новых врат.

− А для чего такое? - чесал макушку столяр над проекциями пустотелой колоды.

− На небо смотреть, − отговорился унгриец, отсчитывая немалое серебро.

Больше вопросов не последовало. За выплаченную сумму заказчик волен разглядывать хоть луну, хоть дождевых червей.

,,Рыбаряˮ не пройдешь и не проглядишь в сонмище ветхих, вросших по окна, халуп; вековых, в проказе облупленной известки, завалившихся фахверков; в теснотище бездонных складов и дешевых лавок с кустарной дребеденью. Беглый осмотр позволил распознать в именитом шинке бывший храм. Весьма древний и скупой на детали и декор, со сбитыми лапами контрфорсов и бельмами заделанных витражей. Плитовый лестничный марш нескончаем вверх. К богу всегда высоко и трудно подниматься. Кругом шинка непролазная грязь пополам со снегом, лужи с нечистотами, неистребимая вонь, полчища крыс, стаи голодных дворняг и подозрительные субъекты, склонные к насилию. Босяки чувствовали себя вольготно. Лиц не прятали и оружия не стеснялись. Разговаривали в голос. Приставали к бесстыжим девкам. Блядво не отмалчивалось, похабно и задиристо отвечало. И те и другие не упустили придирчиво рассмотреть унгрийца. На предмет состоятельности и возможности влегкую разжиться деньгами. Вооруженным мужчинам зернщик* добычей не показался, о чем они вовсеуслышание и объявили. Шлюхам до косомордого опускаться - ославиться перед обществом и товарками. Досталось барону сальностей и от них.

Колин вбежал по ступенькам, не мешкая нырнул в сырой сумрак и неровный многоголосый гул. Окунулся в какофонию бряканья, шкрябанья и стука. Оружный люд, преимущественно с расшитыми цветными коленями шосс, ел, пил и пробавлялся словесной жвачкой. Многим скучно и тоскливо.

Пиликает неженка виола, бренчит лютня, рыдает голос, выжать из дырявых карманов и скупых жмень редкие медяки.

Ты платье сняла, но, дрожа от стыда,

Не хочешь раздеться совсем.

Но если задернута штора всегда,

Окно было делать зачем?


Двое в проходе, оттаптывая ноги наблюдателей, испытывали преимущество фальшиона перед мечом. У ,,фальшионаˮ получается неплохо, потому как плохо у ,,мечаˮ.

− Сегодня отменная гусятина, − ненавязчиво рекомендовали унгрийцу. - Под фриульским острым соусом из белых грибов.

− Если только позже. Хьюб аф Ассам здесь? - выискать самостоятельно в людском скопище нужного человека не реально, даже с учетом запоминающейся внешности чулочника.

− Впервые в Рыбаре? - любопытствует шинкарь (или помощник шинкаря), зная ответ наперед.

− Понятно. Кусака где?

− Вам зачем?

− Король прислал.

Шинкарь шуткой проникся. Уважал шутников со стесанной вполовину харей и шнепфером на поясе. Даже последнюю хохму помнил. Мастер Тонзур*.

− На второй этаж поднимитесь.

Не жест в нужном направлении, подъем, уводящий на галерею и коридоры, не заметить.

− Второй от начала.

Монетка за информацию не разорит. Там где торгуют все и всем, не рядятся в одежды бессребреников и не прячутся за маски бескорыстия. Отчего высоким договаривающимся сторонам легко достичь взаимного понимания или ясно представлять условия его скорейшего достижения.

− С ним саины Асмус Готье и Перри аф Боссуэлл, − предупредил шинкарь, отрабатывая щедроты приметного владельца приметного шнепфера. Монетку он отложил на удачу. Бывший хозяин ею не обижен, небось и ему перепадет.

− Учту.

− Уж, пожалуйста. Буду вам весьма признателен. И не только я.

Колин воздержался уточнять, почему один плебейски Готье, а второй благородно аф Боссуэлл. Расспрашивать шинкаря, обращать нездоровое внимание. На них уже косились с подозрением. Шоссы с заплатами на коленях, плащ отобранный у нищего − кастовый признак своего. Голодранство, как показатель благонадежности. Колин явно выпадал из общей фактуры, что естественно не могло не привлечь желающих начать ссору. Найдутся и зрители ссору поддержать и судьи мешаться. Иерархия социума базируется не на авторитете, а на готовности в нем усомниться и оспорить глоткой или оружием. Впрочем, от нечего делать, такое тоже происходит и не настолько редко, как о том рассуждают.

Лестница истошно скрипела под шагами. Перила ходили ходуном, а к ним не притрагивались. Вид сверху в некотором смысле познавателен. На клетках белого и черного мрамора, незамысловатая партия, люди против людей. В конце концов, к подобному противостоянию всегда и сводиться.

Алтарь заменен прилавком, иконостас навесными полками с шеренгами колотых кувшинов и короткогорлых бутылок. Пивная вместительная бочка замещала крестильную купель. Сказались ли перемены на жизни прихожан? Не факт. Человеку одинаково хорошо и в храме и в питейне. В кабаке даже лучше. Говорить можно на равных сколько угодно и о чем угодно, глухих не услышать нет.

В коридоре своя музыка. Под любовниками скрипит и долбит в стену спинка кровати. Отчаянно ругаются. Играют в кости. Поют. Женский голос весьма приятен. Во многих комнатах отсутствуют двери. Оригинальный способ продемонстрировать открытость миру и гостеприимство входящему.

Кусака отыскался в пятой коморе, по левой стороне. За занозистым елового теса столом, скромно, по бедности, сервированным. Чашка с увядшей зеленью, крупно покромсанный сыр, тарелка с объедками. Кости выгрызены добела. Ни жилки, ни хрящика. Пара емких кувшинов с вином. Рекомендованную гусятину или не любили, или экономили на ней. Вместо нежного жаркого, расковырянный пальцами - вилок нет! соленый свиной паштет.

− Колин аф Поллак, барон Хирлофа, − назвался унгриец, переступая порог. Дыра в полу, несомненно, являла собой условность разделительного рубежа пространств комнаты и коридора, именуемую порогом.

− И что дальше? - зыркнул через плечо собутыльник Кусаки. Когда жизнь все время против шерсти и у беспородной брехливой шавки вздыбится львиный загривок.

− А дальше содержательный, надеюсь на то, разговор, − ответил унгриец, не уточняя, с кем именно собирается говорить, но красноречиво поглядывал на калечного чулочника и кольцо марешаля на большом пальце левой руки. Самозваный сотник цацкой игрался. Крутил.

− Тогда спустись вниз, − щелчок беспородного по кувшину. - Начать диалог о поводе сюда заявиться.

− Именно диалог. А когда из двоих одни не пьет, не пьет и второй, − напомнил Колин этикет, принятый у наемников.

Хьюбу не по нраву сказанное. Его, марешаля, приравнивали к простому бандиту.

− Нас − четверо! - упрямится и настаивает беспородный, неверно истолковав реакцию Кусаки.

− Да, ну!? - подивился Колин вовсе не причислению себя к компании чулочников, а не желанию плебея понимать о чем разговор.

Недоброе молчание и отличная возможность разглядывать троим одного, одному − троих. Готье и Боссуэлл не сговариваясь развернулись к унгрийцу. Хьюб обозревал гостя без помех.

Прежде Колин этих двоих с Кусакой не видел. В ту, первую короткую встречу, Ассама сопровождали совершенно другие люди. Намеренная ротация среди верных сподвижников? Или шаткость рядов, лишенных герба и наследства, обусловленная рядом скрытых причин. Их не может быть много. Причин. Вдруг марешаль хороший командир, а вольница не приемлет жесткого подчинения. Или герой Всполья больший самодур, чем готовы от него терпеть. Более вероятно он - заурядно нищ! Чем не фактор несостоятельности долгосрочных с ним отношений. Место человека определяет успешность. Неудачники с амбициями похожи на рыб, на мгновение выпрыгнувших из воды. Плеску много, падение неизбежно, до облаков не дотянуться, от месяца не откусить.

В Рыбаря Колин пришел нанять Ассама. Не самый разумный шаг, но не требующий от него каких либо сверх усилий. Сразу же неприятное отрезвление. Не получится. За чужую идею, такие не бьются. У них своя имеется. Прибаюканная, пригретая, взлелеянная и, конечно, неисполнимая. Так что марешаль Ассам, по личным качествам, не подходил для предполагаемого сотрудничества.

ˮЭтот под чужую дудку не спляшет,ˮ − изучал Колин Кусаку, не торопясь отказываться от идеи купить чулочника. − ˮЕсли только недолго. Сам музыкант. А что дружки?ˮ − переключился унгриец на собутыльников марешаля.

Альтернатива безрадостна. Отсюда полное неприятие такой альтернативы.

ˮБеспородный никогда не главный, даже в собственной жизни. Человек, заказывающий выпивку. Когда платит не он. Одинаково готов слушать и ругаться. Благородный (удар снял над левым глазом мясо) слишком долго на дне, желать всплыть. Не стремиться к большему, не потерять последнего. Своеобразный трус.ˮ

Обоих бы и близко не подпускать к столу. Но очевидно Ассам из собственных соображений, находил приятелей достойными совместной чары и засохшей брынзы. Заподозрить финансовую состоятельность подчиненных, поить марешаля, надо иметь изощренное воображение.

− Меня вижу, знаешь. Это Боссуэлл. - сдержанный кивок в сторону однобрового. − Это Готье, − кивок на беспородного не последовал.

ˮКак всегда плебей в конце списка.... В конце всех списков.... Существующих и задуманных, ˮ − согласен Колин с порядком представления, но с поправкой. Такие острее чувствуют свое ,,непервенствоˮ. Оно их не устраивает! Возможен ли с этого получить малый процент?

ˮНадо подумать,ˮ − делает закладку в памяти Колин, но есть ощущения, плебей постарается подумать о себе сам.

− Что же. Знакомство состоялось, − унгриец без приглашения отодвинул стул, смахнул грязь. Сиденье служило подставкой закидывать ноги. Уселся, сложив руки перед собой. - Остается прояснить, не зря ли я сюда пришел?

− И чего ждешь? − лезет Готье с инициативой вести переговоры.

ˮБыть хоть кем-то, раз не получается быть, кем хочешь,ˮ − похвалил Колин, штришок за штришком дополняя портрет плебея, по новому взглянуть на сидящего перед ним озлобленного человечка.

− Или говори, или уматывай, − согласен Хьюб. Выкатив на унгрийца рыбьи слезящиеся глаза, чулочник ждет. В уголку кривого рта скапливается слюна, подтекает на подбородок, свисает каплей.

ˮОн очарователен,ˮ − выжидает Колин продолжения короткой речи марешаля. Неужто все? − ˮЖаль с ним не договориться в начале и не сторговаться в конце. Мы бы здорово поладили. А какой фурор произвели бы в доме Бюккюс! Каждой сестрице по уроду!ˮ

− Есть служба. Не за славу, но за деньги, − объявил унгриец чулочникам.

− Мы не продажные, − уверено отказался Готье. Хьюб подтвердил − оставил кольцо в покое - сказано, верно.

ˮГордые и нищие. За что платить, вперед?ˮ − спокойно отнесся Колин к категорическому отказу.

− Странная речь для людей, просиживающих дни в городской дыре, пьющих кислятину и глодающих кости, − унгриец оттолкнул тарелку подальше от себя. Оттолкнул или предложил продолжить грызть. Чулочники не поняли извращенной насмешки.

− А ты не сиди с такими, − тут с уверенностью у плебея пожиже.

− Значит ли это, никто, ни вы трое, ни те, кто внизу, не желают скоротать несколько вечеров в Королевском Столике?

Замечательная пауза. Слышно у чулочников урчат пустые кишки и клацают зубы, рефлексируя кусать и жевать. Засчитывать за согласие или за намек покормить?

− Многие заблуждаются, принимая за счастье золотые горы, − начал комментировать урчание Колин. − На самом деле достаточно не протекаемой крыши над головой, каши с мясом досыта, кружку путного вина, сгодиться и пиво, и теплой бабьей жопы, притулиться к ней плотнее.

Его не перебивали. Очевидно, в Королевский Столик все же попасть хотели, но желали чтобы их попросили и не единожды. Обыкновенная реакция тех, у кого за душой ни монеты, но в наличии Великая Цель. И великая она, потому что единственная. Никакая другая не осенит.

ˮС голодухи-то? - посочувствовал Колин чулочникам. − ˮДа и где деньги на другую, когда на прежнюю не набиралось.ˮ

− И с кем у тебя недоразумение? - последовал прагматичны


убрать рекламу


й вопрос от Боссуэлла.

ˮМожет оказаться не безнадежен,ˮ − внес поправку унгриец к впечатлениям от однобрового.

− Ни с кем. Шинок я ни разу не посещал. Необходимо присмотреть за одним человечком. Не позволить обидеть. Не обязательно обидят, но лучше присмотреть. Пять сотен за вечер. Сколько вечеров, столько и по пять сотен.

Отличная тишина! Люди затаили дыхания, представляя гору серебра в своих руках. Видели ли они воочию такую уйму денег или хотя бы слышали о такой наличности у себе подобных. Вот уж вряд ли.

− Справитесь, предложу работу серьезней. Настоящую работу. За хорошие деньги.

Из сказанного унгрийцем напрашивался вывод, в предыдущем предложении сумма самая обычная. Боссуэлл вопрошающе глянул на Хьюба. Готье шевелил губами, соглашаться.

− Ты хоть представляешь, где я это получил? - не нравилось Хьюбу устроенное Колином торжище. Не по нраву и он сам. И то, что в баронах, соответственно, хорошо подогревало неприязнь чулочника.

− Подозреваю. Но пообещаю наперед, на будущее, которое светлое и безбедное. Тысячу в неделю тебе. И полторы остальным. Остальные на твое усмотрение. Тридцати достаточно.

Хороший вербовщик знает, не обязательно покупать целую армию, достаточно купить полководца, у которого армия в наличии. А если армия подходит, а полководец не совсем? Заплатите правильно, и у вас будет правильный полководец. Даже без вашего непосредственного вмешательства. Вмешаться придется, когда новый полководец придет просить дополнительных денег. Их всегда недостаточно, покупаешь ли ты канарейку, дистрэ*, армию, чью-то совесть или жизнь. Как правило, жизнь обходиться дешево. Колин на это очень рассчитывал. За Кусаку много не заломят.

На лицах Готье и Боссуэлла смятение и возмущение. Плесневелый кусок хлеба разделить проще. С серебром совсем по-другому. Чем его, серебра, больше, тем сложнее предстоит дележка.

− И за что деньги? - спрашивает Готье, не надеясь на Ассама.

− Плата исключает вопросы, но предполагает буквальное выполнение кондотты. Королевский Столик, уже обсудили.

− А чего не обсудили? - вынужден продолжать разговор Хьюб не уронить достоинство марешаля, пусть и самоназначенного.

− Для наемников вы слишком разговорчивы.

− Мы не наемники! - утверждение, но не отказ. Отказ звучал бы иначе. Сжатые кулаки Ассама, предупреждение барону. Ты у опасной черты.

− То-то и оно, − сочувствует Колин еще больше досаждая Хьюбу. − Весной король двинется делить Тоджское Всполье, оставив разговорчивых в глубоком тылу.

Еще пауза, осознать правоту унгрийца и признать её. Каждому по-своему.

− И в какое дерьмо лезть? − требуются детали Готье, но обойдется и без них. Он обойдется.

− Рекомендации? Имеются таковые, в дерьме не топтаться? - запросил Колин от чулочника невозможного.

− Не подойдет? - ткнул себя в изувечено лицо Хьюб.

− Моя не хуже, − объявил Колин Кусаке. − Но я, как ты слышал, обещаю деньги. Чистое серебро за мечи и кровь. Пожеланию расчет золотом. Однако мы отвлеклись, забежав несколько наперед. Что насчет Королевского Столика? Согласны?

Для марешаля, Хьюб не великий мастер переговоров. Отвлекается на вещи ненужные, малопонятные и неуместные. Но даже то, что хотел − один за всех, все за одного - не в состоянии вразумительно донести до собеседника.

− Знаешь, что такое братство? Понятие имеешь?

ˮКоличество ртов на один кусок,ˮ − уверен Колин, но чулочнику такое не скажешь. Не поймет. Не примет. Ни душой, ни сердцем. Кто-то видит мир на трех китах. Кто-то на плечах верных, честных и доблестных. На взгляд Колина, киты надежней. С людьми вечная морока.

− Да или нет. Все что я от вас добиваюсь, − обломал унгриец марешаля спорить о проявлении высшего человеческого в низменных вопросах войны.

ˮБери пример со шлюх. Лишнего не ломаются. С клиентом доброжелательны и улыбчивы,ˮ − готов ободрить Колин. Но не ободрил. Правда, она обидна. А людей обижать, эсм Арлем не велит.

У Хьюба аф Ассам свои думки, болючие и неотвязные. Такие как он неудачники, не нужны ни своей семье, ни королю, ни кому-либо еще. Единственный шанс выжить, держаться сообща. Не чувствовать себя на помойке. Или не признавать, что давно уже вышвырнут туда. Богу божье, кесарю кесарево, а им соответственно.... Выбраться самостоятельно не получится. У тех, кого он хорошо знал, не получилось. Ни у одного. С чего ему сподобиться? Один за всех, все за одного и все вместе.... Кто вперед к трудному счастью под именем Война. Верный и испытанный способ прогнать сквозь сито смерти людское сомнище, отбраковать счастливчиков. Слишком мал шанс оказаться в их числе. Но все-таки он есть. Остается как-то попасть на Всполье. Солеры обещали Моффету наемников. А наемникам нужны деньги и не нужны земля. Что с ней и на ней будут делать, убойщики? Ничего! Но земля у них будет. Пашни, луга, леса, долины, поймы, скалы, пустыри, солончаки, за что многие готовы сложить головы. Сейчас ему предлагают работу. Скорей всего дурно пахнущую. И заплатят. Чтобы не слишком принюхивался. Для него лично, дело совсем не в деньгах. Ему нужно на Всполье! Пусть и баронским ландскнехтом.

− Почему именно тридцать?

− Хирлоф скромный феод. Одна баннероль воинов и не более. Вот я и подумываю набрать проверенных людей. Прямо сейчас, таких нет. Но к весне соберу.

ˮТеперь понятно,ˮ − принял объяснения Кусака, накатившее отчаяние отмело последние сомнения и колебания.

− Условия просты. Мои приказы, мои деньги. Ваши кровь и мечи. Ничего лишнего, но и ничего сверхъестественного, − убеждал Колин осторожного чулочника, но очень надеялся, его хорошо слышит Готье. И Боссуэлл.

− Договорились, − согласился Хьюб, заслужив одобрение приятелей.

ˮОни и на одну Бюккюс не тянули,ˮ − порадовался Колин достигнутому успеху. − ˮВот уж где лихо!ˮ



7. День Святого Варуха (6 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Говорящий ложь и говорящий правду, одинаково преследуют свои цели.ˮ

Притворяясь все еще спящей и сдерживая дыхание не выдать себя, Лисэль подглядывала сквозь прикрытые веки. В комнате хаос и беспорядок. Привычный уклад изменился в одночасье, будто по спальне пронесся неудержимый ураган. Портьера сорвана, кажется, она в ней изображала Королеву Дикой Охоты. Сорочка нежнейшего шелка распущена лентами и обильно окрашена девственной кровью гранатового соуса. Чулки тонкого кружева и легчайшего атласа, спутаны (место незабываемого пленения) в изголовье кровати. В середине стола, в заливном, бархатный башмачок, подняв парус алых роз, налетел на риф торта с кремовыми башнями. Водопад из перевернутого кувшина полностью иссяк. Переполненное озеро плоской салатницы перетекло на скатерть и пол. Побагровевший лен, задерганный сквозняком, уголком ткани чертал таинственные символы на дубовых половицах. В прогоревшем камине, на черных березовых углях, нанизанное на баллок, скукожилось мясо. Горелый запах не выветрился до сих пор. В кресле и на пуфиках, вперемешку, её и мужская одежда. Пурпуэн накинут на шандал. Свечи мешали нескромным забавам. Темнота стыдливо ослепила подглядывающие окна, сохранить тайну двоих.

Скучную предопределенность вчерашнего вечера удивительно изменил внезапный и неожиданный приход барона Хирлофа. Брошенные ему язвительные шутки и шпильки, отринуты необычайной настойчивостью. Необычайной! Ошеломляющей!

− Что ты себе позволяешь? - возмутилась она тут же сдаться его воле.

Все оковы вдребезги! Все барьеры - прочь! Все запреты - в тартарары! Спешка расстаться с одеждой и желание получить сверх меры. Она долго ждала и хотела этого. С той самой минуты, увидев Колина аф Поллака впервые. Даже шрамы, уродующие лицо, не мешали её нарождающимся чувствам к юнцу. К юнцу? К мужчине! Плохо одетому, дурно воспитанному, лишенному изысканности и утонченности. Дикарю! Ей нравилось так думать. Может ей этого и не хватало. Дикости! Чтобы кто-то пришел и предъявил на нее свои права. Как предъявляет изголодавшийся кобель на суку, отстояв свое право в драке.

Он предъявил.... Полуоргия, полусхватка. Буйство плоти и страсти. Метаться и скулить в нетерпении. Визжать и захлебываться от восторга. Вырываться и уступать, повторить снова и снова. Она! Она, имена любовников которой не вместит книжный лист − и это только мало-мальски чем-то запомнившихся - покорилась ему!

Время распалось на клочья радуг. Плоть − сгусток обнаженных нервов. Любое прикосновение, любой выдох обострял животную ненасытность. До предела, до крайности, до выпадения из реальности....

...А потом наступило великое утомление. Когда сил не осталось, а тело преисполнилось сладкой неги. Когда засыпаешь от ощущения счастья и защищенности. Все это он, все от него, от совсем еще мальчишки, унгрийца, барона, уродца, находки в её обширную коллекцию. Теплый янтарь с застывшей невиданной мерзостью. Причудливое единения солнца и смерти. Сплав конца и начал.

ˮОн мой! Мой! Мой!ˮ - трепыхалось сердце, стучало в висках, пульсировало на шее, подрагивало в кончиках пальцев, спазмировала мышцы вагины.

Колин блаженствовал в ушате, впитывая прохладу остывшей воды. Дул, гоняя по глади кораблик мыльной пены. Топил ливнем из разверзшейся ладони. Никаких аллегорий. Никаких отсылок в свой адрес. Никаких сравнений. Ни с кораблем, ни с пеной, ни с житейскими бурями. Пережитыми и будущими.

Хитрость камер-юнгфер он раскрыл, стороннее внимание распознать нетрудно. Что она себе нафантазировала? Быть владычицей его сердца? Или ограничиться сюзеренитетом над его яйцами? Какая ему разница. Он здесь - зачем лгать? завести мартышку таскать ему каштаны. Будет ли таскать? Вопрос не снят с истекшими ночными часами. Наивно предполагать, что тертая сука проспала с ним мозги за одну единственную ночь.

Колин плеснул в лицо, прийти в ум.

ˮЧто я теряю?ˮ

Ответ неутешителен. Время! Ценнейшее из достояний, разбазаривается впустую. Поживем-увидем, звучит призывом к мотовству. Если и увидеть, то лучше прямо сейчас.


− Как прекрасны в сандалиях ноги твои, величавая....


В сторону притворщицы брошена горсть воды.


− ...Твоих бедер изгиб - точно обруч работы умельца,

Пуп твой - кубок чеканный, да не убудет в нем браги,

Твой живот - словно в лилиях ворох зерен пшеницы,

Две груди - как два олененка, двойняшки косули.

Твоя шея - башня слоновой кости,

А глаза - озерца у ворот Бат-Раббим...*


− Бат-Раббим где это? - отозвалась засоня. Лисэль легко и игриво, и хочется сладкого.

Мало существовало способов удивить унгрийца, но камер-юнгфер, несомненно, удивила бы, признайся, сейчас любовник ассоциируется у нее с патрийским пирожным. Верхняя часть - глазурь. Как попало нанесенная, однако тем и привлекательная. Испорченностью. Под глазурью отменно пропеченное ,,тестоˮ поточить зубки. Но самое лакомое − начинка! Эго, душа, сущность придать вкусу терпкую изысканность. Лисэль хотелось глазури, теста и начинки. Всего сразу! Сейчас она с пониманием относилась к дурацкой привычке Моффета трескать коричные шарики. Само лакомство - ничего необычного, но возникающие ассоциации! Ммммм!

− В Хешбоне, − картинно вздохнул унгриец и пояснил повод вздыхать. − Женской природы не переделать. Сравни ваши глаза с вишней, непременно захотите выяснить её сорт и место произрастания.

− Откуда тебе знать нашу природу? - Лисэль проворно развернулась на кровати, подогнула ноги наблюдать юного любовника сквозь раздвинутые колени. Что будет разглядывать он....

− Ха-ха-ха! - рассыпается её смех.

Донжон спальни − ложе под балдахином с кисеей, символ неприступности, она сдала, не успев выбросить белый флаг. Впрочем, почему не успела. Её панти висели, закрывая верхнюю часть портрета покойного муженька.

ˮТы так не мог! ˮ − скорчила Лисэль обиженную рожицу.

− К сведению, эсм, вы созданы по нашему образу и подобию.

− Очень приблизительная подобность, не находишь?

− Тем лучше! Приятно пользоваться неподобием.

− Вам, − обвинили сильный пол в получении всех приятностей от различий.

− А вам?

− О, да! Особенно девять месяцев спустя после приятного.

− За то у вас неоспоримое преимущество.

− Таскать брюхо и походить на протухшую рыбу?

− Mater certissimma, pater simper incertus.

− Образованность противопоказана красоте, − не поняла ни словечка Лисэль из речи унгрийца.

− Мать всегда известна, отец всегда под сомнением, − перевел Колин удручающую для многих мудрость.

Женщина вытянула ногу свечкой, привлечь внимание. Любовник наблюдал не за ней, но наслаждался светом, водой, и покоем.

− О! Правда стоит дорого, − подкусили унгрийца за невнимательность к красоте.

− Эта правда, дороже прочих.

− Не на Арлем намекаешь?

− Я намекаю.... На что же я намекаю? - дурачился Колин, соизволив заметить любовные ухищрения Лисэль.


Хвала тебе, о аленькая прорезь,

Мерцающая в гнездышке своем!

Хвала тебе, о в счастие проем,

Мою отныне утоливший горесть!

Теперь с крылатым лучником не ссорюсь,

Что был моим жестоким палачом:

Мне власть его почти что нипочем,

Раз ночью я опять к тебе пристроюсь.

О, прелесть-дырочка, опушена

Кудряшками нежнейшего руна,

Ты и строптивца превратишь в овечку;

И все любовники перед тобой

Должны б колени преклонять с мольбой,

Зажав в кулак пылающую свечку!*


Её смех. Почти детский. Легкий и беззаботный. Счастливый.

− Про свечку здорово, − Лисэль сменила позу. Теперь она полусидела, опершись на отставленные назад руки, а пальцами ног придумала трепать кисею балдахина. Мастерство дразнить мужчин, она освоила давно и превосходно. Утолиться женщиной еще не удалось ни одному из них.

− А сам стих?

− Еще никто не додумался сочинять во славу моей дырки!

− Не припишу себе чужих талантов, − отказался Колин от авторства фривольных рифм.

− Для любовника ты слишком честен, − не хвалят его, а подозревают в утонченной хитрости. Но хитрость ему зачтется.

− Я всегда честен с женщинами, − готов убедить любовницу унгриец. Готов поступиться толикой времени. Иначе, зачем он здесь, с ней?

− Даже с которыми спишь? - спрашивают, но не собираются верить.

− С ними обязательно, − серьезен Колин. Женщины любят слышать о своей исключительности. Но ,,сладкоеˮ хорошо в меру, не приучить к нему.

Камер-юнгфер крутнулась на бок, подставив ладонь под щеку и чуть прикрыв бедра покрывалом. Скромная обнаженность столь же убийственна для любовников, сколь и бесстыжая нагота. Она готова опробовать на Колине весь неисчерпаемый запас своих уловок. Отобрать наиболее действенные на него.

ˮОтчего старухи старательно изображают игривых девочек?ˮ - не обязательный вопрос унгрийца ни к кому. − ˮНе потому ли, будучи еще наивными девочками, из кожи лезли выглядеть многоопытными курвами?ˮ

− Гляжу, прибавился увядший букет, − указал Колин за стекло в узорах предзимья. - Выгнала беднягу Фосса? Подозреваю, всякий раз, выставляя ненаглядного, цветы отправляешь мерзнуть на балкон. Там уже целый ледяной розарий.

− Другим наука, − предупредила Лисэль. Она ведь так и поступала. Надоевшего любовника в одни двери, букет в другие.

− И в чем она?

− Не быть скучным и заурядным! - открыли рецепт успешности у женщин.

− Начинаю сожалеть, что я из какой-то там Унгрии, − дразниться Колин. Любовная игра его нисколько не забавляла, но таковы непреложные правила подобных игр.

− Это поправимо, - обещают унгрийцу самым серьезным тоном, и усомниться в обещанном не приходиться. Он волен понимать обещание по-своему. Любимый попугай на жердочке, с цепкой на лапке. Какие перышки! Какой носик! Незавидная участь многих. Скажи, здравствуй. Скажи, до свидания!

Лисэль перекатилась на живот, по-кошачьи грациозно потянулась, приподнимая зад. Поморщилась. Зашипела изласканной кошкой.

− Ты самый развязный любовник! - пожаловалась женщина на дискомфорт. − У меня все болит!

Но это приятный дискомфорт, вызывающий феерию воспоминаний. Прежние любовники теперь казались ей мертвыми и параличными, серыми и никчемными, ни к чему не способными, не на что не годными.

− С лестницы не падала? - полон насмешливого участия Колин. - В детстве или на днях.

− Ему весело! Я встать не могу. И сесть!

− Тебе не следует много пить вина. Твои фантазии, − унгриец стыдливо прикрыл глаза рукой.

− Ах, оказывается, я же виновата! - игриво возмущена камер-юнгфер. - А ты паинька?!

− Меня воспитали в строгости.

− В строгости? А откуда паинька умеет Маслобойку?

Колин пошлепал ладонь по воде. Вот так? Ему весело. Не из-за затеянных словесных игрищ с Лисэль. Не столь давно, из ушата, с ним разговаривала гранда. Какую встречу считать трагедией, а какую фарсом?

− Спрошу о том же уважаемую эсм камер-юнгфер. И про Ножницы. И про Многоножку. И про...

Лисэль шутливо погрозила ему, замолчать.

− А я спрошу о том же нескромного паиньку.

− Это допрос? - Колин спрятался под подбородок в воду. - С пристрастием?

− Пока нет.

− Зачем?

− Хочу знать тебя лучше.

− На вкус? - продолжалась игра в любовные царапки.

− Это уже мое дело.

− Звучит угрожающе.

− Рада, что понимаешь, сколь опасно мне перечить, − вяжутся тенета слов. В мастерстве их создания каждый мнит себя непревзойденным ловчим, но не простофилей угодить в них.

Колин поднял руки - сдаюсь!

− Я приглашена к Юдо, − доверительно поведали унгрийцу. − Просили прихватить и тебя.

Не очень тонко. Прихватить. Но очень верно. Статус барона и советника гранды не причина пускать в приличный дом. То, что он унгриец ничего не прибавит к желанию его видеть. Скорее убавит. Все решает количество сплетен. Их направленность к осуждению или похвале. Злодейство и добродетели равно востребованы. Недоброе в предпочтениях.

ˮЧем гуще слюна, тем дальше плевокˮ − не притязал на откровение Колин.

− Достойные люди?

− Колин! - рассмеялась Лисэль. - Ты несносен! - маленькая подушечка шмякается не поразив цели, но свернув со стола подсвечник. − Юдо из вердюров. И родня Гелстам. Это те, у которых родословная длиною в аршин и земли, десятая часть королевства. Кстати, по легенде, именно Гелсты уступили короне кусок пустоши возвести столицу.

− Дерьма не жалко.

− Колин!

− И что мне у них делать?

− То же что и остальным. Заводить знакомства, набиваться в приятели. Искать друзей среди врагов. У тебя они уже имеются. Друзей предавать. Тут проще, у тебя их нет. Улыбаться неприятным, но полезным людям и отворачиваться от приятных, но бесполезных. Прославиться дуэлянтом и не обнажать клинка против обидчика. Но кидаться в драку на безобидных шутников. В упряжке чести и серебра, коренным всегда выступает презренный металл.

− Из твоих слов делаю вывод − у них дочь! Прелестный ангелочек на выданье. Розовенький пупсик, засидевшийся в светлице за вышиванием и лузганьем семечек. Или она предпочитает орехи? Ей нужен Щелкунчик? - унгриец плотоядно клацнул зубами.

− Колин! - Лисэль нравилось повторять его имя. Нравилось с ним говорить, устраивать пикировки. Укус на укус. Говорят, так ласкаются змеи. Яду не должно быть много, но достаточно, острее ощущать яростную страсть и мимолетность жизни.

− Значит, имеется.

− Пупсик не про тебя. И ей пятнадцать.

− Обидно, − признался Колин, чего по его виду никак не скажешь.

ˮИ это он не врет женщинам!ˮ − разоблачают унгрийца, но не подают вида.

− Тебя намерены посмотреть, − объявили в общем-то не сакральное. Лисэль умышленно не стала нивелировать действительность. Пусть привыкает подбирать крошки с руки. С её руки.

− Я только оденусь. Или не обязательно?

− Наглец! - рассмеялась Лисэль, представив любовника голым в гостином зале.

− С чего вдруг надумали меня лицезреть?

− Подозревают, ты в фаворе у короля.

− А почему мне об этом неизвестно? И известно ли о новом фаворите Моффету Завоевателю?

− Баронство за дурака Гусмара-младшего, слишком много. Тем более для дикаря из Унгрии, в не зависимости по какой такой причине хлопотали и кто хлопотал. К тому же еще и феод в придачу! У Моффета легче выпросить попользоваться его очередной шлюшкой, − Лисэль и не пыталась скрыть свое раздражение.

ˮЧто у тебя с ней?ˮ - захотелось вызнать Колину. Не сейчас, но позже. Две мартышки, лучше чем одна. Их труд продуктивней. Каштанов больше.

− Ты его видела? Мой феод?

− Приглашаешь? − хитрой кошкой щурится Лисэль.

− Подожди стены побелят и потолки от копоти отскребут. Говно из углов выгребут. Выведут крыс, кошек и голубей.

− Многие склоняются, королевское пожалование тебе − ссуда на будущее.

Про Анхальт не сказано ни слова, но ведь и ничего другого не предлагали и не подразумевали.

− Либо расчет за прошлое, − иначе преподносит Колин обретение титула.

− Что ты имеешь ввиду?

Для прожженной интриганки не бывает не значащих слов. Игривость настроения, не оправдывает невнимательности. Любая обмолвка важна и сама по себе и в контексте. Её любовник подозрительно удачлив. И все хотят знать почему?

− Да что угодно!

Унгриец потянулся, забрал из вазы гроздь винограда и отщипывая по одной, отправлял в рот.

− Не откроешь, для чего тебе в Крак? Только не повторяй глупости с приглашением и твоей Аранко. И лучше даже не заикайся о тамошних забавах местных недоумков. Для них ты слишком хорош. И умен.

− Тогда что ты хочешь услышать от меня?

− Ты говори, а я послушаю, − держать в неведенье собеседника старый трюк.

− Можно совру?

− Нельзя.

− Значит и не спрашивай.

− Могу и не спрашивать. Но ведь обязательно спросят другие. Что ответишь им? Соврешь? Вранья, как и соли в супе, должно соответствовать рецептуре.

− У меня своя поваренная книга. Но точно знаю, некоторые любят по солоней.

− Не пересоли. За инфанта слишком многие, и слишком многие за инфантом. А ты при гранде. В союз никто не поверит.

− А во вражду?

− Еще менее вероятно. Тебе ли не знать Сати, − в словах камер-юнгфер полное пренебрежение.

− В Крак у меня приглашение и ничего больше. Никаких обязательств. В виласы я не хочу.

Глаза Лисэль недовольно блеснули. Недосказанность такой же обман, как и откровенная ложь. Но разбейся в лепешку, он не сознается. В груди заныла тревога. За него.

− Не вздумай утраивать балаган! - пристрожили Колина. − Как на крыше!

− Вот еще. Не собираюсь и не собирался что-то там устраивать.

− Зная тебя, нетрудно предположить.

− Заблуждаешься. Зачем мне осложнять отношения с будущим королем? Я паинька.

− Есть такая пословица, не дергай волка за ухо, − продолжили стращать Колина.

− Вот пусть и не дергают.

В слова вложено многое. Поймет? Примет? Нет? Тогда можно выходить из воды и выметаться.

− Я беспокоюсь о тебе, − призналась женщина любовнику.

Она и правда беспокоилась.

ˮС каштанами никакой ясности,ˮ − колебался унгриец делать окончательный вывод. Им хотели управлять и стремились оберегать. Когда она определиться с предпочтениями? Чем шатнуть равновесие?

− Расскажи о Бюккюс.

− Родственницы Леджесов, - весьма не расположена к означенной теме Лисэль. - Особы первого ряда.

− Театралки?

− В определенном смысле.

− А выступать придется мне.

− Места в зрительном зале не для всех.... У них бывает король. Не всегда, но часто. Тебе есть с кем пойти? - выпытывала камер-юнгфер не оставлять без догляда свое драгоценное имущество.

ˮСколько ей осталось? Три-пять лет? Прежде чем она начнет стесняться света, начнет прятать морщинки и закрашивать седину. Дальше хуже. Старость одарит дряблой кожей, жировыми складками и запахом. Старость пахнет тленом. А потом она останется одна. Предел есть даже у отчаянных альфонсов не брезговать каргой.ˮ

− Надеялся, ты там будешь. Мы будем лучшей парой.

Лисэль признательно улыбнулась. То, кто ищет молодости в разного рода снадобьях, притираниях, румянах и белилах, далеки от правды. Мужчина, вот кто дарит и возвращает молодость.

ˮПока на тебя встает, ты молода,ˮ − но оценить её мудрость может только та, чья пора - осень.

Колин метко кинув виноградиной в Лисэль, попал в низ живота. Показал веточку, с болтающимися двумя виноградинами.

− Тут еще осталось!

- Иди ко мне! - голос Лисэль просел от нахлынувших желаний. Острых и необузданных.

− Просишь или настаиваешь?

− Требую!

− Тогда иду.

Отложив общипанную гроздь, Колин еще раз плеснулся и поднялся из ушата.

− Господи, малыш!

Унгриец демонстративно оглядел свое мужское естество.

− Мне оскорбиться?

− Это же... это... это... Ужас!

ˮТолько и всего? Показать изъеденное сколопендрами брюхо?ˮ − поразился Колин реакции Лисэль.

Камер-юнгфер не сводила глаз с россыпи мелких шрамов на груди и животе унгрийца. Вчера ей было не до разглядываний любовника.

− Мой наставник применял своеобразный способ прививать знания. Не очень приятно, но весьма результативно. Я даже его не проклял.

− Он тебя наказывал? Куда смотрела родня? - преисполнилась Лисэль великого негодования и великой нежности.

− Наказывал? Вовсе нет. Поощрял, не делая того, что делал с огромным удовольствием. А родня? Разве у матери есть право вмешиваться в судьбу взрослого сына? А отец? Он на войне большую часть своей жизни. Маркграф Поллак никогда ни принимал и не понимал соплей.... Подай обсушить воду.

− Но это безумие! − Лисэль немного морщась и кривясь, поднялась с постели, принести банную ткань. Она так и не отвела взгляда от шрамов.

− Клянусь, матушка не причастна. Святая женщина.

Колин помочился, журча в ушат.

− Что ты делаешь? - рассмеялась камер-юнгфер, подавая лен.

− Помечаю территорию!

Лисэль в порыве уткнулась во влажный торс, жадно вдыхая запах желанного мужчины. До головокружения, до сладких спазм, до истечения соков. Задыхаясь от нахлынувших эмоций, потянулась поцеловать Колина.

ˮОн мой!ˮ − падала в бездну своих чувств камер-юнгфер, забыв все предостережения и обеты, прошлые ошибки и обиды. Она простила сильному полу измены, обман и унижения, ради одного из них. Нет, она не строила планов - у нее их не имелось, не загадывала на завтра - что ей завтра, она хочет жить и любить сегодня, сейчас, в эти мгновения. Единственно в чем непоколебима − владеть унгрийцем. Без остатка.

ˮВсем и полностью. До последней капли! ˮ − и ей опять сделалось весело. Про каплю − замечательно!

Можно десятки раз наблюдать человека запутавшегося в любовных тенетах, можно дать бедняге сотни предостережений не попасться в западню и тысячи советов избежать напасти. Но не один из них - ни один! не подойдет для самого советчика, остеречься сладкого плена.

Лисэль вдруг отшатнулась, ожгла Колина пронизывающим взглядом и тут же не утерпела, расхохоталась.

− Ты мерзкий мерзавец.

− Даже так? С чего вдруг? И в таком качестве?

− А ты не догадываешься?

− Подозреваю, но не уверен.

− Не смей! Не смей больше дотрагиваться до Сати!

− Не сметь?

− Не смей!

− Как скажешь. Не смею.

ˮА грудь у нее и вправду не очень,ˮ − подумалось Колину, глядя на негодующую и смеющуюся камер-юнгфер. Безо всяких угрызений совести отметил. − ˮНо каштаны по всему мне обеспечены.ˮ

То, что для тебя никто не сделает, сделает женщина обреченная любить. Нет ничего опасней, когда обреченность эту она возвысит до жертвенности.

ˮМы все приговорены любить и ненавидеть,ˮ − посочувствовал унгриец ничего не подозревающей Лисэль. Но если камер-юнгфер в чем и испытывала потребность в данный момент, то это вряд ли сочувствие.

В ,,Отплясывающую Ведьмуˮ Колин припозднился. Прогулка немного освежила и настроила заниматься делами.

ˮЗаниматься ими в постели с эсм Кирх гораздо приятней,ˮ − съязвил он за попытку отлынить.

В снятом номере кровать, хороший стол, застеленный чистой тканью, зажженный семисвечник и два табурета. Ридус унгрийца заждался. Сильно нервничал, боялся и с радостью бы удрал, но отчего-то, уже взявшись за дверную ручку, раз за разом уход откладывал. Мотался от окна к двери, от стены к стене, садился, вставал и не находил себе ни места, ни покоя.

Колин резким жестом пригласил нервничающего Ридуса расположиться напротив. Обошелся без всяких приветствий.

− В игре, в любой игре на интерес, важно все. Мелочей нет. И быть не может. То, что минуту назад казалось незначительным и второстепенным, спустя мгновение окажется жизненно необходимым.

Ридус повинуясь знаку, подал новенькую колоду карт.

− Вступая в игру, − продолжал говорить Колин, − можешь быть не знаком со своими противниками. Так даже лучше. Они о тебе тоже без понятия. Можешь путаться в правилах. Не смертельно. Выучишь. Большинство игр схожи. Особых затруднений не должно возникнуть. Без чего не обойтись − без знаний самих карт. Само собой, лицевой стороны, что, в общем-то, естественно и несложно. Семерки, шестерки, чаши, розы, мечи. И обратной. Здесь как с человеком, обратная много важней. Только кажется, карты в колоде одинаковы. А на самом деле? Тут пятнышко от краски. На этой поплыл рисунок. Здесь бледно - непрокрас. Рубашка смещена. Волосовина попалась, оставила тонкую полоску. Неровно обрезан край. Теперь сопоставим, − Колин перетасовал колоду. - Смотри. Вот человек, − карта легла на стол. - И вот человек, − вторая рядом. − Похожи? Похожи, но разные. Один Король Чаш, − Колин перевернул карту, верно назвав ,,весˮ. - Второй шестерка роз, − снова правильно назвал унгриец. - Все как в жизни. И чем лучше определишь кто есть кто, т


убрать рекламу


ем легче тебе завязать нужную дружбу, − быстрые движения перетасовать колоду, − с одними, − Колин выложил ряд картинок. - И избегать других, − нижний ряд одна мелюзга, не старше семерок.

Новая тасовка. Не магические пасы, а скоростное короткое ,,хлопаньеˮ уверенных рук.

− Валет Чаш, − глядя на рубашку назвал Колин. Показал карту игровому. Ридус, походивший на зачарованного змеёй кролика, кивнул.

− Дама Роз.

− Верно.

− Шестерка Мечей.

− Угадал...

− Не угадал. Гадать не следует. Гадают гадалки влюбленным девицам, юнцам замученным воздержанием, вдовам, желающим нового мужа. К особо удачливым и пронырливым, обращаются короли и канцлеры. Не от большого ума, надо отметить. А тот, кто живет с игры, должен знать точно. Потому, прежде чем играть, или, в редком случае, уже играя, установи соответствие лицевой и обратной стороны всякой карты в колоде. Начинай, − поторопил Колин и вбил в столешницу баллок. Пояснил зачем. - Для остроты восприятия.

Ридус мучился и потел, запоминая масть, вес и рисунок рубашки. Попервоначалу много ошибался. Почти всегда. Но за усидчивость и настойчивость был вознагражден. Успех пусть и скромный, подзадоривал, настраивал продолжать. Жадная мысль забегала вперед, маня за собой чудесной сказкой. Кому волшебный горшочек варить золото, кому четыре заветных масти, вытягивать нобли из чужих карманов.

− Пробуем, − Колин забрал и перетасовал колоду, кинул карту.

− Девятка..., − не очень уверено произнес Ридус. − Девятка чаш.

Вскрыл. Она! Следующая.

− Туз Мечей, − поколебавшись, назвал игровой.

Еще. Не по порядку.

− Дама Роз, − окреп голос Ридуса.

− Мимо.

Потребовалось дополнительных полтора часа, отложить в памяти едва ли четверть колоды. Ридус взмок, рубаху выжимай! Хотел пить, но он о том и заикнуться боялся.

− Одновременно с запоминанием, держи в уме какие карты вышли, а какие остались и могут сыграть против или за тебя, − давал наставления Колин. − Обязательно обращай внимание на руки противников. И вообще за поведением за столом и вокруг стола. Например, − унгриец взяв раздачу, подровнял, стукнув боком о стол. − Может означать у меня два козыря. А вот так, − сровнял по торцу, − Два туза. Как договорятся. Потому за игроками следи в оба глаза. Почесывание, шмыганье, переглядывание. Все. В игре неважного не бывает. Если не хочешь оказаться без гроша.

Колин продемонстрировал Ридусу несколько трюков с условными сигналами. Некоторые игровой знал. Но его ,,некоторыеˮ песчинка в безбрежной пустыне!

− Теперь раздача, − объявил унгриец начало нового этапа обучения.

У Ридуса глаза полезли на лоб. Колин творил с колодой невообразимое непотребство. Показал десяток способов ,,честныхˮ тасовок, после которых соперники гарантировано останутся без штанов. Свободно раздавал себе тузов, королей, любую масть, любой порядок. Поделился некоторыми способами ,,правильноˮ сдвигать. Ридус познакомился с таким количеством жульничества, что не выдержал и в сердцах брякнул.

− Это бесчестно! - простосердечно негодовал он, задохнувшись от возмущения и собственной беспомощности перед наглейшим плутовством.

− Разве? - недоумевал Колин взыгравшей щепетильности Ридуса.

− А что же еще? Чистейший мухлеж!

− Не страдай морализаторством. Игра есть игра. На деньги особенно. Кстати, дверь закрыта?

Ридус оглянулся. Привстал увидеть задвижку.

− Закрыта. Сами заперли, когда вошли.

− Да? Ну, хорошо. Давай проверим, еще раз усвоение уроков. Это можно убрать? - спросил Колин великовозрастного ученика о торчащем в столешнице баллоке.

− Сделайте милость, − с облегчение вздохнул Ридус. Вид оружия его беспокоил. Напоминал о незавидной судьбе Воробья с сотоварищами.

Раздача шести карт. Игровой не прочитал ни одной.

− Это вроде валет.... А это.... Это кажется... десятка чаш.... А это.... Кажется... кажется туз мечей.

− А кажется тебе потому что..., − Колин шлепнул на стол вторую колоду. - Пока ты лупился на дверь, я её поменял. Твоя ошибка, ты притащил дешевую колоду за три штивера. Такие берут все. Я тоже. Потраться на такую, − рядом легли дорогие карты с двух сторон покрытые лаком. - Подвох удался бы, лишь знай я заранее о купленной тобой колоде.

Игровой готов возмущаться. Но чему? Собственной промашке?

− Всего не предвидишь, − последовало не утешительное заключение от Колина. − Но азы понимать надо. Могут купить колоду при тебе, но набьют крап и занесут её торговцу загодя. Или отправят слугу, купить новую. А он, получив на лапу, притащит, уже известную твоему противнику. Деньги. Деньги, мой друг, заставляют человека искать способы зарабатывать их легче и вернее. И если ты высокочувствительный идеалист − не играй. Даже на щелбаны.

− Я так не смогу, − близкий к отчаянию Ридус, обхватил голову.

− Сможешь. Как только первый раз облапошишь жирный кошель, не полагаясь на удачу, а опираясь на выпестованное и отточенное умение. Сможешь. Будешь стараться мочь еще и еще. Это как с хорошей женщиной. Одного раза всегда недостаточно. Но тут главное не повторить неосмотрительности в Большой Лодке. Кстати, некоторые, не вызвать подозрения, играют на один карман, − унгриец ехидно улыбнулся. Ридус едва не взвыл. − Бьют банк на двоих. Не бросается в глаза.

Игровой был подавлен. Оказывается, он фактически ничего не знал об искусстве играть и не проигрывать. Так, самые вершки. Верхушки верхушек!

− Попробуй в кости.

Колин извлек припасенный набор игральных костей, тряхнул в стаканчике и кинул. Шесть-шесть. Собрал и подал Ридусу.

− Твой ход.

Кинул Ридус. Два-пять.

− А теперь я.

Шесть-шесть.

Один-три.

Шесть-шесть.

Пять-три.

Шесть-шесть.

− Как это? - обалдело смотрел Ридус на кубики, исправно выдававшие выигрыш противнику.

− Просто. Играй не двумя, а четырьмя костями, − Колин показал игровому две запасные кости, зажатые складками на ладони. - Дело, лишь вовремя подменить, подавая кости для броска на обычные, и когда бросаешь сам, на собственные. Еще бывают кости крапленые. Их подпиливают по нужным граням, тогда необходимые числа выпадают чаще. Иногда в кости сверлят отверстие и заливают свинец. Играют костями числа, которых продублированы. Или делают грани выпуклыми или вогнутыми. Но даже если нет возможности играть подготовленными, при достаточной тренировке спокойно выбросишь больше противника.− Колин отложил стаканчик. - Кости можно подкручивать, бросать парой, либо заставить скользить. Верная рука нужна не только метателю дротиков и мечнику.

Игровой отчаялся окончательно. Он полное ничтожество. А мнил-то, мнил...

− Ходить тоже не сразу учатся... Но учатся, − снизошел Колин приободрить Ридуса. − Так что дерзай. Время у тебя есть.

− А потом что? - игровой уныло смотрел в стол.

− Потом долги возвращать. О процентах с них, я промолчу.

− Процентах? - всполошился Ридус.

− А ты как думал? Я не Ренфрю, но сотая часть в день.

− Но это тридцать процентов в месяц! У братцев и то не больше двадцати!

− Тогда поторопись. Пока пальчики все на месте. И голова.

Выгорели свечи. Весь запас. Сопевший Ридус никак не мог расстаться с колодой. Кости это не его.

Еще утром игровой считал себя неудачником, которому фатально не повезло. Теперь, пересмотрев причину невзгод, сошелся на мнении, он простой дурак. Самонадеянный дурень, попавший в такое дупло, что и не выбраться скоро.

Пожертвовав еще несколько часов на обучение, Колин оставил Ридуса наедине со своими думами и терзаниями. Поражения надо уметь пережить. Надо хотеть пережить. Главное, не ошибаться в истинных причинах краха. И начинать искать не в абстрактном где-то, а конкретно в себе родимом.

К ночи, на улице разыгралась непогода. Ветер задувал редкие фонари, скрипел вывесками, гремел жестяными карнизами, выл в водостоках, пробрасывал снежок и ледяную крупку. В двух кварталах от Хирлофа, у перекрестка Зольной и Мельникова Камня, Колина окликнули. Человек кутался в плащ. Он не боялся быть узнанным, промерз до сердца.

− Торопишься спать? - гнались и не могли угнаться за унгрийцем. - Не рановато ли? Для барона?

− Предложи более стоящее? - узнал Колин говорившего с ним.

− Предложу.




7. День Святого Руффина (7 октября.)


,,...Хочешь заставить петуха танцевать, поставь его на раскаленный противень.ˮ


Оплот серебристо-черных произвел на унгрийца двойственное впечатление. Толщ камня, задранная ввысь. Узкие звериные зрачки стрельчатых бойниц. Тяжеленные галереи, подъемные мостики, раскачивающиеся на цепях подвесные переходы, балконы с раздвижными ставнями, эркеры, машикули, подковы арок, подошвы пилонов, ребра контрфорсов. Есть где встретить и переждать лихолетье. Лишенное праздных излишеств, ненужной броскости, нефункциональных конструкций, грубое зодчество подчинено войне и создано во имя войны, и таковым останется, сколько не переделывай и не переиначивай.

Суровую картину портили люди. За въездной герсой маловразумительная, необъяснимая, иррациональная суета засидевшегося вольного кочевья. И не беда бы. Так ведь не съедут. Не отправятся в чужедальние дали проливать свою и чужую кровь во славу оружия и предков. Не оплачут на тризнах доблестных и не восхвалят на пирах великих. Откуда им взяться, среди слизней, обжившихся в стенах-ракушки.

Повсюду ненужный цвет.... Яркие стяги, вымпелы с острыми фестонами, полотнища с девизами. В окно башенки, смятой простыней, вывешен гонфалон. Ветер треплет вышитые серебром и золотом гербы. Плотные ткани беспомощно хлопают, подобно увечным птицам, не способным больше встать на крыло.

Запредельная насыщенность звуками.... Получив пинка, возмущенно скулит собачонка. Хрипят и давятся рыком некормленые хауленды. Топотят и фыркают лошади. Визжит хряк от неумелого удара под лопатку, попасть в сердце. Гремит наковальня. Булькает вода, исходит белым паром, приняв раскаленный металл.

Въедливая и прилипчивая вязкость запахов.... Кислотность помоев и нечистот. Затхлость подвалов. Вонь конской мочи и паленой щетины, с примесями прокисшего, дымного и чадного.

Толчея и возня.... Мелькают плащи, шапероны, старомодные гамбезоны, двуцветные джеркины, вышарканные упелянды и конечно, серебристо-черные пурпуэны. Что-то волочат, таскают, переносят, разгружают, кричат, ругаются, смеются.... Ни к месту, ни ко времени, бестолково и безостановочно.

− Всегда так? - обратился унгриец к на удивление молчаливому Эсташу. Нужно же любопытствовать. Должно же хоть что-то заинтересовать в логове баловней и фаворитов.

Кавалькада в составе Колина, Трэлла, Бово, Юссена и Лестора − один в сопровождении четырех − пересекала замковый двор, объезжая повозки и расталкивая нерасторопных пеших.

− Как так? - скуден на слово Эсташ. Вилас сегодня воздержан в разговоре и предпочитает молчать. Распитый с утра кувшин гарганеги к словоохотливости не побудил.

− Как на базаре.

− Терпимо, − соглашается и не соглашается Эсташ с унгрийцем.

− Это еще что! - подлез Лестор. Вечный жених полный контраст с Трэллом. Не заткнется. − На Витта яблоку негде упасть.

Мощенный отвилок к башне. Им мимо. Жилище инфанта - позднее порождение нерадивых рук и голов. Сплюснуто, ужато. Не гранит, а крупный кирпич. Волны швов и трещин под самую крышу. Цветная побелка смыта дождями, горгульи карнизов жалки и унылы. Розовый куст под окнами спальни, не прижился и топорщится голым бодыльем. Распоряжаться деньгами, а, следовательно, и людьми, Даан явно не умел.

Длинная крытая коновязь, под вековой коробленой дранкой. Обмелевшая поилка замусорена сенной трухой и очистками. В конце спуск в одну широкую ступень-плиту.

− Не лучший патрон, − продолжает Колин разговор о Краке. О чем же еще говорить, с виласами в их примечательном доме.

− Нас утраивает, − мучается отвечать Трэлл. − Святой покровительствует всем пешим и конным воинам.

− И виласам? - наблюдает унгриец дрыхнувшего выпивоху в серебристо-черном. Серебра от грязи почти и не видно.

Ответа не дождался. Не расслышали издевки? Или пока простили?

− Сюда, − показал Эсташ направление к площадке.

- Здесь обычно отрабатываем фехтинг, или попросту болтаемся, − старается, растолковывает Лестор. − Или нас гоняет аппелс.

− Или мы его, − решился поучаствовать в разговоре Юссен, до этого упорно изображавший немого истукана.

,,Здесьˮ − квадрат низкого заборчика, с врытым в середине столбом. Влажный от растаявшего снега песок сорен битыми черепками, конским навозом, давнишними и свежими огрызками, птичьими мелкими костями и яичной скорлупой. Двое мечников самозабвенно лупят друг дружку увесистыми колбенами*. Постижение мастерства дается туго. Колбен не детская погремушка, долго не намашешь.

ˮУ чулочников получалось живее,ˮ − сравнил Колин с состязанием в ,,Рыбыреˮ. Странное чувство вторичности не покидало унгрийца от самого въезда. Подобное видено и сейчас повторяется в худшем своем варианте.

Быстро притомившись, фехтовальщики взяли роздых, вытереть пот, поговорить, проверить насадку гард, надежность рукоятей, убрать острые отщипы.

− Кордегардия, − указал Эсташ на пристройку из бурых неровных гранитных блоков.

Как и во всех кордегардиях мира в ней бардак и битком народу играть в карты. Резались самозабвенно и шумно, под горячее одобрение зевак, поставив на кон последний грош, крестильную цепь и нательную рубаху.

За кордегардией, под мрачной аркой, спуск в полуподвал.

− Карцер? Хлеб, вода и крысы.

− Без крыс.

− Без крыс? - не верится Колину. − Чего бы тогда не сидеть!

ˮБудто сидел!ˮ - злая морщина сложилась в углах губ Юссена. Вилас в несчетный раз совладал не выплеснуть неудовольствие званным гостем. Унгриец для него не извлеченная заноза. Терпи не терпи, дальше только хуже.

− Компания исключается, − острит неугомонный Лестор. − Одиночка все-таки.

Площадка спешиться, передать повод в услужливые руки прислуги.

− Не кормить и не поить, − предупредил Колин. Конюх растерянно глянул на кого-то за его спиной.

ˮИ лошадку не пожалеют!ˮ − восхитился унгриец уровнем своей не популярности у виласов и устрожил попечителя жеребцов.

− Голову оторву!

Из замковой трапезной гудение голосов. Плотность посетителей за столами явно свидетельствовала, выход в Круг не очень-то занимательная забава, жертвовать временем и доброй компанией.

− Сюда, − торопил Эсташ продолжить движение и не отвлекаться.

Нагромождение арок. За ними поворот. Нырок в сумрак и сырость. Проход в темноте, почти на ощупь. Лестница ввинтилась в узость башенного пространства. Клацнули решетки, пропуская дальше, в тесноту низких сводов.

− Не наступайте на пятки, − бросил Колин идущему за ним Лестору. Вилас в роли буфера между ним и Юссеном. Последний сильно в дурном расположении.

− В Круге уже начали.

− Вам же не в Круг.

ˮНе альбиноса ли подсунут?ˮ − заподозрил Колин серебристо-черных. Такая продуманность сделала бы честь любому прожженному интригану. Но рассчитывать на изобретательность умов Крака не приходиться. Хоть и говорят, месть блюдо холодное, но изысканность приготовления доступно не всякому.

− Арсенал.

Хранилище брони и булата под приглядом огромного ржавого замка, толстенного слоя пыли и эха, рассеченного на солнечные дольки узких оконных щелей.

Десяток шагов к свету и пространству. Свисту, крикам и хлопкам.

Амфитеатр. На ядовито-желтом смерзшемся в комки песке двое. Вертлявый вилас, сверкая серебром, что рыба чешуей, под общее одобрение, измывался над противником. Неповоротливый мечник в крови с головы до колен. Удар баклером стесал кожу со скулы, лоскутом свесившуюся до плеча.

Зрители, не наберется и двух десятков, разбросаны группками. Свободного места вдоволь. И трем сотням тесниться не придется. Эсташ, отвечая на приветствия, повел, расположиться ближе к ограждению ристалища.

− Шестая пара, − подсказали опоздавшим.

− Кто выходил? - любопытно послушать Лестору.

− Кастор, Морфи, Ллойд, Макдейл, − прозвучали имена поединщиков.

− Криди, − упомянули отдельно с наигранным восхищением.

− Ничего нового?

− А ты ждал, его прирежут?

− Не теряю надежд когда-нибудь засвидетельствовать его отбытие в лучший мир.

− Он скоро жениться, - подтрунивали виласы над незадачливым товарищем. - На своей смуглянке ошке.

− Они известные ведьмы! - предвидит Лестор незавидную участь Криди пасть не от меча, так от колдовских чар.

Колина привлек зарешеченный балкон, над входом в Круг. Откупленные Дааном, те, что остались, уныло наблюдают бой, в ожидании жребия сойтись с серебристо-черными. Скрасить время, им выставили небольшой бочонок с черпаком. Частили, подходить приложиться. Пили долго, с оттяжкой, запомнить вкус. Доведется ли еще попробовать.

ˮНе палкой же выгонят?ˮ − гадал Колин о своем участии в схватке. − ˮДолжен быть верный способ взяться мне за меч. И не когда вздумаю, а когда им потребуется.ˮ

Потенциальный противник, в Яме его не было совершенно точно, такой экземпляр не прозеваешь, скромно посиживал в углу. К бочонку не бегал. Лет сорок - сорок пять. Жилист, что лось по голодной весне, но не заморен. Определенно опытен. Для таких, единственный способ убедить себя жить дальше, когда кажется не зачем, не для кого и не для чего - бой! Неравный. Трудный. Изматывающий. Переселить, перемочь, рвать вены и нервы, захлебываться криком и кровью, но оказаться победителем.

− Вина? - подсунул Лестор унгрийцу алабастр с годельо.

− Откажусь, − не принял предложения Колин, будучи уверен, предложат и не раз. Он бы предложил. − Святой Витт довольствовался водой и ложкой меда, а дожил до ста пятидесяти лет.

ˮЗаговорщики! - пристыдил унгриец виласов. − Могли бы предложить выпить за короля. Благополучие королевского дома. За Святую Веру. От чего не принято отказываться. И не пойла, а ниббиолы.ˮ Последний аргумент наиболее весом.

− Рассчитываешь пережить аскета?

− В нынешнее время? Если только за печкой сидючи.

− Тогда выбирай, не сидеть, − передали унгрийцу список, не спрашивая, собирается он в Круг или же удовольствуется зрительским местом. Не вычеркнуты четверо.

- На этого обрати внимание, − ткнул пальцем в строку Лестор. - Финч.

− Девку прищучил или убил кого? - загадывал Колин повод схватиться с выкупным.

− Двух юнцов. Они решили, три месяца фехтинга хватит за глаза вести себя вызывающе.

− Поделом.

− Так-то оно так. Но благородство крови Финча оставляет желать лучшего.

− Он простолюдин?

− Самый что ни на есть.

Попытку виласов воззвать к кастовой неприязни неплоха, но слабо мотивирована. У юнцов кредо жить устремленными к славе и погибнуть в лавровом венке. Другое дело хрупкие и беззащитные. Дети, девицы, старики.

Мечник в Круге позволил себя зарезать. Избегался, вымотался, обессилил. Встал вкопанным, по-бараньи обреченно посмотрел куда-то в небо, подставив глотку перепилить.

Свист, жиденькие хлопки, нелестные отзывы.

Следующий повторил судьбу товарища по несчастью. Среди боя опустил руки и получил от виласа прямой удар в сердце. Немного крови. Больше возни, убрать покойника. Зрители не выказали ни малейшего одобрения легкой победе.

Перерыв в схватках, развлечь честную публику. Растянутому меж двух столбов насильнику, черный мастифф выел пах. Под душераздирающий визг и вой, рвал, отжевывал, выкусывал, давился глотать теплую человеческую плоть. Засунув морду в прогрызенный низ брюха, вытянул сизые внутренности. Чавкал и трепал.

В очередном поединке неожиданность. Противник серебристо-черного отказался брать оружие. Не испугался, но противился выступать на потеху жрущим и пьющим зрителям. Его неумно зарезали. Потом последовала хорошая скоростная сшибка колено в колено. Не будь на виласе защитного доспеха, неизвестно выжил бы, а так.... выиграл. С натяжкой заслужено.

− У баваров практикуется ритуал драться стоя на перевернутой бочке, − просветил Колин приятелей, обсуждавших успех сослуживца.

− Довелось посмотреть или поучаствовать? - допытывается Лестор, говоривший сегодня за всех. Его обязанность вести и поддерживать разговор. Он справлялся. Как умел.

− Угадал оба раза! - смешны унгрийцу старания виласа. В иных обстоятельствах подумал бы, в друзья хочет. Близкие, близкие.

Отдал Колин и должное выдержке Юссена.

ˮКак он меня терпит?ˮ

В Круг вытолкнули ,,танцующего мальчикаˮ. Вышвырнули. Он хныкал, ныл, ползал на коленях и стучал в калитку выпустить его. Должно ли так принимать свою кончину, извиваясь червем во прахе? Вовсе не смерти следует бояться. Прожитой жизни. Смерть лишь итог. И негоже быть ему жалким.

Меча несчастный избежал. От удавки не отвертелся. Захлестнули шею и удавили под одобрительную ругань зрителей.

В Круге вторая накладка. Здоровяк, которому Колин не дал и шанса, неожиданно выиграл. Копьем он владел худо, но применил за пастуший шест. Крепкий тычковый удар подтоком усадил виласа на задницу и завалил на спину. Побежденный выдувал носом кровавые сопли и хрипы. Бугай опасливо осмотрелся. На трибунах настоящее оживление.

− Сто штиверов за следующего!

Ему следовало отказаться. Прослыть трусом, вытерпеть свист и плевки, перемочь позорные прозвища - а их непременно дадут, но не принимать нового боя. Прежний уговор выполнил. Одолела жадность. Или взыграло ретивое? Крепче схватился за копье. Махнул - согласен!

Второй противник оказался сноровистей. Здоровяк прозевал удар, выплеснул содержимое брюха себе под ноги, жалобно взвыл и нырнул вперед. Трепыхающееся в агонии тело, набросив петлю на ногу, выволокли прочь. Растянувшиеся кишки собрали на грабли. Зрители скупо поаплодировали.

Слуга пробежался, заровнять и засыпать следы крови перед новой потехой.

ˮЯ тут до ночи проторчу,ˮ − жалко Колину времени.

Слепое правосудие. Преступника разложили на доске, а палачу завязали глаза и, отогнав на десяток шагов, закружили. С трех подсказок куда идти, палач должен отыскать жертву и исполнить приговор. Зрители ржали и всячески сбивали вершителя закона. В результате голова приговоренного осталась на шее. Удар пришелся ниже лопаток, разъяв тело практически пополам.

− Кирк аф Энклуд! - вызвал герольд, не вставая с места, следующего участника поединка.

− Давай боров! - подзадорили виласа. Выглядел боец и вправду, разожравшимся и неповоротливым.

Пока зрители восхищались умением разжиревшего увальня и отпускали соленые шуточки в адрес его противника, Колин доискивался ответов на два вопроса. Как и когда? С кем разобрались. Финч. Хотя при желании можно и переиграть. Назвать второго из списка. Но более чем вероятно выпустят жилистого. Другое дело его, Колина аф Поллака, за здорово живешь, в Круг не вытолкнуть. Либо нагло спровоцируют и, не сможет отказаться. Либо уломают поддержать славу отменного фехтовальщика. Либо попросит Даан. На правах хозяина. Все три варианта вполне реальны и осуществимы. Но с оглядкой. Не ранее появления среди зрителей инфанта в сопровождении Исси. В чем нестыковка? Отсутствует гарантия, что Финч справится с возложенной на него задачей. Потому должно быть еще что-то, перетянуть чашу весов в пользу хозяина Крака. Алабастр с вином подходит. Но мало. Нужен кто-то подстраховаться. И вполне допустимо этот кто-то − Исси.

Способен ли план Даана помешать его собственному, Колин не рассматривал. Неспособен. По простой причине, они встречно направлены. И то, что одна (именно одна) сторона от своей затеи вздумает отказаться, нестолкновения не гарантирует. Гарантии как раз за Колином. Не на дураков же он притащился пялиться?

ˮИнтересно, Бово посвящен в секрет? Спросить?ˮ − чуть повернулся унгриец к виласу.

ˮЯ тебя предупреждал,ˮ − сдвинулись брови фаталиста.

ˮПрипоминаю,ˮ − не отказывается Колин и продолжает размышлять. Когда? Вот вопрос, на который необходим четкий и быстрый ответ.

Энклуд прошелся вдоль ограды, разминая плечи, вращая меч то в левой, то в правой руке. Сталь, отливая сизым, злобно подвывала.

− Отменный мечник, − отрекомендовал Лестор толстяка. Сегодня виласа не заткнуть. − Иногда оппонирует инфанту.

ˮНе прибьют, так заговорят,ˮ − раздражается Колин чрезмерными стараниями говоруна.

− Я думал поединки с наследником прерогатива тальгарца.

− С Исси тягаться − время тратить. В столице ему равных не сыскать, − осилил Эсташ длинную для него на сегодня речь.

− У достойного противника всегда найдется чему поучиться, − не согласен Колин с бесполезностью поражений. Обидно - да, но не бесполезно. − Хитрый финт, поставленный удар. Так я перенял Поцелуй Иуды.

− Иуды? Назвать удар в честь предателя?

− Удар-то хорош.

− Разве Иуда когда-нибудь брался за меч? Дрожал над казной. Не зря же сговорили за деньги.

− Некоторые полагают, был сикарием. Убийцей. Чему я склонен верить.

− Ты просто кладезь знаний и умений, барон. Удар Жарнака, Круг Тибо, теперь Поцелуй Иуды. Где нахватался? - терял Юссен свою великую выдержку сносить унгрийца. Терпение щекастого подходило к неизбежному концу.

− Добавь плумаду Прокруста.

− Добавил, − вцепился Юссен в свой фальшион. - Но признаюсь половину из названных, никогда не слышал.

− Спасибо старшим товарищам. Чему-нибудь да научат.

− Некоторые платят фехтмейстеру, − вновь отметился вымученной фразой Эсташ.

− Не принципиально, - не видит Колин повода спорить о способе освоить науку легко и красиво убивать себе подобных.

С ним и не спорят. Победа над мэтром Жюдо и учениками, весомый аргумент в пользу унгрийца.

− Только честно, что за гений ставил тебе руку? - назойливо вьется Лестор.

− Бывший рипьер какого-то там ордена, − похвалился Колин. Почему бы и нет? Бесславно почившие Гарай и Эйгер отличное прикрытие. Мертвые не выдадут, чего не сказать о живых.

ˮИ не трещат что сороки,ˮ − нашел Колин еще одно несомненное достоинство умерших.

− Тебе повезло больше Туска и Гусмара-младшего. У Исси ничего толком не перенять. Норовит проткнуть первым выпадом и сбить ударом сверху. Отдать ему должное, испытать клинок никому не отказывает. Последний случай, Бово. Двести штиверов не досталось, но за попытку презентован сломанными ребрами и синяками

− Тоже урок.

− Накладывать фиксирующие повязки на поврежденную грудину?

− Уметь выбирать. Иначе придется туго.

Эклунду достался копейщик. Настоящий. Будь парень трезвей и моложе, составил бы достойную пару. А так... промах на промахе. Словно у бедняги в глазах двоилось и троилось. Но раздвоили его.

На время, с расспросами от Колина отступились и он, поразмыслив некоторое время окончательно утвердился, без Даана и Исси ничего не начнется. Что не входило в противоречия с его задумками. Осталось только дождаться и начать.

Эклунд из Круга выжили.

− Хорош боров! А то похудеешь!

− Гардероб придется менять.

− Хочешь с богатой вдовицей сведу? Швеёй!

Герольд в сильном подпитие и шатком стоянии, объявил Туска.

Молодой вилас наряжен не для боя, а для праздника. Ярок, подтянут и энергичен, что речная мельница.

ˮПрямо рассадник. Милых и добрых,ˮ − разглядывал Колин воспитанника поединщика.

Парень уверено двигался, но здорово открывался. Защита дыра на дыре. Брин из Броддо оплошностями противника не воспользовался. Не увидел или не сумел, или не успел подловить. А через минуту, в замечательных традициях скотобойни, экс-дезертира располосовали и раскромсали, обеспечив работой слуг, убрать кровь и плоть с песка.

− Выбрал? - обратился к Колину Лестор, забрать свиток с именами.

− Финч! - объявил унгриец. Кого не назови выведут жилистого.

− Крепкий парень, не всем по зубам, − зачем-то полез с запоздалым предупреждением Эсташ. − Абордажник с юга.

− Он в драке больше лет, чем ты живешь, − произнес Юссен нечто человеческое и членораздельное и совсем не злорадное.

Фаталист выбор не комментировал. Говори не говори, а с Судьбой не договоришься.

− Финч.

− Можешь выбрать другого, − банально разводят унгрийца на ,,слабоˮ.

− Финч, − не уступчив тот, чему весьма порадовались его приятели.

По лицу щекастого скользнуло облегчение. Половину дела сделано.

Абордажник очнулся от дремоты. Потер лицо ладонями, разогнать остатки сонливости. Оживились зрители.

Туск собрался драться с двумя. Вряд ли это интересней предыдущих поединков. Скорее некая условность приближения намеченной развязки.

Завидев в Круге тоджей, публика заулюлюкала. Парням под ноги швырнули кусок лепешки. Младший тут же подобрал, обдул, отложить в сторонку. Цену хлеба в степи знали.

− Жри, у нас полно! - крикнули им. Ряды загоготали, не упуская возможности поиздеваться над степняками.

Молодые тоджи, очевидно раскусившие проделку с вином, выглядели свежей предшественников. Переносить жажду и голод умели лучше других. Но кто им позволит одолеть серебристо-черных? Вернуться в степь им заказано. Один вооружен двумя пале - архаичными кинжалами, второй топорком, оружием в степи не распространенным.

ˮБог любит троицу. Любит ли троица бога?ˮ − практичный ум унгрийца уже выискал выгоду. Тоджи ему пригодятся. И хотя по внутренним ощущениям следовало еще немного потянуть время, ждать Колин не пожелал. Степняков он получит!

− Напомни правила? - обратился он к Лестору.

− Там, − указал вилас в центр песка. - Никаких.

− Прямо-таки и никаких?

− Чей меч ловчей того и правила, − огласил Юссен истину последней инстанции, столь возлюбленную мечниками всех мастей и сторон света.

− Неплохо. А медведей не выпускаете? - поднялся унгриец со своего места.

− Медведей? - несколько растерялся щекастый вопросу.

− Ну, да. Как на ярмарке. С бубном и в цветном кафтане?

− Ты вообще, о чем барон? - резко завелся Юссен.

Слушая и наблюдая, наблюдая


убрать рекламу


и сопоставляя, сопоставляя и размышляя, Бово волновался не о ловушке подстроенной унгрийцу и не о самом Колине, неблагородно намеченного в жертву мстительности инфанта. Кривомордого барона он и сам не особо жаловал. Бово переживал о себе. И других. Но гораздо меньше, чем о себе.

ˮНаша дурость выйдет нам боком!ˮ К сожалению всеохватывающее ,,намˮ включало и его самого. В неприглядности истории, начавшейся с попойки в шинке, фаталист разобрался сразу. В чужих планах ему отводилась роль количества. Самого его спросить забыли, хочет ли он участвовать в охоте на юного Хирлофа, но в загонщики включили. Оставалось не ясным, что ему больше досаждало. Бездарная подстава унгрийцу, пренебрежение его мнением или накопившиеся долги свое мнение высказать.

− Пока! - подмигнул Колин Трэллу.

Эсташ не сказать лишнего унгрийцу, забулькал из запрокинутого алабастра.

Колин попрыгал по ступенькам, легко перемахнул ограждение. Туск повернулся на шум и недовольный ропот зрителей.

− Дружище, меня достало твое фиглярство, − объявил унгриец свое вмешательство в не начавшийся поединок.

Туск отступил на шаг, выгадывая время сообразить ответ. Сообразить не получилось, но помогли трибуны.

− Ничего не попутал, сосунок? Тут как в борделе, по очереди.

− Заплатить? Как обычно? Штивер? - получили в ответ недовольные.

Не до всех дошло, о чем говорил им унгриец. До кого дошло, в выражениях не стеснялись.

Вилас, демонстрируя выдержку, придирчиво осмотрел вторженца. Проявить честь и достоинство похвально, когда больше нечего проявлять. Мастера Тонзур Туск признал.

− Вообще-то я, как видите, сейчас весьма занят.

− Постеснялся бы называть ЭТО занятием, − Колин извлек шнепфер и приказал тоджам. - Отойдите!

Степняк постарше, шепнул соплеменнику и они отступили в сторону. Не мешать врагам, проливать кровь. Чем их меньше останется, тем чище воздух.

− Проучи его! Прирежь, Арни! Прикончи выскочку! - ярились трибуны. Бросать ничего не бросали, но были к тому готовы.

− Может назоветесь? - нарочито вежлив Туск. Спина прямая, подборок чуть вперед. Порода!

− Обойдешься, − отказал Колин, чем еще больше сконфузил молодого виласа и вывел трибуны на новую ступень негодования. Орали и свистели кажется все.

− Арнольф аф Туск шестнадцатый, − выпятил грудь противник унгрийца.

Впечатлил. Колин углядел у виласа красивый медальон. Финифть, рубины, золотой овал, цепь в палец.

− Книжек начитался, Арни? Я не Коменж, а ты не барон Мержи. В побрякушки не попадаю*.

Здесь уже Туску трибуны не помогли, но поддержали выкриками и призывами.

Вилас встал в левостороннюю стойку, выставив ногу вперед. Колин лишь ухмыльнулся. Левша??!

Первый обмен ударами. Послушать сталь. Она всегда звучит хорошо. Дано ей свыше. Звучать высокой нотой, крика хищной птицы.

− С ножкой поаккуратней, Арни. Большинство ранений наносится в колено или бедро, лишить подвижности. Или в руку, затруднить защиту или владение оружием, − Колин намерено отказался от грязных издевок и оскорблений. С Туском он собирался потянуть время до прихода инфанта. И Исси. Поединщик нужен обязательно.

Второй обмен, почувствовать крепость руки.

− За ранением наносится завершающий удар. Обычно в грудь, поразить жизненно важные органы. Или вызвать критическую кровопотерю. Конечно, нельзя исключать возможность серьезного ранения или гибели, в первой же атаке. Но это целиком на подготовленности и опыте бойца. Считаешь себя опытным рубакой, Арни? Только честно?

− Считаю! - отбивала сталь ритм слов.

− В столице дурная манера набивать себе цену, − ответ Колина на пустые старания виласа.

Третий сход − движение ног. Упругость шагов, легкость перемещаться, менять и выходить на позицию.

− Арни, девок среди зрителей нет, − обвинил унгриец противника в желании произвести впечатление на трибуны.

Не выдержав, Туск кинулся атаковать. Рубить пустоту, кромсать воздух, тыкать в тень и свет.

− Еще песком в глаза попробуй, − Колин легко отвел хитрый финт виласа. − Локоть убери!

− Сам.... у.... бе.... ри..., − повторил атаку Туск, отсыпая удары. Одиночные и сериями, по два-три.

− Сколько в обучении? Неделю? Полгода? И чему научился?

− Мне достаточно!

− В Унгрии говорят, чем ишака не корми, жеребец не вырастет, − подставлялся и уходил от вражеского клинка унгриец. - Ни статью, ни хером. Тоже и с твоим обучением.

Тоджи довольно захыкали. У них в родах подобно шутили. Над такими же попрыгунчиками.

− Туск унгрийцу не соперник, − приговорил Лестор юного виласа. Удары, схождение, зацепы, разрыв дистанции, во всем превосходство владетеля Хирлофа. Значительное превосходство. Бой кота с леопардом.

− Нашел с кем связаться, − недоволен Юссен ситуацией в Круге.

Его укор Хирлофу, а не Туску. Вилас желал кончины славному барону, ускорить которую его теперешний противник не подходил ни статью, ни выучкой, ни характером.

− Со шлюшкой прогадал, − донеслось мнение из ряда выше. − Больше подошло что-нибудь полегче и покороче. Один на один? Не, шнепфер мимо.

ˮМожет этого и добивается. Не один на один,ˮ − мыслилось Бово с высот своего пошатнувшегося фатализма. Поделиться? С кем? Кому из орущих и скачущих по лавкам его мысли интересны.

− Унгрийцу не мешает, - беспокойно Лестору видеть схватку.

− А что он говорил, про Поцелуй Иуды? - спросили с соседней лавки.

− Выдумал, − бурчит Юссен. Он совсем в том не уверен, но признать хоть что-то в пользу Хирлофа ему невозможно.

− Туск, Туск! - досадует Лестор частым промахам юного сослуживца. - Его ждет печальная участь Габора.

− Она уже печальна, − довольно ржут соседи. − Не получить нам законного бочонка ниббиолы за милейшую Дебору.

− Нашего мальчика отодвинули? Кто посмел? - готов завидовать Лестор удачливому сердцееду.

− Догадайся.

− Кассис?

− Где он кстати? Бастард рвался в Круг, не удержать!

− Папаша услал в деревню, наводить порядки и вешать холопов, − изливал язвительность Юссен на безвинного бастарда.

− Справится, − выпало из Бово против воли.

Разговор моментально иссяк. В Круге обострились события. Впрочем, недолго.

Колин замер и чуть приопустил клинок.

− Что у тебя с дыханием?

Туск не потратился ответить, но быстро атаковал в шагающем рваном темпе. Выпад, подшаг вперед, выпад, подшаг вперед. На долго виласа не хватило. Выдохся.

− Растяжка никуда не годна, − обратил внимание Колин на недоработку в подготовке фехтовать. Своими замечаниями, по большей части справедливыми, он вогнал виласа в гнев.

− Мне достаточно! - хрипел Туск, хватая воздух ртом. Он вытер набегающий на глаза пот рукавом пурпуэна. Влажные пятна остались на дорогой ткани.

− Переложи.

− Что?

− Оружие переложи. Левша из тебя.... Рукоблудие если только.

Туск не воспользовался советом, но кинулся выплеснуть накопленную ярость. Клинок отлично блестел на солнце, звенел о вражескую сталь и плел смертоносную вязь. Результат, правда, получился ничтожным. Вернее никакого результата.

− Кто-нибудь объяснит, чего Поллак возится? - подсел к Лестору Кёст, старый знакомец и собутыльник.

− Криворукий конюх потому что, − обложил Юссен Колина. Щекастый всегда за честный бой, за поединок до конца, до закрытия всех недосказанностей, двусмысленностей и обид. - Меньше бы хвалился, больше бы делал. А то устроили, кто кого перебегает и перемашет.

− Арни способен на большее, − вступился Кёст - Он бывает весьма неплох.

− Оно и видно, − не разделяет общего мнения Юссен.

Впервые Лестор не испытывал завести. К чужой славе и богатству. Неудачники недолго пользуются ни тем ни другим. Он не рвался в ряды неудачников.

− Надеюсь Туска не прикончат до моего возвращения? - поднялся Лестор, подгоняемый недобрыми подозрениями.

Даже последнему злопыхателю заметно, поединок искусственно затянут. Унгриец валяет дурака. То сидит в глухой обороне, то разглагольствует о фехтинге, то гоняет Туска, что блоху по барабану.

Финч следил за унгрийцем с первого шага в Круге. Оставаясь отрешенным, подмечал многое, многому удивлялся и еще большему не находил объяснения. Спроси кто об увиденном, ответил бы: ,,Человек не делающий ничего, но добивающийся желаемого − истинный мастер.ˮ Но сказать такое о юнце, барон Хирлофа не на много старше Туска, признать в нем очень серьезного противника. И ведь придется. Признать. Финч нисколько не злился на своих нанимателей. Не многие бы добровольно согласились тягаться с Мастером Тонзур. Если только по глупости или за большие деньги. В том и загвоздка. Больших денег ему не посулили.

ˮТянем время,ˮ − придержал Колин собственную прыть, повернулся, пропуская укол и шлепнул плашмя Туску над ухом. Простой деревенский палочный удар в спорах о межах и выпасах. Вилас дернул головой, поплыл, зашатался. Отковылял назад и постарался удержать дистанцию. Колин не воспользовался затруднениями и беспомощностью виласа.

− Ложись, Арни. Ложись! - открыто предложил он вымотанному противнику.

Конечно, Туск не согласился и, намеревался, передохнув, игру в кошки-мышки продолжить.

− Не вижу причин..., − тряс головой вилас, прояснить сознание и зрение. Капельки крови из рассечения забрызгали ворот пурпуэна.

− Поздно бы не оказалось, − и Колин отвернулся поболтать с тоджами. − Бузэ еще варят?

− Варят, − отвечал старший. Младший лишь бычился и молчал.

− Холодненькое! С бурани..., − Колин мечтательно покачал головой. − А дугбу готовят?

Кажется, стряпня степнячек его волновала больше, чем полуживой противник и два десятка разозленных зрителей.

− Что за день, если не съешь ни ложки! - воздел руки тодж.

− Да, денек окажется так себе, − Колин очень выразительно глянул на взмыленного виласа. - Когда каши не поешь.

Тоджи захыкали. Туск взъярился драться. Наткнулся на оборону унгрийца без брешей, добавил прыти и быстро сник.

− Не надумал? Ложиться? - пережидал Колин спазмирующие хрипы Туска.

− Нет!

− А остаться живым или частично невридимым? − громко объявил Колин. Впрочем, в амфитеатре отличная слышимость. Любой шорох доступен любому ряду. Гул недовольства вернулся унгрийцу многообещающим ответом.

− А что мне будет! - попытался Туск прикончить противника ,,Паучьим нырком.ˮ

Инициативу виласа легко перехватили. Унгриец объявлял заранее места нанесения своих ударов.

− Плечо! Кисть! Лицо! Лицо! Грудь! Бедро! Бедро! Бедро! Ты что слепой?.. Лицо! Лицо! Лицо! Шея! Лицо! Грудь! Лицо! Лицо, бестолочь! Лицо...

Туска он загонял. Тот тяжело дышал, едва стоял на ногах, опустив голову, глядел исподлобья, но сдавался не желал.

− Не можешь контролировать дыхание, вообще ничего не можешь, − расхаживал Колин полукругом, положив шнепфер на плечо, и позволяя виласу набраться сил для продолжения поединка. − Разве только немного поегозить в начале схватки. Но не все противники подставляются на третьем ударе. И не у всех голое пузо, − кивок в сторону тоджей, - против твоей фамильной железяки.

Почти круг с демонстрацией вытянутого шнепфера. Клинок не дрожал и не вихлял в руке Колина.

- Надумал? Ложиться?

Туск промолчал, накапливая злость и силы.

− Зря, зря. В Унгрии не убивают слабого врага. Крайне редко. Наказывают. По мелочи. Отрезают нос, уши, пальца. Выкалывают глаз. Второй для следующего случая оставляют. Твой теска, Арни аф Обюр, проявил удивительную сговорчивость, когда дошло до ослепления. Плакал словно баба, предлагая принять его поражение. Ты.... - договорить Колину не получилось.

− На! На! На! - сорвался в атаку Туск, помогая себе выкриком.

− Дыхание побереги! Орешь! - одернул унгриец противника.

− Получиии!

Туск широко замахнулся завершить удар, но позволил унгрийцу подобраться близко. Пинок в опорное колено, завалил виласа в грязь и песок.

− Я же говорил, ложись, − нависал Колин над опрокинутым противником. Не угрожая шнепфером, но опираясь, будь, то трость.

Туск отполз подняться,

− Плечевой удар хорош, но не достаточно скор, − пояснил унгриец ошибку. − Ко всему дистанция не подходящая. Добавь, у тебя совершенно не тренированы сухожилия бедер. А прогиб? Ты же не деревянный? Кстати, сместись я вправо, удар Жарнака вышел бы на загляденье. Не совсем удар, скорее подрез. Но очень хорош! Очень!

− Уходи сопляк! - негодовали и в нетерпении орали с трибун Туску. - Или ложись, как он говорит! Уступи место другим!

Желающих сойтись с Колином набиралось предостаточно, посвятить выяснению отношений остаток дня.

− Услышь глас народа! Дурного не присоветуют, - наседал унгриец на растерянного Арни, упорно не соглашавшегося подчиниться ни здравому смыслу, ни обстоятельствам, ни крикам.

Туск не сдался. Чем вызвал некоторое уважение у унгрийца. Грязный, вываленный в песке, обливающийся потом вилас, поднялся продолжить схватку.

Поллак легко справился с ним.

− Где ты так научился подставляться? Твое дерьмовое владение мечом, засвидетельствуют даже приятели. А вот клинок у тебя превосходный. Но мой! Мой лучше в разы! − Колин развернул клинок показать Туску. Краем глаза не упускал первые ряды. Слышат? - Видишь ямки от ковки?

Вилас попробовал сделать не мыслимый выпад. Ткнул куда-то в воздух. Заработал повторный пинок в колено и вновь свалился.

− Ни хрена не видишь. Ямки предназначены для нанесения ядов. Не веришь, спроси у тоджей. Они с амбронами день через день воюют.... Яд готовится следующим образом. Стаскивают коровий и конский навоз, мешают с травой и поливают водой. Когда мешанина начинает гореть, колют барана и забирают у него почечный жир и сами почки. Почку надрезают и....

Колин маячил по песку в ожидании соперника. Туск медленно, но воскрес.

−...помещают в чашку, добавляя человеческой крови, закапывают в горящий навоз. Жир и почка быстро гниют, покрываются плесенью. Протухший жир тщательно перемешивают и наносят на оружие. Наконечники стрел, копий, мечи, ножи. Жир способствует лучшему прохождению сквозь одежду и доспех. Смазанная стрела легко пробивает панцирь. А то, что остается в выемках от ковки заносится в рану. Достаточно маленькой царапины и, человек умирает в течение дня. Когда купил шнепфер, он вонял хуже дохлой кошки. Сейчас, правда, меньше. − Колин понюхал клинок, и дернул носом. - Но еще чувствуется.

Бледный от усталости, Туск встал в позицию. На отбитую ногу едва опирался. Никаких атак. Защита и не более. Но не только недостаток сил сдерживал виласа. О ядах тоджей он слышал и не раз. А эта сволочь ничем не погнушается взять над ним верх.

Внезапный резкий взмах шнепфером и на запястье Туска пролегла багряная рана. Еще взмах и новый порез.

− Я предупреждал тебя, Арни, ложись. Теперь..., - Колин привычно закинул клинок на плечо.

Искушение атаковать, открывшегося противника, кануло в нахлынувшем ужасе. Туск, в нарастающей панике, уставился на раны. Обронив меч, принялся выжимать кровь, избежать проникающей заразы.

− Ты ... ты... ты..., − молодого виласа трясло. Кровь отходила плохо. Он замолчал, торопливо отсасывая яд.

Трибуны гудели, готовые выплеснуть возмущение на победителя.

− А что я? Я пошутил, − признался Колин. Резко поддев трофейный бастард носком сапога, швырнул оружие в тоджа. Тот ловко подхватил клинок и восхищенно уставился на ухмыляющегося храбреца. Удальство в степи ценилось высоко.

− Со мной шути! - сорвался Юссен, опережая других и извлекая фальшион. Несмотря на свою грузность, стремительно преодолел ограждение и ринулся начать в схватку. − Надоел, выблядок!

Уходя от рассекающего вниз удара, Колин сократил дистанцию...

По трибунам прокатился предупредительный выкрик: ˮИнфант! Инфант!ˮ

ˮНаконец-то!ˮ − полегчало унгрийцу.

Он сместился и полосонул Юссена по двухглавой и полусухожильной мышцам. Вилас провалился на раненное колено.

− Что здесь происходит? - накрыл трибуны грозный окрик Даана.

Колин продолжал двигаться, а Юссен дернулся подняться.

Жесткий срез с разворотом и хорошим замахом. Горизонтальный, с малым углом взлета. Голова щекастого подскочила и шмякнулась рядом с заваливающимся телом. Челюсти клацнули, хватая безгубым ртом, грязный песок.

− Удар Жарнака и Плумада Прокруста, саины! - объявил Колин зрителям, инфанту, поединщику, и группке солеров, заключительное действие с клинком.

− Что происходит? - переорал устроенный гвалт грозный рык.

− Вот для чего ему шнепфер, - произнес Эсташ. Его услышали.

− Не для этого, − не согласен Бово. А вот его никто уже не слушал.

Ор трибун не сразу, но стих, упасть одной перчатке вызова, второй, третьей.... Они шлепались, Колину под ноги, а он накалывал их на клинок.

− Вашу, пожалуйста, - попросил унгриец у Трэлла.

Тот удивился, когда осознал, обращаются к нему.

− Вы серьезно, Поллак?

− А чем вы хуже остальных?

− Да-да.

Вилас швырнул перчатку.

− Одиннадцать! - закончил подсчет Колин − Саин, я принимаю вызов. Всех сразу.

− Не надорвешься? - волком смотрит инфант на учинителя очередного скандала. Беспомощность что-либо предпринять только добавляла бледности. Отчего его лицо выглядело непередаваемо злым и неживым.

Колин хоть и пенял себе на отсутствие актерского таланта, но отыграл на бис. Жестом, позой, мимикой, потряхиванием шнепфера. С кем? С твоими виласами?

− Схватка отклоняется! - прочувствовал подставу Исси. Бывший новик в проигрышных предприятиях не участвует. Доказательства тому - унгриец в Краке, в центре Круга и к нему не подобраться.

− У них нет выбора, − Колин провел рукой по нанизанным перчаткам. − Кодекс короля Вильфада не ограничивает количество вызовов, лишь поясняет, когда их больше десятка за раз, бой ведется по правилам и условиям вызванного, т.е. меня. За вами лишь право поменять любого из них, на равноценного или лучше, − унгриец не удержался указать на Финча. Абордажник внимателен, но спокоен. Не его день, слава Богу.

− И каковы же условия? - сдерживал себя Даан. Не будь с ним солеров, как знать, не началась бы всеобщая свалка.

Колин подождал. Сообразит Исси? Поединщик сообразил. И даже предупредил инфанта от осторожности.

ˮРад за тебя!ˮ − похвалил унгриец тальгарца, едва обозначив поклон.

− Чиччиа, саин Даан. Чиччиа. Ваш телохранитель, человек сведущий в тонкостях названного действа, поручите ему организовать место. Или мне доверите? - и снова грандиозное актерство. Теперь уже точно не доверят. Поклонился инфанту, продолжил. − Искренне пожелаю, наймите унгрийцев. За любого рожденного в долинах Фарнхата поручусь головой. Они не богаты наряжаться в серебро и черное, но преданы и дерутся отменно.

Даан что-то приказал Исси. Поединщик попытался возразить, но инфант возражений не потерпел. Объявил во всеуслышание.

− Тысячу штиверов, кто забьет эту наглую свинью! - не справился с собственным характером и переназначил цену. - Две! Две тысячи!

Трудно вообразить более неразумное, предлагать призовые в присутствие унгрийца, да еще при его непосредственном участии. Тут же последовало встречное предложение от барона Хирлофа.

− Баш на баш! Идет? − Колин потряс шнепфером с нанизанными перчатками.

Инфанту хватило самообладания промолчать.

− Так что? Писать закладную? - подогрел страсти унгриец.

Тут уж самообладание Даану изменило.

− Руки не отсохнут удержать столько?

− Вы плохо знаете унгрийцев. И вдвое не в тягость.

− Слышали? - выкрикнул инфант, подогреть волну ругани и угроз в адрес владельца Хирлофа. Яростные вопли, исторгаемые виласами, достигли высшего накала.

− СЛЫШАЛИ!!!!!

Колин покидал Крак без всякого сопровождения. В одиночестве, под брех собак и шлепанья полотнищ. Перед отъездом попросил Бово, выделив виласа из всех прочих.

− Пригоните моих тоджей.

Никакого внутреннего неприятия или противления просьба барона у фаталиста не вызывала. Бово рассудил, унгриец своего добился. Не знак ли ему, добиваться своего? Оставалось изыскать возможность, переметнуться к барону. А тут, пожалуйте вам, такой случай.


9. День Святой Анастасии (8 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Подчиняемое ложью, подчиняй ложью. Подчиняемое правдой − правдой...ˮ

За прошедшую ночь Колин намерзся и набегался, путной борзой не набегать. Сколько подручных и доверенных людей не заведи, не все поручишь и доверишь. Даже совета не спросишь. Зато результат бессонницы оправдал многие ожидания. Подтвердилась некая новая привязанность инфанта. Наследник последние две недели навещал девицу Альбу аф Папар, выбирая средством передвижения малую закрытую карету. Никакого сопровождения. Из охраны один человек. Исси. Он же за грума. Ехали по Старопослушной на Серую Поню, по часовой огибали площадь Смиренных и сворачивали в арку Святого Родрика. Мимо храма Всеблагого Спасителя, монастырского сада варнавитов, к задним воротам усадьбы, благосклонной к ухаживаниям инфанта девицы. То, что Даан склонен поменять предпочтения, посвящены единицы ближнего круга. Официальная пассия - Сиджи аф Сотт не в числе избранных.

После беготни и слежки, Колина занесло согреться в Рождественский Нос, что на Белой Горке. Заведение странное, проходное, но отменно протопленное. Здесь всегда полно отставных вояк, мелких картежников, спивающихся мастеровых, загульных приезжих и стареющих шлюх, чья золотая пора давно позади.

Проходя неполным залом, унгриец вяло откликнулся на приветствие малознакомых скаров. Слух о грандиозном скандале в Краке распространился быстро и теперь каждый таивший на виласов обиду, считал себя обязанным пригласить барона Хирлофа, крепко выпить. Разумеется, из самых теплых и благодарных чувств.

Выпить Колин не хотел, только немного согреться и отдохнуть. Согревшись у дымного камина, сделался бодрей, взвешено обдумать очередную встречу с фрей. Заполучить Крайд все еще его привлекало и он находил это возможным провернуть. Однако для начала следовало нивелировать неблагоприятное впечатление от истории в Краке, уже известной всей столице. В невинного агнца, случайно забредшего в волчье логово, фрей ни за что не поверит. Агнцы, а тем более невинные, крови не алчут, невзирая ни на какие обстоятельства. Уважительные и исключительные.

ˮВсякой рыбе свой крючок,ˮ − предварил изощренную мысль унгрийца, выстроить некую логическую цепочку, в которой легко уместились и виласы, и Исси, и Даан. Нашлось место и для Арлем. Но поскольку само по себе ничегошеньки не происходит, было необходимо кое-что предпринять в определенном направлении. И проще это сделать, поручив работу.... хотя бы вон той, святой женщине, окруженной ватажкой товарок.

ˮЧудеса любят все, такова их природа,ˮ − задекларировал Колин направленность будущих совместных устремлений и, пересел в угол, как только нищенка осталась одна.

− Если у тебя заветное желание? - обратился он к задумавшейся о своем пожилой женщине. На ужин не заработала, запахами поснедала, вприглядку за чужим куском.

− На Зубную Фею не больно похож, − подразниться, нищенка растянула губы щербатого рта. Изъязвленный язык высунулся в прореху беззубья.

Приятно встретить человека относящегося к своим невзгодам и напастям с горькой, но иронией.

− Мило. Но тебе повезло, я её брат.

− Чего не скажешь о бедняжке. Ей-то с таким братцем каково? В люди-то выйти.

− Не ей одной. Но родственников не выбирают.

− Правда твоя. Папаша меня еще в детстве собирался утопить.

− Я про твое заветное желание, а не твоего папаши.

− Чтобы с меня слезали быстрей...., − хохмит старая скуряга.

ˮДа иди ты!ˮ

ˮЯ бы пошла, да не к кому.ˮ

− ...Деньги вещь приятная, об их владельцах умолчу, − замудро намекнула нищенка.

− Как я?

− Ты же не на мне.

− Это уже второе, − Колин махнул слуге принести поесть. Кормили гречкой с бараньими потрохами. Ну и пиво. Пиво нищенка выдула с радостью и махом.

− С чего это ты такой добрый, милок?

− Уродился таким. Слышала же. Братик Зубной Феи. Желания всякие исполняю.

Женщина пожевала каши, подумала. О желаниях.

− Боюсь, те желания что исполняешь, не отмолить.

− Тебе ли о том печалиться?

Еще пара ложек. Жилистое мясо плохо подавалась деснам, сглотнула не прожевав.

− Странный ты. Но с виду приличный.

− Встречают по одежке, провожают по уму.

− Тогда гони штивер и умничай, чего требуется? Поучить чему, полечить чего?

− Каяться любишь?

− С попом, что ли сойтись? - дурканула нищенка, задорно подмигнув.

− Сказала тоже! Покаяться.

− В чем же?

Колин подсунул кошель. Женщина отодвинула тарелку. Каша не убежит, а заработать наперво надо...

С Белой Горки Колин, прямиком, отправился в Серебряный Дворец. Засвидетельствовать приобщенность к жизни двора. Настолько, насколько требовали его личные интересы. А они требовали. Если в отношении людей любовь или нелюбовь высшее проявление чувств, то к высшим достижениям индивидуума в обществе относили занятие интригами к вящей выгоде себе. Этим он и собирался заняться.

Стоило шагнуть за порог − эсм Арлем легка на помине.

ˮКак некстати!ˮ − не обрадовался унгриец скорой встрече. Он недостаточно к ней подготовлен, а значит надо срочно что-то придумать.

− Эсм!

− Поллак, ваша слава грозит затмить солнце! - прозвучало в ответ на приветствие Колина.

− А я-то гадаю, что с погодой твориться? Пасмурно и снег.

− На душе у вас не пасмурно? - Арлем старалась говорить бесстрастно, избегая проявления всяких эмоций. Ей удавалось, но лицо выглядело при этом некрасивым и неживым, а голос фальшивым до последней ноты.

ˮПодробности уже известны,ˮ − посетовал Колин, надеясь не все из них достигли ушей исповедницы.

− Кому есть дело до моей души? - весь в недоумении унгриец.

− В первую очередь до нее нет дела вам! - сердилась и очень Арлем.

Хрупкое приятельство с фрей оказалось в опасной близости к открытой конфронтации.

− Эсм! - переполнен возмущением Колин. − В столице сплошь и рядом конфликты разрешаются холодным оружием, но глядя на вас, одному мне заказано отвечать на вызовы и прибегать к стали.

− Вы ищите оправданий?

− Возможно, но и вам они тоже понадобятся! - удивил Колин исповедницу. − Однажды из опасения испортить с вами доверительные отношения, я позволю себя убить. Будете ли вы меня оплакивать, сомневаюсь, но и полведра слез горю не помогут. Я очень дорожу взаимоотношениями, но у меня есть мать и я её очень люблю. Живой грешник ей милей мертвого праведника.

− Так вы далеко зайдете, саин Поллак, − закончен разговор с унгрийцем. Раз и навсегда.

Колин не посторонился, позволить Арлем пройти.

− Я искренне надеюсь эсм, когда узнаете все обстоятельства случившегося, вы измените свое отношение ко мне. А изменив их, перестанете вершить скорый и неправый суд.

Обвинения заставили фрей задержаться и ответить. Унгриец инициативу не отдал.

− Святой Лука писал, не судите да не судимы будите: не осуждайте и не будете осуждены: прощайте и прощены будете сами. Но кто из нас следует его словам?

ˮБудете спорить?ˮ − предложил жестом хитрец.

Не посмела. Кто она такая спорить и сомневаться в мудрости святого?

− В Унгрии не учат подставлять левую щеку, когда залепили по правой, − продолжал Колин. − У нас вообще не учат подставляться. Нет ничего унизительней, быть легкой добычей для любого бродяги, бандита, перепившего барона или возомнившего из себя инфанта. Я не представляю, чего вы хотите от меня. Чего добиваетесь своими постоянными придирками. Придирками, эсм, придирками. По-другому и не скажешь, − подогревал унгриец градус страстей, лишь для того чтобы предложить замириться. - Очень надеюсь, вскоре вы измените свое мнение обо мне.

− Я подожду! - заверили унгрийца, ожегши взглядом. Не исповедница, а маршалк небесного воинства. Тот, кто придумал назначить её фрей (кто-кто? король!), проявил завидное чутье. Он не поставил Арлем аф Нокс над всеми. Он её изолировал от всех!

− И постарайтесь не оказаться предвзятой, как происходит с вами обычно.

Котенка дразнят бумажкой на нитке, щенку дают кусать палец, жеребенок угадывает спрятанную в руке горбушку. Это быстро наскучит. С человеком по-другому. Но и дразнят его другим. Недосказанность уводит в страну эскапизма. Воображение стирает грани реальности. Жертва воспринимает себя охотником. Арлем не чаяла выковырять всех червей из души неподдающегося унгрийца. И он изъявил согласие?!

Дворец тесен, что храм в Святую Пасху. Не успел Колин раскланяться с Арлем, наткнулся на Ализ аф Гундо. Девушка одновременно желала и боялась встречи. Унгриец ратовал за победу страха. Но девушка справилась.

Первым заговорил Колин. Не из вежливости, но подчеркнуть готовность выслушать. Все одно ведь придется.

− Боитесь смотреть на мой шрам, станьте слева. И мне проще и вам легче.

В ответ торопливое и необычное признание.

− Я не согласилась с вмешательством в ваши дела.

Унгриец так понял, речь зашла о новиках. Об их союзе.

− А кто-то согласился?

− Девять против трех.

− Почему важно сказать это именно сегодня и сейчас? Насколько осведомлен, вы собирались больше недели назад.

− Гиозо пропал, − Ализ слишком напугана, говорить намеками и понимать их.

− Теперь понятно. Подозревают меня?

− Шепчутся.

− Другие претенденты на лавры гнусого убийцы, имеются?

Красноречивое отрицательное мотание головой.

− Похвальное единодушие. Как с фактами?

− Их нет, − признала Ализ. − Но первый на кого подумали − вы.

− Что же честность за честность, − Колин ум


убрать рекламу


ышлено встретился взглядом с девушкой. − Это я.

− То есть Гиозо...., − растерялась и побледнела Ализ. Легкость сделанного унгрийцем признания, затеняло его правдивость. − Саин Поллак, если это шутка, то крайне злая.

− Он пришел продать записи Латгарда. Связка бумаг, над которыми наш покойный канцлер трясся, что мать над хворым дитем. Как и все немного тщеславные люди, он надеялся когда-нибудь их представить на суд прихотливой публике. Роль свидетеля, участника событий и хрониста, удобная роль. Всегда в выигрыше. Латгард задумывал плевок в котел, из которого сам охотно хлебал. Он слишком ратовал за честность, оставаться честным до конца и со всеми. В его записках истины - жалкие крупицы. В основном грязь, приукрашенная рассуждениями о деградации благородного сословия. Старые песни. Топор и веревка, как радикальные средства улучшения общественного климата и искоренения порочности общества. Вырезать паршивых овец, не им придумано.

− Но вы их прочли?

− Внимательно просмотрел. По мне убивать не стоило. Опус сомнительный и думаю бесполезный.

− Вы сказали, записки принес Гиозо. Откуда они у него?

− А еще сказал, не стоило убивать. Я не верил в несчастный случай и не склонялся верить Гиозо, поведавшему о безымянном воре, продавшим ему бумаги канцлера. Ни стечениями обстоятельств, ни роком судьбы, ни божьим промыслом им не сойтись. Нет у бога видов на Гиозо аф Бакара, выделить среди прочей паствы. Скорее уж совсем задвинуть.

− Он признался? В убийстве?

− Я выдавил ему глаз, вызвать приступ откровений.

− А если оговорил себя, избежать боли и увечий?

− Не оговорил. Его признания подтвердились косвенно. Один из охраны дворца пропустил Гиозо на этаж, тот влез к канцлеру в комнаты. Без спроса.

− Вы могли пойти к коронеру. К бейлифу. И не чинить самосуд?

− А нужно?

− Думаю, да.

− А я думаю обратно. Акли, и не его одного, устраивает несчастный случай. Ведь тогда получается, записок на руках ни у кого нет. Канули в небытие, вслед за хозяином.

− Но вы же их прочли.

− Скромная плата за поимку убийцы.

− И где он сейчас?

− Вы обещали не вмешиваться.

− Все это весьма дурно...

− Согласен с вами. Полностью.

− Зачем тогда открылись?

− Вы честны со мной...

ˮА что тебе трусихе остается?ˮ

− Я честен с вами.

ˮПонимай, как большое одолжение.ˮ

− ...Мне досадно, находиться по разные стороны стола с вами, эсм Ализ.

− Мы были против вмешательства в ваши дела.

Вьеннка боялась унгрийца больше прежнего.

ˮВот-вот сбежит,ˮ − читал Колин нешуточную борьбу девушки оставаться с ним.

− Уже мы?

− Да. Я и Людовика аф Инез.

− Вас еще могу понять. А Людовика?

− Полагаю, она допустила какую-то глупость в отношениях с вами.

− Не какую-то, а большую. Но я учту её попытку исправить.

Разговор с толстушкой из Вьенна задержал Колина, но не отменил намеченных встреч.

ˮНе виласов голов лишать. Политика!ˮ − скажи о том вслух, ругательство да и только. Грязное и отвратительное.

Гасс аф Гаус походил на переевшего хомяка. Замыленные глазки, вальяжность движений. Легкий беспорядок в одежде. Подозрительное белесое пятно на шоссах.

− Слышали, пропал Гиозо, − обратился Колин к маршалку после обмена приветствиями.

− Я его не видел.... Кажется.... С позавчера.... Или еще раньше, − не вспомнил Гаус давность общения с новиком. − Предполагаю Гиозо оказался не настолько хорош в оружном бою, как выставлялся.

− Тем не менее, он вам оппонирует на мечах.

− Весьма посредственно. Не в пример истребителю виласов.

− Принимаю за комплемент, − светился счастьем Колин. - Желаю ответить.

− Намекаете на фехтинг? - рассмеялся Гаус. − Деньги ведь потребуете.

− Для вас бесплатно. В обмен на маленькую услугу.

− Действительно маленькую?

− Меньше большого спасибо.

Гаус подумал, вряд ли имеет смысл вводить в заблуждение, изображать занятого человека. Маршалк при дворе, а при Серебряном Дворе тем более, чин мизерной службы. В подчинение сотни скаров не наберется, командовать. Случись выезд, парад или прием, виффер на что? Ко всему на улице дрянь-погода и заняться нечем вообще. Добираться до молоденьких актрисок театра Глобус долго, в Королевский Столик и Капустницу рано. Опять же, урок от скандального фехтовальщика, возможность предметно порассуждать о нем с приятелями за кружкой глеры. Ведь разговоры о Краке не утихнут еще неделю, как не больше. Сердить инфанта надо обладать не смелостью, но безрассудной отчаянностью. Корона пусть и наследная, не переносит противления её воле. За ущемление и умаление престижа, отыграется по полной. Не в Краке так в другом месте и другим способом. Обучающая схватка даст наглядное представление о мастерстве унгрийца держать клинок. Говорить о вещах отвлеченно удел многих. Но только единицам открыто волшебство конкретики. И для него оно станет доступным, перемыть косточки столичному скандалисту.

Поднялись в фехтовальный зал. На подходе, в коридоре, тесном что мышиный лаз, раскланялись с Кэйталин и Людовикой зал покидающими. Судя по едва уловимому запаху пота и духов пот не перешибавшим, эсм изволили упражняться, следуя веяньям неспокойного времени и собственным представлением о городской моде.

Сейчас бы к любви к ближнему, унгрийца не склонили никакие доводы и уговоры. Можно любить, но не за розмарин. Розмарин он не простит никому!

Колин и сам порой мучился, необъяснимой острой непереносимости запаха. Нерезкий, слегка смолистый, отдающий хвоей. Более подобающий бальзамированному покойнику, чем живому человеку. Может поэтому? Покойницкий запах? Скрыть тлен и разложение? Обман выдающий себя сам.

Гаус нарядился в легкий бахтерец, тщательно подтянул ремешки и вязки. Не преминул глянуть в ростовое зеркало. По ртутной глади уныло расплывался облик знакомый и скучный.

− А вы? - поинтересовался маршалк у Поллака, доспех презревшего.

− Проткнете, кормление в Краке обеспечено, − небрежительно пошутил унгриец. − И две тысячи штиверов на карман в дополнение.

− А говорили пять!

− Пять? - подивился Колин масштабу сплетен. − Тогда мне не о чем беспокоится. Пять за меня пока не назначают.

− Две тысячи тоже деньги немалые.

− Зато пять характеризует истинную стоимость риска их получить. Отсутствие достойной мотивации противника, прикроет лучше всяких жаков, бригандин и кирас.

− А как же воля сюзерена?

− Вы еще вспомните о долге и верности. Жизнь одна!

− А высокие идеалы? Процветание общества? Благие порывы? - трепалось Гаусу легко и весело.

− Низменные инстинкты верней.... Обществу процветать я не сильно мешаю. В прорубь спустить мне рано. Да и канал не застыл.... Не сдержанность хороша на сенавале, в остальном - воля и расчет! − поочередно отмел Колин предложенные маршалком стимулы воевать.

− Да у вас целая хартия!

− Я бы назвал это беззаветной любовью обращенной на себя.

Несомненно, когда-то Гаусу поставили школу. По всем каноническим правилам. Но как любое умение выпестованное в тепличных условиях, оно плохо приспособлено к жизни. За потраченные деньги маршалк крепко держал защиту, сносно двигался, отвечал ударом на удар в среднем темпе. И провально уступал, стоило прибавить в движении. Фактически, в схватке, он оказывался беспомощным против агрессии, жажды лить кровь и отнимать жизнь.

Колин, не преминув взвинтить скорость, буквально смел и размазал Гауса. Он наносил удары с любой позиции в любые точки доспеха. Будь на то желание, проткнул бы и доспех и маршалка, а то и вовсе распустить на ремни. Режущих ударов Гаус боялся и слабо представлял, что им противопоставить. Ему вдолбили в голову, укол выручит во всех случаях жизни. Но как колоть, когда сошелся на пядь? Попытаться разорвать дистанцию? Перехватить клинок за лезвие? Еще что-то?

В одной из стремительных атак смолл* унгрийца жестко угодил Гаусу в голову. Не спас и защитный шлем. Маршалк брякнулся на пол, безумно вращал глазами прийти в себя и торопился встать. Сперва, на карачки, потом на разъезжающие слабые ноги. Удержать равновесие, оперся на меч.

− Несомненно, вы фехтуете гораздо лучше рядового виласа, − похвалил Колин.

− Достижение! - устоял Гаус без посторонней помощи. Унгриец её и не предлагал. Не посчитал обязанным.

− Можно и так сказать. Если не принимать во внимание, вашу маниакальную приверженность следовать правилам.

− Я стараюсь.

− В фехтовании нет правил, следовательно, нет и запрещенных приемов. Девиз всякого боя − ввязался в драку, выйди из нее живым и невредимым.

− Вы отрицаете высокое искусство и превозносите низкое ремесло.

− Умение умерщвлять к искусству не причислишь. Ремесло другое дело. Не самое худшее заметьте.

− Что же тогда высшее умение меча?

− Не доводить дело до поединка.

− Не фехтовать вовсе?

− Не впадайте в крайности. Фехтовать обязательно, уменьшая поголовье жаждущих с вами сойтись. Чем наглядней победа, тем меньше баранов желающих боднуть. По-моему здравый подход.

− Выразил бы сомнение и спорил, но нечем аргументировать. Я побывал на полу.

− Не все так готовы думать.

− И кто например?

− Исси.

− Вы хотите сойтись с ним? - в голосе Гауса послышалось недоверие. − Будет вам известно, мэтр Жюдо признавал не равенство, но превосходство поединщика над собой. И не стеснялся о том открыто говорить.

− А я не признаю. Но давайте поговорим о услуге, которую мне окажете.

− Все что в моих силах и скромных возможнастях.

− Ничего трудного и невозможного. Хочу предложить вам уехать.

− Уехать? Мне? Зачем?

− Скажем, у вас тяжко заболел родственник.

− У меня? - непонимающе пялился на унгрийца маршалк Серебряного Двора.

− Жду вашего согласия! - потребовал Колин, опустив уговоры. - Вы прекрасно понимаете, о чем прошу. Причину отъезда придумаете сами, если моя не устраивает. Неразделенные чувства, домогательство Гё или болезнь святого Липпия*, усталость, разочарование, любовь к сельским пейзажам, надобность солить капусту. В деревне самый сезон. Настроение писать стихи. Осень все-таки. Людей часто мучает вдохновение на глупости и бессонницу. Потребность подлечить печень и поправить здоровье к Рождеству. Выбор за вами, но в Карлайре вы отсутствуете.

− А если не уеду? - попробовал упрямиться Гаус, придавая каждой согласной звон цепи моргенштерна.

− Тогда я вызову вас.

− Повод? - похолодел маршалк от перспектив сойтись с унгрийцем в настоящем бою.

− Сколько угодно. И пусть я буду тысячу раз не прав, но вы-то окажитесь тысячу раз мертвы.

Гаус прибывал в растерянности, близкой к панике. Подобной наглости по отношению к нему еще не позволяли. Его взяли за глотку и нагло диктовали условия. Он даже не представлял, у кого искать справедливости и защиты. У гранды? Но говорят, у них сложились более чем доверительные отношения. У Лисэль. Они любовники. У Даана? Кто он инфанту? К тому же наследник сразу потребует серьезных денежных подношений. Без тугого кошеля к нему нечего и соваться. У короля? Не хватит ни каких средств. Маршалк буквально ошалел, куда не кинься, замкнутый круг верной погибели или разорения.

− Скоро Совет и мне надлежит присутствовать на нем.

− Ваше назначение в канцлеры повременит. Вы же метили в канцлеры?

− Метить можно на любую должность. Решение за Советом, а последнее слово за королем.

− Короля я беру на себя, − успокоил Колин маршалка.

Гаус не успокоился. Как успокоиться после таких заявлений! Он берет короля на себя? Да он... Да как.... Да откуда...

− Что подумает обо мне гранда? - цеплялся маршалк за умозрительную причину остаться при дворе.

− Я подскажу ей не думать о вас, − нагло заявил Колин.

ˮОни сошлись!ˮ − совсем раскис Гаус.

− Но голосование? - последняя попытка договориться с вымогателем.

− Поручите это мне, − готов ответ унгрийца.

− Желаете сами занять пост? - обвинил маршалк Колина. И не просто обвинил, приревновал!

ˮЧто ожидать от человека всю жизнь гоняющегося за тенью и миражами? Что он привнесет в мир? Только свой аршин этот мир измерить,ˮ − не стал унгриец разубеждать сникшего Гауса.

− Не плохая идея придать моим советам гранде большую и законную значимость, − соизволил согласиться Колин.

− У меня в запасе много грубых слов, но не одно и в отдаленной степени не передаст, что я к вам Поллак сейчас испытываю. Столь наглая откровенность делает вам честь.

Вымогатель сдержался не засмеяться. Эдак человека заело. Выставил наглость и честь на одну доску.

− Вы согласны? − унгриец с улыбкой превосходства перебросил смолл из руки в руку. - А то я устал вас уговаривать.

− Вы сможете, − согласился Гаус с очевидным.

− Вашего отсутствия на Совете никто и не заметит, − утешил унгриец расстроенного маршалка. − Делегируете свои полномочия мне, только и всего. И спокойно любуйтесь пасторалями за окном кареты. Вернетесь к весне, когда страсти улягутся. Поправите здоровье, приживете парочку бастардов. Еще спасибо скажете.

− А если я поддержу вас? - осенило Гауса. - Или ссужу денег?

− Вы не поняли. Мне нужен ваш отъезд. И никакие иные варианты не рассматриваются. Ну разве что....

Гаус побледнел и отступил. Убегать было постыдно даже для него.

− ...но вам он не подойдет.

− Не боитесь свернуть шею? - окончательно сдался маршалк, потерпев поражение и на поле брани и на дворцовом паркете.

− Чью? Вашу? Представьте, нет, − подвел Колин итог надоевшему разговору.

Следующая встреча − с Лисэль. Навещать любовниц надлежит в любое время, даже когда они не готовы или не в настроении никого принять. Неодеты, обижены, рассержены, их мучают женские дни, или снедают подозрения о соперницах. Подтвердите незыблемость вашей связи милыми пустячками стоимостью с ухоженную усадьбу, расщедритесь на тетешканье и сюсюканье, и проваливайте дальше, спасать мир, а лучше топить его в крови и непотребно иметь. Выбор за вами.

Колин поступил обратно. Задрав подбородок Лисэль, заглянул в глаза.

− В следующий раз я хочу видеть кошку с острыми коготками и острыми зубками, которая опасна и интересна. А не облезлую шкурку, греть ноги. У меня покуда нет подагры.

Ох, как она фыркнула. Ох, как взвилась. Он притянул её поцеловать. Лисэль прокусила ему губу.

− Сати залижет, − сплюнул Колин кровь ей на кружева.

Его хотели убить. И явно бы приуспели в осуществлении желания. Но у любовников свои предпочтения в отношениях.

Перед уходом, он отпустил шпильку.

− Так или иначе, мне к гранде. Но ей нечего нести. Все досталось тебе.

Из разворошенной постели и сбитых простыней, бросок подушки. Убирайся, скотина!

ˮХорошая мысль!ˮ − солидарен Колин с любовницей. И убрался.

Не прошел мимо и, под настроение, потискал Снейт. Прижав раскрасневшуюся девицу в углу, он говорил ей шепотом из шепотов.

− Я слишком часто и много стал думать о тебе. Почему?

− Не знаю, саин, − трепыхалась сердечко у бедняжки. Не от страха, от....от....от.... Об этом страшно думать!

− И я не знаю. Но очень хочу узнать.... А когда узнаю..., − так хищники облизываются на робкую дичь.

У взволнованной девушки остановилось дыхание. И мысли что осенние листья под порывом шального ветра - в разные стороны. Поди собери!

ˮОна ничему не учится, наша провинциалка,ˮ − сделал удручающее наблюдение унгриец.

− ...Кажется, я шел к твоей хозяйке? - прошептал Колин и остался доволен багрянцем щек и очень похожим на дерзкий взгляд. Оказывается, не все так плохо с девчонкой.

Большую часть встречи натянуто молчали, не опускаясь доверить словам наболевшее. Лишь к концу, когда оба устали терпеть друг друга, Сатеник недовольно высказалась о расползающихся по дворцу сплетнях об их якобы связи.

− Не слышал, - признался Колин. − Но не прочь послушать. У досужих разговоров есть одна примечательная черта. Они открывают слабости и предпочтения сплетников. А чужие слабости - наше оружие.

Очень ловко. Наше.

− Вы редкий гость, − пожурили, а не поругали унгрийца в отстраненности от интересов Серебряного Двора. Понимай - гранды.

− У меня много дел, − напомнил он об их уговоре. - Касаемо слухов, начинайте бить лица.

− Не думаю, что это хороший совет, − отказалась Сатеник.

ˮВот и дальше не думай,ˮ − пожелал Колин девушке не бездействовать, но подчиняться.

Ближе к полудню Колин вернулся в Хирлоф, посмотреть на домашних и предупредить Йор о скором появлении молодых тоджей.

− Грядки копать не заставлю. Двор мести тоже, − пообещал он девушке. - Но и капризов не потерплю. Не прикончили в Краке, прикончу в Хирлофе. Свободу надо отработать.

− Я переговорю с ними, − согласилась Йор и пожалела. Очень уж своеобразно отреагировал унгриец на её слова. В выражении служить не за страх, а за совесть, хозяина волновало только служба. А за страх это будет или за совесть, ему безразлично. Йор все никак не могла решить, что в Колине её отталкивает и притягивает одновременно. Из множества вычленялась легкость с которой он ставит чужие и свою жизнь под угрозу. Поделись она мыслями с унгрийцем, тот бы нашел их вздорными. Чужие жизни − пусть. А свою? Но спорить бы не стал. Возможно, он действительно временами чересчур и неоправданно рискует.

− Сегодня принесли букет роз, − сообщила Йор новость о Янамари.

− Конечно, белых.

− Да, − удивилась акробатка догадливости владельца пяти акров земли.

− Всегда знал, любовники убоги на выдумку. А мнимые любовники убожество и есть.

Дождавшись и переговорив с Декартом, унгриец сразу же засобирался уходить.

Выйдя за ворота. Несколько раз вздохнул. Огляделся. Соседнее подворье за вдовой барона Короча. Не чищенный от снега въезд. Штабель досок и куча кирпича. У дороги голые кусты акации. Затем прикрыл глаза, стараясь не запомнить, а прочувствовать место. Рано или поздно, чья-то светлая голова с темными устремлениями догадаются подослать стрелка. Один удачный выстрел и владетель Хирлофа предстанет перед Всевышнем.

Чем хуже становилась погода, кратковременно сыпал снежок, задувал ветер, тем бодрей настроение. Колин не утерпел снять с ветки белый ком и растереть лицо. Неуместная детская радость кататься с горки, визжать и падать в самую снежную глыбь. Где то святое беззаботное время? И было ли оно? И с кем?

Белое воспринималось чистым. Арлем прогуливаясь с Кассисом, искренне радовалась снегу. На деревьях, крышах и у заборов. Хрупанью ледка в замерзших лужах. Солнцу урывками проглядывающему сквозь заслоны сизых облаков.

− Вы были в отъезде? - спросила фрей, не позволив своему прилипчивому провожатому рассыпаться в комплементах. Отсекла их скорым вопросом. Ей не очень-то интересно, но проявить вежливость не убудет.

− Отец посылал по срочным делам в Рёдэ. По такой погоде быстро не обернешься, при всем желании.

− Могли переждать. В предгорьях запада сейчас не худшая пора. Снежно. Чисто. Тихо. Совсем не холодно.

− Переждать и лишиться счастья коротких прогулок с вами, − ловко подвел Дугг, напомнить о своих невысказанных чувствах.

− В том ли виделось вам счастье? - не столь легковерна фрей, как думалось бастарду. - Наверное больше загадывали о Краке, − заподозрили Кассиса в сокрытии истинных намерений скоро вернуться в столицу. Бездоказательно, но у большинства её знакомых и знакомых её знакомых скандал с бароном Хирлофа не сходил с уст. Дугг, насколько она помнила, собирался принимать службу виласа, мог ли он пропустить такое событие и не отличиться?

Дугг зачем-то признался. Своего положения признанием не поправив, но и не усугубив.

− Непременно бы присутствовал, но...

− Но вы оказались лишенным не только прогулок со мной, но и кровавой потехи, устроенной вездесущим Поллаком. Бог доверил умение отменно сражаться не в те руки и вложил храбрость не в то сердце.

− Напрасно вы так говорите. Отменный фехтинг барона помешал Арнольду аф Туску прикончить фактически вооруженных тоджей! - делился бастард частью подробностей скандально истории, сделав упор на малозначительные детали. Об остальном в Карлайре трещали на каждом перекрестке.

− Заступился за степняков? - не поверила Арлем услышанному. Как и всякий житель Эгля она не испытывала приязни к тоджам. Однако безоговорочно отрицала кровопролитие по отношению к кому-либо. А тут оказывается бывший новик в нехарактерной роли умиротворителя. - Возможно ли подобное проявление человечности?

− И не только тоджам. Он порезал Туску лишь руку, а перед тем долго гонял в Круге. Кто наблюдал схватку, свидетельствуют, барон мог сто раз прикончить противника. Он даже предлагал Арни сдаться! - повергли фрей в изумление. - Но тот уперся и Хирлоф нанес ему несколько незначительных порезов на запястье. И наш удалец позорно капитулировал на глазах у всех!

− Признаюсь, вы меня очень удивили своим рассказом. Лев отпустил пойманного ягненка?

− Вы не представляете, какую бурю вызвал поступок Хирлофа! Виласы до единого взбесились и были готовы начать с бароном новый бой. Только появление инфанта удержало их от общей свалки. Юссен, наш общий знакомый, кинулся на Поллака, обнажив фальшион. А ведь из-за его и Трэлла уговоров барон оказался в Краке. Хирлоф долго отнекивался, но, в конце концов, уступил. Теперь же ему пришлось защищаться от одного из зазвавших его смотреть поединки. Очевидцы признают, с таким фехтингом в столице никто не знаком! Удар Жарнака и плумада Прокруста у всех на заметке. Впрочем, безупречное мастерство не оградило барона от вызовов драться.

− А что инфант? Он обязан был вмешаться.

− Инфант поддержал виласов и назначил денежный приз, в две тысячи штиверов за голову унгрийца.

− Денежный приз? За убийство человека?

− А что вас удивляет?

− После вашего рассказа - ничего! − вознегодовала фрей коварному умыслу, поступать с Поллаком бесчестно! Заманить, спровоцировать и бросить вызов. Каково?! − И многие откликнулись?

− Перчатки сыпались подобно гороху из раздавленного стручка! Хирлоф принял их и еще вытребовал у Эсташа аф Трэлла. Итого одиннадцать человек!

− Вытребовал?

− Да.

− Верно, тому была причина, − уже не столь скора Арлем судить несносного Колина аф Поллака.

− Не знаю. Но именно Трэлл добыл ему приглашение от инфанта.

− Скажите, разве возможно одному принять вызов одиннадцати? А одиннадцати бросить вызов одному?

− Вызовы брошены, вызовы приняты! − с видом бывалого вояки произнес Дугг, слово грядущие схватки касалось непосредственно его самого и он в них первое лицо.

− А что сталось с тоджами? - после непродолжительного молчания продолжила расспрашивать фрей своего говорливого и бравого спутника.

− Поллак забрал их в Хирлоф. Имел право. Он честно отбил их в бою.

− Зачем ему понадобились степняки?

− Обещаю выяснить у Бово и пересказать со всеми доступными подробностями, − намекал Дугг на новую скорую встречу. Не вечно же им болтаться по улицам. Зима скоро. Похолодает. Захочется тепла и уюта.

Арлем припомнила слова Колина, сказанные совсем недавно. Откликаясь им, представила унгрийца, перепуганных тоджей и беснующихся виласов, с лицами Даана и Исси, бросающих вызов за вызовом. Один против каменных сердцем и злых умом. Мужество, отстаивать чужие жизни. Теперь убийство Юссена ей не представлялось чем-то чудовищным. Грехом да, отнимать подаренное создателем недопустимо, но и спасти тоже! А история с приглашением? Гусмар человек Даана или, как сплетничают, Даан человек Гусмара и этим все сказано. Поллака не должно было быть в Краке, чужих не принимают и не впускают, но он там оказался! Обман, подстроенный унгрийцу, вышел виласам боком! Проведение вмешалось в их планы! Но смогла бы она, вот так, в одиночку, встать под мечи, за чужие жизни, за тех, кому ничем не обязана? Если не обманываться, то нет. А он смог! Убийца, циник и еретик! Колючка, заноза, досада, провинциал, не ведающий половинчатости. Если шипы, то все разом. Если иглы, все с ядом! Если стрелы, то в сердце! Если меч, то насмерть!

ˮПо крайней мере, за этот поступок он достоин всяческого уважения,ˮ - затеплилось у фрей восхищение человеку, способному совершить благое дело. Рискнуть своей головой. За тоджей. Последних кому посочувствуют или проявят милосердие в любом медвежьем углу Эгле.

− Ваш Бово, хорошо знает барона? - задумала Арлем пообщаться с упомянутым виласом. Должен же быть кто-то, посвященный в секреты и тайны унгрийца. История Дугга, как вечер и утро разнится с историей гуляющей по Карлайру. Фрей желала досконально разобраться в произошедшем, во всех тонкостях, со всеми нюансами. Подсознательно, она уже сняла вину с Колина. Спасенные степняки искупили смерть Юссена.

− Думаю, достаточно, воздержаться от вызова. Признаюсь вам, я сам не до конца понимаю поступок барона Хирлофа. Так рисковать своей жизнью, из-за каких-то дикарей. Больше похоже на безрассудство!

− Вы так оцениваете произошедшее?

Дугг пропустил очень важное в словах фрей. А может и не расслышал. Для Арлем аф Нокс бастард Холгер потерял всякую привлекательность.

− Поллак конечно редкий мастер меча. Но из-за тоджей?

− Если бы он прибил еще кого-то, то и тогда я лично на стороне Хирлофа! - объявила Арлем. Заботясь уберечь стадо − хищников изводят нещадно. В конце концов, у ангела-хранителя не только крылья и нимб, но и Лейтэ, Небесный Клинок!

− Представьте я тоже! - спохватился Дугг, уловив нотки отчуждения в речи фрей.

Через толчею и снежные намети, добрались до Святой Афры, раздать милостыню, лекарства и хлеба.

Моряк-южанин, завидев Арлем, выкрикнул счастливо.

− Эсм, моя благодарность безгранична. То, что вы сделали для меня, - и он, без стеснений открыл ногу, показать несколько хорошо подживающих болячек.

Дугг ничего не сказал, но брезгливо отвернулся.

− Моя заслуга крайне мала, − ответила Арлем, испытывая и радость и ревность. Ей необходимы знания унгрийца. И об этом она обязательно поговорит с Поллаком в самые ближайшие дни.

Милостыню быстро роздали и фрей сославшись на занятость, отправилась домой. Приглашение Дугга в Глобус, на ,,Пирама и Фисбуˮ отклонила. Её ждало чтение Ода из Мены ,,Свойства травˮ и рецептурник Святой Хильдегарды. Кто бы мог подумать, эти книги заменят чтение Святого Писания, а единственный человек, с которым ей не терпелось встретиться и пообщаться - барон Хирлоф.

Читать умные книги у Колина недостаток времени, а встречи с нужными людьми безжалостно отнимают часы и минуты. Одна из них в ,,Листке и Пероˮ, убогом приюте для школяров, легистов и профессуры. Прежде чем подсесть, унгриец немного наблюдал Мартина. Декарт правильно описал гриффьера инфанта. Человек маленький и малым вполне довольствующийся. Во всем. Остается выяснить, что стоит за отсутствием честолюбия. Нежелание ввязываться, понимание опасности, боязнь потерять или обыкновенная лень, спасшая многих от обдуманных и не обдуманных дуростей.

Наконец Колин решил, момент подходящий.

− Как понимаю барон Поллак? - признал его Мартин. - Ваши хлопоты помириться с инфантом, напрасны. Никогда не видел Даана в столь скверном настроении, орал до самого вечера. Вы нажили себе серьезные неприятности. И как вам выпутаться, не представляю. Так что не ждите ни добрых советов, ни хлопот за деньги. Любые деньги.

− Я не собираюсь ни с кем мириться. Потому советы мне не нужны и чьи либо хлопоты тоже. Тем более за деньги, − сразу внес ясность Колин. - Но нужны вы.

Мартин не блистал умом, ему без надобности сия предосудительная в обществе ущербность, но сообразил быстро, о чем может пойти речь в дальнейшем.

− Я здесь, но будет ли вам с того прок.

− Что скажите? - Колин подал гриффьеру свиток.

Мартин свиток прочитал. Удивление спрятал, но плохо. Унгриец заметил.

− Похоже. Очень. Рука не моя. И не Даана. Подделка. Добротная. Если это все.

− Не все. Бумага не пахнет.

− Не переношу эту гадость, − признался Мартин в мелких пакостях.

− И травишь других?

− Своего рода опознавательный знак.

− А Даан?

− У нас с ним разные возможности насолить людям. Я при помощи розмарина, он всего остального.

− Хитро, − расхохотался Колин находчивости гриффьера.

Порой смех действенней угроз и подкупа.

− Для чего показал? - вернул Мартин бумагу.

− Оценить, − ответил Колин, но не взял свиток.

- Оценил. Достаточно нажить проблем. А у тебя их, как я знаю, и без того предостаточно. Будет еще больше. Из-за этого.

− А по существу? - ждал Колин новых несоответствий подделки оригиналу.

Мартин еще раз зачем-то посмотрел свиток. Поскоблил ногтем.

- Кто старался?

− Хочешь занять?

− Денег?

− Проблем.

− Не горю желанием.

− Что не так? - Колин едва слышно брякнул кошелем.

− С этим? - покатился свиток обратно к унгрийцу.

− Вот с этим, − извлек тот другую бумагу.

Мартину понадобилось время. Такого свитка не могло быть. Руку инфанта он знал отлично. Это она. Но текст не мог писать Даан. Не мог! Гриффьер перечитал бумагу два десятка раз. Слог, стиль, хвостики, палочки, апострофы, разрывы, даже кляксы − прах на них! все как из-под пера инфанта.

Все же изъян обнаружился. Мелочь, но....

− Сама бумага, − сообщил с облегчением гриффьер.

− А что с ней?

− Лавка Трота. Берем только у него. А он возит из Тургу. У его зятя свое производство.

− Бумага и только?

Мартин помолчал, решая для себя, насколько компрометирующая эта беседа.

− Я заплачу за обед, − пообещал Колин и выложил тугой кошель.

− Здесь не так дорого.

− Как где? В Капустнице или в Королевском столике?

О страстишке гриффьера скоротать вечерок за картами разнюхал Декарт. Информация оказалась полезной и уместной.

Новый свиток. Закладная. Обязательства на двести штиверов перед неким Олгредом Шрод


убрать рекламу


ом. Мартин подержал бумагу, сомневаясь, принять дар или же отказаться. Честные люди мзды не берут, ни в каком виде. Но считать ли сие подношением? К тому же у честных людей долгов не бывает. Не выплаченных и тех, что не выплатит до смерти.

Мартин убрал обязательства не в эскарсель, а за борт пурпуэна. Расстегнул несколько пуговиц и сунул, почти к самому сердцу.

− Даан пишет своим шлюхам Моя Душа. Последнюю букву очень неразборчиво. Ни абель, ни егга.

− Душе? Гадюка? - повеселила Колина находчивость инфанта.

− Очень полезно знать старый эгле, не так ли?

− В определенные моменты.

− Эти сучки поголовно необразованны.

ˮКогда им выгодно,ˮ − осторожничал Колин соглашаться с поверхностными суждениями гриффьера.

− Хорошо рисуешь?

− Хочешь заказать портрет?

− Себя погляжу и в зеркале. А вот некой девицы..., − Колин вытащил свинцовый карандаш и написал имя.

Мартин на обратной стороне свитка выдал рисунок. Пять-шесть уверенных линий передать, утонченные черты молодой женщины.

− Восхищен. Нет, правда.

Рисунок тут же был поменян на кошель.

− Признаться, я тоже, − сгреб Мартин деньги.

Никаких угрызений он не испытывал. Не верил, что те, кто ссорятся с Дааном, проживут достаточно долго, воспользоваться полученными сведениями о личной жизни инфанта.

После гриффьера Колин перебрался в Святую Посудомойку. Сегодня намечено проведать подворье монастыря и унгриец дожидался обязательного сопровождения. Подали вино и он, добро глотнув, грел кружку в руках. Может вкуснее станет. Следующий глоток он сделал не скоро, а после третьего в шинок заявился Китц. Тоффер и Стейнбек остались в дверях, не пускать посторонних, пока беседуют.

− Что тебе смирно не сидится, парень? - весьма сердит Китц на унгрийца.

− Так полагаю, вы переживаете не за меня, а за деньги.

− Я переживаю в первую голову за дело, сулящую неплохую прибыль.

− Вы её получите. Прибыль. А за дело можете не переживать.

− Поллак, не корчи из себя Джека Победителя Великанов. Ты собрался все усложнить. Только немой в столице не обсудил твою выходку в Краке. За каким хером туда поперся и для чего рассорился с Дааном? Говоря об инфанте, подразумеваю не его, а Кинрига, Гусмара, Туоза. Могу долго перечислять. Пол королевства на стороне щенка Моффета.

− Скажите, как вы собираетесь употребить свою долю? Пропьете? Купите когг, натянете шелковые паруса, катать столичных блядей? Заведете благородную жену и настрогаете малявок? Разочарую, титул женщины ничего вам не принесет. Без подписи короля или еще кого с лилиями в короне. Вам покажется странным, но я не собираюсь возглавлять коалицию мотов и выжиг, а готовлюсь пристроить деньжата с наибольшей выгодой. Где это возможно, берут не у всех. Поэтому надо сделать нечто, возвышающее меня в глазах столицы, а не только над тем болотом, в котором мы с вами сидим. Туда куда я понесу свое серебро, пускают очень не охотно и немногих и, причем, с куда большими суммами, чем нам достанется. Второго Ренфрю у меня на примете нет. Приходится изворачиваться.

− Не заговаривай мне зубы! Провоцируя столичных олухов на драки, ты недолго будешь строить планы на новую жизнь. Она получится у тебя печально короткой. И вместо солидного герба, заработаешь тяжеленное надгробье.

− Вы во мне сомневаетесь?

− Лучше обойдись без глупого риска. Просто деньги это тоже что-то.

− Мы друг друга не слышим.

− Давай так. Сперва справим дело, а потом вытворяй, что душенька пожелает. Хоть в монастырь иди.

− Кстати о монастыре. Не нашем, а Святого Игнасия. Ходили в их собор? Видели тамошний иконостас? Помните, что святой привез из своих странствий по Джуйбару? Дары на сорока трех крытых повозках. В храме выставлены рака и ковчежец. Это я так.... размышляю. Все ли золото прибрал король. Или кое-что оставил нам убогим и сирым. Странно все-таки не пускать в склеп, поклониться могиле святого ратника.

У Китца кончился воздух и слова говорить. Он огляделся, слышит ли кто их разговор.

− Ты о чем...

− Да так, светлые мысли в кругу верных друзей. Кстати, а где Удав? Не вижу его.

− Только-только оклемался. Плохо действует рукой и приволакивает ногу.

− Искренне сожалею.

− Сожалей сколько угодно. Но...., - Китц показал палец вверх.

− Сгущаете краски, − не моргнул глазом Колин.

У канальщика было, что высказать молодому партнеру, а унгрийцу ему ответить. Вмешался посыльный. Запыхавшийся и расхлюстанный от спешки. Прорвавшись мимо Тоффера и Стейнбека, сразу бросился к Китцу.

− Ну! - не терпит мямлей канальщик.

− Псари наших сильно порезали. На рынке.

− На каком?

− На Рыбном. Новом Рыбном.

− Вижу, вы обеспокоились, - насмехался Колин над своим серьезным собеседником. - Помочь чем? - и любовно погладил шнепфер.

Китц тут же ушел. Забрал Стейнбека, но оставил Тоффера.

ˮЧто ему предложить?ˮ - мучился унгриец придумать верно перетянуть канальщика на свою сторону. Все до чего додумался, бесхитростно зовется на восточных островах ,,нукецукэˮ. Не знакомый с тонкостями быстрого умерщвления, Тоффер чувствовал себя уверено и беззаботно. Даже помог допить вино.

Уже поздно вечером Колин навестил своего компаньона Глинна, поделиться очередной идеей.

Через пятнадцать минут.... Через двадцать... Глинн собирался бежать сдаваться бейлифу. Еще через пять, полуодетый, почти в дверях собственного дома, осознал, такой удачной сделки ему еще не предлагали. По сравнению с ней барыш с зерноторговли мелочь. И что приятно, как и в прошлый раз, от него никаких телодвижений не требовалось. И надо быть последним недоумком отказать в услуге Виону Ренфрю, о которой тот только собирался попросить. Не просил, но его юный компаньон заверил, обязательно попросит.

− Ну-с, ну-с, ну-с! - потирал руки Глинн, забыв думать бежать куда-либо.




10. День Святого Кальдера (10 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Отступают те, кто и не думал победить.ˮ

− И кто ж тебя так? - откровенно ржал Грегор, колыхая могучими телесами и хлопая в ладоши. - Желаю посмотреть на удальца.

− А всплакнуть по нему? - огрызнулся Вигг, еле шевеля поджившими губами, поблескивая, недовольно и зло, заплывшими глазами. Сегодня его первое появление на людях, после внезапной ,,болезниˮ. Не сошедшую желто-зеленую опухлость вокруг глазниц и свернутый нос, дополнял здоровенный синячина на скуле. Не обычный синяк, а чернота с вкраплением лопнувших кровяных сосудиков, багровых корост и лоскутами прижившейся кожи.

Флёгге лишь кисло кривился в поддержку приятеля. На его долю перепало меньше. Насколько кисло выглядела морда скара, понятно, обидчик в полном порядке.

− Уж не за шашни ли с недотрогой Снейт досталось? - предположили сослуживцы, зная неумеренную любвеобильность приятеля.

− Или ты её все-таки тронул! - гоготали приятели на весь первый этаж дворца.

− А потом потрогали его. Ха-ха-ха!

− Она и потрогала! Хи-хи-хи!

Вигг разобижено сопел, раздувал ноздри, приятелям не возражал, от их насмешек не отбивался. Говорить больно. Любое резкое движение губ и сразу кровят.

− Весело? - гыркнул Ллей, проталкиваясь к столу. В кордегардии сегодня столпотворение. И те кому на стражу и те, кто свое оттрубил - все здесь.

Вифферу услужливо подсунули стульчик. Не на табурет же начальственной заднице усаживаться.

− Весело, спрашиваю?

− Выясняем обстоятельства болезни саина Вигга? Не заразно ли, - потешался Грегор, уже с меньшим задором, - тянуть ручки к кому не положено?

− Тянул ручки, а надавали по роже! − сотряслась кордегардия от нового приступа смеха. Виновник зубоскальства и тот не удержался. Зажимая рот рукой, через боль, закхыкал.

− Трепачи! − выдавил Вигг, шлепая губищами.

− С кем? - потребовал виффер ответа от побитого подчиненного.

− Подробности, пожалуйста, − подначивал Грегор, оттягивая ухо, лучше слышать рассказ о битве гнома с троллем.

− Тихо, сучьи выродки! - хлопнул Ллей по столу. Отбил ладонь - загорела ожогом.

Кордегардия примолкла. Вифферу настроение попортили и очень возможно, тот испортит его остальным. Мужик он мировой, но уж больно сердцем долго отходчив.

− Улица широкая, − начал скар нести обычную в таких случаях байду. - Народу полно.

− Сам вижу, − не унимался бушевать Ллей. Куда иссиняченный клонит понятно. Жаловаться не приучен.

− Не виласы, − отклонил Вигг подозрения в уроне высочайшей чести состоять в скарах.

Виффер вперился в служивого. Страдалец начальственный взгляд выдержал достойно.

- Распустились. Морды вам бьют, кто нипопадя, − бранилась власть, чем, в общем, не особо увлекалась. - Службу бы так несли, как по кабакам люлей собираете.

− Случилось чего? - догадался первым Пейкер. Зря командование глотку драть не начнет. Их во всяком случае.

− Новик пропал, − объявил Ллей несведущим. - Знали? - Честные переглядки подчиненных, виффера не убедили. Знали, сучий помет! − Почему мне не доложили? Почему молчали?

− Здесь не курятник, цыплят считать, − заворчал народ.

− Хоть и осень.

− Рты закрыли! - осек Ллей и так глянул на возмущавшихся - примолкли. Накрутили начальству, а шишки всем достанутся.

− Получается уже трое? - подсчитал Пейкер потери среди новиков.

− Кто на этот раз? - спросили из задних рядов, за кого выволочку получать.

− Гиозо аф Бакар, виконт Гюри, − назвал Ллей. - Час от камерария выслушивал. Ды-ды-ды! Ды-ды-ды! Бу-бу-бу! Бу-бу-бу! Из-за кого? Из-за сопляка и из-за вас. Ни хера не делаете! Только вино хлещите и служанок щупаете.

− Гиозо? Который на рыбу похож? С гонором? - спрашивали в толкучке скары друг у друга.

− Был с гонором, да видно ему гонористей попался, − справедливо рассудил Пейкер.

Внимание скаров обращено на виффера и, потому никто не заметил болезненной мины на лице Вигга. И даже если заметили, что такого? Болит боевая рана. Губищи такие - с лошадью целоваться. И еще кто кого перецелует.

− Он случайно с Поллаком не того? - пожелал Ллей выслушать мнения подчиненных. Поржать над товарищем они мастаки. Соображали хуже, да и не многие.

− За Крак, я ему и десять виконтов скощу, − произнес Юварг. Старый вояка близко воспринимал вялотекущий, но непрекращающийся конфликт с виласами, в котором скарам отводилась вечная участь побитых дворняг.

Юварга поддержали довольным ропотом. В коем веке об зазнаек вытерли ноги. В их же доме, между прочим.

Ллей пресек ненужные разговорчики хлопком по многострадальной столешнице. Потом потребовал.

- Есть кому что сказать? Говорите!

Великая немота охватила кордегардию. Сопят, чешутся, мнутся и не звука.

Виффер потер лоб пальцами, заглянул в пустую кружку. Ему тут же наполнили. Из уважения. Он выпил.

− И как вы говно это пьете? - отплюнул Ллей. А уж рожу скривил точно уксуса попробовал.

− Какое жалование, такое и питье, − грубо парировали ругань виффера.

− Жалование.... За что жалование? Новики что мухи дохнут. К Рождеству ни одного не останется. Повезло, прежнего канцлера нет, устроил бы головомойку. Мне первому!

О маршалке даже не вспомнил. А что маршалк? Ни рыба, ни мясо, ни кости, ни мякоть. Живет человек в свое удовольствие. Денег - тьма. Знай в мечном бою упражняйся, да бабам глазки строй.

− Еще не факт что Гиозо покойник.

− Глядишь, объявится.

− Объявится? В канале не всплывет? Или из-под снега не откопают? Бейлиф или Мэтлз притащатся, шуточками не отделаемся, − Ллей глянул на Вигга. Думается лучше. Странные дела происходят. Ладно бы с кем, а то с новиками. От них ни пользы великой, ни вреда особого. Болтаются по дворцу, кучкуются, шушукаются. А троих нет.

− Может из-за Союза ихнего?

− А чего Союз? Посидят в потемках, да разойдутся. Их главная, с рыцарским поясом, нос выше головы держит. Слышь Вигг, может заради общества расстараешься? Уж очень задается девица.

− А мы на лекаря скинемся.

− Да чего там. Сразу и на плотника денег соберем.

И опять....

− Гы-гы-гы! - в тридцать глоток.

ˮНичего их не проймет. Потоп разразись, а им хиханьки,ˮ − обречен виффер в одиночку разбираться с дворцовыми тайнами.

− Марш на посты, − оборвал Ллей веселье. − И смотрите, еще, кто ненароком пропадет, точно к бейлифу потянут. Плотней оденьтесь, на улице холод собачий.

Оставшись один Ллей долго крутил кружку в руках, пока не упустил и не грохнул на пол. Сердито запнул осколки под лежак. Сто из ста унгрийская сволочь руку приложила к пропаже дурака виконта.

ˮНашел с кем связаться!ˮ − мысль обоюдоострого смысла.

И Поллаку - Гюнри не последние люди в державе. И Гиозо - у барона Хирлофа умишко на кончике шнепфера умещается.

ˮВ Краке-то отличился! Расхлебывать, как будет?ˮ

Но Крак Краком, а виконт пропал. Порасспрашивать бы, но подступиться к советнику гранды, не подступишься. Это простого новика, за шиворот и сюда, каяться без утайки.

ˮСоветник, твою мать! Она от его советов рыгает полночи и ходит белее стены,ˮ − распалялся Ллей.

− Точно Акли дождемся. Все обосранные брэ вывернет..., − пришел к неутешительному выводу виффер. Он согласен терпеть, гарантируй законник, притянуть унгрийца к ответу.

Поостыв Ллей, переключился на вещи более доступные пониманию. Припомнился слушок, одна из служанок гранды грозилась пожаловаться Поллаку, если Вигг от нее не отстанет. Видно не отстал, видно пожаловалась покровителю. Поллак ничего в долгий ящик не откладывает, раз и морда набок.

ˮВроде Вигг в тот вечер с Флеггё болтался,ˮ − копался в памяти виффер. - ˮВ Капустницу ходили. Странно.ˮ

То, что ,,Капустницаˮ шинок дорогой, на тощий служивый карман не рассчитанный, вифферу странным не показалось и не обеспокоило, но потолковать с Флеггё он собирался. Как так получилось, гуляли вместе, но у одного морда нещадно побитая, а другой обошелся. Не в чести у скаров бросать товарищей. И не таков Флёгге бросить в беде.

ˮУнгрийца работа. Больше некому,ˮ − нашел для себя виноватого Ллей. Осталось только добиться подтверждений вины барона.

От тяжких думок виффера унгрийцу не икалось и изжога не мучила. Он в это время толковал с двумя молодыми тоджами. Пытался толковать. Парни вдруг стали плохо понимать человеческую речь. Ускориться и избежать бестолковщины, Колин подключил к разговору Йор, в качестве толмача, передавать вопросы и ответы им или ему.

− Посвящение прошли? Имена.

− Эсхаг, − неохотно назвался старший.

− Техеш, − не упрямился младший. Хотя его имя и означало упрямец.

− Тогда слушайте, Эсхаг и Техеш. Подметальщики мне не нужны. Баньщики и кухари тоже. К девкам приставить в охрану, скандалы на улицах провоцировать. Поэтому уговор такой. Сослужите службу и проваливайте.

− Сделают саин, − уверена Йор в тоджах.

− Это ты ответила. Они молчали. Жду их слов.

Йор затараторила с парнями. Чисто сердитая синичка зачирикала. Эсхаг и родной язык не захотел понимать.

− Он что? Сын акида? - не выдержал Колин несговорчивости тоджа.

− Знатного рода, − нехотя признала Йор.

− Знатность не отменяет умения держать меч.

Перевода не потребовалось. Эсхаг в гневе раздул ноздри и что-то прогыркал. Техеш его одернул. Парень не успокоился.

− Прикончи его, − Колин подал нож Йор.

− Он согласится, − девушка спрятала руки за спину, не брать оружия.

− Прикончи. Пока я не взялся, − проговорил Колин спокойно, чем сильно встревожил Йор. - Или посмотреть хочешь? Поучиться?

− Он согласится. Они согласятся.

− Мне согласия мало. Надо службу выполнить. Слово мужчин хочу услышать. А не муканье телят.

Акробатка быстро заговорила. Не синичкой чирикала, соколицей клекотала. Парни повесили головы.

− Они принимает твою волю.

− Оба? - Колин склонился к Йор и на самое ухо спросил. - А чего девку слушаются?

− Ручаюсь за них своей честью, − попыталась увильнуть от ответа девушка.

− Расскажешь как-нибудь.

− О чем?

− Отчего твоя честь выше их?

Йор промолчала. Сочла, так будет лучше всем.

Если тоджи думали, на этом разговор закончится, глубоко ошибались. Колин насыпал на ладонь соли.

− Посмотрим, насколько они дорожат твоей честью.

Эсхаг и Техеш не противились, слизнули. Йор осталась стоять в стороне.

− А ты чего, стесняешься?

Зыркнула, разъяренной росомахой. На тоджей. На него. Опять на парней. Вернулась к унгрийцу. Что скажет? Сказал.

− Нос дано зажил? - подивился Колин столь бурным чувствам.

Девушка тяжело задышала успокоиться. Но как тут успокоишься. На губах унгрийца кривая усмешка и легкое кивание головой, отсчитать её вздохи.

ˮДесяти хватит?ˮ

Пятнадцать. И Йор лизнула, собирая остатки крупинок.

− Принимается, − объявил Колин. В степи не врут в чужом доме. А отведать соли с руки хозяина и вовсе добровольная кабала. - Получите оружие, лошадей и провиант. Все что требуется от вас, сопроводить моих людей. В бой попадете, рядом станете. На своих наткнетесь, от беды отведете. Один, но должен вернуться. А вам скатертью дорога. Все понятно?

− Да, сардар, − произнесла Йор.

− Языки с дугбой проглотили? - не принял Колин ответа от девушки.

Техеш и с запозданием Эсхаг, склонили голову, в знак понимания.

− Мы услышали тебя, сардар.

− Своди их в Стальной Лоб, подобрать железа. К послезавтра быть готовыми отправиться. И хранит вас Тенгри....

Оба юноши вздрогнули при святом божьем имени. Йор помрачнела в ожидании продолжения. А оно обязательно.

− ...И про нее не забудет, если у вас память окоротает...

Девушка понимает не все еще сказано.

− Хотя не представляю, как ей это поможет.

Тоджи со двора, человек во двор. Серым поздним утром, серый неприметный человек. Скорый разговор с ним занял у Поллака немного времени.

− Готовы, саин. На неделе отправляемся.

− Не на неделе, а послезавтра.

− Передам.

− Прихватите двух тоджей.

− Виллен говорил только свои пойдут.

− Пригодятся. Степь не лес, не везде спрячешься. Помогут.

− Ладно бы коли так.

− Спросить чего хочешь?

− Лоханку на гик брать?

− Не трогайте. Только проследите. Где грузится, кто грузит и что грузят. Все подробности. Не вздумайте своевольничать.

− Саин, мы же не дурни последние. Сделаем по уговору.

− С рынком что?

− Умыли рыбников.

− Не перестарались?

− Аккуратно. Как велено. Двоих в смерть. Теперь сутяга начнется. Старшины разбирательство учинят. Сход в Большой Лодке. На кесаря Нагория. Предварительно. Можем потянуть.

− На Нагория, так на Нагория.

Колин сунул серому человечку кошель.

− Лишними не будут.

− Это верно, саин.

С тем псарь и отбыл со двора. Скользнул серой тенью за ворота, и нет его.

После обеда Янамари в сопровождении Нумии отправилась в Глобус смотреть ,,Пирама и Фисбуˮ. Всю неделю столица с ума сходила по спектаклю. Ювелирам привалило работы. Впечатленный любовной историей народ желал носить и дарить диадемы. Ушел из дома и Колин. Ему предстояло провести время не столь увлекательно. Разницу живописал сам унгриец: ,,Лучше бы я розмарин жевалˮ.

По-семейному тихий нелюдный зальчик. Пахнет картошкой с мясом, чесноком и пирожками с капустой. Колин сразу, без приглядок и прикидок, подсел к Стейнбеку. Не тянуть договориться. Или не договориться.

− Меня упреждали, ушлый ты паренек, − проронил канальщик, обкусывал здоровый мясной мосол. − Только подъезды твои не к чему и не о чем.

− Ты сейчас про что?

− Передо мной держать породу не надо, я сам из породистых, − ухмыльнулся Стейнбек. В межзубье набилось жилок и хлебных крошек. Вид - весь рот сгнил.

ˮМожет сразу в рожу?ˮ - не терпелось Колину максимально быстро получить ясность, не ошибся ли он с выбором. Не взяться ли за Тоффера? Уж больно не хотелось тратить время, подбирая отмычки к рефлектирующей душе беглого баронета. Зачем? Когда существует ключ, который подходит ко всем дверям. И это не золото. Золото как раз не ко всем подходит. Таран. Этот да. Подходит. Не с первой, так со второй попытки.

Стейнбек продолжал вгрызаться в мосол. Смешно вытягивал шею, обнажал зубы. Азартно хрумкал хрящи, с причмоком посасывал мозг. Урчал по-собачьи. Дескать, лучше бы меня не трогали. Кому лучше?

Сытно отрыгнув, канальщик поцыкал порченным зубом, глотнул вина и... продолжил есть, открыто демонстрируя крайнею не заинтересованность ни во встрече, ни в разговоре. Как не рисовался присутствия за столом унгрийца не вытерпел.

− Говори, чего надоть, а то кусок в глотке застревает.

− Скажу, не поперхнешься? - Колин не уступил желанию двинуть канальщика в вымазанное жиром лицо.

− Эка новость. На Китца хвост задрать и меня в то впрячь.

− А впряжешься?

− Не парень, под такое ищи дураков в других местностях.

− Безнадежно?

− Точно так. Даже для такого шустрого как ты.

− Совсем-совсем?

Колин не мог определить, что в их разговоре примечательно Стейнбеку. То, что с ним говорят о смене власти у канальщиков, или видят в нем приемника эту власть взять.

ˮИли с общением беда. Не с кем бедняге словцом перемолвиться. Не перед кем блеснуть душевным совершенством и золотым характером,ˮ − находил унгриец иные грани несговорчивости оппонента.

− Не ты первый до такого додумался, − с удовольствием разъяснял Стейнбек. − А ничего не изменилось. Всех кто пытался, уже черви доели. У Китца в поминальнике отдельно записаны. Знаешь на скольких страницах? Я как-то подглядел. На четырех! Не хочу новую открывать. Так что ступай-ка по-хорошему. Пока.

− Так и я по-хорошему. И тоже пока.

− Видывал и угрожальщиков. Поумней тебя люди. Не наглостью, умом брали. Теперь у Святого Лавра за оградой. Класть некуда. В тесноте в общем. Денег может предложишь? Так напрасно. Волки подачек не берут.

− Кто сказал?

− Я и сказал, − Стейнбек впился в мосол.

− Сразу не берут, а приучат на раз-два. Знаешь как? Бьют. Палкой. День и ночь. Шерсть клочьями летит. Шкура лоскутьями слазит. Лупят, пока животное не начинает прятаться от собственного имени. Имя дают обязательно. После приходит хозяин, поит и кормит с руки. Самые лютые держаться месяц.

− Я еще лютей! - похвалился Стейнбек. А что за похвальбой? Мягкотелость пригретого дурака.

− Вся беда хвостатого, в не понимании человеческой речи. По-хорошему ни в какую. Обязательно надо скалиться. Укусить. Крови попробовать.

− Во-во. Крови.

− Я же говорю....

Через стол, жесткий таранный удар в грудину выбил из Стейнбека дух, парализовал. Мосол выпал из руки, грохнулся в чашку. Брызги в сторону и на одежду. Чашка на куски. Юшка на штаны, с них в сапоги.

− Глотай-глотай, − похлопал унгриец по щеке побагровевшего канальщика.

Стейнбек засипел, покраснел от удушья, задергал кадыком, протолкнуть застрявший кусок.

− Хочешь Китцу спеть, спой, - Колин вызывающе ощерился и придвинулся ближе, почти лицом к лицу к Стейнбеку. - Сам ты кто? Никто! Все что имеешь, кем-то дадено. Не на совсем, в долг. Кроме собачьей службы и гордиться нечем. А за мной дядя, без малого двести тысяч серебром. Кому веры больше, если Китцу напоешь? Поверит, не поверит, а задвинет от греха подальше. Вдруг поддашься. И из доли и из ближников задвинет. Насовсем.

Колин поднялся.

− Зря с тобой время убил, − добро хлебнул из кружки канальщика и смачно сплюнул вино обратно. - Или у тебя другие соображения есть? Поделись, если что.

Из шинка унгриец, окружным путем, отправился в Серебряный дворец. Совет назначили на вечер. И до того времени успеет нанести несколько необходимых визитов.

ˮХорошо Иову, его кит один раз проглотил, а тут....ˮ − ворчал Колин, не особо отчаиваясь неудаче со Стейнбеком. Сколько раз на него пасть разевать будут. И сколько таких пастей наберется?

ˮПортить аппетит, так уж всем,ˮ − выбрана Колином не замысловатая стратегия ближайшего времени.

Привычное приветствие скаров несших караул. Гулкое эхо шагов разбежалось по Залу Арок. Колин еще только подходил к лестнице, а уже предчувствовал, обрадуют.

− Вас срочно желает видеть камер-медхин, − выложил Пейкер, исполнив не свойственные обязанности.

ˮСколько ему перепало?ˮ − видится Колину сплошной меркантилизм. Скары относятся к корыстолюбию весьма предосудительно. Глупость, но они ей гордятся.

ˮДать ему больше? Для забывчивости?ˮ − в планах унгрийца посещение камер-медхин последней. Но как не вспомнить Писание. − ˮИ последние станут первыми.ˮ Его случай.

− Ты нацелился открыть большие двери, − выдала без всяких вступлений Гё. Её слова прозвучали открытым обвинением и никак иначе их истолковать невозможно. - Не много ли чести такому как ты?

− Чести много не бывает. Или мало. Она или есть или её нет, - балансировал Колин между желанием ответить грубо и проявлением терпимости к женскому недовольству. Воевать всегда успеется.

− Лоб не расшибешь? - проигнорировали его неконфликтность. Сама камер-медхин настроена вести жесткие баталии. Компромиссы потом, после ,,первой кровиˮ. Сейчас же она слишком зла на унгрийца понимать объяснения и принимать извинения.

− Не имею привычки низко кланяться и таким способ что-то открывать.

− Это плохо, юноша.

− Кому?

− Всем! - зло харкнули в Колина. До вазы со стола дело не дошло. Но она рядом. Под рукой.

ˮЭдак её....ˮ

− Меня еще рано подозревать в мятеже, − как мог, оттягивал унгриец ссору. Он так и не определил, кого представляет Гё при Серебряном Дворе. Короля, но через скольких? И все ли у нее полномочия от Моффета.

− А по ощущениям он вот-вот грянет. Унгриец, новик, барон, советник. Куда дальше? Через кого?

− Вам подробно? Или вкратце?

− Правдиво.

− С чего начать?

− С сегодняшнего Совета, − клокотала Гё, сцепив руки в замок, не искушаться вазой.

− Совет состоится, − нисколько не шутит Колин с камер-медхин, чья воинственность прибывала и прибывала.

− И?

− Остальное на Совете.

− Вот именно! На Совете! − и не думала брать передышку Гё. − Что в тебе такого, занять место Латгарда? Обширные связи в столице? Нет. Богатый опыт? Тоже нет. Высокая и влиятельная родня? Опять нет! Солидный капитал? Снова нет! Огромный фамильный надел? Совсем нет! Объясни темной старухе, для чего тебе лезть в канцлеры?

ˮС этого бы и начинала,ˮ − поратовал унгриец за простоту в отношениях. Без дальних подходов и резких закидонов.

− Хочу и буду, − объявил Колин, заставив замереть Гё с открытым ртом. Замок пальцев распался.

− Никогда! - грозят ему вполне серьезно.

− Уверены?

− Уверена!

ˮВрешь!ˮ − подловил Колин взбешенную камер-медхин. Иначе, зачем он здесь выслушивает её вопли?

− Своего протолкнуть желаете? Верно? - раскрыл унгриец причину ругани.

Гё запнулась с ответом. Говорить ли как есть? Но предпочла уклониться от прямых высказываний. Не зачем открываться.

− Уймись, − спокойно заговорила камер-медхин, преподав, как она думала, урок самообладания. − Довольствуйся тем, что о тебе говорят за каждой оконной портьерой, в каждом столичном доме.

− Поговорят и забудут. Это же столица. Славу надо подпитывать. Баронов в Карлайре полно. Гораздо меньше канцлеров, − надавил Колин на больное, рискнуть немного оживить страсти. Речи во гневе - истина наружу.

ˮИли вазой в рожу.ˮ

− Бог подаст! - отказано со всей категоричностью и злостью.

− Хорошо бы мне! Больше подхожу.

Камер-медхин нервно шагнула вперед-назад. Для выскочки унгриец держится более чем уверенно. А значит по-хорошему с ним не договориться. Предупреждение проигнорирует, угроз не испугается, а то и припомнит при случае. С него станет!

− Маршалк сбежал, твоя заслуга? - спросили Колина и не выслушали. Не могли его выслушать. Терпения не хватило. − Вижу твоя. Но Гаус это только Гаус. Дурак с деньгами. Как с остальными поступишь?

Колин хитро сощурился. Ему нет нужды откровенничать. Камер-медхин убедит сама себя в чем угодно. И обманется. Ему это нравилось.

− Убрался бы ты с глаз долой, − сдалась Гё. Затея, вразумить унгрийца ни к чему не привела.

ˮНадо было предложить денег,ˮ − сокрушалась камер-медхин и не особенно веруя в их власти над бароном.

− Это вы пожелали вообще или для какого-то конкретного случая?

− Для этой минуты! - скоргочет Гё.

− Как скажете. Но когда на мой пурпуэн привесят золотой позумент, а подмышкой окажется папка с гербовыми бумагами, я не буду столь покладист. И возможно уже вам придется убраться. Из Серебряного дворца. Совсем.

− Тебя не примут в качестве канцлера. Король не допустит!

− Не вашими ли хлопотами?

− И моими тоже.

− Стоит ли зряшно утруждаться?

Тонкого намека Гё не поняла, слишком гневалась. Унгриец подал вполне трезвую мысль. Будет он канцлером или нет, ровным счетом ничего не изменится. Ценно влияние, а не внешнее проявление власти, даже обозначенное позументом и папкой.

Столь завуалированное предложение, с ним надо попросту дружить, поджав хвост, камер-медхин пропустила. Очень уж была зла.

− Надеюсь, ты меня услышал. Глухим я умею усложнять жизнь, уж поверь.

− Я вас - да. Жаль, вы меня нет, − действительно жаль Колину. Множить врагов не хитро, выводить вот хитрость.

Поллак любезно откланялся, чем окончательно расстроил камер-медхин.

Десять минут прейти в себя. Сорвать возмущение. Хлопнуть книгой по столу, дернуть увядший стебель и опрокинуть горшок с цветком. Растоптать, распинать горшечную землю и разнести грязь по ковру. Каждое действие ответ сопляку, которого кажется ничем не проймешь.

<
убрать рекламу


p>ˮУгорь проклятый! Скользкий мерзкий угорь!ˮ − сдерживалась не говорить вслух Гё и металась среди острой мебели, больно натыкаясь на углы. - ˮНа что он рассчитывает? На кого? На Лисэль? Потаскуха не посмеет! Она не дура! Гранда? Неспроста она пригрела выскочку. Забыть не может, как её полоскало, словно перепившую шалаву и текло как с зарезанной коровы. Понравилось! Понравилось, суке! Аранко? Ну, конечно эта дурочка сделает все для своего покровителя.

− Гаус! Вот почему ничтожество удрало! - открылось Гё. - Три голоса! Сати, Аранко и маршалка! Возможно, Лисэль. Но три у него есть!

Большой и малый круги по комнате унять, сбить ярость.

− Посмотрим! − объявила камер-медхин пустым углам. Пустые углы её и услышали.

ˮМой путь не усыпан розами,ˮ - шагал Колин по пустому коридору, сопровождаемый скрипом половиц, сырым сквозняком и писком побеспокоенных крыс, шмыгающих из-под самых ног.

− Вы не перепутали двери, барон? - недружелюбно встретил унгрийца Сеон аф Лизас, занятый созерцанием абсолютно чистого листа.

− Никогда не путаю и не путаюсь, − прошел Колин к столу и, сел на расшатанный стул. Огляделся. Ему понравилось. Сумрак, оспины света, темные тени, тяжелые неподвижные портьеры. Угли в жаровне рубиновой горкой. Пахнет воском, жженым пергаментом и еловой смолкой. Дешево и таинственно.

ˮНе уж-то ворожит?ˮ - подумалось унгрийцу, глядя на Лизаса.

Сеон прикрыл бумагу руками, хотя на ней ни строчки.

− Сэкономлю тебе или вам время, - Колин выложил сложенный листок, пододвинул к актуариусу новиков.

− Что это?

− Имя нового канцлера.

− Не смешно.

− Могу и повеселить, − Колин извлек смятую и припачканную бумажную трубку. Подал Сеону. - Читай-читай.

Актуарий свиток не взял, опасаясь подвоха. Есть или нет, но лучше поберечься, когда имеешь дело с унгрийцем.

− Это признания Гиозо аф Бакара в преднамеренном убийстве канцлера Латгарда, с целью заполучить его записи. Общеизвестно, виконт Гюри состоял в членах Союза Новиков, с недавних пор именуемого Лигой Серебряных Лилий. Вступающий в Лигу, дает клятву, действовать исключительно в интересах данного общества и с его одобрения. Как только признание обнаружиться....

− Мы здесь не причем.

− Я-то верю, − Колин чуть поклонился. - Такой я человек. Верю на слово. Но у канцлера крепкая родня − раз. В получении записей Латгарда кровно заинтересовано половина столицы - два! И все они кормятся на Золотом Подворье - три. Бумагам не позволят кануть в лету - четыре! Но пока все убеждены, с канцлером произошел несчастный случай, столица спокойна. Стоит найтись убийце, − Колин помахал свитком, − захотят найти и пресловутые мемуары. Увязать одно с другим не потребуется великого озарения. Фигуранты записок пожелают их заполучить или, по меньшей мере, удостовериться, порочащие сведения не скопировали и не передали, кому не следует. Официально насядут на бейлифа. Что предпримут не официально, озабоченные рукописным наследием Латгарда, даже не предположу. И, конечно, все зададутся вопросом, а зачем они понадобились новикам, то бишь Серебряным Лилиям? Будь вы обычные разбойники, приписали бы банальную жажду наживы, но вы свитские Серебряного Двора, чья репутация чуть выше бродяг и городских нищих. Заподозрят в намерениях выхлопотать местечко за Круглым Столом рыцарей без страха и упрека, − довольно улыбался Колин своей шутке. − И искали возможность шантажировать тех, чье бесстрашие вызывает сомнения, а упрекнуть есть за что.

Унгриец подождал, пока новик прочтет свиток.

− Можешь оставить себе.

Сеон посчитал лучше вернуть.

− Как хочешь. Признание есть. Гиозо отказаться от них − нет. Выводы из сказанного просты, - Колин пододвинул четвертинку к новику. − Не забудь.

Сеон подтянул листок, но не заглянул в него.

− В интересах Лиги отказаться в пользу достойных.

− Мы подумаем.

− Когда-то надо начинать, − одобрил Колин благие намерения.

Подъем этажом выше, засвидетельствовать восхищение несравненной камер-юнгфер.

− Рассказывай! - напустилась на него Лисэль.

Как не полюбоваться домашней фурией. Всегда приятно, когда твои советы принимают к руководству действовать. Правда на игривую кошку камер-юнгфер совсем не походила. В расстегнутом халате, не причесанная, в старых туфлях.

− О чем?

− Колин! - многозначительно сверлили унгрийца глазами. Выкладывай все, а за что влетит, узнаешь позже.

− Хорошо-хорошо. Я буду канцлером.

Даже для камер-юнгфер его амбиции через край!

− Не будешь!

− Так сразу?

− Так сразу. Не будешь!

− Мне не совсем понятно, почему столь категорично?

− Не будешь!

− Так ты за Липта? - не попрекнул, но подтолкнул Колин любовницу в нужном направлении.

− За него! - ярилась Лисэль. Ей все равно кого изберут. Толстяка камерария или виффера Ллея, Гё или коридорную служанку.

− Почему не я? Надеялся, ты мне поможешь.

− Помогу. Не сделать глупости. Но я хотела бы услышать от тебя другое.

− Ты о Краке?

− Это уже пройдено. Что дальше?

− Не вижу никакой связи.

− А я вижу. Прекрасно! Кем ты себя возомнил? Непобедимым Фергюсом?

− Я унгриец, мне достаточно!

− Ты.... Ты.... , − вот тут голос Лисэль предательски дрогнул. Она боялась. Она действительно боялась. Колин увидел на её лице всю гамму чувств. Испуг. Ужас. Страх. Боль. Горечь.

− ...вздорный юнец. Не ценящий....

ˮМоих к тебе отношений.ˮ

−... собственной жизни,..

ˮНе угадал.ˮ

− ...который думает ему все дозволено..

ˮи сойдет с рук.ˮ

− ...и сойдет с рук!

ˮЯ молодец!ˮ − и несколько самоуверенно. - ˮХоть что-то научился понимать в женщине.ˮ

− Сойдет. Мне - сойдет, − Колин подошел к любовнице поближе, она отступила, но недалеко, всего-то на полшага, оставаясь в зоне досягаемости его объятий. - Позволить себя зарезать какой-то столичной шушере?

− Эта шушера служат инфанту.

− Тем более. Ты еще будешь мной гордиться. А тебе все завидовать. Ах-ах, посмотрите вот та, которая держит под каблуком мясника унгрийца. Как она с ним управляется? Откроешь им по великому секрету, не менее секретный способ. Маслобойка.

− Колин, − Лисэль сдалась лукавым словам и прижалась к унгрийцу, впитать тепло и силу. Успокоиться. - Канцлер это уже слишком. Это вызов. Всем. Его примут. Но никто и не подумает взяться сталь. Я...

Любовник смотрелся на себя в зеркало и строил ужимки.

ˮБеда прямо.ˮ

Шрам похорошел и не выглядел уже столь ужасающе как в первое время.

ˮОт спокойной жизни рожа округлилась.ˮ

Лисэль сознавала и признавала, принимая действительность, она все больше погружается в пучину его тонкой и искусной лжи. И ничего не могла с собой поделать. Пока он с ней, рядом, близко, она чувствует его дыхание, стук сердца. Она счастлива. Безумно счастлива.

− Я хотела бы иметь такого сына....

− Сына? Не мужа?

− Мужа! Смеешься. Пусть мучается другая, − помолчала, ожидая реакции на её признание. Не дождалась. - И канцлером тебе все равно не быть! − стукнули унгрийца в грудь.

− Почему?

− Канцлер Серебряного Двора, чтобы не выдумывали и не говорили, это человек короля. Прежде всего короля. Быть с королем, значит противостоять инфанту. Тем кто с ним. Но если бы только это. Тебе рассказать, что из себя представляет Моффет?

− Попользуется и выкинет.

− Ты не ровня Латгарду. Прижмет, Моффет скормит тебя своим дружкам из Королевского Совета. Тому же Кинригу. Или Тоузу. Или пошлет в такое место, откуда живым не выбраться. А сбежишь или как он любит говорить ,,не оправдаешь доверияˮ, вздернет. Запросто и скоро!

− Я барон.

− Плевать ему. Вздернет рядом с городским ворьем.

− Ты упомянула Туоза? К чему? С ним я, каким боком?

− Солер тобой интересуется.

− Первый раз слышу.

− Услышь сейчас!

− Хорошо. Но если не я то....

− Липт! - объявила Лисэль, с такой уверенностью, не переубедить.

ˮОтлично!ˮ − порадовался за любовницу Колин.

− Почему он? - вкрадчив голос унгрийца.

− Липт! И хватит об этом! - упрямилась Лисэль. Будет она объясняться, почему так, а не эдак!

− Ну, раз мне запрещено быть канцлером Серебряного Двора. Могу я побыть канцлером одной обворожительной камер-юнгфер? Скажи, тебе полагается канцлер.

− Я без него не могу! - рассмеялась растаявшая сердцем Лисэль.

Болезнь всех престарелых любовниц, быть одновременно и шлюхой, и женой, и матушкой. Кто больше выпьет крови? Любовница переплюнет всех! Она зацапает объект обожания целиком. Личное собственничество выше любых выгод. Государственных, общественных, корпоративных, любых! За высоко поднявшимся, далеко тянуться. Зачем ей? Ей не нужен трон, нужен пуфик, забросить отекшие ноги, или подушечка подсунуть под задницу.

С грандой Колин так же пообщался. Но что это за общение? Мечта! Он протянул ей записку. Она прочла и бросила в камин.

− Еще что-то?

− Это все.

Исключительный случай, очередное посещение унгрийцем покоев Сатеник не породило всплеска сплетен. Разве что Снейт очень им гордилась.

Совет Серебряного Двора собрался в усеченном составе. Отсутствовали: Гаус по болезни и баронесса Аранко. Тоже по уважительной причине. Больших дебатов не намечалось, потому не выставили даже воды. Приготовили бумагу, поменяли перья, долили чернил. Каждый укажет достойного или накарябает, захватив имя в квадратные скобки, против кого категорически возражает. Т.е. устраивает любой кандидат за исключением означенного. Голоса, за и против, учитывались при подсчете разнонаправлено. Побеждал обладатель наибольшего количества одобрений. Случалось, победу присуждали за единственный голос. Голосующие, из осторожности, не рискнули сделать выбор, или отказывали другим.

Имя претендента вносилось в ходатайство за подписью гранды и Совета и отправлялось королю. Редкая возможность обозначить себя, не в списке кандидатов, но среди принимавших судьбоносное решение.

ˮЧтобы знал поименно, кого остерегатьсяˮ − пережидал Поллак, пока Совет рассядется. Унгриец любезно поприветствовал всех. Наибольшей взаимности удостоился, как не покажется странным, со стороны фрей.

ˮДобрый знак,ˮ − это не про отношения, про скользкую дорожку к Крайду.

Кроме Колина присутствовали камерарий Нильс аф Липт, амольсунартий Брайт, Иен аф Лоу, эсм-рыцарь Кэйталин аф Иллз, фрей Арлем, обе камер-эсм и Сеон аф Лизас поверенный Лиги Серебряных Лилий. Задвинутые стулья олицетворяли отсутствующих: маршалка и юную баронессу. Возглавляла собрание гранда Сатеник. В её же обязанности входило открыть Совет, где не говорят лишнего и тяготятся пребывания вместе.

− Сегодня нам предстоит назвать кандидатуру на пост канцлера двора и подать прошение на рассмотрение и утверждение королю. Позволю напомнить, означенный человек должен обладать определенным опытом, хотеть и мочь заниматься нашими делами, − монотонно говорила Сатеник. - Отдавая свой голос, вы должны осознавать ответственность принятого решения не только передо мной, но перед королем. Потому прошу и настаиваю, отнестись к возложенным обязательствам с должным разумением, отринув личное. - Гранда обвела всех взглядом, призывая следовать её просьбе. - Желающих прошу высказываться.

Таковых не нашлось.

− Приступаем!

− Прошу прощения, эсм, − встал Колин и почтительно откланялся гранде. - У меня имеются поручительства от отсутствующих здесь, саина Гауса и от эсм Аранко представлять их интересы.

− Я ознакомлюсь с ними позже.

Столько уничижительных и язвительных взглядов, Колин не получил за все время пребывания в Эгле.

Высыпается песок из верхней колбы часов. Скрипят по бумаге перья. Листки складываются в половинки, половинки в четвертинки, и отправляются в кубок. Когда последний выбор сделан, Брайт, ныне обязанности актуария отправлял он, огласил результаты.

− Общей волей большинства голосов....

ˮУмеет сказать милостинщик. Меньшинством можно пренебречь!ˮ - восхищен унгриец казуистикой амольсунартий. Убедит ли общая воля короля? − ˮПодозреваю, Моффету плевать на большинство какого-то там ,,сраногоˮ Серебряного Двора.ˮ

− ....на должность канцлера двора рекомендуется...

Стало действительно тихо. Злой глаз Гё не отпускал руки амольсунартия с листком подсчетов.

− ...саин Нильс аф Липт, камерарий двора.

Сатеник многозначительно кивнула головой.

− В случае утверждения вас на должность, − обратилась она к Липту, − ваше место займет саин Гаус, а обязанности маршалка я возложу на саина Поллака.

ˮВот интересно, чего все таращатся на меня?ˮ - пытается выглядеть невиновным Колин. Он еще мог понять Гё. Камер-медхин ликовала первую минуту, а затем в ход пошла арифметика и настроение у эсм значительно подпортилось.

− Уделите мне время? - отловил Липт унгрийца, когда собрание практически разошлось.

− Почту за честь беседу с вами, − вернулся Колин за стол.

− Так понимаю, именно вам я обязан своим избранием, - не спрашивал, но утверждал камерарий.

− Вы дружили с покойным Латгардом. Он был достойным человеком. Достойные люди дружат с себе подобными.

− Спасибо на добром слове.

− Пришлось постараться, консолидировать настроенных против меня, употребить свои голоса отказом. Но наших шести оказалось достаточно. Мой, баронессы Аранко, саина Гауса и Лиги Лилий, эсм Кирх и гранды. Хотя гранда вам не слишком благоволит. Впрочем, покойного Латгарда она тоже не слишком жаловала.

− Я бы удивился, назови вы человека, к кому она питает добрые чувства.

− К себе.

Камерарий понимающе кивнул. Девчонку он не любил, как может не любить взрослый чужое вздорное дитя. И ладно бы умное, а то капризное и дурно воспитанное, с завышенной самооценкой. Про кого угодно, но не про Сатеник, скажешь, она достойна лучшего.

− Я уж грешным делом, думал, намекнете в свой адрес.

− Рад бы в рай, да грехи не пускают.

− Камер-юнгфер вы убедили?

− Вовсе нет. Умные любовницы большие собственницы и жадюги. А канцлер даже Серебряного Двора, человек в некотором роде публичный. А публика сами знаете, какая попадается. Уведут.

− Умная, но не достаточно, коль связалась с тобой, − честен Липт. Старый придворный мог себе такое позволить. Быть честным. Иногда и не со всеми. И чем дольше жил, тем менее становился открытым и прямолинейным.

− Вы осуждаете её или меня?

− Её. Но понимаю, следует тебя. Нашел игрушку, − ответа на упрек Липт ждать не стал. - А что Лига? У них была своя кандидатура. Иллз. И Гё их бы поддержала.

− Поменялись приоритеты, − Колин чуть поклонился.

− И кто их поменял?

− Не валите все на меня. Можно подумать....

− А на кого подумать?

− Не откажите в здравомыслии нашим Лилиям.

− И маршалку? Гаус никогда бы не отдал голос за меня.

− Очевидно, вы его плохо знали. Оказался весьма здравомыслящим человеком.

− Скорее я плохо знаю вас. Но даже то что знаю, позволяет спросить, вы хотите чтобы я покараулил место канцлера? Или надеетесь на преференции?

− Вроде того.

− За место я не держусь, а записей не веду. Не вхож и никогда не был вхож в те двери, в которые запросто проходил Латгард. Кое-что конечно могу, но это кое-что не идет ни в какое сравнение с возможностями покойного или того же Гауса. Или Гё.

− Жаль, что не ведете. И жаль, что не вхожи в те двери, протащить в них одного юного барона из Унгрии, − ни сколько не жалко унгрийцу.

− Тем не менее, я вам благодарен. В моем возрасте тщеславия не меньше, чем в юности.

ˮНа кусачую должность самых беззубых,ˮ − Колину камерарий казался самым безобидным, но такого не скажешь в глаза старому больному человеку.

− Раз вы первым заговорили о благодарности, не расскажите как Латгард доставал сведения, позволяющие держать за шиворот половину Золотого Подворья.

В эту минуту Липт напомнил слабослышащего. Повертел головой, словно просил повторить, а лучше проорать. Колин не обманулся. Его прекрасно расслышали.

− Какие-то доставались по роду службы. Что-то по знакомству. Многие покупал и недешево, − признался Липт. − Всегда найдутся готовые продать чужой, но нужный вам секрет.

− Но для одной пары глаз, пары рук и ног, задача достаточно трудоемкая и хлопотная.

− Так они, у тебя. Записи?

− Если бы! Долбился бы ногой в двери Золотого Подворья и сватался к Саскии аф Гусмар.

Камерарий покивал, верно-верно.

− У Латгарда имелись свои люди. Содержал с десяток проныр. Таких шельмецов поискать.

− И где они, с кем и чем сейчас заняты?

− Где и с кем не скажу. А чем заняты? Ищут убийцу хозяина.

− В несчастный случай они не поверили?

− В него верят те, кому удобно в него верить.

− А вы их знаете? Людей Латгарда.

− Юл не был открытым человеком. Лишь однажды упомянул заику. Заика что-то там обязательно достанет. Он тогда сильно повздорил с Кинригом.

− И как? Достал?

− Очевидно. Помириться не помирились, но ссора развития не имела. Во всяком случаи та ссора о которой я упомянул. А Кинриг человек злопамятный.

Последнее сказано для Колина. Солер уже ничем Латгарду навредить не мог.

− Были и другие? Ссоры?

− Когда королю сильна оппозиция, конфликтов с ней не избежать.

− И все с Золотого Подворья.

− Двор это большой бордель. Кто под кем и за сколько.

− Но кого-то Латгард жаловал?

− Жаловал. При условии, что вы за короля и безоговорочно за Эгль.

− Эгль в предпочтениях.

− Наиглавнейшее условие.

− А вам записи покойного не интересны? Вас могли в них упоминать. И кто поручится, добрым ли словом.

− Дерьмо имеет свойство всплывать. Я о бумагах. Тогда и посмотрим.

− Дерьму свойственно не тонуть, − поправил Колин старика. - Я о них же.

В ,,Стальной Лобˮ Колин зашел отдохнуть душой. Есть конечно варианты, расслабляться гладя кошек, кормит рыбок, пороть слуг, отправиться к шлюхам, хлебать лошадиными порциями вино. Унгрийцу отдушина, возиться с острой сталью. Честней меча мир еще ничего не придумал и не придумает, и, сомнительно, что возьмет за образец создавать что-то взамен.

− И как вам Крак? - отложил Кроус ковыряться в доспехе и, сосредоточиться на постоянном покупатели.

− Там плохо принимают.

− Наслышаны. Вы известная личность. Все новости и сплетни начинаются с вас.

− Об этом больше треплют языками, чем оно того стоит.

− Тем не менее, вы прибавили мне клиентов. Все хотят заполучить шнепфер, алкусы и прочие хорошие клинки. Впору назначать вам процент с прибыли.

− Железом! - подхватил идею Колин.

− Я так и подумал. Желаете получить?

− И сколько уже набежало?

− Давайте посмотрим. Завалялась у меня одна вещица.... Не знаю, как и обозвать. Меч не меч, фальшион не фальшион.

− Большущий!! - суетился тут же мальчишка, примчавшийся с улицы, бросив приятелей, лепить снежную бабу.

− Уж не секира ли палача?

− Сейчас принесу, - и, не дожидаясь согласия, оружейник отправился в клеть.

− Как успехи, Гроза Драконов? - Колин взъерошил волосы наследнику Кроуса.

− Не очень! - повесил нос мальчишка.

− Драконы не поддаются?

− Отец говорит я ленивый.

− Ленивый − небестолковый.

− И бестолковый тоже. У меня не получается.

− С первого раза ни у кого не получается. И не получится. Как должно получаться. Фехтинг это пот кровь и слезы. Первое и последние со временем перестанут донимать. А вот кровь.... не все так просто.

Кроус вернулся, покряхтывая от тяжести ноши и предвкушения прибыльной сделки.

− По правде сказать, не знаю к чьей руке такая штука, − оружейник распутал тесемки, раскрутить обертку из грубой рогожи. Вторым слоем, выделанная воловья шкура в столбцах иероглифов, нанесенных киноварью. - Но клинок необычный. Купец заезжий принес. Сказал от отца остался. Ему самому, мол, не к чему, не способен к бою, может, купит кто. Вам предлагаю первому. Потому как по собственному опыту знаю, не пойдет такой товар. Некому у нас его предложить.

− А мне пойдет? - не терпелось Колину увидеть оружие.

− Сейчас и посмотрим, − отбросил края шкуры Кроус.

− Ох, ты матушка моя, родная! - задохнулся унгриец от восхищения. - Вот это да!

− А как называется? − вытаращил глазенки пацаненок на экзотическое совершенства.

Колин подхватил клинок, украшенный по тупью девятью кольцами. Всей длинны два локтя. У основания ширина клинка в ладонь. Изогнутая ручка, кольцевая головка черена. Оружие можно было держать двумя руками. А как оно пело! Взмах и в свисте клинка слышится мелодичный звон колец.

− Падао.

− А кольца зачем?

− Помнишь, о дентайре спрашивал? Другой вариант. Копья ловить. Копье на востоке - король оружия. Не бесспорно, но в умелых руках и полено страшная штука.

Колин повертел клинок во все стороны.

− Интересно сделан. Изгиб меньше. Острие. Пропорет и доспешных и бездоспешных. Пропорции...

− А откуда вы все знаете?

Здесь Кроус обратился вслух. Не давало ему покоя всезнайство юного покупателя. Не в оружейной же родился и жил. И какую оружейную надо иметь, такие диковины держать.

− Лучше спроси почему?

− Почему?

− Хотел и узнал. Как понимаешь, главное слово хотел.

Колин тряхнул меч.

− На что похоже?

− На колокольчики в упряжке и на трещотку гремучей змеи.

− Да ты настоящий рифмоплет!

Унгриец прошелся по оружейной, выписывая рондели. Клинок тяжеловат и лучше биться им используя инерцию движения. Как всегда досталось многострадальному манекену. Рубанул чурку с протягом. Деревянное тулово распалось, цепляясь сколами и расщипами за рассеченную кольчугу.

Колин перебросил клинок из руки в руку.

− Беру!

− Я же говорил, вам подойдет! Сто пятьдесят штиверов. К нему еще ножны прилагаются.

− А мой процент? - посмеялся Колин.

− Уже с учетом скидки, − зажал обещанное Кроус. Оружейник тот же торгаш, своего не упустит.

− Беру!

Мальчишка с сожаление смотрел на погибшего истукана.

− Я так не сумею.

− Сумеешь! - Колин указал мальчику на столб. По нему медленно ползла муха. - Хочешь, чтобы получилось? - он нанес колющий удар. Сталь вонзилась совсем рядом. Муха улетела. - Работай!

− Еще что присмотрите?

− Вообще-то я пришел за этим, − указал Колин в дальний угол.

− За дровоколом? - Кроус растерялся, верить унгрийцу или посмеяться своеобразной шутке.

− Была одна задумка. Но падао значительно лучше!

Унгриец ушел, оставив оружейника гадать, зачем тому понадобился колун. Кроус даже осмотрел старый тупой топор. Но сколько в руках не вертел, сколько не примерялся, не сообразил, где бы пудовая железяка сослужила его лучшему клиенту добрую службу.

Встреча с Бово не омрачила радость от удачной покупки. Вилас выглядел совершенно потерянным и поникшим.

ˮТяготится секунданством? Попросит отставки? Приятели мозги выели? Отщепенцем быть трудно. Даже фаталистам.ˮ

− Вас пожирает огонь раскаянья идти против своих? Или гложет червь сомнений, в праве ли вы оказывать услугу неприятелю.

− Я о том не думал.

− Тогда слушаю вас. Не думать, не многим отпущено. Думать не думая это одно, а чтобы совсем, редкость, − словоблудствовал Колин под настроение.

− Мне необходимы три тысяч, − честно назвал причину переговоров Бово.

− Во столько вы оценили свою не брошенную перчатку? Не дороговато ли? Даже с учетом десяти штиверов за простую пару и пятьдесят из тисненой кожи.

− Это цена моего найма.

− Надоело состоять в виласах?

− Надоело толкаться в очереди.

− Зачем конкретно?

− За жалованием, за выслугой, за возможность отправиться весной на войну и там подохнуть. За всем.

− Почему три, а скажем не шесть или десять?

− Заплатить вергельд за свернутую скулу и выкупить закладные на фамильные земли. Хочу вернуться в Кьезу.

− Приелась столичное бытие?

− Во! - Бово чиркнул большим пальцем по кадыку. − Чего не коснись, поганейший привкус серебра.

− Мечтаешь содрать деньги с меня?

− Заработать. Честный меч на честной работе.

− А у меня нет честной работы для честного меча.

− Тогда какая есть. Но за три тысяч.

− Договорились. Оплата по факту.

Бово не обиделся. Сейчас он уже не выглядел фаталистом.

ˮОчень жаль,ˮ − осудил унгриец неоправданную жертвенность виласа, но отнесся с понимаем. - ˮЕсть-пить все хотят. Этот, по крайней мере, просит заработать.ˮ

Перед воротами Хирлофа Колин постоял на морозце, поскрипывая новым снежком под каблуками. На удивление тихо, безветренно и тянет березовым вкуснейшим дымком. На небе звезды и луна. Далеко звякнул и онемел колокольчик прокаженного. И ни звука больше.




11. День Святого Марка (11 октября)

 Сделать закладку на этом месте книги

,,...Сострадание к побежденным умоляет победу.ˮ

За Вербной рощей Колин объявился с последними ударами колоколов повечерия. Лошадь под ним бодро стукала в основательно, до весны, промерзшую землю, потряхивала серебряным низанием повода. Чарующая мелодия рассыпалась звонкими жемчужинами.

− Загадывали, не явишься, - прогудел Когген встречая унгрийца, придирчивым взглядом.

Секундант виласов малый крепкий. Такие до преклонных лет остаются в одной поре. И не юн и не стар.

ˮНарочно тянул косорылый мерин, нервы помотать,ˮ − обвинил вилас, не догадывался насколько близок к истине. И все из-за меркантильности унгрийца.

ˮЕще бы и шкуры на барабан!ˮ − желал тот получить с присягнувших инфанту, кроме денег.

Выглядел Когген достаточно сердито. Разделял желание с большинством, провалиться барону Поллаку сквозь землю. Свернуть шею, где-нибудь на темных столичных улочках. Утопнуть в канале, перебрав свекольной бражки, или шлюхи замучили бы − они могут! или еще чего, покрыть себя позором трусости. Когда хмель и гонор в Краке улеглись, кровь успокоилась, горячие головы остыли, задумались о странном способе поединка. И что за поединок, когда один, не колеблясь, выходит против одиннадцати. На кого надеется? Разъяснения дал Исси. Схватка в замкнутом пространстве, в полной темноте. Шансы, как бы это не дико прозвучало, равны. Ибо виласы не увидят, с кем сражаются. И выходит не один против всех, а каждый за себя. То есть, сами того не желая, сделают за унгрийца (паскуду, выблядка, сучьего выкормыша!) большую часть его работы. Праведные возмущения недовольных Исси пресек не рассусоливая.

− Этого уже не исправить. Но кое-что предпринять можно.

И никаких подробностей. Ни словечка. Ни намека.

− Хороший сегодня вечер! - вздохнул морозный воздух Колин. Не смотря на недосып прошедшей ночи и тысячу дел проделанных с утра, он в приподнятом настроении. Коггену показалось под хмельком. Для храбрости.

Унгриец спрыгнул с лошади и передал поводья подошедшему Бово.

ˮСегодня он хорош,ˮ − похвалил Колин адепта дремучего фатализма.

− Приступайте, − поторопил Исси собравшихся.

Откуда-то из-за спин виласов вынырнул монах-варнавит. Худой, согбенный, с умными егозливыми глазами и чутким ,,ухомˮ.

− Не в моей власти остановить вас, и не одобряю я дел ваших, но спрошу, с чистым ли сердцем предстанете перед Всевышним на суд ЕГО, на слово ЕГО, на закон Высший?

Виласы несогласованно задакали, закивали головами.

− Чище некуда! - отозвался Колин. Чего-чего, а увидеть монаха, да еще варнавита, он не ожидал. Говорит о спасении души, а лапу протянет за денежкой. Полушкой не усовестится. Две подавай.

− Пригласили бы лучше плотника, − выговорил Колин Исси, вызвав недовольное ворчание виласов.

− Не моя идея, − оправдался поединщик и дал отмашку, не тянуть. Стоять холодно, извинения и примирение исключены.

Унгрийцу подали манику. По задумке глупейший атрибут придаст обыкновенной резне некий флер благородства и воинского достоинства, с посылом выдать слепую удачу за искусство. Что же, красиво умереть не запретишь. Щеголи из первых, украшали верх защиты металлическим шаром-колокольчиком, издававшим треньканье при движении. В будничной жизни довольствовались намотанным на руку плащом или зажатой в кулак шляпой.

− Не перестарались? − подергал Колин плечом, услышать тонюсенькое дребезжание.

Дриньк-с! Дриньк-с!

− Готовы? - обратился Исси к своим. Унгрийца будто бы и нет. Не дожидаясь ответа жестикулировал - продолжайте.

− Скайлер аф Криди... Миккель аф Боэ... Кирк аф Энклуд... Дитрих аф Гарлин.... Суэнк аф Сейд... Дилан аф Эрканз... Шор аф Кёст... Расмус аф Мехкад.... Мозби аф Кайлер... Трой аф Маджо... Эсташ аф Трэлл, − представлялись противники Колина, а монах отмахивал троеперстия, отпуская грехи.

− Колин аф Поллак из Унгрии, барон Хирлоф, − чуть поклонился закоперщик ссоры. От монаха отстранился.

− Сомневаюсь, что ОН вам доверяет.

Глаза монаха сузились. Чуял! Чуял, старый родственную душу!

Виласы забавно походили на близнецов. В темных пурпуэнах, единообразных шоссах, в высоких сапогах защитить голени. Различались оружием. Тут никаких ограничений не введено. В жизни сражаются с тем, с чем застали. От ножа для резки фруктов до двуручника. Если сможешь в тесном пространстве шинка им размахивать. У виласов - бастарды, пара дюсаков, допотопный броард и притягивающий взгляды - редкое зрелище − анелас. Клинок Колина в кожаном чехле. В кольцо рукояти продета лента. Выглядело по меньшей мере не серьезно, и вызывало ироничные ухмылки. Еще бы розу прицепил или кружева с панти своей подстилки Кирх.

Не смотря на обилие оружие и готовность им воспользоваться, участники не до конца осознавали главную опасность в грядущей схватке. Каждый сам за себя. Это надо переварить и принять. Прос


убрать рекламу


то понимания недостаточно. Ключ в принятии. Твой товарищ такой же противник, как и твой настоящий враг и нет между ними разницы.

− Саин, − обратился Эсташ к унгрийцу. - Возможно, по старой памяти, вы разрешите мои затруднения.

− Если не последует возражений со стороны секундантов, ваших приятелей и монаха.

− Уверен, благородные саины не станут препятствовать. Один из приемов упомянутых вами....

Подобные просьбы никогда не рассматривают. Не принято. Но к унгрийцу обратились.

ˮДешево отделаться хочет,ˮ − раскусил унгриец хитрость виласа.

− Если мне одолжат меч..., − не раздумывая, согласился Колин пойти навстречу желанию Трэлла. − Затруднения решим прямо сейчас.

− Премного благодарен. Да и поздравляю вас с назначением маршалком двора.

− Пока не за что. И спасибо за поздравления.

Меч Колину одолжил Бово, окончательно принимая на себя участь изгоя.

− Прошу, − пригласил унгриец.

Встали, подняли мечи. На запястье Эсташа повязана черная лента с золотистой надписью ,,Jacumˮ. На удачу.

− Вы суеверны?

− Не более обычного.

− А повязка?

− Расценивайте её украшением или памятным подарком. Все мы кому-то дороги.

Слова торг. Слова предложения. Люди умеют разочаровывать. Его приятель ,,спасал себяˮ.

− Так что вы хотели изучить?

− Пожатие.... ээээ.... поцелуй.... Дальше не помню. Надеюсь выпить с вами вина, − так смотрят незадачливые воришки, блудливые сыновья и шкодливые дети. Их простят. - За нашу дружбу.

− Если бы вы о ней вспомнили раньше.

Мечи звякнули однажды и коротко. Обе фигуры на миг застыли. Эсташ обронил оружие, продолжая стоять, нанизанный на клинок унгрийца. Сталь срезала нижнюю губу, проломила зубы, пробила нёбо и вошла в затылок.

− Поцелуй Иуды, − объявил Колин и выдернув меч, процитировал. - Говорю же вам, за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься. − Цитату из Матфея, дополнил от себя. − Ему повезло ответить раньше. Я не столь строг.

Тело Эсташа упало в истоптанный снег. Монах склонился принять последний вздох. Опоздал.

− Я же говорил. Он вам не доверяет, − посмеялся Колин над варнавитом. − Еще пожелания? - обратился унгриец к хмурым соперникам. Никто не отозвался. Люди предпочитали прятаться друг друга.

− Прошу, - позвал Когген в черный зев сарая.

По коньке крыши снежная серебристая опушка, отливала золотом от ближайшего фонаря. По земле белые, искрящиеся сугробчики, подчеркнуть контраст. От искр и блесток, мрак внутри строения плотней и непроглядней.

Виласы, под трезвон колокольцев на маниках, гуськом заходили в сарай. Колин шел замыкающим. Прежде, чем войти, сдернул чехол и тряхнул своим необычным клинком. Кольца на падао издавали причудливую металлическую мелодию.

− Я не прощаюсь, − обратился Колин к Бово.

− Явите милосердие в гневе своем, и минует вас гнев высший! - напутствовал монах виласов.

− Закрывай! - приказал поединщик секундантам.

Длинное скорготание петель и глухой удар. Колин заложил за собой засов.

− Терпение, саины, − обратился он к затаившимся в темноте противникам. - Мы все успеем!

Бух! - начался отсчет времени.

Можно приготовиться, занять позицию, обратиться к богу с молитвой, отпустить колкость, припомнить хорошее, справиться о здоровье, послать в ответ. Заняться той ерундой, на какую в обычных условиях, в схожих ситуациях, и не подумаешь тратить время. Чиччиа - резня в темноте, возможность испытать везение, бросить вызов удаче и судьбе. Привнести в безумный поединок правила, все одно, что предписать воде направление течь, дождю на кого падать, ветру куда дуть, солнцу когда светить, и где находиться луне.

Бух!

Колин, вначале неясно, потом привыкая, четче наблюдал застывших виласов. Не люди − изваяния. Кто-то старается тише дышать, скрыть свое присутствие. Кто-то широко раскрыв глаза, таращился в темноту, увидеть. Хотя, поднеси к его носу кулак, не различит, разве что унюхает. Стучат не унять зубы у Криди. Надсаживается, не успокоить, сердце Боэ. Он задыхается и хватает воздух ртом. Тяжело сопит Энклуд. Сглатывает пересохшим ртом Гарлин. Пританцовывает Сейд. Качается с носков на пятку Эрканз. Крутит головой и тянет шею Кёст. Замер, замерз Мекхад. Ссохся, сплющился Кайлер. Маджо смотрит вверх.... Молится? Не поздно?

Бух!

Криди, Эклунд, Гарлин и Кёст почти одновременно сунули руки в потаенные кармашки. Старый трюк. Прилепить магнитное железо, не звенеть шару. Можно надеть войлочный колпачок, приглушить звон, но его нужно успеть снять после боя. Живому не трудно, а мертвому? Колин успевает расслышать легкие щелчки о металл. Кёст в спешке обронил ,,магнитный талисманˮ, шарит по земле. Велик соблазн втоптать пальцы в рыхлый пол, смешать плоть и кости с сенной трухой. Вилас находит потерю и тем счастлив. Великое облегчение. Поднимает. Щелк! Теперь готов. Честность для простаков. Победа любой ценой. Имя на надгробье не откроет, кем являлся покойный при жизни. Колченогой сволочью или рыцарем в белом табарде с фестонами.

Бух!

Время быстротечно. В шаге от смерти, своей и чужой, чувствуешь его неумолимо быстрый бег. Ощущаешь дуновением сквозняка, легким морозцем, пропитанным запахом лежалой травы. В сарае хранили сено. Убрали, но сладкий аромат летнего луга устойчиво держался.

Колин пальцами смял украшение своей маники. И без того звону хватит.

Бух!

Последний удар и.... никакого движения и звуков. Великое равновесие перед великим небытием. Краткое в своей неуловимости.

Тишине не длиться вечность. Не дано. Не отпущено. Унгриец тряхнул падао, разбудить замершие фигуры, звоном металлических колец...

Эрканза он развалил до пупка. Тяжелый острый клинок распластал ключицу, прохрустел ребра, рассек брюшные мышцы и выскользнул из раны, вытягивая за собой кишки.

− Ахк! - отлетел Эрканз под ноги Криди. Вилас запнулся и нырнул вперед, выпустив оружие, удержать равновесие. Зря старался, угодив под секущий широкий удар Кёста. Тот вложил столько силы и страха разрубить хребет, что не устоял на ногах и сам упал на четвереньки. Поторопился вскочить и подсунул голову под дюсак Кайлера. Острозаточенное железо жадно чавкнуло. Мозги, кровь и осколки костей зашлепали и застучали по деревянной стене.

Люди стремительно заметались, слепо рубили на звук колокольчиков.

Джих! Джих! Джих! - полосовали клинки воздух.

Джих! Джих! Буххх! - зацепили по дереву.

Джих! Джих! Хрыккк! - вонзилась сталь в столб.

Джих! Джих! Дзин! − выбили клинок у Маджо. Ползая, он поднял чужой. Отчаяние и страх на лице сменилось хищной радостью.

Орали. Громко. Дико. Пугаясь и отпугивая смерть. И темноту. Темнота и есть смерть. И от этого еще страшнее. Страх не прогнать криком, не выблевать из себя, не исторгнуть. Не выбить из трясины потрохов жесткой рубкой. Он навечно под кожей, в кровеносных сосудах, в слюне, в дыхании. Во вкусе пыли в пересохшем рту. В похмельном нёбе. В поте. В волосах. В обострившихся инстинктах выжить! Выжить! Не важно как! Выжить в полном мраке, пронзаемом веселыми бубенцами и звенью слепых клинков.

Падао ударил Боэ в глазницу, хлюпнув, втиснулся до колец. Обратным движением, маятником, назад в пах противнику за спиной. Вилас верно расслышал кольца диковинного оружия. Подвела незрячесть. Что усердно и каждодневно отрабатывает воин? Чувство дистанции, работу ног, твердость руки, умение трезво и верно оценить обстоятельства и условия схватки. Но это работа глаз и только глаз. А слух? Те, кто жил в лесу или браконьерствовал, согласятся, да слух важен. Но и они предпочтут полагаться за остроту зрения. Привычка. Которая здесь не спасет.

Скручиваясь Колин сел от скашивающих слепых махов слева на право, справа на лево. Как косарь укладывает траву. Гарлин делал их на уровне груди, целил в чужое сердце и прикрывал свое.

Удар по голени. В чем хорош и превосходен падао, в массивности. При добром замахе и достаточной силе, рубит кости, что сгнивший хворост.

− А! - блажит вилас и валится на землю, зажать обрубок, унять боль и кровь. Падао идет дальше, достать дотянуться до Сейди. Вспорхнув, вспороть мышцы живота, раскромсать печень, хрустнуть ребрами, подобраться к горлу.

− Эхии, − короток всхлип. Кадык дернулся сглотнуть и уперся в неподатливую сталь.

Смена позиции. Втолкнуть клинок в Маджо. Медленно, читая ужас на лице виласа. Наблюдать капельку пота на кончике носа. Она сорвется. Обязательно сорвется.... Так и есть! Язычок острия падао проклюнулся под лопаткой. И тут же обратно, резко, убраться от заваливающегося виласа.

Колину не надышаться черным воздухом. Эйфория. От хорошо выполненной работы. Отличной работы. Последнее время он слишком утонченно интриговал, подгадывал встречи, говорил нужные и обдуманные слова. Руководствовался необходимостью оказывать влияние и влиять. Заставлять других поступать как ему удобно и к его выгоде. Он не на мгновение не забывал о своей цели и подчинял поступки её скорейшему достижению. Он помнил о ней и сейчас. И заклание десяти агнцев, лишь способ приблизить день, когда скинет бремя долга. Часть его. Но боже милостивый, как он истосковался по