Название книги в оригинале: Афанасьев Александр. Оккупация

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Афанасьев Александр » Оккупация .





Читать онлайн Оккупация [litres]. Афанасьев Александр.

Александр Афанасьев

Оккупация

 Сделать закладку на этом месте книги

Он знать хотел все от и до,
Но не добрался он, не до…
Ни до догадки, ни до дна,
До дна…
Не докопался до глубин,
И ту, которая одна,
Недолюбил!
Недолюбил, недолюбил.
Смешно, не правда ли, смешно,
Смешно,
Что он спешил – недоспешил, —
Осталось недорешено
Все то, что он недорешил…

Владимир Высоцкий

Я знаю, что ты лжешь, и ты знаешь, что я лгу, – поэтому мы один народ. Мы знаем, когда мы лжем, а вот другие принимают нашу ложь за чистую монету…

Таким образом, можно определить постсоветский государствообразующий народ как группу людей, которые договорились считать правдой одну и ту же ложь. Те, кто считает правдой другую ложь, – уже другой народ. Правде в этом уравнении места нет или почти нет, и Украина – яркий тому пример…

Александр Афанасьев.Над пропастью во лжи


Будущее

2010–2020-е годы

Будущее не предопределено. Нет судьбы, кроме той, которую мы творим. 

А натворили мы – более чем достаточно. 

В 2014 году – с победы прозападных (хотя прозападными они были лишь условно, западных ценностей они не придерживались, от Запада им был нужен безвиз и ремонт дорог) началась гражданская война на Украине. Восстали Крым, Донецк, Луганск, Харьков, Одесса. 

В Харькове мятеж удалось подавить относительно бескровно, в Одессе – кроваво. В Донецке и Луганске вовсе не удалось подавить. В Крыму подавить и не пытались – рядом была российская армия, да и поддержка Украины там исчислялась в лучшем случае пятью-семью процентами. 

Началась антитеррористическая операция (АТО) и континентальный военный кризис, равного которому не было, наверное, со времен Западного Берлина. 

Весна 2014 года – это Русская весна. Весна, которая провалилась: вместо величественной и гордой Новороссии на карте образовались два маленьких, непризнанных государства – ДНР и ЛНР. Проект Новороссии тихо забыли, а само понятие «Русская весна» оказалось в значительной степени дискредитировано дербаном и обоюдным циничным сотрудничеством с врагом, когда через «ноль» – линию фронта – торговали всем, чем можно. Углем, жратвой, водярой, заложниками. Торговали все – МВД, СБУ, добровольческие батальоны. Власти «народных республик» если и отставали, то ненамного. Харизматичные лидеры Русской весны погибли один за другим: Дремов, Беднов, Мозговой, Моторола, Гиви. Одной из причин провала Русской весны и гибели лидеров сопротивления было то, что отжимать, пилить, дербанить было привычнее и выгоднее, чем строить новое и светлое. И проще. И денежнее… 

И все это было не с одной стороны фронта. С обеих. 

Двадцать пять лет Украина жила в кланово-мафиозной системе координат, и Донбасс жил так вместе с ней. Глупо было думать, что те, кто привык хапать, наживаться, выводить нал, станут справжними патриотами, бескорыстными подвижниками только потому, что погибла Небесная сотня и другие такие безымянные сотни отдали свои жизни по обе стороны фронта. За мечту. 

Подавленный путч добровольческих батальонов стал концом той войны. Договорились. Договорились, как всегда, грязно, за спиной. Запад опустил руки еще раньше: стало понятно, что ничего не изменить. Громкие фразы про европейское будущее – не более чем дымовая завеса, бескорыстные громадские активисты бескорыстны лишь потому, что их до сих пор не пускали к кормушке, и сейчас они оттаскивают от нее продажных до мозга костей чиновников, чтобы самим к ней припасть. Те, кто ходил в рваной курточке, за год во власти покупали десять квартир. Единственная реальная претензия оппозиционеров к власти – в том, что у кормушки не они. 

Путч привел все к единому знаменателю. Ликвидация добровольческих батов – кого посадили, кого убили. Дорожная карта по выполнению Минских соглашений. Торжественная передача границы под контроль украинских пограничников – на самом деле пограничники в основном были местные, спешно набранные и приведенные к присяге, – на манеже все те же. Изменения в конституцию, децентрализация, автономия Донбасса. 

Европа облегченно выдохнула и сняла санкции. 

Но мира не наступило. Продолжалась холодная война-2 – непохожая на первую, еще более циничная и опасная. На Украине продолжался распил и дербан, численность населения упала до сорока миллионов человек. Люди жили бедно, преступность била все рекорды. Огромное количество демобилизованных искали свое место в жизни и не находили. Оружие было у всех. 

На Донбассе самые засвеченные уехали в Россию, остальные присягнули Украине и стали служить. Вся новая милиция, вновь сформированные воинские части, погранцы – все местные, офицеры – как раз из числа тех, кто «проявил себя» на блокпостах на нуле, кто крышевал контрабанду. Власть в Киеве не препятствовала – себе дороже. Техас должны грабить техасцы, а Донбасс – донбассцы. Тем более что наверх засылали стабильно. 

В России, несмотря на все предпринимаемые усилия, продолжалась экономическая стагнация, выйти на высокие темпы роста никак не удавалось. Причина была проста – предпринимательское сословие потеряло веру и вкус к инвестированию в Россию, а государство – инвестор плохой. Незаинтересованный. Криминал из разграбленной и нищей, потерявшей все Украины шел туда, где взять можно было в несколько раз больше, – в Россию. Снова появились понятия «рэкет», «крыша», «отжали». Хуже всего было в приграничных с Украиной областях и в Москве. 

Что самое плохое – теперь криминал опирался не на воровское сословие, а на умытых кровью боевиков, отморозков, неонацистов. Десятки, сотни тысяч людей, которые не умели ничего, кроме как убивать, породила та война. Людей, которые дербанили, отжимали, пытали, крышевали, занимались контрабандой. Почти все они ушли в криминал. 

В России их встретили те, кто традиционно занимался серым и черным бизнесом. Распилом, дербаном и крышеванием. Бывшие и действующие менты, фээсбэшники, казаки, этнические ОПГ. Свои лакомые куски они отдавать не намеревались. 

Началась вторая криминальная революция… 


Московская область, Российская Федерация

Где-то за Третьим транспортным

11 мая 2019 года

Оборотни в погонах

Оборотни в погонах.

Знаете, меня всегда смешило это определение – «оборотни в погонах». Смешило даже тогда, когда по телевизору показывали, как выводят с руками за спиной моих коллег и раскладывают на столе изъятые доллары и золотые слитки. Объясню почему: в определении «оборотни в погонах» есть две части – «оборотни» и «в погонах». Обе лицемерны донельзя. И пока есть время – а время пока есть, – давайте разберем обе части по отдельности.

Первая часть – оборотни. Подтекст такой – что есть честные менты, а есть… если кто-то кое-где у нас порой. Так? Так. В чем тут лицемерие? А вот в чем: тут получается, что непойманные карают пойманных. На самом деле оборотни – мы все.

У нас ведь до сих пор большинство в стране – это те, кто жил в СССР. Я вот только пионерию застал, а есть комсомольцы, партийцы. И чего? Все клялись, все получали партбилеты, все говорили красивые и правильные слова, все типа коммунизм строили. А девяносто первый год пришел – и опа! И все разом стали строить капитализм. На рынке стоять, торговать, спекулировать. Затаптывая слабых, всем кагалом рванули к светлому капиталистическому будущему. И как это назвать? Не оборотни, что ли?

Оборотни и есть. Просто у долбодятлов, которых социологи называют «средним классом», в голове есть какой-то бзик, что, мол, они могут и хапать, и кидать, и наваривать, и все дела, а вот те, кто их обслуживает, это делать не могут. Что будут по-прежнему бескорыстные и честные доктора, учителя, менты. Да, да, и менты тоже – ведь мы на самом деле слуги общества. Врач предоставляет лечебные услуги, учитель – учебные, мы – безопасность. Но я – убей меня кирпичом в лоб – не могу понять, почему я не могу изощряться и исхитряться, если пресловутый средний класс оставляет за собой такое право?

Откаты берете? Берете. Прибыль не показываете? Не показываете. Зарплату в конверте платите? Платите. Ну а ко мне тогда какие претензии?

Вторая часть – в погонах, но я на нее уже почти что ответил. Почему я в погонах не могу делать то же самое, что вы делаете без погон? Милиция – часть общества, какие вы, такие и мы. Мы ведь тоже не с луны свалились, верно? Хапаете вы – хапаем и мы. Вот и все.


Ты не одна… 
И я не один… 
Мой телефон… 
Девять – один – один… 

Почему-то мне всегда нравились украинские песни. Мелодичный, необычно звучащий язык. Хотя – просто мову – я терпеть не могу, меня от нее передергивает. Особенно в исполнении всяких рагулей. О! Видите! Вон ссыт. Прямо на посту. Б… устав караульной службы такого не предусматривает – никто и представить себе не мог, что воин Советской армии будет ссать прямо на посту. Но для селюков это нормально.

Короче, давайте представлюсь, раз уж тут сидим. Александр Матросов. На самом деле фамилия такая, хотя бросаться на дот меня не заставишь. Полковник полиции, главк МВД. Ну и… оборотень в погонах, если так вам будет угодно. Хотя про оборотней в погонах я уже все сказал.

Родился и вырос я в старом русском городе Владимире, служил… жизнь помотала, короче. Сейчас – в Москве, в третьем ОРБ. Что такое ОРБ? Оперативно-разыскные бюро, они у нас по темам. Третье бюро – этнические ОПГ, Украина. Раньше его вообще не было, а сейчас… горячая тема.

Вот как раз одну из таких ОПГ я сейчас и отслеживаю…

Короче, тема – сиги и бухло. Украина и по тому, и по другому лидирует на постсоветском пространстве. Сиги – выробництва либо львовской тютюновой, либо донецкого Хамадея. У нас больше Хамадей попадается, Львов в основном на Запад гонят. Сиги качеством так себе, но главное – на них левые акцизки. Печатают где-то в Украине, где – мы так и не смогли понять. А гонят к нам дончане по тем же, отработанным каналам, по которым шла гуманитарка и прочее. Их и сейчас кое-кто считает борцами, хотя настоящие борцы – кто сидит, а кто уже… лежит. А выжила только мразь одна. Вот она и банкует.

С бухлом ситуация еще интереснее. Основной производитель левого бухла в Украине – луганская Луга-Нова, там как еще со времен войны отработали схемы – так они и работают в полный рост, не останавливаются. Акцизки тоже левые, печать – в Украине. Что касается спирта, то там тема вообще конкретная, я эту тему полгода пробивал. Спирт идет через Румынию и напрямую, морем, из Бразилии, а в последнее время из… США. Да, да, из США. Там в свое время приняли закон, топливо Е85 – в нем восемьдесят пять процентов бензина, пятнадцать – технического спирта. Сейчас цены на нефть не ахти, и потому фермеры, уже освоившие эту техническую культуру, начали искать рынки сбыта. И нашли. Спиртяга прямо в море переливается в небольшие наливники, дальше они разгружаются в незаконных портах по всему Азову и Черноморскому побережью. Там сейчас все яхтенные пристани, пристани бывших рыболовецких колхозов – все это в деле, все работают не покладая рук. На берегу ждут уже спиртовозы, они направляются как раз в Луганск. Там разливают по нашим бутылкам, наши бутылки и этикетки на Украине научились подделывать давно – Херсонский стеклозавод, Бучанский, Малиновский, Рокитновский. Водяру разливают, приклеивают этикетку, после чего караваны с водярой начинают свой путь к потребителю. Идут либо через Харьков и Белгород, либо через Беларусь, в последнее время часто прут по железке. Отследить все не отследишь, таможня и налоговая с ног сбились. А прибыль… ну считайте сами. На сигах – в Москве на полке сиги стоят в пять раз дороже, чем в Донецке оптом. Водяра – раза в четыре. Все равно четыре-пять концов – это те деньги, за которые умирают и убивают. Второй сухой закон, твою же мать…

И всю эту тему держат хохлы. Прикиньте, сколько в день может выжирать четырнадцатимиллионная Москва, шестимиллионный Питер. Прикиньте оборачиваемость денег – у них в товаре они не залеживаются, товар влет уходит. И посчитайте хотя бы примерно масштаб прибыли. Я пробовал – при любых раскладах получался выхлоп пять-шесть миллионов грина, не меньше.

В день.

Только вот получилась какая закавыка. Раньше была негласная договоренность, что товар как только пересекает границу – мы его забираем оптом и тут уже в розницу раскидываем. Сначала так и делали – у хохлов не было денег, мы им загоняли предоплату еще на порт – то есть на тот спирт, что в порту. Потом у них деньги все же появились. Потом они начали борзеть и левачить – то есть возить сами и сливать налево. А сейчас они уже конкретно отморозились.

В налоговую пришла инфа. Там весь расклад, кто, как, куда. Адреса складов, номера счетов, реквизиты фирм, через которые прогонялся крупный опт по Московскому региону, – весь. Но вот какая закавыка – назвали только крупный опт, ни одного среднего и мелкого оптовика не засветили.

Все еще не дошло? Им надо выбить крупнооптовое звено и сесть на крупный опт самим – грубо говоря, банчить на уровне от «газельки» и выше. А то, что ниже, их не интересует, это они оставляют. Более того – этот уровень им нужен, точки на местах, в небольших городах, где и идет основной сбыт, на оптовых базах, принадлежавших диаспорам.

Короче, налоговая замутила рейд, мы узнали в последний момент. Что-то успели спасти, но не все. Теперь пришла пора рассчитаться – алаверды, однако.

Хохлы арендовали крупный склад. Это раньше завод был, с ж/д веткой, а теперь в корпусах устроили непритязательный и недорогой, но вместительный склад. Можно, конечно, его и сдать, как это они сделали – но дядя Вова (потом узнаете, кто это) сказал, что так не пойдет. Надо взять склад и вывезти его, весь товар забрать бесплатно – в счет погашения долга перед нами. А потом уже начинать переговоры о том, как жить и работать дальше, миром или как.

В общем-то, разумно. И выгодно. Всем. Мне, например, за ночь упадет сотка. Сто тонн зеленью. Плюс столько же, когда товар уйдет и превратится в деньги.

Склад этот я, кстати, и нашел.

Вообще не могу понять хохлов – они о чем думают и чем. Что они будут банчить на Москву и больше, а мы не найдем, откуда они это делают, так, что ли? Что я, опер с земли, буду клювом щелкать? Хотя… может, они и в самом деле так думали. Все мозги на майдане выскочили.

Как говорится – береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет. Потому у меня и машинка левая, «Лада» 4*4, или в просторечии «Нива», оформленная на одного забулдыгу. И трубочка – левая, а моя труба сейчас в одном хорошем месте, где я типа всю ночь зависал. И ствол левый, это мне с Донецка подогнали. Там с этим легко…

Щас отработаем и поедем по домам.

Набираю номер – Пузырь должен быть уже на месте.

– Але.

– Бухой, что ли? Слышу довольный смех.

– Не, шеф, мимо. Тут с проводницей одной мы…

– Слышь, Пузырь… слышишь там, э? Отправляй свою шалаву мимо и давай к делу. Тепловоз тебе дали?

– Ага. Все в полном ажуре.

– Смотри у меня. Давай двигай по-тихому. И попробуй налажать!

– И-есть.

Пузырь – это… мой, в общем, протеже. Фрукт тот еще, я его к делу пристегнул, чтобы и он лаве поднял, хотя… зря, наверное. Мы с ним росли вместе. Потом он ходку взял – глупую, за наркоту. Сидели на скамейке, подошли менты, кто-то сбросил чек. Менты подняли и первому попавшемуся в карман и засунули – это и был Пузырь. Отца у него не было, отчим, выкупать он его не стал. Так и пошел пацан на зону, сломал жизнь.

Но он верный. И молчать будет.

– Так… ну че, Голова? Все в ажуре…

– Не вопрос…

Голова подхватился, забрал свой АК-74М с ночником и глушителем и выкатился из машины. Он из бывших донецких ополчей, вот пусть и работает. По врагам, которые бывшими не бывают. Мне там пока делать нечего, я постою тут, на дороге, и если что – со своей ксивой остановлю своих коллег, мол, там спецоперация, работает ОМОН и все такое. В конкретное палево, с трупами я стараюсь не пристегиваться.

Кто я есть? Да хрен его знает. Мент, полкан, получивший свое звание и продвижение по службе не совсем честным способом, оборотень в погонах, для кого-то шеф. Мне плевать. Имеют значение только деньги…


Рагулю на посту оставалось жить минуту от силы, но он об этом и знать не знал, пребывая в радостном неведении. О чем он думал? Наверное, о том, как он отпашет ночную смену, потом пойдет дрыхнуть. А как только закончится его смена он и еще два-три десятка таких, как он, отправятся через Беларусь или через Харьков на Украину, с такими деньгами в кармане, что в Незалежной, чтобы такие заработать, надо года полтора батрачить. И то не факт, что не кинут.

Обычный рагуль. Крестьянин, которого насильно мобилизовали в украинскую армию, дали старенький автомат и кое-как научили убивать. А потом, когда подписали «минские угоды» и он стал не нужен, просто выбросили на улицу за ненадобностью. Все, что он хочет, – тупо накосить здесь бабла и поехать домой.

Голова его не ненавидел. Перегорел уже потому что. В том две тысячи четырнадцатом он, как и многие другие, пошел на выстрелы и грохот взрывов, пошел через границу, твердо зная, что там убивают таких, как он. Пепел Одессы, пепел Мариуполя стучал в их сердца. У них были новые лидеры – Дремов, Мозговой, Моторола, и все они сели в социальный лифт, надеясь, что он вывезет их, да и не только их, в светлое будущее. Увы… лифт взорвали, и мало кто уцелел. В числе последних был и Голова, который вернулся в Россию с пачкой зелени, автоматом, гранатами – и пошел туда, где проще всего, – в криминал. Новые бригады, новые понятия. Ростов, Краснодарский край, Ставрополь – там уже в открытую «панували» кавказцы, сшибали закят и джизью[1] даже с русских торговцев. Кавказцы уже в открытую называли Сочи своим курортом – и встреча с прошедшими войну русскими и дончанами была для них неприятной неожиданностью. Навели порядок малехо, ну и… свои крыши поставили, получается. А потом открыли границу, пошли темы с водярой, с сигами – вот и отправились новые бригады на север, покорять Питер, Ростов, Волгоград, Воронеж… Москву. Моментально нашлись и старшие, и бизнеры, и сбыт, и все. И – гримаса судьбы – их главным врагом… точнее, не врагом, а конкурентом по пищевой зоне были хохлы, среди которых полно было тех, кто прошел войну добровольно или насильно мобилизованным. Столкнулись старые враги – уже на российской земле и на других темах.

Подполз Цой, доброволец из Ташкента, ловкий и верткий, как змея, прожал дважды локоть. Все на местах…

Голова прицелился. У него на автомате был не ночник, как с виду казалось, а самая настоящая термооптика. Трофейная, волонтерская, переделанная из более дешевого прибора для наблюдения – но термооптический прицел, и до сих пор работающий. Голова навел перекрестье на цель, начал отсчет. На единице – дожал спуск, автомат кашлянул, выплюнул гильзу, лязгнул. Рагуль начал оседать – не дождутся его теперь в родном селе. Да и хрен с ним.

– Минус, – сказал Голова, – пошли!

Словно из-под земли появились бойцы – все вооружены автоматами, почти у всех глушители – от укропов моду переняли, те ляпали глушаки даже на ДШК. На забор положили заранее приготовленный трап, по нему один за другим проходили забор, прыгали вниз, растекались по заводской территории.


Согласно данным разведки – а мы даже квадрик запускали, квадрокоптер, чтобы посмотреть, – ночью на территории складского комплекса остаются всего шесть-восемь человек. Это мало. Даже очень. Конечно, могли быть и в здании – но мы наблюдали еще и днем, сколько человек машины грузит, смотрели и прикидывали – сколько утром въезжает машин, сколько вечером выезжает. Проследили за одним рылом до местного мага, потом заявились туда типа как от налоговой, поспрошали, сколько он покупает – примерно прикинули, сколько человек может там питаться. Вышло – от двенадцати до пятнадцати. Это больше, чем шесть-восемь, но надо учитывать, что там днем еще и грузчики работают, им тоже надо чем-то питаться, правильно? Сами грузчики на ночь не оставались, уезжали вечером на «газельке», а утром, приезжали. В общем, старались нигде не светиться, но если в каком-то месте целые составы разгружаются, а потом едут затариваться оптовики, шила в мешке не скроешь.

Решили работать, когда придет очередной состав – загнать свой порожняк, загрузить его и вывезти. Как? Элементарно, Ватсон, там же кара есть, и, как я понял, не одна. А как они оптовиков грузят – ручками, что ли?

Тройной прозвон – все норм, можно ехать. Я тронул машину с места.

На въезде уже никакой охраны нет, и куда она делась – знать не знаю. Зато есть наши, вон трофей у одного – «Сайга» с белым цевьем, охранная. Надо сказать, чтобы на месте оставили, а то местным коллегам очередной висяк – нехорошо. Машина непривычная, тесная и идет плохо, я к другой привык. На бетонированной площадке разворачиваюсь задом, чтобы время не тратить. На путях уже ворочается маневровый тепловоз, подающий порожняк к погрузке.

Еще одно.

Достаю из кармана шапку-омоновку и раскатываю – получается маска. Зачем? Все свои? А вы не думаете, что тут может камера скрытая быть, писать? И на хрена мне, целому полковнику полиции, своей рожей светить?

То-то. Сейчас, как пошла охота на оборотней в погонах, на воду дуешь, не то что…

Пацаны на эстакаде. Нервные, возбужденные – как и бывает после боя.

– Посты выставили?

– Обижаешь, шеф. Все тип-топ…

Где я с ними познакомился? Да все там же, в Донецке. Что я там делал, в непризнанной республике? Спросите что попроще, а?

– Тогда че стоим? Арбайтен, арбайтен. Кара где?


Кар оказалось аж три, но можно было задействовать только две – места свободного не было. Начали грузить с двух сторон – с первого и крайнего вагонов. Хитрого тут ничего нет, кара сразу здоровенный поддон берет. На нем, как я и предполагал, оказалась водяра. Луганская водяра. Ничего, дядя Вова найдет куда скинуть, под ним серьезные оптовики ходят.

Сейф тоже на всякий случай сорвали и погрузили в один из вагонов, на месте вскроем. Тут с этим возиться нечего.

Погрузка шла споро. Я смотрел на часы – но придраться было не к чему, время оставалось, еще и с запасом…

И тут мне пришла в голову идея, от которой потом и начались все неприятности. Сильно я проклинал себя за эту идею – да сделанное хрен воротишь. Правильно говорят, не умножай сущности без необходимости. Если нечем заняться, не ищи приключений на собственную задницу, а тупо отдыхай.

– Слышь, Голова.

Голова повернулся ко мне. Мы стояли на освещенной эстакаде и смотрели, как грузятся последние вагоны. Порожними осталось еще три.

– Дай мне пару пацанов в помощь.

– Зачем?

– Прошвырнуться хочу наверх, посмотреть, где они сидели. Может, найду чего.

Тут во мне проснулся опер – если у них тут склад, то, наверное, и офис тоже где-то здесь, верно? Пошариться, может, там бухгалтерия будет, документы. Взять жесткие диски, ноуты, мобилы, если есть. Все это – информация.

– Грива. Бери своих и давай со мной.

Грива – здоровый бугай – перехватывает свой обвешанный АКМ, смотрит вопросительно на меня. Блин… понавесили-то. Насмотрятся в играх, вот и вешают что ни попадя. Лучше чем полезным бы занялись.

– Держитесь за мной. И не топайте как слоны.

Идем в обход цехов, потом заходим с тыла и наверх. Не знаю, что это было за производство, но пристрой к нему – настоящий офисный центр, о четырех этажах. Неужели здесь когда-то столько офисного люда работало? Старая лифтовая кабина… я, конечно, на лифте не поеду, ищите дурака. Идем по широченной лестнице, она построена так: широкий центральный пролет – и два поуже, по бокам, и еще один этаж…

Заперто… заперто. Подсвечивая фонарем в телефоне, я смотрю таблички… нет, не то. И это не то.

– Чего….

– Тихо!

Мне сразу что-то не понравилось, я тогда не мог понять, что именно. Потом дошло – звук, нудный такой. Дизель-генератор это был. Рабочий.

– Пошли. И тише.

Мы дошли до верха, и дальше, чтобы перейти в другой блок, надо было пройти через старую раздевалку. Там – вереницы шкафчиков, пыль, остатки моечных – кафель там, соски еще не свернули.

Шумно идем, мелькнуло в голове.

Не знаю… именно когда мы проходили раздевалку, я пропустил вперед Гриву. Тем и жив остался…

Грива шагнул вперед… тут же хлопнуло впереди, отрывисто так, хлестко – Грива начал заваливаться назад всеми своими килограммами. Простучала очередь… я понял, что это очередь, по ударам по железу – дверь на выходе была железная. Кто-то закричал… я рванулся в темноту…


Запомните, если попали в засаду, то первое для вас – найти укрытие и засунуть туда свою задницу. Только потом воевать. А если можете бежать, выйти из зоны огня – бегите. Бегите, не раздумывая, и не стройте из себя героев, если повезло выйти из огневого мешка, значит, Боженька на вашей стороне, и не гневите его. Первое дело – остаться в живых. Так меня учили, и учили меня те люди, которые засады и ставили, и сами в них горели. Знали они, что говорили.

И потому я не стал строить из себя героя. Под мат и грохот очередей я бросился бежать… назад, откуда пришел, меж рядов старых шкафчиков и груд битого кафеля. Все равно не было шансов.

За что-то зацепился ногой и грохнулся в полный рост – аж дух перехватило, искры из глаз. Пришел в себя, сунулся в карман, телефон… б… телефон. Вот он. Горячие клавиши… эсэмэска… условный сигнал «тревога». Рассылка настроена автоматически, уйдет всем.

Набрал Пузыря

– Погрузились? – Времени на политесы нет.

– Догружаемся. Еще…

– Бросай все, и ходу. Воздух! Понял?

Не дожидаясь, понял или нет, прервал звонок, сунулся в карман. Там, в пришитой к куртке кобуре, «стечкин». С другой стороны – два магазина. При любых других обстоятельствах этого бы было достаточно, только чувствую – не в этих.

Ни хрена не в этих.

Звонок – Голова. Черт, он меня демаскирует так звонками. Сигнал тревоги дан – че еще надо, б… Нажал на кнопку отбоя, продолжительное нажатие – выключение аппарата. Б… пи…ы! Убью! Какого хрена при отключении играет музыка, твою мать?! Я отбросил аппарат от себя – и тут же совсем рядом в шкафчики ударила пуля, вторая. Почти точно!

Извиваясь, как червяк, я пополз вперед… заполз в полуоткрытую душевую. Пистоль наготове… ладно, идите, ублюдки. Посмотрим, кто кого…

С той стороны, откуда пришел, галогеном сверкнул фонарь, снова хлопки, крик. Очередь из АКМ, еще одна…

– Вон он!

Снова фонарь, кто-то падает. Крик Головы.

– Внимание!

Снова хлопки. Еще. Снова очереди и хлопки…

Я так и сидел, не шевелясь и даже не дыша. Ждал, пока все стихнет, перднуть, простите, боялся. Я уже понял, как нарвались, – пистолет тут не танцует…

Танцор, блин. Помните – «Танцор диско», фильм был такой индийский. Вот сейчас я и попляшу…

Все стихло. Я ждал.

Молчание. И тишина – такая что потрогать можно.

Потом вдруг голос.

– John!

Я парализованно замер. Ответ – совсем рядом, он стоял за стеной.

– I’m here.

– C’mon! Clocks ticked. Move…

– O’kay!

И шаги. Уже не скрывающиеся.

Уходит…

Уходит, б…

Я считал… не помню, до скольких считал. Потом до меня дошло – стрельбу могли услышать, и тогда сейчас здесь будет ОМОН. Надо идти.

И я шагнул в смертельно опасную тьму.


На пацанов я наткнулся у выхода, они лежали один на одном. Их просто навалили, там двое или трое лежали. Они не успели ответить – так и легли. Но и те, кто успел, тоже легли. Все легли…

И я могу – в любой момент.

А потом я вспомнил учебку в Балашихе и сказал: «А вот хрен вам на все рыло…»

Подцепленный автомат лег в руку приятной тяжестью. Второй я кинул на спину, пошарил и сунул за ремень пару запасных. И хрен они меня возьмут, кто бы они ни были…

Выходил когда – простите за натуральные подробности, – обосрался. Темень… и снайпер может ждать меня там, а я перднуть не успею, тупо лягу.

Но снайпера не было. Кто бы они ни были – задерживаться не стали, ушли.

Лопухами, не по дороге, рванул к оставленной машине. Там, как я и полагал, не было никого. Никто не вышел, все легли. Сел в машину, рванул… пойду полями и огородами… чтобы не попасть под «Поток»[2]. Нехрен мне сегодня светиться…

Да, и мобилу по дороге надо выбросить.


Как и у многих моих коллег, у меня была «лежка» – на случай, если пересидеть надо будет. Это купленный в одной из соседних с Москвой областей в деревне дом. В деревне дома дешевые, да и глаз лишних нет. Купил я его на случай чего, по левым документам, и практически там не появлялся. Но нычка у меня там была, равно как и лаз, куда дальше уходить. На случай чего.

Приехал уже посветлу – магазин работал. Зашел, купил водки, молока, хлеба, пельменей. Заодно подивился – раньше деревня молоко продавала, парное из-под коровы, а сейчас покупает, пакетированное. Дожились, б…

Гаража не было – машину тупо загнал за дом. Зашел в дом… тут-то меня и накрыло. Конкретно затрясло, я только успел пок


убрать рекламу







упки на стол бросить, пройти в соседнюю комнату, бухнуться на кровать…

Б…

Я видел смерть. Я видел ребенка, разорванного украинским снарядом, и видел обезумевшую, поседевшую мать. Я видел много смертей, я видел, как «КамАЗами» привозили собранных в полях жмуриков, я хоронил и друзей. Я видел бессмысленность смерти – когда политики сливают в ж… все, за что люди горели и умирали. Я видел самые разные смерти – от заказух до банального «водка-поссорились-труп». Но никогда мне не было так погано, как сейчас.

Я лежал, смотрел в потолок и думал. Как тикает в голове. Я – жив. А они – нет. Я – жив. А они – нет. Я – жив. А они – нет.

Я вдруг понял, что я боюсь. Я в своей жизни никогда не обламывался так, как сейчас. Я всегда, когда что-то делал, знал, что может быть так или эдак. Прикидывал, кубатурил – но никогда не выпускал ситуацию. А сейчас кто-то просто шарахнул тапком по нам, тараканам. И мне повезло лишь в том, что по мне не попало.

Б…

Я поднял руки и посмотрел на них. Они дрожали…

Это плохо…


Полежав так с час, я кое-как встал, сготовил себе пельмени. Водки хлебнул, но один глоток – помянуть. Остальное – закупорил бутылку и убрал. Нехрен, надо трезвым быть.

Потом на меня нашел жор, кило пельменей подмахнул и не наелся. Так и сидел и думал.

Так…

Первое – Пузырь. Жив он, нет? Успел тронуть состав с места и уйти? Или его там же прибрали?

Если жив – плохо. Он единственный, кто точно знает, что я там был – и сам он там был. Но не мочить же его?

Второе – товар. Если состав ушел, все вопросы будет решать дядя Вова. Он все-таки подписка неслабая, как-никак депутат. Вопрос будет с тем, как скрыть эту самую бойню. Все-таки два с лишним десятка человек – в мясо, такое не скроешь…

Сука. На что же мы попали? Куда же мы сунулись?

Я начал понимать – мы изначально допустили грубую ошибку. У нас не сходилось количество жратвы и количество едоков, но мы подумали, что излишки съедают грузчики, которые работают только днем. Скорее всего, это не так, грузчики везли с собой, тут не собес, питание работников без конкретной нужды организовывать никто не будет. Получается, что тех было человек восемь. Вполне правдоподобно.

Кто они?

Получается, что укропы, они же к своим ходили питаться. Может, потому-то фишкари[3] и несли службу так раздолбайно – знали, что их прикроют.

Судя по всему, к контрабандным делам они отношения не имели – у них тут своя лежка была. И они намеревались тихо переждать и уйти – это я им помешал. И если бы мы, точнее, я не сунулся туда, как лось на гоне, так бы все тихо и прошло. Но получилось так, что мы, сами того не зная, загнали их в угол – и они ответили.

Получается, я виноват. Без умысла, но виноват.

Казнить себя смысла не было, я и так передумал тут. Я только подумал вот что – были бы это укры, они бы сто пудов раньше вмешались, не выдержали бы. Москалей порвать – укру как за награду. Но если это не укропский спецназ – тогда кто это, на хрен, был?

Кто, б…

Так я еще сидел какое-то время, потом выбрался в огород. На солнышко. Там соседка обрабатывала грядки, увидев меня, она смутилась:

– Извините…

– Продолжайте, – махнул рукой я, – огород ваш, я не против…


Надо возвращаться.

В Москву. Оставить машину в гараже, пересесть на свою. Типа, в область ездил. Если спрашивать будут.

Да… надо вечером в баню завернуть, помыться хорошенько. Одежду, в которой я был, сжечь.

К дяде Вове я сразу не пойду. Пузыря тоже не буду искать, если он сам меня не найдет. К дяде Вове пойду не раньше среды. Нельзя показать, что я в этом замешан. И надо дать время… сначала посмотрим, кто и в какую сторону кинется. Потом будем решать.

Но пацанов жалко. Реально жалко.

Сыгранная еще там команда, проверенная войной. И здесь они тоже не косячили. Где я таких еще найду? Нигде.

Нигде, б…

Я их даже похоронить не могу. По-человечески. Остались там лежать… что за б…дская жизнь.

Внезапно меня посетило острое желание вернуться туда, но я подавил его. Нечего там делать, там только вляпаться можно.

Сучья жизнь.

Тронулся. Проехал мимо сельских домов, старых, деревянных, и новых, уже каменных. Внезапно вспомнил – в детстве я хотел быть трактористом. И жить в деревне. А стал…

Сучья жизнь.

На выезде я увидел совершенно неуместную тут машину ГИБДД, и не патрульную, а большой фургон, мобильный пост ГИБДД, гаишник повелительно поднял жезл. Подумал – оборзели совсем, потом дошло – машина-то у меня как у работяги, и сам я – как работяга. И принесло же тебя… а мне здесь ксивой лучше не светить. Ничего, штраф заплачу… козел, тебя тут только не хватало.

Опустил окно, гаишник шел ко мне.

– Добрый день, – поздоровался я.

– Вечер, – не согласился гаишник.

Я начал понимать, что что-то неладно… но тут гаишник выбросил вперед руку, непонятно с чем, – и меня скрутило дикой болью…


Точное время и место неизвестны

Где-то в Центральной России

Пришел в себя я…

А хрен знает где. Ни где я, ни что со мной, я не знаю. Знаю только то, что хреново мне. Как меня в «Форд» тот заволокли, пакет с солярой на голову – и все. Изблевался весь, все пельмени выблевал. Кстати, прием этот, с солярой, придуман в АТО, укропами, так что хорошего мне ждать не приходится.

Как же они меня выцепили?

Телефон не со мной, я его выкинул. В машине вообще нет ничего электронного, ни навигатора, ничего такого. Рожей я там не светился. Тогда что за хрень? Как?!

Привезли меня… в какое-то место… я сам не понял, какое. Губа это, что ли? А может быть, заброшенная воинская часть, таких хватает. Но похоже, что это место изначально тюрьмой было или КПЗ… ублюдки. Как же я попал…

Никого из них я не видел.

Че делать? А че делать – сымать штаны и бегать, вот что. Надежда одна – если сразу не убили, нужен я им зачем-то. Может, знать хотят, кто на их точку навел.

Мысли мои невеселые прервал приход конвоиров. Двое, оба в масках и камуфляже «излом», он делался для внутренних войск. У обоих АК-105. Дубинал тоже присутствует. В целом похоже на армию или нацгвардию.

Не укропы, что ли?

– Встать, лицом к стене.

Спорить с конвоем – себе дороже. Я сделал то, что они сказали, заодно представившись.

– Полковник Матросов, главк МВД. Сообщите своему старшему.

Щелкнули наручники.

– Вперед.

Вперед так вперед.

Прошли коротким коридором – бывшая губа, точно. Вышли на улицу – день на дворе, солнце в зените. Значит, понедельник, а нахожусь я тут часов шестнадцать-двадцать.

– Вперед.

Действительно, похоже на воинскую часть, старую. Центральная Россия, далеко увезти не могли. На улице ни души, но чисто. Убираются.

В первый подъезд.

Зашли в здание, по виду тоже заброшенное – обычная четырехэтажка. И там был… лифт! Когда это в четырехэтажках лифты строили. Но это было еще не последнее. Как только мы вошли в него, лифт поехал… вниз.


Попал я знатно – еще круче, чем думалось.

Этаж был примерно седьмой-восьмой. Минус. То есть под землей. И там – какой-то комплекс… я не понял, какой именно, но громадный. Бетон, фонари. И, судя по звуку, поезд. То ли поезд, то ли метро. Второе вернее.

Значит, одно из двух. Либо мы в Москве или Подмосковье – куда метро уже дотянулось. Либо это легендарное Метро-2, про которое ходили упорные слухи, но его так никто и не видел…

Привели меня в почти обычную комнату, в которых следаки в СИЗО работают с подозреваемыми. Потом пришел и сам следак. В костюме, возрастом постарше меня – лет пятьдесят, не меньше. Старой закалки дядька. Папка красная, кожзам – я думал, таких уже нет давно.

Сел, достал ручку… у него что – ни ноута нет, ни даже диктофона? Он что – будет протокол допроса ручкой заполнять? Ну дела…

Мелькнула мысль – уж не в прошлое ли я провалился. Бред, но я был в таком состоянии, что мог поверить во что угодно.

– Имя, фамилия, отчество.

– Представиться не желаете?

– Имя, фамилия, отчество…

Ладно, раз так.

– Матросов Александр Игоревич.

– Год рождения?

– Семьдесят восьмой.

– Звание?

– Полковник полиции. Простите, в чем меня обвиняют? По какому материалу опрос? Или допрос?

– А что – не в чем обвинять?

Что за бред. Я покачал головой.

– Э… нет, так не пойдет. Про презумпцию невиновности слышали? Вопрос – в чем меня обвиняют. И где я?

Следак достал фотографию из папки, положил на стол.

– Ваша?

«Тойота Ленд Круизер».

– Похожа на мою. Дальше что?

– Хорошая машина.

– Две тысячи одиннадцатого года, шесть лет ей. Купил после аварии, подремонтировал. Все документы есть. В чем проблема?

– Квартира?

– Поменял на родительскую с доплатой.

– А интерьерчик-то у вас богатый.

– Вы что, у меня дома были? Вы охренели?!

Следак – или кто он тут, дознаватель, наверное, – закрыл дело, уставился на меня своими совиными круглыми глазами.

– Нравится?

– Что?

– Как вы живете?

О как. На совесть давишь. Ну ничего, дави, дави. А я посмотрю. На меня такие спектакли давно уже не действуют. Нет, ну что за придурь? С одной стороны, солидно, с другой – такую хрень лепят, что даже неудобно.

Человека, который был моим крестным отцом в МВД, звали Бояркин Денис Владимирович. Его сожрали, когда громили РУБОПы. Он тогда пошел на должностное преступление, уничтожил личные дела многих агентов – они находились в бандах, им угрожала смерть, – а интересовались уже очень конкретно, и некоторые предлагали по «Мерседесу» за каждое имя. За это его не посадили, но выкинули из МВД, причем уволили максимально оскорбительно – по компрометирующим основаниям. С тех пор я все понял про систему. И мне уже не надо рассказывать про то, что я продажная гнида. Гниды – это те, кто…

– Устраивает…

Дознаватель покачал головой.

– Нет. И знаете почему?

– Нет более закоренелого циника, чем раскаявшийся романтик.

Я пошевелил кистями рук… больно уже.

– Что-то я не пойму, гражданин-товарищ. Я вообще арестован?

– Санкция есть?

– Тогда начальника моего сюда – немедленно. Генерал-лейтенант Вершигорский. Телефон дать? Или…

Открылась за спиной дверь. Я криво усмехнулся.

– Бить будете? Ничего… вы еще хапнете горя.

– Бить не будем, Саша… – раздался голос за спиной.

Я вздрогнул.


Дениса Владимировича Бояркина я не видел уже три почти года…

Почему? Да по многим причинам, в том числе и потому, что сам чувствовал свою вину и знал – не надо мне идти. Не надо. Не тому он меня… нас учил, да что теперь. И смотреть ему в глаза теперь я не хотел.

Да и сам Денис Владимирович особо встреч не искал, про него вообще было мало что слышно. Удивительного было мало – после четверти века службы, от опера, через ад лихих девяностых, и до начальника московского РУБОП – выкинштейн и чуть ли не тюрьма. Все в министерстве знали: контактировать с Бояркиным – значит лишить себя всяческих шансов на продвижение по службе. Так и существовали мы в разных измерениях, и он был последним, кого я ожидал здесь увидеть…

Наручники разомкнулись, оставив тупую боль, я начал массировать запястья. Бояркин уселся в кресло дознавателя, который, в свою очередь, тихо испарился.

– Здравствуйте, Денис Владимирович.

– Здравствуй, Саша…

Он имел право так меня называть. И не только меня. В свое время я, только отслуживший в армии, кинулся в МВД, потому что… да если честно – работы не было, и искать не хотелось. МВД было минным полем. И без проводника, учителя было не обойтись, тем более что когда приходила пора кого-то сдавать – сдавали всегда молодых.

И то, что я до сих пор не сидел в Нижнем Тагиле, отбывая срок за себя и за всех остальных, – это заслуга Дениса Владимировича.

С ним можно было говорить откровенно.

– Где я? И что от меня нужно?

– Ты в комплексе.

– Что такое комплекс?

– Потом поймешь. А нужен от тебя рассказ о том, как ты провел эти выходные. И больше пока ничего.

– А в чем проблема с выходными? Кстати, письменно или устно?

– Честно, Саша, честно. Тот склад был под нашим наблюдением. Но интересовала нас не водка и не сигареты. А те, кто прятался на четвертом этаже бывшего АБК.

– А кто там прятался?

– Вот, посмотри.

Бояркин выложил на стол телефон, там сменяли одна другую фотографии – четкие в яркой, фотографической вспышке. Я смотрел.

– Хохлы?

– Возможно. Но скорее всего – нет. Возможно, американцы.

Бояркин промолчал и добавил:

– Трупов мы там не нашли. Их трупов. Наши только. Точнее, твои.

Твою мать…

Получается, они нас всухую. Сделали.

Мы вот, русские, считаем себя такими воинами невоенными, да? Что мол, одним махом семерых побивахом, так? А потом – Грозный. Но Грозный – это детский сад, мы еще не имели дела с американцами.

А с чего это мы будем такими воинами нев…енными, если у нас государство на вооруженного человека смотрит как на потенциального преступника, а? Извините, но когда дело дойдет до – тут понтами не отмахаешься, тут надо будет стрелять. И попадать. А чтобы попадать – тренироваться, б…, надо. А где? ДОСААФ почти везде закрыли.

А американцы – это нация с винтовкой, они автомат могут в магазине купить. Ну утрирую, но немного. И пострелять у них… я одного американца знал лично, так вот у них в штате достаточно было отъехать на полторы мили от любого жилья, принять разумные меры предосторожности – и стреляй. И они только что прошли две войны. Так что профи там не просто много, а очень много. И моральные скрепы и победы дедов против них не играют. Или ты их, или они тебя.

Но было что-то еще, я был в этом уверен. Ночное видение. Или термоприцелы. Они видели в темноте. Вот почему они перестреляли и Голову, и Гриву, и всех их парней, как кутят.

– Как там оказались американцы?

– А сам как думаешь? Думаешь, после того, как Путин и Трамп в десна облобызались, что-то изменилось? Есть мы. И есть они. Точка. Они никогда не остановятся, пока не решат проблему России так или иначе. Нам отступать тоже некуда. И плюс еще хохлы – они все больше играют самостоятельную игру. Их товар – русофобия, и на этот товар в мире всегда найдется покупатель. А воевать они научились.

– Правильно. Чего говорить, если на той стороне против нас теперь немало и донецких с луганскими. Мы же их предали. Слили, как какашки в унитаз. Ради братства с хохлами и дружбы с американцами. Я бы на их месте так же поступил.

Бояркин хватил кулаком по столу.

– Хватит! Ты что, не видишь, что происходит? Против нас – впервые за несколько десятков лет – не бандиты, не мафия, не Народные фронты – а государственная машина. Государственная машина сорокамиллионного государства. Против нас люди, которые ходили в те же школы, что и мы, учились тому же, чему учились мы, знают то же, что знаем мы. Они – это мы, только у них нет никакой другой цели, кроме нашего уничтожения!

Я смотрел в стол.

– Братства больше никакого нет. Есть взбесившиеся псы, жаждущие крови и мести. Украинцы такие же, как и мы, русские, потому они не умеют ни прощать, ни забывать, ни отступать. Хочешь, я назову тебе сотрудников органов, которые работают с той стороны?

Я упрямо смотрел в стол.

– Ты что-то понял? Или как в стену горох?

– Зачем тогда мы оставили их? Зачем сдали Новороссию? Зачем договорились по Донбассу? В четырнадцатом можно было все решить малой кровью.

– Зачем… Денис Владимирович… зачем? Вы понимаете, что многие из тех, что сейчас против нас, были бы за нас, вовремя мы вмешайся. Мы сами кинули их на растерзание волкам – а потом упрекаем, что они договорились с ними.

– Никто никого не кидал. Каждый сам выбрал свой путь. Кто хотел – тот мог выехать в Россию, и выехал.

Я покачал головой

– Лукавите. Кто их тут ждал…

Бояркин кашлянул… мне удалось пробить его.

– Значит, так. Решение было принято руководством страны. Мы люди военные, можем только под козырек. А сейчас нашей стране грозит смертельная опасность. И ты это понял – там, на складе, да?

– Кто там на самом деле был?

– Одно из двух. Либо спецназ, либо наемники. Тоже спецназ, только бывший.

– По данным СВР, в Великобритании в составе САС создана так называемая «красная команда», или «красное крыло». В него берут только тех, кто с детства свободно владеет русским. Понимаешь?

– Гастеры?

– Они самые. Половина Прибалтики – там. Они сами и их дети свободно владеют русским, многие смертельно ненавидят нас. Хватает и наших… переселенцев. Слишком много из тех, кто с детства говорит по-русски, теперь на той стороне.

– Аналогичное подразделение пытаются создать в США – но у них проблема с набором, в то время как британцы уже достигли степени оперативной готовности. Еще несколько боевых групп формируется на передовой линии – Прибалтика, Болгария, Грузия.

Здорово.

– Я-то что могу сделать? Я опер, а не силовик.

– Ты выжил там – это первое.

– Заныкался, как таракан.

– Хотя бы. Софринская бригада ВВ – не баран чихнул. Два.

– Третье. От тебя и не требуется сходиться с ними в рукопашной. Мне нужны опера. Матерые, битые жизнью опера.

Да…

– Не мне тебе рассказывать, какие чудеса изворотливости приходится проявлять на оперативной работе.

Да уж. Когда начальство хочет сожрать, а коллеги – подставить, чтобы захватить крышуемые тобой объекты… 

– Не сомневаюсь.

– Такие же чудеса изворотливости тебе придется проявить на новой работе. Я хочу не просто обрубать их концы здесь – я хочу добраться до них там.

– Это невозможно.

– Возможно, если постараться.

Бояркин сделал паузу.

– Короче?

– Нет, – сказал я.

– Почему?

– А знаете…

– Знаю!

– Знаю, как ты «Кристалл» крышуешь, как ты у дяди Вовы решалой. Не стремно?

Я посмотрел на своего наставника – зло посмотрел.

– А вам? Своих щемить – как?

– Ты мне не свой!

– Ты продаешься за деньги. Мне хочется только надеяться на то, что ты просто оступился, а не пошел по наклонной. И это – твой шанс. Снова стать своим. Не только для меня – для нас для всех. Как в штрафбате.

– Или что?

Молчание было ответом. Я уже понимал, что это не УСБ и живым мне отсюда не выйти.

– Я знаю все – но я даю шанс. Сделаем дело – уедешь из страны. И даже то, что ты насшибал, бери с собой.

– Куда?

– Что – куда?

– Ехать-то куда?

– А ты что – не думал, когда крышевал?

– Нет.

Я и в самом деле не думал. Как выбраться из страны – знал, а дальше…

Бояркин… думаю, он тоже понял, что я думаю сейчас про это про все. Как знал он и то, что меня не сломать. Именно потому, что у меня позвоночник гибкий. Я буду гнуться – но не сломаюсь. Нет.

– Речь не о твоих делах, – сказал он, – хотя я… ладно, проехали. Речь – о стране. Вот ты никогда не задумывался о том, что вот, есть огороженная территория, где мы живем. Как хотим, так и живем. И сами устанавливаем правила. И чтобы жить, чтобы жрать, в конце концов – хватает всем… уже тридцать лет почти жрем – а все хватает. А вот упустим страну – и придут сюда те, кто нашим детям ничего не оставит. Будем, как в Ираке, дикарями на побегушках у белых господ. Нет, оружие нам оставят. И флаг. Но стрелять мы будем ровно в ту сторону, которую хозяева покажут. И торговать будем ровно на тех условиях, которые хозяева назовут. И долю будем засылать такую, какую скажут. Придут американцы, настроят тут магазинов, ферм, введут свои правила. А нашим детям ларька тут не останется.

– Хватит уже жрать. Кто-то должен и готовить.

Я невесело усмехнулся.

– Повар из меня плохой.

– Нормальный из тебя повар. Просто ты цель в жизни потерял. Не хватило тебя… но это бывает. Главное не то, сколько раз ты упал, главное – сколько раз поднялся. Понял?

– Короче, так. Сейчас подписываешь соглашение о сотрудничестве. И на камеру признаешься, откуда деньги на джип и квартиру. Это наш залог.

Я скептически усмехнулся.

– Смешного тут ничего нет. Мы многое знаем. От тебя даже говорить не требуется, просто мы зачитаем на камеру то, что мы знаем, а ты подтвердишь, что это так и есть. После чего отправляешься домой, будем готовить твое внедрение. Тебе сообщим, от начальства тоже прикроем – официально тебя переводят в НИИ МВД. Но заниматься ты будешь, понятно, другими вещами.

НИИ МВД – я усмехнулся. Срочный перевод в НИИ МВД – типа поделиться практическим опытом – для понимающего человека мог означать только одно: шкура задымилась, пахнет паленым. В институт убегали, когда плотно садились на хвост. Вершигорский, узнав, обделается – ведь если вышли на меня, то выйдут и на него. И начнут задавать вопросы – а почему доча на «Кайене» катается? Бизнесмен… точнее, бизнесвумен в двадцать четыре года…

– Можно вопрос, Денис Владимирович…

– Хоть два.

– РУБОП, я так понимаю, тайно восстановлен.

– Или он никогда и не разгонялся? А?

– Умный ты, Саша, – Бояркин тяжело вздохнул, – только почему-то все по-настоящему умные люди в системе нечисты на руку. А чисты – долбодятлы, которым ничего не поручишь. Почему так, а?

– А знаете, как говорится – если ты умный, то почему такой бедный? И не я это придумал, Денис Владимирович. А наша власть, перед которой вы берете под козырек…


Москва, Российская Федерация

13 мая 2019 года

Парламентеры
Один за другим,
И каждый знает
Горечь плода…

Виктор Цой 

Москва…

Город, которого я так и не понял. Город, который не понял меня – и даже не пытался понять. Но это не важно. Он никого не пытается понять. Я мало видел людей, для которых этот город был бы родной. Он чужой для всех.

Может, потому, что он слишком большой. В Москве проживает четырнадцать миллионов человек, вместе с областью – смелые двадцать. Это больше, чем многие постсоветские государства, больше, чем половина европейских стран. За постсоветское время город прирос почти вдвое, большая часть новых москвичей приехала тупо срубить бабла. Для них тоже город чужой.

У меня в Москве была квартира, но небольшая и в «новой Москве», дешевая. Я понимал, что это не тот город, где я хочу встретить старость и смерть. Хотя смерть при моей профессии обычно приходит без приглашения…

И вот вечером в понедельник я открыл дверь в своей квартире. Все было так, как я оставил, – и все было по-другому.

Ни любви, ни тоски, ни жалости… 

У меня здесь не было детей. Жены. Семьи. Ничего не было.

Теперь у меня не было и дома, потому что сюда какая-то сука влезла, пока меня не было.

Закрыв дверь, я начал обыскивать прихожую… потом остановился. А на хрена козе баян…

Достал из тайника деньги, сунул в карман. Уходя, закрыл дверь – возможно, сюда не вернусь…

Уже в машине зашел на сайт. Нужный вариант нашелся быстро – однушка, свободна, двадцать – и въезжай. Оплата за месяц вперед…


Проснулся в чужой квартире – но странное дело, спал как убитый. Почему-то именно здесь я чувствовал себя в безопасности.

Было еще темно. С телефона я зашел в Интернет, пошарился по новостным сайтам – ничего. Конечно, у нас сейчас скорее обсуждают, кто с кем спит в эстрадной тусовке, но два десятка трупов в Подмосковье никак бы не прошли мимо первых полос. Бойня почище той, что была в Кущевке. А вот как-то вышло – прошли. Ничего нет.

Вторник. Надо ехать на работу, но перед этим перетереть с дядей Вовой.

Дядя Вова – это Владимир Викторович Паркин, член ЛДПР. Всегда в проходной части списка, официально он… фермер. Фермерское хозяйство у него в самом деле есть и даже работает – хотя он давно в Москве. Как он приклеился к Владимиру Вольфовичу – не знаю. И не спрашивал никогда, лишнее это.

А так ВВ торгует по-крупному. Он одним из первых понял, что за продуктами – будущее, и когда началось импортозамещение, был во всеоружии. Чего он только не поставлял в Москву. Среднеазиатские овощи и фрукты, мясо из Европы через Беларусь, морепродукты. Плюс к этому, конечно же, контрабанда с Украины – водка, сигареты. Причем не только в Россию, но и в Европу. У него были ходы в Прибалтику – а там уже Европа, никакого досмотра. Раньше этим путем алюминий и цветмет гнали, теперь – левые сиги и бухло.

При этом сидел он скромно, многие даже не знали, где у него офис. «Мерс» – но предыдущей модели. Выходец из села, сын председателя колхоза, начинавший с фермерства на колхозных землях (то есть трактор твой, а урожай мой), он так и не напитался московского гламура. И жену не поменял…

У офиса ВВ я был утром. Долго присматривался перед тем, как войти – вроде ничего такого, можно. Наконец зашел. Раньше тут был институт советский, потому пускали по пропускам, на таких бумажечках с печатью, разовых. Там наверху надо отметить, иначе не выпустят. Как мило…

Наверху тоже все было как обычно. На полу – линолеум. На потолке – знаете, такие плиты прессованные, белые, в дырочках. Когда протекает крыша, они напитывают воду, темнеют, а потом разламываются и падают. И свет такой, подслеповатый.

Зашел как свой. Кивнул на дверь.

– У себя?

– Только что приехал.

Ира – еще одно подтверждение того, что ВВ – фермер. Он ее привез из деревни… дерет, конечно, а как не драть. Он мужик, ему надо. Другое дело, что при его деньгах он мог бы позволить себе фотомодель – но нет, у него в приемной сидит деревенская телка. Хотя как-то ВВ проговорился, что только ей он и может доверять. Может, оно и правильно.

ВВ был в новом сером костюме. Чем-то доволен… странно. Чем тут можно быть довольным.

– Саша… чего вчера не отзванивал? Я уж успел подумать.

– Бухал, – сказал я.

– Ты же почти не употребляешь. Хотя… за такое дело можно и побухать…

– Ну, как говорится, считай деньги, не отходя от кассы.

С этими словами ВВ вытащил из стола котлету обандероленных пачек и положил передо мной. Я тупо смотрел на деньги.

– Считай, чего ты. Как баран на новые ворота?

Я взял пачку, пробежался по углам – все нормально вроде.

– Ты чего?

– Чего киснешь? Орел заслужил. Вы там такого шороха нагнали, что хохлы даже до сих пор предъявы не выкатили, сейчас сидят и обтекают, как так у них целый склад бухла из-под носа увели. Я уже послал людишек по точкам пробежаться и объявить, что теперь торгуем мы, и шаг влево, шаг вправо будет чревато.

Не знает. Он ничего не знает.

Зачистили с концами. А Голова, Грива – их подтягивал я, за них ВВ не в ответе. Получается, он ничего не знает. И дальше готов со мной работать.

И я бы готов был работать. Если бы не одно «но». Но очень большое «но».

– Еще одна тема наклевывается. В Литве. У тебя пацаны свободны?

– Нет, – я тут же поправился, – пока нет. Отдыхают пацаны…


Несмотря на то что всей России известен адрес Петровка, 38, наше ОРБ сидит не там. Мы сидим в Мясницком проезде, в здании, которое раньше принадлежало какому-то институту… садоводства, что ли. Потом институт накрылся, здание какое-то время стояло под дешевой арендой покомнатно, потом здание снова оказалось в руках государства, его отремонтировали (не лучшим образом, кстати), передали его МВД и заселили нас. ОРБ-3, специализация – этнические преступные группировки, занимает две трети здания.

Привычно прокатав карточку доступа (придумали…) на входе, я кивнул знакомому прапору из охраны, зашел внутрь. Вот лифт, вот коридор, вот кабинет…

– Александр Игоревич…

– Потом…

Привычная обстановка… сейф, фотография на стене, стол. На столе – письменный прибор, мне его в прошлом году подарили…

Прошел к столу, поднял трубку телефона, набрал городской номер. Мне не ответили. И черт с ними…

Сел за стол. Почему-то все вокруг показалось чужим… совсем чужим.

Рассказать, как я стал ментом? Да тупо – закончил вуз, юрист по специальности, работы особо не было. У родителей оказались связи – сразу подняли к замминистра… республиканского, конечно, министерства, не федерального. Тот обрадовался… высшее юридическое… как я потом узнал – совсем незадолго до этого состоялась коллегия МВД, и там всех сильно драли за низкий образовательный уровень личного состава… милиционер – а ни бе, ни ме, ни кукареку. Юридическое образование есть далеко не у всех, а у тех, у кого есть – заочное… не образование, а так. Вот потом и получается… что работники хамят гражданам, допускают грубейшие ошибки тупо потому, что не знают УК и УПК, и т. д. и т. п. Так что я, с очным высшим юридическим, оказался как нельзя ко двору, я и попал-то сразу в элитный ОБЭП. Это было как раз начало нулевых, и я опять попал в струю – за это десятилетие менты из загнанных, зачуханных шнырей превратились в уважаемых и богатых членов общества, которые могут себе позволить и дорогой отдых, и новую квартиру, и «Мерседес». И за все это время я стал одним из них, я принял условия и правила игры: клюй ближнего, гадь на нижнего, смотри в задницу верхним, я научился гнуть выю и заносить долю. Я просто принял эту систему и эту жизнь как должное, встроился в нее и преуспел. И до позавчерашнего дня я как-то и не думал, что может быть иначе.

А теперь… все было чужим. Все.

Жалел ли я? Отжалел уже. Конечно… в том, что произойдет, нет ничего приятного, но… к этому, наверное, и шло. И мне Бояркин предложил не самый худший еще вариант: искупить вину кровью. У системы есть еще одно правило, такое же жестокое и беспредельное, как она сама. Время от времени требуется кого-то сдать. И если решили сдать тебя – ты должен взять все на себя, свое и не свое, неважно,


убрать рекламу







отдать все, что сумели найти, промолчать про товарищей, которые делали и делают то же, что и ты, и про начальство, которое приказывало тебе это делать, – и идти на каторгу, в Нижний Тагил. Ментовская зона, самая старая – раньше хватало ее одной, а теперь их четыре, и все равно не хватает. Я же – если Бояркин сдержит слово, а он его обычно держит – не пойду по этапу. Мне предстоит нечто иное…

В дверь постучали. Ну вот и они. Игра началась. Мой звонок – это словно отмашка: можно. Как у адмирала Колчака, который сам командовал своим расстрелом…

Я с силой выдохнул: пора. Пересек кабинет, отпер дверь… за дверью гнусно улыбающийся Бабенко из инспекции, смотрящий в пол Саня Барыбин, один из моих оперов, и Гена Колташов – он кавказцами занимается. Переминающиеся с ноги на ногу бойцы ФЗ – физической защиты.

– Полковник Матросов Александр Игоревич?

Бабенко не скрывает своего ликования… почти не скрывает. Дурак. Запомнил он тот пикник на природе, когда я ему по морде заехал… запомнил. Дурак дураком… он и не понимает, что ему дали команду «фас», когда можно стало, а не он сам меня выследил и загнал. А может, ему все равно…

Ладно, банкуй…

– Он самый.

– Пройдите в кабинет.

– А в чем дело?

– Пройдите в кабинет…


Вечером – я вышел из здания Следственного комитета… я не буду утомлять вас описаниями первого круга ментовского ада… короче говоря, с меня сняли первый допрос, взяли подписку о невыезде. Это самый минимум – то, что не взяли под стражу. Обычно берут…

Надо либо найти машину свою – а она все еще там, у института, либо ехать домой так, на такси или метро.

Прямо передо мной резко свернуло к тротуару такси, остановилось рядом с женщиной в светлом пальто. Мне это сразу не понравилось… как что-то в душе царапнуло. Проходя мимо прислушался, услышал чисто украинское «та» вместо «да», тормознул…

– Командир, до Сокольников…

Таксист… у него прическа была странная, с боков все уже заросло – но все равно видно, что волосы там короче, чем по центру. Понятно, откуда ноги растут.

Он тоже все понял – газанул, ударил женщину дверью, я успел ее подхватить…

– Вы… с ума сошли. Вы что… делаете…

– Спасаю вас… – я поставил ее на тротуар, – не видите, к кому в машину садитесь? Он же хохол.

– Нашли бы вас потом в лесополосе, если бы вообще нашли.

Мне стало жаль ее. И делать все равно было нечего

– Пойдемте. Я вам нормальное такси найду. Меня, кстати, Александр зовут.

– Надя… – неуверенно сказала она.


После той ночи мы больше не увиделись… но я долго ее помнил. Все-таки есть что-то в русских женщинах такое… то, что позволяет растопить даже толстый лед, каким бывают покрыты наши души. И не их вина, что оттепель мимолетна, а вот зима – это надолго. Возможно даже, и навсегда…

Как-то раз один мент, не в жизни, а в фильме, сказал сакраментальную фразу: меня принимали в милицию полгода, а уволили за полдня. Нельзя выразить, как он был прав.

Только вот правота его ни к чему не ведет. Система живет, и мы, винтики этой системы, тоже живем. Система – жестокая, равнодушная, циничная, злая, как мачеха, но мы все равно продолжаем ей служить. Потому что большинство из нас уже не видят жизни вне стен системы. Ксива и возможность творить что хочешь от имени власти затягивают, как наркота.

Увольняли меня поспешно и суетно, по компрометирующим основаниям. Пригласили в центральный аппарат МВД на Житной. В свой кабинет меня вызвал зам – Царев. Подхалим и мразь, все, что он может, – это организовывать застолья и заносить. Объявил об изгнании из племени, попросил сдать оружие и служебное удостоверение. Ствол я сдал – у меня не один в нычках заначен, удостоверение я сдавать не стал, заявил о пропаже. С этим я окончательно покинул стены МВД и оказался на улице.

– Александр Игоревич…

Я обернулся… Барыбин. Он сидел за рулем старого «Исудзу Трупер»… это я научил: хочешь крутую машину – купи подержанную, может, даже хорошо подержанную, и сохрани чек. Меньше проблем будет.

– Подвезу?

Значит, вот кого с отдела послали. Ну… не самый худший выбор… Барыбин был неофициальным лидером в коллективе.

Машина тронулась…

– Мы тут… в бардачке, короче. Сколько смогли…

Я открыл бардачок… там лежал пакет, обмотанный скотчем. Брать, не брать…

Отрицательно покачал головой

– Тезка, передай, кому интересно, – я ни к кому претензий не имею. Сам вляпался.

– Как помогло-то? – невесело сказал Барыбин. – Вы же… лучшим были.

Я цокнул языком:

– Бывает. Ладно, не пропаду.

– Чем заниматься-то будете?

– А что – интересует? – остро глянул я.

– Да я так…

Так, блин…

– Была бы шея, знаешь. Сейчас не тридцать седьмой год, и на гражданке жить можно.

– Так…

– Кого назначили-то?

– И. о.[4] – Лимника.

Ну как же. Этот умеет гнуть шею лучше остальных. Я вот что надо – делал, сколько надо – отдавал, но никогда не пресмыкался. Никогда. А Витя Лимник не просто вылизывал начальственную задницу, а делал это старательно и с душой.

И мне не хочется представлять, что будет, если его утвердят. Нет хуже хозяина, чем бывший раб.

– Нас тут Колеров зовет, – подтвердил мои опасения Барыбин, – мы для себя решили: если Лимника утвердят, мы уходим. Пофиг…

– Не спеши рубить сплеча, – сказал я, – попробую помочь.

Хотя я ни говорить, ни тем более делать это не был должен.


Москва, Российская Федерация

15 мая 2019 года

Следующий раз я встретился с Бояркиным через два дня, в Подмосковье. «Форд», точно такой же, как тот, который меня тогда и принял, забрал меня с московской улицы и повез неведомо куда. Судя по времени, место, куда меня привезли, находилось между Третьим транспортным и МКАД.

Это место – уже не походило на заброшенную воинскую часть, скорее оно походило на воинскую часть действующую. Ряды новеньких казарменных быстровозводимых помещений, помещения побольше – то ли ангары, то ли тиры, то ли еще что. Здание с антеннами – это, похоже, центр связи или что-то в этом роде.

На стене лозунги, запомнил один: «Бдительность – требование времени!»

Бояркина не было, а вместо этого ко мне прицепился улыбчивый такой малый, предложил пока показать базу – он так и сказал, базу. А Бояркин позже подойдет. Больше он был похож на торгового агента, впаривающего всякую ерунду, ходящего по офисам и продающего дорогие книжки, коробейника-офеню. Но для мента это было даже плюсом, к тому же такой показ – явно инициатива Бояркина. Маятник, как у Богомолова, только это не стрелковая дисциплина, а психологический прием. От мрачных подземелий с невысказанным обещанием там же и остаться – и до новенького, недавно отстроенного комплекса. Мол, смотри, как государство о нас заботится… будешь с нами, позаботится и о тебе… вы будете сыты, пьяны, и обо всем позаботится король. Ну-ну, Денис Владимирович, ну-ну. Маятник так маятник, просто… я ведь ваш ученик. И смею надеяться – хороший…

Первым делом мне показали тир. Приличный такой, директриса пятьдесят метров, а не двадцать пять. По словам моего сопровождающего, стрелять можно хоть из крупнокалиберного пулемета. Там как раз занимались, у всей группы на лицах – маски. Удивил выбор оружия – китайские карабины Norinco CQ и «Вепри» в разных калибрах, но с автоматическим режимом огня. Я спросил, почему, и получил ответ, что с китайцами работают потому, что надо готовиться к возможной работе на Западе. А «Вепри» – они изначально разрабатывались для милицейского спецназа, но в серию не пошли, только на гражданский рынок и без автоматического огня. А игрушки хорошие, годные, вот их и клепают потихоньку ограниченными сериями для неназываемых заказчиков.

Группа закончила занятие, пострелял из «Вепря» и я… просто чтобы убедиться, что руки помнят. Ствол семьсот, нарез двести сорок и хороший, качественный прицел позволяют стрелять примерно как из СВД. Десять выстрелов уложил с разбросом в три сантиметра, даже поменьше – на пятьдесят метров с рук приличный результат. А почему «Вепрь», а не СВД… а потому что на вооружении не состоит, и всегда можно свалить на частников… мол, мы тут ни при чем, они по своей инициативе такое натворили. Этакие колхозные хитрованы, я не я и лошадь не моя. На самом-то деле все всё прекрасно знают и понимают. Только Соединенным Штатам Америки позволено правдоподобно делать вид. Ну… и тем, кому США разрешили. А все остальные должны тупо соответствовать. Ну как-то так…

Затем показали учебную базу… прилично, очень даже прилично. Новые рабочие места, классы. В одном из ангаров построен kill-house, то есть помещения с моделируемой обстановкой, пулеуловители, и вверху – переходы, чтобы инструкторы могли наблюдать за обучаемыми. У ангара, под навесом – оперативная техника: джипы, пикапы и седаны «Тойота». Похоже, что здесь в ускоренном порядке готовят оперативный состав, способный как вести оперативно-следственную работу, так и постоять при случае за себя. Комплекс рассчитан на обучение как минимум четырех групп по пятьдесят человек каждая.

– Кто здесь готовится? – спросил я

– Региональные опера в основном, – сказал мой чичероне, – по несколько десятков человек с каждого потенциально опасного региона. Потом на их основе будут формироваться ВСОГи, СОГи…[5]

– Белгород? Воронеж?

– Не только. Поволжье, казахское приграничье. Есть и украинские группы. Первый лучше объяснит.

– Первый?

– Товарищ Бояркин.

Товарищ даже. Хоть у нас в министерстве и обращались официально друг к другу – товарищ, в повседневной жизни такое обращение не применялось. А тут, похоже, применяется. 

– К нему-то когда пойдем?

– Он сейчас подъедет, задержался немного. Приказал показать вам базу. Есть еще подземный уровень, обучение боям в коммуникациях. Можем посмотреть.

– Как вы называетесь? – прищурившись, спросил я.

– Официального названия нет, по документам это курсы повышения квалификации. Неофициально – Смерш.

Смерш. Смерть шпионам. Я всегда с подозрением относился к громким названиям… чем громче слова, тем мельче и гнуснее дела. Но тут все выглядело более чем серьезно.


Бояркин подкатил минут через пять, на такой же, как под навесом, «Тойоте Камри». Когда он выходил, я заметил толщину двери. Бронированная, по крайней мере, от пистолета. Похоже, им карт-бланш дали, броневик трудно выбить даже в Чечне…

Кивком головы генерал отпустил моего провожатого, и мы пошли прогулочным шагом в сторону березовой аллеи. Посажена она была недавно, деревья были нам по грудь.

– Смерш… – сказал я.

– Напрасно смеешься. Вот скажи, готов ты умереть за миллион долларов?

Я пожал плечами:

– Зачем мне лимон на том свете.

– Вот видишь. А ради идеи люди готовы умереть. Мы никак не можем это понять, потому и проигрываем. Сначала хоббитам – все придумываем, что там одни наркоманы и в ж… долбятся. А это не так. Потом придумываем, что на Майдане апельсинки наколотые[6]. А понять не можем, что люди, которые точно знают, «за что», вынесут любое «как».

Я отрицательно покачал головой.

– Не согласен?

– Нет.

– Почему?

– Да потому что я когда-то тоже верил. А потом… ну вы знаете, что случилось потом. Чем громче речи, тем грязнее дела. Не так?

– Верующий человек не бросит посещать церковь, если батюшка пропил деньги на ремонт. На своем месте я делаю то, что должен.

– Должен? – Я хотел спросить, кому должен, но спросил другое: – Как мы работаем? С чего начинаем?

– А ты сам скажи, как ты видишь внедрение?

Узнаю Бояркина. И старые времена. Старые добрые времена, когда у меня еще не было «Тойоты Ленд Круизер». Бояркин был одним из немногих старших офицеров МВД, которые спрашивали мнение подчиненных не ради приличия, а потому что оно действительно было им интересно. Остальные жили по принципу: мы тут посоветовались, и я решил. Противно, но привычно.

Но в том, что в начале нулевых удалось разгромить наиболее дерзкие и крупные рэкетирские группировки, в том, что многие мафиози предпочли выехать кто в Испанию, кто в Дубай, немалая заслуга Бояркина. Смею надеяться, что и моя толика в этом труде есть…

– Как вижу? – сказал я. – Вы сами учили, что самая лучшая ложь на девяносто девять процентов состоит из правды. Кто я? Я – полковник милиции: грязный, коррумпированный, богатый, связанный с нелегальным водочным и сигаретным бизнесом. Будет ли удивительно, что меня рано или поздно возьмут за жабры? И куда мне в таком случае бежать, как не на Ридну Неньку? Буду политический беженец…

– Как?

Бояркин покачал головой

– Не верю.

– Почему?

– Наигранно. Полковник милиции никогда не будет политическим беженцем, или я чего-то не понимаю в нашей системе. Если у него остались деньги – он тупо уедет. Если нет – будет зарабатывать любыми способами. Но политика – это перебор. Не должно быть политики.

– Тогда через братву?

На сей раз Бояркин утвердительно кивнул.

– Только так. Допустим, у тебя в доме нашли энную сумму денег. Большие деньги. Слишком большие, чтобы они принадлежали только тебе. Значит, это общак. А за потерю общака – будет спрос, так?

– И деваться мне будет некуда.

– Вот именно. Это – первый уровень легенды. А второй… допустим, общак на самом деле и не уходил никуда. А просто некий прохаванный полковник милиции, которого вот-вот должны были как минимум уволить, а то и принять, которому нужны были деньги, чтобы раскрутиться, договорился со своими коллегами. Они подломили общак, а потом раздербанили его. И все шито-крыто.

Теперь уже я покачал головой

– Не поверят. Слишком нагло.

– А тут и не надо верить. Достаточно лишь подозрений. Люди легко верят в плохое, особенно сейчас. Вот тебе и причина, почему ты без крайней надобности не хочешь возвращаться на территорию России, понимаешь? Причина, почему ты с опаской имеешь дело с русскими и вообще шифруешься. Не надо говорить об этом. Человек всегда верит в то, о чем додумается сам. Особенно в плохое…

Да уж… если что я и понял за время службы – так это то, что нет предела злу. И зло это творим мы сами…

– Хорошо, – сказал я, – принимаем как рабочую версию. Вопрос второй – что нужно? Я так понял, что основные потоки сигарет и бухла у вас под контролем. Фигуранты известны. Почему бы просто не остановить этот поток?

– Остановить… ты знаешь, что такое Эннискиллен?

– Нет.

– ИРА взорвала там бомбу. Погибло больше десяти человек. Конечно, по нынешним временам это так, мелкая неприятность, но для тех времен это был шок. Для всей Англии. А так война в Северной Ирландии продолжалась двадцать пять лет и закончилась по двум причинам: общее снижение напряженности в Европе и большие, по-настоящему большие деньги. Британцы просто залили проблему деньгами. У нас нет ни того ни другого – ни разрядки, ни денег на такую страну, как Украина. И ты, наверное, понимаешь, что от Украины, как и от Кавказа, невозможно отгородиться стеной.

Я кивнул. Действительно, это очень наивно думать, что если мы, скажем, отделим Кавказ и построим стену в десять метров высотой, то у нас решится проблема этнических кавказских ОПГ. То же самое и с Украиной. Даже хуже. Украина – независимое государство, и те методы наведения порядка, какие применялись на Кавказе, к Украине неприменимы.

– …закончилось строительство моста в Крым. Железнодорожный переход даст возможность крымской промышленности работать на экспорт через Новороссийск и Тамань. Все понимали, что после того, как мост будет достроен, процессы станут необратимыми, украинцы костьми лягут, чтобы этого не допустить. Вторая проблема – это проблема Украины и России в целом. По результатам реализации Минских соглашений каждая из сторон считает себя проигравшей и готова мстить. Кроваво мстить. В этом найдутся помощники. Но я больше боюсь не бомб в Севастополе… и даже в Москве. Нас уже взрывали…

– …Я больше всего боюсь, что все это движение с водкой, с сигаретами, с большими деньгами – все это часть чего-то большего. Майдана, крупного теракта или серии терактов… войны – да чего угодно. Вы только край копнули – и уже два десятка трупов. В Москве и Подмосковье все больше украинцев – донецких, днепровских, киевских, львовских – всяких. Что у них на уме, мы не знаем. Все они держатся вместе, занимаются криминальными делами, у них есть транспорт, они покупают недвижимость. Посмотри, сколько украинцев в такси – они могут перемещаться по городу, узнают его, заодно и деньги зарабатывают. Посмотри, сколько украинцев в строительстве – что им мешает заложить взрывное устройство в конструкцию дома еще на этапе строительства? У нас полным ходом идет формирование нового криминального этнического сообщества – украинского, причем оно может быть опаснее, чем все кавказские. Я хочу знать, что происходит и когда в воздухе запахнет новым Бесланом или Эннискилленом. Я хочу заложить в него бомбу еще на этапе формирования. Я хочу, чтобы у меня на Украине был человек, имеющий прямой доступ к информации, и хорошие, заранее подготовленные позиции. Лучше, чем криминал, не придумать. Вот для этого ты мне и нужен…

Я про себя подумал, что я хоть и мало знаю про ИРА, но пару фильмов посмотрел, ради общего развития. С предателями и внедренными агентами разговор был короткий. И мучительный…

– У меня еще одно условие есть.

– Еще?!

– Отдел. И.о. там назначили Лимника. Подхалим и мразь, но его кадры проталкивают. Пацаны собираются уходить.

– Кого видишь?

– Барыбина.

– Почему?

– Неплохой опер, неформальный лидер в коллективе. При нем отдел точно не развалится.

Барыбин кивнул.

– Решим. Теперь давай вернемся к твоему внедрению…


Три года спустя

Донецкая область, Украина

17 февраля 2022 года

Изгой

Говорят, что в Древней Греции смертная казнь была не высшей мерой наказания. Высшей мерой было изгнание. Когда человек изгонялся из полиса, государства граждан, лишался гражданских прав и становился изгоем. Это было все равно что смерть, только отложенная. Первая ступенька на пути в ад.

Сейчас это выглядит смешно… ну подумаешь, из города выгнали. Люди перестали нуждаться друг в друге, изгнание перестало быть мерой наказания. Изгоняемый может встать и сказать: да пошел ты на х…! Да пошли вы все туда же! И уйти. Мир большой, приткнуться есть где. Так и катимся мы по жизни – шарами. Большими, железными шарами, и горе тому, кто попадет нам на пути.

А у нас – весна…

На Украине весна немного не такая, как в России, – здесь и зим-то почти нет. Уже в феврале, редко в марте стремительно буреет и тает снег, чернеет земля, освобождается от остатков льда Днепр. И солнышко пытается отогреть не только землю, но и закованные в ледяную броню души.

Такие, как моя…

Административную границу удалось проскочить быстро – там надо ночью ехать, а то полдня простоишь, – и к утру я уже был на государственной. Границы России и Украины. России и Донецкой АТО, административно-территориальной области, так называется новое автономное образование в составе Украины. Здесь своя полиция, местные налоги, местные силы самообороны, не действует закон о языке – впрочем, он нигде толком не действует, кроме Львова. Так бесславно и бесстыдно закончилась эта война, хотя… наверное, дурной мир все же лучше доброй ссоры. Наверное…

На границе мне надо встретить конвой с Ростова. Там… ну неважно, что там. По ходу поймете…

Кто я сейчас? В японской философии было понятие «ронин» – самурай, потерявший своего господина. В Японии было высшей формой бесчестия, когда ты жив, а твой господин мертв, никакой другой господин не захочет, чтобы ты был его слугой. Так и скитались ронины остаток жизни по островам, подрабатывая кто чем – кто воровством, кто и заказными убийствами.

Но для меня и таких, как я, слово «ронин» – излишне… возвышенное, что ли. Есть в нем какая-то патетика… а в том, кто мы есть, патетики нет никакой. Мы сволочи – вот самое точное определение. Кто-то бежит от правосудия. Кто-то тупо зашибает бабло. Кто-то тупо не может жить иначе. Вот это – мы…

Донецк встречал вымытыми улицами и тротуарами, ментами на каждом шагу (мент – одна из самых популярных тут профессий), светящимися в ночи вывесками обменников и увеселительных заведений. Все пришло на круги своя. Пес вернулся к своей блевотине. Тыл победил фронт. И уже сейчас, всего через пять лет после того, как тут сражались и умирали, война кажется дурным сном… миражом, наваждением. Хотя те, кто тогда сражался и умирал – и кто теперь стал никому не нужен, что с той стороны, что с этой, – дурным сном называют мир. Этот мир.

Парадокс – но именно такой Донецк, Донецк незамиренный, Донецк неукраинский – нужен киевским властям. Разделяй и властвуй – не мы придумали. Любая власть твердо стоит лишь на двух ногах, двух опорах. И вторая нога – как раз Донецк. Не будет Донецка – и откуда же брать титушек, и на кого же сваливать скотское существование и разворованную под ноль страну?

Милицейский «Приус» вывернул из темноты, засветился огнями, как рождественская елка. Я притормозил у тротуара, вылез из машины. Навстречу мне из «Приуса» выбрался сухой как палка, с красивой проседью в волосах человек лет сорока. Новенькая военная форма без знаков различия, автомат через плечо…

– Саня…

– Татарин…

Это – еще те времена. Когда не было мира, а была война, но можно было дышать, не задыхаясь. Татарин был у Ходаковского, то есть – человек Ахметова. Сейчас Ахметов так и не вернулся на Донбасс, и Ходак…

Ну, в общем, сами потом поймете.

– Как сам…

– Живем, хлеб жуем. Ты?

– Норм…

Недавно появилась новая тема… прибыльная. Обратная тяга называется. Хамадей, Луга-Нова… там все-таки свои темы и слишком много нюансов и лишних звеньев в цепочке. Ну сами подумайте – если брать спиртягу, то сначала надо завезти на Луганск бутылку и акцизки, то есть проплатить на административной границе. Спирт – тоже надо завезти, тоже проплатить. Ну и… вы представляете, сколько около каждого завода вьется всякой мрази? И каждая хочет свой хоть маленький, но кусок.

Прибавьте к этому то, что на Украине каждый хочет корову доить, но никто не хочет ее кормить, потому что то, что ты надоил и продал – оно твое, а корм – завтра, может быть, эта корова станет уже не твоей, и какой смысл ее тогда кормить? Вот и норовит каждая мразь корову не только не покормить, но и зарезать. Потому что мясо дороже молока на базаре идет, а то, что коровы больше не будет – пофиг. Это я для чего перед вами распинаюсь? Да для того, чтобы вы дотумкали – на Украине бизнесом заниматься нельзя. Тупо – нельзя. Климат не тот. Не предпринимательский. А если и можно, то так, чтобы как можно меньше вкладывать, что в оборотку, что в основные[7]. Тогда меньше шансов, что отожмут…

А с той стороны границы – Россия. Ростов, где еще с советских времен мощнейшая табачная индустрия, и Кавказ, в частности – Осетия, где еще с девяностых мощнейшая водочная индустрия. И там климат совсем другой, там коровку-то холят и лелеют, и кормят вовремя. И потому себестоимость там совсем другая выходит, и качество – не в пример.

И вот придумал я (именно я, это моя тема) – заменить Хамадей и Луга-Нову на поставках левого товара в Европу на российские предприятия.

Схема следующая. Товар изготавливается на российских фабриках, неучтенкой, и под украинскими этикетками. Договоренности что в Ростове, что в Осетии есть – местная налоговая и менты закрывают на это глаза, потому что товар попадает не на наши полки, а идет за границу, то есть в Украину и дальше – в ЕС. Налоговая система левак, который уходит за пределы страны, не видит. Хозяевам предприятий выгодно, мы дозагружаем им мощности – они тоже закрывают на это глаза. Местные власти получают дополнительные рабочие места и зарплаты, решение социальных проблем. Украинцы же зарабатывают не на производстве, а на транзите через территорию всей страны. Товар идет через всю Украину, его передают с рук на руки, из области в область, и каждый имеет свой кусок: донецкие, киевские, львовские. Дальше львовские через Чоп[8] отправляют товар в Европу, где он продается по цене в десять раз выше его себестоимости. При таком наваре жрать хватает всем. И все довольны, все гогочут.

Я когда эту схему пробивал, думал – не согласятся. Согласились, и еще как. Никому не хочется заниматься производством, нанимать людей, иметь проблемы и платить налоги, а вот иметь долю за то, что проходит по дорогам твоего региона, – это запросто, это за милую душу. Тупо иметь деньги на карман, пусть не такие большие, как при производстве, но без проблем, и не делиться ни с кем. Феодалы, мать твою. Феодальный тип мышления тут настолько развит, что просто диву даешься. Как говорила моя бабушка – оно чтобы лезло, да не болело. Вот это оно. Украинское. Другой вопрос, за счет чего будет жить страна – но это как раз здесь мало кого колышет. Здесь все патриоты только на словах – все готовы на словах умереть за Украину, но никто не готов платить святому украинскому государству налоги…

Ладно… проехали, в общем.

Этот конвой был уже не первым и даже не десятым… он, как и все прочие, дойдет до Львова, а там перегрузится на другие машины и пойдет в Европу… но сейчас всплыла новая тема. Моя украинская, точнее – донецкая крыша обратилась ко мне и спросила, а нельзя ли делать левый товар под украинскими акцизками, для внутреннего потребления. Я кое с кем проконсультировался и дал ответ – а чому нi? Можно, суть-то та же, просто на бутылку еще и акцизки наклеить. Вот потому я здесь лично и вот почему со мной Марат-татарин. У него в машине как раз акцизки, несколько ящиков в багажнике и на заднем сиденье. Эти акцизки – мы сдаем моим российским контрагентам, а на выходе следующим рейсом получаем несколько машин товара для внутреннего пользования, скажем так…

И все довольны, все гогочут…

И вы думаете, так только с водкой и с бухлом? Ошибаетесь. В последнее время в украинских магазинах все больше российской птицы и свинины, они, конечно, с украинскими марками, но я-то знаю, что к чему. Россия кормит Украину – когда такое было? А сейчас – есть. Причина все та же – один с сошкой и семеро с ложкой. Так нельзя работать…

Обнимаясь с Татарином я смотрю на дорогу, за ним. Вроде никого – лучше перепровериться, чтобы не упали на хвост.

– Все норм?

– Обижаешь.

– Сколько там?

– Пол-лимона.

– Нормально.

– Только, извини, под роспись. С меня тоже спросят.

– Да не вопрос…

Я смотрю на машину… за водительским местом – хлопчик с автоматом. Сейчас вылез – стоит, кстати, неплохо, грамотно.

– Это кто?

– Племянник мой. Да не колотись ты, парень дельный.

– Да я вижу. Откуда он?

– Служил. Ну че, тронулись? Прокатим с ветерком.

– Поехали…


Идем на юго-восток.

Еще прохладно, особенно по ночам – но в салоне «Патруля» тепло, напевает Вакарчук… странно, но Вакарчук поет по-украински, а слушают и любят его все, в том числе и русские. И никакого отторжения это не вызывает. Быть может, потому, что Вакарчук талантлив, а талант не имеет национальности. И на каком бы языке ни пел Вакарчук, его будут слушать. Проблема в том, что таких талантов, как Вакарчук, мало, а вот посредственностей, типа скачущей по сцене без трусов Русланы, – полно…

Стрелка у нас забита в Донецке, но не том Донецке, о котором вы подумали. Российском Донецке. Дело в том, что Донецкий каменноугольный бассейн имеет ответвление и в России, Шахты, Донецк – это все Донбасс. В свое время в российском Донецке тоже были шахты, потом их закрыли – нерентабельно. Регион стал депрессивным, сейчас оживает благодаря тому, что туда переселяются украинцы и русские с Восточной Украины. Ростов так скоро вовсе с пригородами и спутниками двухмиллионником станет. Для нас Донецк хорош тем, что он недалеко от границы, и там полно заброшенных зданий. Там теперь склады, кое-где и производства – мы все это под логистику используем, перевалочные базы.

Недалеко от границы есть точка, там вообще-то раньше дальнобойщики обслуживались, но сейчас там какие только дела не творятся. Заезжаем. Здесь Татарин оставит свой полицейский «Приус», и дальше мы поедем на моей, а заберем, как пройдем границу. И пока Татарин идет здоровкаться с хозяином и спрашивать, как дела на границе, нет ли там каких проверяющих из Киева, или Москвы, или других каких тем левых, мы с племянником начинаем перекидывать в просторный багажник «Патруля» мешки с акцизками.

– Зовут-то как? – спрашиваю.

– Ильдар.

– А где служил?

– В «Айдаре»…

Вот это дела…

– И как служилось?

– Да нормально… – отвечает с вызовом.

Все, тему закрыли…

Появляется Татарин, в обеих руках у него вертелы с истекающим жиром мясом – респект от хозяина.


Граница… пропускной пункт. С легковушки – пятьсот гривен, с «газельки» – три тысячи, с фуры – от десятки, в зависимости от того, чего везешь.

Реализация минских угод, однако коррупционные потоки на границе переданы украинской стороне на освоение.

Украинские «мытники» и погранцы сначала шугались, особенно не местные, потом освоились. Всего делов-то – закрывать глаза на то, что скажут, да регулярно засылать долю начальству. Все как везде, и все как всегда. Закрывай глаза на маленькие гешефты местных – и никто тебя пальцем не тронет.

У пропускного пункта с обеих сторон стихийные рынки, торгуют в розницу и мелким оптом. Толпится народ с окрестных сел – это «подсадка». Дело в том, что по закону если пересекаешь границу, то килькость (количество) беспошлинного товара, якого ты маешь бескоштов


убрать рекламу







но перевезти, считается на человека. То есть если в машине пять человек сидит, то ты имеешь право перевезти в пять раз больше, чем если бы в машине был один человек. Вот местные и зарабатывают на этом – подсаживаются за денежку малую и едут типа в Россию. Потом перебираются в Украину обратно. Невелик заработок – но учитывая, что зарплата в Донецке сто долларов в месяц, и ту не платят… Ну и… везут в Россию всякую мелочовку, с огорода, с подворья, там продают – цены-то намного выше, и притом в рублях.

Но это все мелочь… люди с приграничья выживают, как могут. Я – как белый человек – с понтом подъезжаю на первый пост, высовываюсь из машины…

– Старшего позови…

Старшего смены сегодня зовут Игорь. Он с Закарпатья, работал на венгерском кордоне. По национальности он русин, потомок русских, которых в двенадцатом веке татарское нашествие загнало за Карпаты. Их язык не понимают ни русские, ни украинцы – это смесь русского (даже древнерусского), украинского, польского, венгерского, румынского и немецкого. Закарпатская гвара. В отличие от западных украинцев, они не признают ни грекокатоликов, ни филаретовских «томосников»[9] и строго ходят в Московский патриархат. Люди это добрейшие, но, к сожалению, и вороватейшие. Крестьяне. Жизнь у них тяжелая, и если появляется возможность что-то взять от нее – они берут.

Игорь…

Обнимаемся. Вылезает и Марат.

– Салам алейкум…

– О… какие люди…

Пока обнимаемся, незаметно сую в карман Игорю скрутку долларов. Мне интересно, а почему не сделать форму таможенникам так же, как и крупье в казино, – без карманов? Но не делают отчего-то. Может, потому, что в этих карманах заинтересованы все, начиная от начальника поста и заканчивая Банковой.

– Втроем едете?

– Да.

– А это кто с тобой?

– Племянник.

– Ну и добре…

Понизив голос, спрашиваю:

– Обратно – ночью. Хорошо?

– Айно[10]

Хорошо, когда люди такие понятливые. В машине бандит (то есть я), донецкий мент и бывший айдаровец, в багажнике два автомата, снайперская винтовка (моя) – и все файно (красиво). Вражда между Украиной и Россией могла бы стать материалом для десятка хороших комедий. Если бы не трупы, не разорванные снарядами дети и не та бездна ненависти, которую мы вылили друг на друга…


В Россию я проезжаю еще проще – тупо показываю спецталон (российский) и прокатываюсь. Про меня местные знают, не все, конечно. Просто знают, что у меня мохнатая лапа в Москве, и значит, такие мэны, как я, имеют право на проезд всюду. Машину тоже не досматривают…

Ярко освещенный огнями пост в степи остается позади, со стороны России накатывает чернильная тьма, освещенный последними лучами заходящего солнца Запад остается за спиной. На телефоны приходят приветственные эсэмэски от ростовских сотовых операторов. Я резко прибавляю скорость – дорога разом становится гладкой, это же Россия. Вакарчука на радио меняет Шевчук…


Когда идет дождь… 
Когда в глаза свет… 
Проходящих мимо машин 
И никого нет… 
На дорожных столбах венки 
Как маяки… 
Прожитых лет 
Как ты в пути… 
Россия… 

На погрузку прибываем совсем потемну…

Фуры в темноте, их много, два десятка – по мелочи мы не работаем. Их уже погрузили – так-то товар прошел по железке, мимо ментовских постов на дороге, и уже тут его перегрузили на фуры. В темноте – фары и люстры джипов… это Бираг. По-осетински – волк. Он выходец из известной и авторитетной на родине семьи, его прапрапрадеды еще императорам служили. Бизнес начинал дед, он служил в Западной группе войск и первые деньги сделал на том, что пригонял на Кавказ первые «Мерседесы» и «БМВ». Хвастался, что в свое время пригнал «Мерседес» Джохару Дудаеву. Потом занялся водкой… когда через Верхний Ларс из Грузии хлынул поток левого спирта, но одним из первых сообразил, что дело надо ставить на легальную платформу. Одним из первых же начал вкладывать деньги в курортную недвижимость, заниматься застройкой. Потом, когда в Сочи началась предолимпиадная лихорадка, все это хорошо отбилось. Уже отец Бирага придумывал новые схемы… типа торговли с Абхазией и Южной Осетией. А сам Бираг через меня уже зашел на европейский рынок. Он же отвечает за поставки левого табака на табачные фабрики, благо табак культивируют и в Абхазии, и в Осетии, и в Чечне, и учета этого табака нет.

Есть, правда, проблемка. Знаете, в чем? Она в том, что Бираг… как бы это сказать, зарывается, что ли. Скромнее надо быть. Вот на хрена, скажите на милость, он купил джип «Мазерати»? Не знаете? И я не знаю. Но купил. И зачем-то таскает с собой свору нукеров, привлекает внимание. Частично я сам виноват – пару раз вытащил из неприятностей, когда он в них вляпался. И он, похоже, решил, что у него тоже есть пропуск на все случаи жизни…

Выбираемся из машин… очередные объятья. Как-то раз я прочитал, что церемония объятий появилась тогда, когда надо было обыскать того, с кем обнимаешься, на предмет скрытой под одеждой кольчуги или ножа за поясом. С тех пор, по крайней мере в криминальном мире, ничего не изменилось.

– Как жизнь?

– Норм… С тобой?

– Да…

Быстро шепчу на ухо:

– Бандосами своими не свети, будь скромнее. Отцу скажу. 

Вслух это нельзя, а на ухо можно. Нельзя публично ронять авторитет мужчины, тем более – кавказского мужчины.

И уже громко, с шутливым наездом:

– Товар показывай, да…


Вскрываем таможенные пломбы – они уже украинские, но пломбиратор у нас есть. Юридически товар пойдет через Украину транзитом, но уже на Украине он «пропадет» – схема «оборванного транзита», придумал ее Курченко, ставший на этом самым молодым миллиардером Украины, но он применял ее к топливу – а мы так водяру и сиги возим. И нам миллиардерами не надо, нам бы миллионерами – и то ладно. Ну… мультимиллионерами. Наполовину разгружаем, достаем бутылку, вскрываем и разливаем. Отпиваю немного, катаю на языке. Это уже мое требование, я изначально заявил и Бирагу, и старшим – качество должно быть. Нельзя тупо налить в бутылку сивуху или метиловый спирт, отравится кто – мы больше потеряем. Мы кидаем государство, и даже не одно, но людей не кидаем.

Пьем. Смакуем. Пьют и украинцы, и Бираг – но не я, мне хватит, я за рулем. Остаток весь выпивает Марат… он у нас единственный не за рулем, а пьет только так, хоть и мусульманин. Мент, чего с него возьмешь… Качество – норм… сивухи совсем не чувствуется. Очищенный спирт плюс вода.

– Норм… – выношу вердикт я.

– Доброй дороги… – шумно выдыхает Бираг… – как обычно?

– Да…

Это мы про оплату. Деньги уйдут, когда груз примут львовские…

Хлопают дверцы машин, тяжело взревывают двигатели. Пошли…


Обратный путь. Мы идем первыми, колонна фур тяжело прет за нами. Как тогда с гуманитаркой ходили, только теперь… интересная у нас гуманитарка. У самой границы делимся… нельзя, чтобы колонна проскакивала сразу вся, а ну как журналисты заснимут, как двадцать фур заходит на территорию ДНР с Ростовской области, – то-то скандал будет. Правда, в последнее время снимать острые репортажи желающих все меньше… чревато это. Был тут один, в Донецке… про игорную мафию писал, про то, что Донецк становится Лас-Вегасом для всего русского Юга, и всего украинского Востока заодно, что особый режим автономной территории в составе Украины используется в своих целях мафиозными группировками, связанными как с Банковой, так и с Кремлем. Недавно пропал…

Я заруливаю на таможню и останавливаюсь. Тут я буду стоять, пока крайняя фура не пройдет, потом догоню. Племянник спит на переднем, а вот Марат куда-то собрался.

– Ты куда?

– Да живот прищемило что-то…


Фуры проходят за два часа, они соберутся там, дальше, на одной из стоянок. Снова заходим на территорию Украины и мы, доезжаем до «Приуса». Марат… похоже, и в самом деле съел что-то… вон в поту весь. Я тоже еле на ногах стою, но по другой причине – не спал, да еще и нервы. Выхлебываю одну за другой две «Флешки» – популярный тут тонизирующий напиток. Говорят, по печени бьет, а что делать? Ничего, доведу колонну, такой расслабон устрою. Первый раз сразу двадцать фур ведем…

Полицейский «Приус» с цветомузыкой устремляется вперед, в ночь, а я немного приторможу. Есть тут еще дельце…


Одна из фур сломалась, я обхожу ее, мигаю фарами – давай за мной.

Тут недалеко…


Условная точка находится недалеко от нуля – бывшей линии размежевания между украинскими силами и ДНР. Сейчас линия размежевания напоминает о себе лишь сломанными деревьями да постепенно осыпающимися, оплывающими, зарастающими травой капонирами. Посты остались, но войсковые соединения действительно отведены. Фронта больше нет, на линии разграничения миротворцы стоят, но не везде.

Кругом поля, далекие терриконы да посадки… вдалеке село… до войны под тысячу жило, сейчас хорошо, если двести стариков и старух наберется – те, кому некуда идти. Нищая украинская глубинка. Бездарная, слитая, не то выигранная, не то проигранная война…

Нам сюда.

«Мерседес» взревывает, пытаясь тащить тяжеленную фуру через хлябь некогда рокадной дороги… хрипит, но тащит – я специально на эту фуру мощную голову[11] поставил, не «Сканию-Гриффин» для бедных какую ни то. Наконец, останавливается. За рулем Олежа, свой парень, напарник его – тоже. Втроем справимся…

Открываем фуру. Снимаем ряд с бутылками… иначе никак. За ним – большие ящики. Я тут был давеча, место подобрал и даже пометил – координаты по GPS взял. Большой блиндаж, там мы и заложим нычку…

Выстилаем все толстой пленкой, задуваем возможные щели строительной пеной. Потом начинаем спускать вниз и таскать в образовавшуюся нычку ящики. Еще бросим губки – чтобы воду впитывало.

Ящиков должно быть шестнадцать.

Открываем один из ящиков наугад. Там – восемь стареньких, но годных «ксюх»[12], каждая в индивидуальном запаянном пакете. В других ящиках – внасыпку «макаровы», СВМ и СВД с оптикой. Патроны… этого добра можно и в магазине купить, но тут патроны необычные. Бронебойно-зажигательные, бронебойные, трассирующие…

Наконец, отдельно – подарок лично от генерала Бояркина донецкому сопротивлению. Две ОСВ-96[13], по двести сбалансированных снайперских патронов новосибирского производства к ним. Винтовки были отгружены большой партией сирийскому спецназу, потом были изъяты у боевиков, и отследить их невозможно.

Четыре коробки с водкой кладу от себя – подарок тем, кто придет. Это не потому, что русские без водки не могут, – водка нужна и для дезинфекции, и чтобы согреться, и как валюта – на водку можно все что угодно выменять. Мелькает мысль, что не стоит себя так явно светить, но потом думаю, хрен с ним. Отбрехаюсь в случае чего. Это бухло везде – хоть оптом, хоть в розницу.

Закрываем. Закапываем. Пусть лежит. И удачи тем, кто придет…

Там, вдалеке, едва заметный свет на горизонте – это Славянск. Город, откуда все начиналось и где было начало конца. Может быть, он же станет и новым началом…

С трудом выбираемся на трассу. «Мерс» грязнее грязи, «Патруль» не лучше. Даю последние указания Олегу.

– Гони в темпе, я помедленнее поеду. Увидишь мойку – машину помой. И… как договаривались

– Нет вопросов… – «Мерседес» стартует в ночь…

А я минут пять постою, потом поеду…

А вы как думали, будет? Сделаем шито-крыто и обо всем забудем? Да нет, мои маленькие друзья, не получится так. Ни хрена не получится, и все это понимают. Никто не забыт и ничто не забыто – ни концлагерь в Краматорске, ни харковская крытка, ни одесские жареные колорады, ни «донецкая мадонна» – мать с ребенком, которую настиг украинский снаряд. За все придется платить. Может, лет сорок-пятьдесят назад все бы и прокатило. Но не сейчас. Время сейчас такое – войны начинаются, но не заканчиваются, потому что проигравшая сторона неизменно переходит к террору[14]. А специфика Украины в том, что здесь проигравшими чувствуют себя обе стороны.

И мне плевать, правильно это или нет. Потому что люди, которых сожгли в Одессе, были русские. И та мать с ребенком тоже была русская.

И я – русский.


Свет фар внезапно высвечивает стоящий на обочине «Приус»… мы уже прошли Донецкую область и ушли на Полтаву. Тот, не тот? Останавливаюсь… что могло произойти?

Обхожу машину – тот! От открывшейся в свете фар картины холодеет внутри… Ильдар… у машины… делает кому-то искусственное дыхание. Мелькнула мысль – человека сбили… но нет, ни хрена.

Марат это.

Отталкиваю его… хватаю руку… пульс… не пойму – есть или нет.

– Что случилось?

– Он… я не знаю… захрипел… говорил, что плохо ему…

– В «Швыдкую»[15] звони!

– Да звонил! Какая сейчас «Швыдкая»?!

Это точно. В постмайданной Украине денег на «Скорую» нет. Тем более в провинции и ночью…

И у меня сердце колотится, как сумасшедшее…

– Искусственное дыхание можешь?

– Да!

– Делай! А я на трассу!

Надо машину поймать. Любую. А то так и сдохнем тут…


Полтавская область, Украина

Центральная больница

21 февраля 2022 года

Короче говоря… задаю я своему ангелу-хранителю работы. Ох задаю…

Пришел в себя я на кушетке… кушетка белая, старая, неудобная. Потолок тоже белый. И на потолке – паутина трещин.

Я смотрел – и не мог понять их смысл.

Потом попытался встать, но обнаружил, что привязан ремнями. Потом обнаружил и еще кое-что – что у меня в обе вены вставлены иглы, и капают мне какую-то дрянь…


Пришли ко мне часа через два. Все это время я лежал, закрыв глаза, и думал. И передумал я многое…

Потом я услышал шаги двух человек… тяжелые и легкие. Мужчина и женщина, скорее всего. И аромат духов… ненавязчивый, легкий.

– Доктор… его можно будет допросить?

– Анна Владиславовна… не знаю, что и сказать. Побеседовать-то вы можете… только вот он может и не помнить ничего. Такие отравления часто заканчиваются амнезией.

Отравления. Я был отравлен.

Точно. Отравлен.

Та проклятая водка. Меня тупо отравили… сделали, как пацана…

– Доктор… у него…

Я понял, что раскрыт, – и открыл глаза.

Первое, что я увидел, – волосы. Роскошная корона волос, медно-рыжих, не уложенных – но от того не менее шикарных. И глаза… я не сразу определил их цвет. Что-то среднее между синим и зеленым…

Может, это уже рай? Или его преддверие?

– Отойдите, голубушка, сейчас…

Надо мной появилось лицо доктора, менее впечатляющее, сразу скажу. Он всматривался мне в глаза, а потом направил в глаз луч небольшого, но мощного фонарика, от которого глаз заслезился и заболела голова…

– Голова не кружится?

– Следите за моим пальцем…


Как я потом узнал, привязали меня к кровати потому, что я метался в бреду и мог вырвать иглы из вен. Сейчас меня отвязали и даже подсадили поудобнее, чтобы я мог дать показания.

Как там… Подозреваемым был. Обвиняемым был – меня постоянно в чем-нибудь да обвиняли. Потерпевшим мне еще бывать не приходилось…

Но мне было плевать на то, в каком качестве я здесь нахожусь. Плевать из-за женщины, которая сидела напротив меня.

Чтобы вы понимали, я – обычный мужик, и вкусы у меня обычные. Ну в смысле – это не значит, что я люблю женщин, а не мужчин, это значит, что мой идеал женщины близок к среднестатистическому. Ну то есть девяносто – шестьдесят – девяносто и рост… ну сто семьдесят пять, к примеру. В Киеве найти красивую спутницу не проблема, особенно если у тебя есть деньги и если у тебя есть сила. Второе даже важнее, чем первое, потому что в Киеве полно насилия, и мужчина, способный защитить женщину, будет всегда нарасхват. Эта женщина под идеал не подходила… рост немного, но повыше… немного нестандартное лицо… но эти волосы… и эти глаза…

Короче говоря, можете считать меня спятившим старым идиотом, но я смотрел на нее, как пацан сопливый…

– Александр Игоревич…

– Он самый… – кашлянул я.

– Следователь Ивонина, генеральная прокуратура. Мне поручено вести следствие по факту…

Она вдруг поняла. И я – понял.

– Что… – откашлялся я… – воды дайте…

Она поднялась… налила воды из графина. Я мельком отметил, что обручального кольца на пальце нет, хотя след от него остался.

– Спасибо… – от воды сразу стало легче, в горле пересохло… – Марат… Марат, да?

– Полковник Исупов скончался от острого отравления. Мне поручено вести следствие по факту его смерти, а также вашего отравления.

Я ничего не ответил.

– Начнем с самого начала.

– Какое сегодня число… – перебил я.

– Одиннадцатое, – несколько удивленно ответила она.

Два дня. Получается… два дня я уже здесь.

– Откуда вы знаете… знали полковника Исупова?

– Я работал в РУБОПе, в Москве. Исупов работал в вашем УБОЗ. Мы дружили…

Ивонина достала из сумочки диктофон.

– Я буду записывать, вы не возражаете?

– Записывайте… мне все равно.

– Что это значит?

– Это я виноват… я.

– Вы можете пояснить?

– Мы с Маратом… созвонились… договорились встретиться. Я спешил и… купил водку по дороге.

– Купили водку по дороге? У кого?

Я закрыл глаза.

– Я не помню…


Следачка ушла… обещала еще побеспокоить… но я как-то был даже и не против. Проблема была в другом – я не сомневался в том, что все, что произошло, – спланированная акция, и фуры с водкой ушли.

Как пацана сделали…

Я попался на одну простую ловушку: если Бираг пьет, то и я пью. Ничего в бутылке быть не может. Ну и… бутылку выбрали случайно. А оно вот как получилось…

Марат в морге лежит. Я – на больничке. Груз ушел с концами. Двадцать фур безакцизного бухла – большой куш, очень большой…

Как же так-то, б…

Я дурак – ствол с собой, на случай чего сообщил куда надо, чтобы прикрыли – в России, понятное дело. А они тупо меня траванули.

И что теперь делать?

Потом до меня дошло еще кое-что… то, что заставило меня похолодеть. Полтава. Я в Полтаве. Значит, фуры пропали не на территории Донецкой области. Согласно договоренности, я отвечал за прохождение Полтавской и Киевской областей. Донецкие отвечали за Донецк, на границе Киевской области товар принимали львовские, и дальше он шел под львовскими машинами ДАИ. Но раз это произошло в Полтавской области – пропавший груз повесят на меня. И пофиг, что меня самого чуть не кончили. Твоя земля – отвечай…

Значит, эти двадцать фур зависли на мне. И так как осетинам за водку не уплачено, а львовяне, судя по всему, товар не приняли, платить придется мне…

Вот такие вот делишки, котаны.


Поспрошал доктора… благо заначка была при мне, я всегда ношу. Он рассказал, что привезли нас ночью, какой-то мужик (не помню). Мне досталось меньше всего, Ильдара сразу в реанимацию… еле откачали, пришлось на искусственную почку, а Марата уже мертвого привезли. С концами.

Пожертвовал пять тысяч долларов. На аппарат гемодиализа – он дорогой, бляха. Пусть еще кому-то по- может.

Спросил, что это могло быть, – док плечами пожал. Сказал, похоже на алкогольное отравление. Только я-то знал, что на самом деле последнее, что мы пили, – пили водку на пробу, еще на российской территории. И значит, мы проехали, получается, Донецкую область всю, перед этим два часа границу проходили, потом Днепропетровскую зацепили и Полтавщину немного – и только потом почувствовали себя плохо. Не бывает таких алкогольных отравлений.

Спросил, в каком состоянии Ильдар и можно ли его увидеть. Сказали, что завтра можно.


На следующий день я впервые нормально поел – бульончику с сухарями. Украина – страна вкусная, не то что Москва с ее гидропоническими фруктами и напичканными антибиотиками «синими птицами» – тут много деревенского, своего. Потому и бульон был вкусный, наваристый, жирный. Не из «синей птицы».

В палате было открыто окно, хотя прохладно еще. На койке лежал Ильдар… белый и пятна какие-то красные… но живой. По нынешним временам – и то хорошо. Я подошел поближе, тронул его за руку, он открыл глаза…

– Вы… что…

– Траванули нас.

– Б…

– Когда водку пробовали… вкус… помнишь?

– Ничего… не помню.

Вот то-то и оно. И я не помню. А мы ведь не пацаны, я с этой водкой, и паленой, и настоящей, столько дела имел, не может быть, чтобы не распознал палево. А вот как-то не распознал.

– В голове… пустота…

– Все нормально… живы… и слава богу…

– Марат… Назимович… с ним… что

И я соврал. Просто не смог сказать правду. Сил не хватило.

– Жив он… в реанимации. Он… больше нас выпил.

Про то, что Марат лежит в морге, я сказать не смог. Не люблю я выпивку, равнодушен к ней. Вот и из той проклятой бутылки не выпил… пригубил только, треть стакана примерно. Ильдар и Бираг выпили, сколько налили – по стакану. А Марат допил за нами…


Терпеть не могу моргов…

Да, я, бывший полковник полиции, бывший опер, терпеть не могу моргов.

Морг – это финал всего. В морге все равны – и нищие, и миллионеры. И пока они тут лежат, с биркой на ноге, – кто-то рядом пьет водку, закусывает… те, кто работает в морге, – они привыкают. А это – оскорбление смерти. И вообще… не стоит сюда заходить. Как бы не повести смерть за собой. Я когда еще маленьким был, бабушка учила – с похорон всегда возвращайся другой дорогой. Обмани смерть…

Увы… смерть сегодня хитрая… не обманешь.

Марат, Марат…

Знаете… мы с ним и подружились-то в основном потому, что он – как бы копия меня. Офицер из Донецка, переведенный в Киев, вынужденный постоянно приспосабливаться к обстоятельствам и к жизни, полной такой шизы, что блевать тянет. Русский, вынужденный изощряться и учить украинский язык, стоять в долбанутом шевченковском уголке и слушать какой-то бред про Кобзаря и Украину – это у них тут теперь вместо читок «Малой земли» Брежнева[16], научившийся на «Слава Украине» быстро отвечать «Героям слава!», потому что иначе тут нельзя. У нас тоже бреда хватало, но на Украине все было жестче и обостреннее – но Марат и остальные менты как-то выживали и выкручивались, как и вся другая страна, ходившая на руках исключительно потому, что москали ходят на ногах. Утрирую, конечно, но немного. Потом произошел 2014 год… сам Марат, кстати, видел в тех событиях и нечто светлое, потому что жить и дальше во вранье, называть белое черным и делать вид всей страной, что черное есть белое, а белое есть черное, было уже невозможно. Ну не может существовать страна, в которой в одной ее части чтят память генерала Ватутина, а в другой – память его убийц. В общем-то, был шанс мирно разойтись и попробовать стать друг другу добрыми соседями… Украина и Новороссия. Но все пошло через одно место, и через несколько лет вражды, ненависти и массовых убийств все снова пришло к тому же… читать Кобзаря и быстро отвечать «Героям слава». Видимо, место тут какое-то проклятое…

Удивительно, но Марат был намного более жизнерадостным человеком, чем я. У него постоянно были женщины, и не одна, он не копил деньги – тратил то, что получал, легко, мог просто кому-то одолжить и не требовать потом возврата. Я был намного большим куркулем, чем он, я русский – но во мне было намного больше украинского, я тут отлично вписывался…

А теперь я стою, а вот он – лежит. И больше никогда не встанет. Тупо потому, что я лишь отхлебнул, а он допил остальное…

– Он?

Это был уже местный дознаватель. Следачка куда-то подевалась.

Я кивнул.

– Справку когда выдадите?[17]

– Постараемся побыстрее. У него родственники есть?

Я покачал головой:

– Родственников нет.

Жена Марата развелась с ним и уехала в Канаду, туда же увезла детей. Во время войны занималась волонтерством – собирала и посылала теплые вещи для добровольческих батальонов, которые убивали ее родной Донбасс. Дочь училась в хорошей школе, а у сына Марата были гомосексуальные отношения со своим однокурсником. Он участвовал в проекте ЛГБТ-Канада по поддержке российских и украинских геев…

Семьи у Марата не было.


Киев, Украина

Здание Генеральной прокуратуры

22 февраля 2022 года

В жизни любого следственного работника есть документ, который определяет многое. Если не все. Это уголовно-процессуальный кодекс.

В 2012 году Украина последней среди стран СНГ приняла новый уголовно-процессуальный кодекс – до этого обходились подреставрированным советским, образца 1978 года, если память не изменяет. И если старый УПК был не идеален, но позволял как-то работать, то новый был просто ужасен.

Взяли старый УПК и попытались внести в него требования по защите «прав людыны и громадянина», предъявляемые Советом Европы, – тогда еще в ЕС думали вступать. В итоге получилось, что работать по новому кодексу просто невозможно.

Упразднили доследственную проверку – теперь возбуждаться следовало по каждому материалу, даже откровенно левому и дикому. Если раньше следственные действия (основные) согласовывались с прокуратурой (точнее, с зампрокурора по надзору за следствием), то теперь они подлежали согласованию с судьей, и получилось так, что каждый судья теперь в день давал до четырехсот санкций (понятно, что при этом он ничего не читал и тупо штамповал решения), а так как суды и следствие сидели в разных местах, время тратилось еще и на дорогу. Хуже того, появилось понятие «процессуальный руководитель» (это, видимо, тот самый зампрокурора по надзору за следствием), и согласовывать надо было еще и с ним. Все материалы, в том числе отказные, подлежали внесению в «Едыну систему криминальных проваджень», которая постоянно висла – а учитывая количество этих материалов, следователь мог весь день только и делать, что заносить и заносить материалы. Оперативная работа фактически прекратилась – теперь «негласны слидчи дии» следовало согласовывать в суде, при этом в курсе дела оказывалось не менее двадцати человек. В 2016 году СБУ попыталось согласовать так называемые «литерные мероприятия» в отношении посла Германии в Украине, занятого не совсем дипломатической работой, – в итоге один из помощников судьи выложил запрос СБУ в «Фейсбуке»[18], и работа в отношении посла Германии была сорвана, а также вспыхнул дипломатический скандал. Практически прекратилась работа по ОПГ, потому что вести ее было невозможно.

Все это дало свои кровавые всходы, усугубленные Майданом и войной. Количество преступлений в целом по стране возросло вдвое, в Киеве вчетверо, количество грабежей – в восемь, изнасилований – в одиннадцать, а преступлений террористической направленности – в четыреста раз[19]. Раскрываемость убийств составила пять процентов – то есть из двадцати убийц девятнадцать оставались безнаказанными. Каждый день в стране происходило сто шестьдесят только зарегистрированных изнасилований, из них шестнадцать – гомосексуальных. Массовый характер приобрели торговля оружием, похищение людей за выкуп, нападения на суды, массовые беспорядки. Озлобленные, поставленные в безвыходное положение люди в любой ситуации начинали применять насилие, начинали жечь и избивать, будь то слишком плотная застройка, слишком много цыган в поселке, полицейские опять кого-то убили…

В 2016 году Украина установила рекорд по уровню преступности – почти четыреста тысяч только зарегистрированных преступлений за год. Получается, что каждый сотый житель страны за год стал жертвой преступления. Это слишком много. Фактически в стране началось криминальное восстание, а в некоторых местах, таких как области добычи янтаря в Полесье, перестала существовать иная власть, кроме власти криминала.

После того как выполнили Минские соглашения, девятый вал преступности пошел на спад: часть группировок перебила друг друга, что-то удалось раскрыть, кого-то посадили. Тем не менее и сейчас уровень преступности оставался экстремально высоким, а раскрываемость – низкой. Бандиты, среди которых было немало бывших ментов и атошников, безнаказанно орудовали годами.

Удар криминала пришелся на совершенно деморализованные, не готовые к адекватному ответу, демонизированные правоохранительные органы, в которых было к тому же немало женщин. Среди последних была и следователь Ивонина.

Следователем она стала после Майдана, на который сама выходила, и носила майдановцам поесть, и даже укрывала избитого «Беркутом» парня в своей квартире. Тогда она работала помощником судьи. Весной 2014 года они поженились – перед тем, как его призвали. Игорь ушел на войну, а она решила стать полицейской в новой нацполиции.

Игоря не убили. По крайней мере, физически. Он вернулся с войны законченным садистом и наркоманом, постоянно срывающимся и то и дело пускающим в ход кулаки. Она пыталась его лечить, устраивала в клиники для наркозависимых – но он, выходя из клиники, снова срывался и начинал употреблять. Однажды он рассказал ей о том, как он и его товарищи расстреляли нескольких подозреваемых в сепаратизме и закопали их в лесополосе. И что он не может с этим теперь жить.

Два года назад они расстались – и в том же году она перешла из патрульной полиции в детективы. На полгода она ездила в США на обучение – потому-то и расстались. Детективом она показала себя хорошим, и ее недавно перевели следователем в Генеральную прокуратуру Украины. Игорь время от времени приходил… он завязал, но жить нормальной человеческой жизнью так и не мог.

Ее первым делом об убийстве на новом месте работы – возможном убийстве – в прокуратуре стало


убрать рекламу







дело об отравлении полковника милиции Исупова, и она намеревалась сделать все, как надо.

Она сходила в морг, попросила сделать вскрытие – ей отказали, но, по крайней мере, она взяла все необходимые образцы, чтобы отвезти в Киев в лабораторию. Там же она назначит и вскрытие, просто надо будет санкцию получить. Но у нее со знакомствами в судебной системе проблем с этим не было. Теперь надо было поговорить с выжившими.

Выживших – судя по протоколам полиции, оформлявшей происшествие, – было двое. Ильдар Ющук, капитан полиции, и некий Александр Матросов, русский, но с гражданством Украины. И тот и другой оказались в больнице в состоянии тяжелого алкогольного отравления, но их сумели спасти. Она поговорила с лечащим врачом – состояние, угрожавшее жизни, было на самом деле. То есть нельзя говорить о том, что кто-то из них или они оба сознательно приняли немного фальсифицированной водки, чтобы скрыть причастность к убийству третьего.

Ющуку до сих пор было плохо, и рассказ его не отличался необычностью. Ехали, дядя (Исупов приходился Ющуку дядей) захрипел, он остановил машину, подбежал ехавший следом Матросов. Они попытались спасти дядю, но тоже почувствовали себя плохо. До этого ели шашлык и выпили водки. Да, понятное дело, что за рулем нельзя, но они выпили немного, а дядя допил все остальное. Бутылку выкинули по дороге. Необычного вкуса не почувствовали. Матросова знает… знал дядя.

Матросов был более интересен… в конце концов, со своим первым образованием психолога она разбиралась в людях. Во-первых, типично доминирующий тип личности, готовый руководитель или предприниматель. Во-вторых, ей показалось, что он свой, то есть имел какое-то отношение к правоохранительным органам. В-третьих, ей показалось, что он лжет…

Или чего-то недоговаривает.

Надо было ехать в Киев, но перед этим она заехала на базу патрульной полиции… там работал Вадик Берестенко, он начинал в киевском патруле… а сейчас возглавлял Полтавский.

Ее Вадик помнил. Выставил чай, на первый же вопрос усмехнулся.

– Ты, мать, где живешь?

– А что?

– Матросов – полковник московского УБОЗа. К нам сбежал.

– Как сбежал? – не поняла она.

– Да так. Его в Москве приняли за взятки, отпустили под подписку, он ноги в руки – и к нам. У нас сейчас не страна – свалка. С Грузии воры в законе, с России депутаты, менты вот проворовавшиеся – все к нам.

– Как же мы его…

– Приняли? Да, наверное, не за спасибо. Помнишь, шум был, у какого-то полкана в Москве при обыске восемь ярдов готивкою[20] нашли? Этот тоже не бедствовал, наверное.

– Ты бы лучше не трогала его, мать. При его-то деньгах у него наверняка солидная крыша в Киеве. Знаешь ведь, рука руку моет…

– Кто вызвал полицию?

– Да Матросов и вызвал. По мобиле. Мы подъехали, трое лежат, один холодный уже, двое еще дышат. Едва успели, хорошо, один из моих запах спиртного почувствовал, догадался. Ты же знаешь, мать, сейчас какую только дрянь не разливают. Боярышник – он ведь не только на России боярышник…

– Запись можно послушать?

– Можно. Лучше пошли посмотрим, что мы у него в машине нашли…


Вернувшись в Киев, Ивонина сразу пошла на доклад к начальству – дело переставало быть томным. Учитывая тот факт, что бывший генпрокурор теперь сидел на Банковой, прокуратура была в фаворе, но еще одно громкое раскрытое дело не повредит.

Непосредственным начальником Ивониной был Игнат Сергеевич Барышник, бывший прокурор одного из районов Сумщины. Он был осторожным – что выражалось в том, что он всегда избегал неприятностей, даже в ущерб делу. В то же время он считался честным – то есть внаглую ничьи интересы не лоббировал и дела не закрывал. В Генеральной прокуратуре он занимался контролем правоохранительных органов. Тема была скользкая, полномочия пересекались с НАБУ, и осторожность тут была как раз кстати.

– Разрешите, Игнат Сергеевич?

Барышник – коротенький, толстый, метр в прыжке, – стоя на стуле, поправлял висевший над головой портрет.

– А… Ивонина. Заходи. Как?

Портрет был президента Украины, размером чуть ли не полметра на полметра. Неизвестно, с кого началось это соревнование портретов, но теперь каждый начальник так и норовил заказать портрет побольше. Вешали часто на тот же гвоздик, отчего портрет мог в любое время упасть и огреть хозяина по голове…

Кстати, неофициальной кличкой любого президента Украины теперь было не «сам», а «портрет».

– Немного криво, Игнат Сергеевич.

– В какую сторону?

– Влево.

– А так?

– Так нормально.

– Ну и добре…

Барышник неловко слез со стула, и Ивонина вдруг заметила, что костюм-то на нем новый, а вот подтяжки – старые, потрепанные, еще советские…

– Как съездила, чего там? Закрывать?

– Я бы не спешила, Игнат Сергеевич.

– Это почему?

– Не все там ясно…

– А чего там неясного? Я звонил в Полтавскую прокуратуру, там все ясно – хлебнули паленки и… с приветом.

Ивонина открыла папку…

– Вместе с отравившимися был бывший полковник московского УБОП Александр Матросов – здесь он у нас числится политическим беженцем, хотя в России его преследуют за взятки и злоупотребления по службе. У него есть паспорт гражданина Украины на имя Олександра Матросова. Так вот, он отравился вместе с Ющуком и Исуповым и был доставлен в Полтавскую областную больницу, а его машина попала в полицию и была осмотрена. И вот что в ней нашли… при осмотре автомобиля «Ниссан Патруль» номер АВ2346БК обнаружены и изъяты: автоматическая винтовка «Норинко», производство Китай, и девяносто патронов к ней, охотничий карабин «Вепрь 111», два магазина и сорок патронов типа «Экстра», автоматический пистолет «Вальтер» с дарственной табличкой «От министра внутренних дел Украины», два магазина и тридцать шесть патронов к нему. Также обнаружены документы на имя…

– Это ты мне для чего рассказываешь?

– Но…

– У тебя клиенты траванулись или их застрелили?

– Игнат Сергеевич…

– Стволы, как я понимаю, с документами. Так?

– Ну и разыскивай того барыгу, который Матросову водку продал. Что не ясно?

– Игнат Сергеевич. Мне кажется, что Матросов лжет.

– В чем лжет?

– В том, куда он ездил с Ющуком и Исуповым и зачем. У него в машине не было телефона, навигатор отключен. Они куда-то ездили. Куда-то, куда они не хотели, чтобы мы знали.

– И что? Это домыслы.

– А вот в машине полковника Исупова – в служебной машине, кстати – датчик геопозиционирования не был отключен… его вообще невозможно до конца отключить. И знаете, куда ездил Исупов?

– В Донецкую область.

– В АТО?

Ивонина победно улыбнулась.

– В нее. Я проверила по карте – он останавливался всего в десяти километрах от русской границы, и машина там стояла почти три часа. Потом поехала обратно, в Киев. А второй отравленный, Ильдар Ющук, – бывший боец БТН «Айдар».

Барышник покачал головой:

– Не вижу.

– Простите?

– Состава не вижу. Что ты, собственно, хочешь доказать?

– Что Матросов, предположим, купил здесь гражданство, нехило проплатив кому-то на Банковой? Что они ездили в Донецк? Что Исупов и Ющук, возможно, нечисты на руку? Что из всего этого следует-то?

– Игнат Сергеевич, я не верю, что полковник полиции из центрального аппарата просто отравился водкой.

– Э… вот тут ты напрасно. Знаешь… так обычно и бывает. Люди по-глупому гибнут… авария… отравился… под машину попал. Девять из десяти смертей именно такие.

– А если… если это десятый?

– Игнат Сергеевич, погиб наш коллега.

– Умер. Ты дело ювелиров сдаешь?

– Там все готово.

– Тогда у тебя есть время. Скажем… два дня. Или ты мне даешь что-то конкретное, на основании чего можно возбудиться. Или отписываешь материал как не криминальный.

– Поняла.

– Иди.


Еще с советских времен Киев, оспаривавший у Ленинграда звание второго по значению города державы, имел серьезную научную базу, здесь было размещено множество различных НИИ, от ядерных до сельскохозяйственных, работала Академия наук Украины. Сейчас все было разбито, разворовано, растащено, но кое-что еще оставалось. Тем более что в девяностые, когда еще не было такого страшного, беспросветного лиха и казалось, что вот-вот – и Украина воспрянет, в Украину переехало немало специалистов из республик Кавказа и Средней Азии, где наука в те времена совсем не была нужна. Как-то так получалось… Украина, несмотря на свою хроническую слабость, – казалась островком свободы, и люди ехали именно сюда…

Среди них был и доктор Вахтанг Тарамадзе, специалист от Бога, работавший в грузинской Академии наук и бежавший из Тбилиси во время войны, когда по президентскому дворцу в Тбилиси били пушки, стоявшие на проспекте Руставели. Веселое тогда было время…

Доктор Вахтанг встретил Анну приветливо, сразу закрыл дверь. Ему было под восемьдесят, и он по-кавказски галантно ухаживал за Анной, намекая на то, что его дед в восемьдесят пять еще пользовался вниманием женщин. Аня воспринимала это… возможно, и потому, что больше за ней и не ухаживал никто. После неудачного замужества она все больше превращалась в загнанную лошадь…

– Смотри… что с Грузии прислали.

С заговорщическим видом доктор поставил на стол оплетенную соломой бутыль.

– А!

– Что это, дядя Вахтанг?

– Мцарашени.

Она улыбнулась

– Напоить меня хотите, дядя Вахтанг?

– Какое напоить, Аня… это сок виноградный, в нем крепости-то – градусов пять-семь. Это солнце золотое, земля грузинская…

Выпили. Вино было действительно вкусное, легкое…

– Дядя Вахтанг… я хотела спросить у вас по образцам…

– Каким образцам, красавица?

– Образцам из Полтавы…

Доктор Тарамадзе внезапно посерьезнел.

– Нет там ничего.

– Точно?

– Точно…

Пожилой кавказец взглянул на Анну… и она внезапно поежилась… столь неожиданен и необычен был этот взгляд.

– Аня… послушай меня.

– Забудь это дело, в чем бы оно ни заключалось. Забудь и в голову не бери.

– Все так серьезно?

– Более чем.

– Тогда мне тем более надо знать.

– Там нечего знать.

– Есть, – упорно произнесла Анна.

Старый доктор долго молчал, потом налил себе полный бокал и молча, без тостов выпил. Налил еще один.

– Старый я дурак…

– Знаешь, Аня, я только тут, в Украине, верующим стал. Грехи думал замолить, да… ладно. Не замолить, видно, такое…

– Сколько человек так отравилось?

– Трое.

– Что с ними стало?

– Двое живы. Один умер.

– Сколько они выпили? Каждый.

– Говорят, что бутылку на троих.

– Они лгут. Если бы они выпили бутылку на троих, никого из них не было бы в живых.

Анна снова поежилась, как от сквозняка.

– Сколько же они выпили?

– Немного. Те, кто выжили… грамм двадцать-тридцать. Не больше.

– То есть пригубили.

– Да, одного бокала им уже хватило бы.

– Это был яд, дядя Вахтанг?

– Да.

– Какой?

Кавказец снова долго молчал. Потом заговорил.

– Еще при Советском Союзе в Тбилиси был институт. Он занимался болезнями растений… но это было только написано у него на вывеске. И был еще один институт, по изучению редких тропических болезней. В нем начинал работать я….

– В начале восьмидесятых по заказу КГБ мы разрабатывали яды, применение которых можно было бы замаскировать под несчастный случай… например, пищевое или алкогольное отравление. Яд, который можно добавить в пищу, подсыпать в бокал… идеальное убийство – которое ни один врач не сочтет убийством. И такие яды были созданы.

– В крови Исупова был именно этот яд?

Кавказец печально улыбнулся:

– В крови Исупова не было ничего, кроме продуктов алкогольного распада. Все выглядит так, что он отравился спиртным… и очень достоверно выглядит. Если не знать клинической картины, которая наступает при отравлении этим ядом. Можешь смело писать – отравление алкоголем. Я бы так и поступил.

Анна покачала головой.

– Так нельзя. Вы представляете, что это значит? Это значит, что есть убийцы, которые могут убивать безнаказанно.

– Они всегда были, Анечка…

– Когда мы разрабатывали эти… яды, их проверяли на заключенных. Нам говорили, что эти люди приговорены к смертной казни, но мы не знали, так это или нет. Иногда яд действовал, как мы и предполагали. А иногда нет. Кто-то оставался в живых, а кто-то умирал в страшных мучениях. Вот от этого, Аня, я бегу всю жизнь, которая мне была отмерена. А Господь отказывается забирать меня. Не нужен я ему.

– Вот представь себе, Аня. Двадцать семь лет. Мне в двадцать семь лет выдали ордер на покупку новой «Волги». По госцене[21]. В двадцать семь лет. Тбилиси, «Волга»… Аня… Знал бы я, во что мне обойдется эта «Волга»…

Аня поежилась

– Это был… КГБ?

– КГБ, не КГБ… какая разница, Аня. Каждый решает сам за себя. Меня вот машиной купили. Одного моего сокурсника купили тем, что старого врага их семьи посадили на пятнадцать лет. У каждого есть своя цена, Аня. И мы сами ее устанавливаем. Мы сами, а никакое не КГБ. Мы сами, Аня…

Анна налила себе вина – целый бокал. Она никогда так не делала тоже. В голове был полный сумбур… то, что казалось простым преступлением, превращалось во что-то инфернальное.

– Как назывался этот яд, дядя Вахтанг?

– У него не было названия. Как и у всех остальных. Номера. У этого был номер двенадцатый.

– Эти яды забирало КГБ?

– Кто же нам скажет… может, и КГБ.

– Этот институт есть и сейчас?

– Ничего нет, Аня. Но когда я уезжал из Тбилиси – он еще был. Хотя никому не был нужен.

Ей пришла в голову мысль.

– Как выглядит этот яд?

– Бесцветная жидкость, без вкуса… без запаха. Можно добавить… или просто мазнуть по бокалу

– А каков… срок … годности.

– Годности? Если правильно, в химически чистой среде высушить и упаковать – то можно хранить вечно. Потом – просто развести.

– Водой?

– Да. Химически чистой водой. Несколько капель.

Аня помолчала, потом спросила

– Вы не подпишете протокол вскрытия?

– Отчего же.

– Но напишете там…

– Алкогольное отравление.

Диктофон в сумочке – она привыкла носить его с собой – записал каждое слово.


Из здания института Анна направилась обратно в прокуратуру, но на полпути внезапно свернула… Там была кофейня… мобильная. Продавали львовский горячий кофе, или каву. Ей надо было согреться…

Стаканчик с кофе жег пальцы – но она почти не чувствовала этого… руки были холодными, как лед…

Как лед…

Жуткая история человека, которого она знала уже два года – познакомились, когда искала врачей, чтобы вывести Вадима из зависимости, – потрясла ее… трудно было поверить, что жизнерадостный пожилой грузин-доктор создавал яды, которые убивают людей. И даже наблюдал за их действием.

Каждый из нас сам назначает себе цену. Сам, а никакое не КГБ… 

Какова ее цена? Какова цена их всех?

Что теперь делать? 

Она понимала, что жестоко будет забыть старика и не приходить больше. Но как пить вино с человеком, который убивал людей?

И тут ее как током продернуло.

А как она спала с человеком, который убивал людей? Это другое? А чем, собственно? Чем отличается Вадим? Тем, что он убивал сепаров, колорадов и ватников?

И так же теперь мучается.


И пишутся в раскаянье стихи, 
Но в глубине души навеки будут с нами 
Грехи, грехи, грехи, грехи, грехи, 
Которые не искупить словами. 

Она допила кофе, смяла стаканчик и бросила в урну. Надо еще кое-куда заехать…


Она начинала в девятом отделении полиции… странное тогда было время. Старая гвардия и они, новички, которые еще не знают горечи плода. Из старой гвардии выделялся Берестов – тем, что если все остальные просто хапали, то он нес службу и хапал… старый служака, мент, всех знающий.

Его она нашла в «Пузатой хате» на углу… он всегда тут обедал. Обслуживали, понятное дело, бесплатно…

– Сергей…

Берестов поднял взгляд, смотрел несколько секунд.

– Ивонина, – вспомнил он.

– Да.

– Ты где сейчас?

Она присела за столик.

– В прокуратуре. Генеральной.

– Ого. Поздравляю. Дорого?

Она не стала ничего говорить.

– Мне нужна помощь.

– В чем? До дома проводить?

– Сегодня ты мне. Завтра я тебе.

Берестов доскреб остатки борща:

– Завтра может и не быть. Ладно… что надо-то?

– Матросов. Беженец из России. Бывший полковник полиции… российской. В России его дожидается уголовное дело по коррупции. Потому он отсиживается здесь, в Киеве. Пистолет у него – с дарственной надписью вашего министра. Украинское гражданство. Что ты о нем знаешь?

– Э… мать. Вечно тебя на приключения тянет.

– Тебе оно надо?

– Надо. Погиб наш сотрудник. Что я тебе говорю, ты сам должен понимать это лучше меня.

Берестов сплюнул – не в тарелку, на пол.

– Я понимаю, когда вынимаю. Извини, мать, но ты реально не в свое дело лезешь.

– Это мое дело. И я все равно все узнаю…

Берестов зачем-то оглянулся по сторонам.

– Ладно, если тебе себя не жаль, слушай. Этот Матросов – он не просто коррумпированный мент. Это решала.

– То есть?

– Ты знаешь за водочную мафию?

Она кивнула.

– Нет, мать, не знаешь. Ни хрена ты не знаешь.

– Когда была война, на той стороне фронта остался один из крупнейших заводов Украины – Луга-Нова. Со своим ассортиментом, именем и так далее. Умные люди решили, что крупный водочный завод в неконтролируемой зоне – это есть хорошо. Завози бутылки, спирт, разливай – ни тебе налоговой, ни тебе таможни, ни тебе чего. И начали бодяжить и гнать через границу. Разборки были, помнишь, скандал был – офицера СБУ кончили?

Она кивнула.

– Как раз водочный караван шел. А потом мирняк подписали, лафа накрылась – а каналы уже готовые. И вот наши лыцари пузыря и стакана решили развернуть поток в обратном направлении и окучивать более денежный российский рынок. Причем заинтересованы в этом были многие важные люди…

Берестов понизил голос.

– Например, российские акцизки, левые, эстэсссно, печатались не где-нибудь, а в Укрспецполиграфии, а заказчиком была СБУ. И все это было типа мероприятием по подрыву экономики агрессора. Понимаешь?

– Нет.

– А по факту эсбэушники просто косили бабло под видом спецмероприятий. Если сомневаешься… в свое время было такое место… гостиница «Краматорск» в Краматорске… там жили прикомандированные к штабу АТО эсбэушники. Дела решали. Знаешь, какая там стоянка была? Лимона на два зеленью тянула. Кто на «крузаке» не ездил – тот лох, с таким даже дел никто не имел. Так вот.

– Дальше.

– Дальше. Сначала все шло нормально. Потом эти мальчики-колокольчики зарвались и стали наступать на пятки серьезным дядям. Дядям в России, которые считали, что это наша корова, и мы ее доим, и нефиг всяким там хохлам на нашу поляну со своим спиртом лезть. Дяди разозлились. Сначала пропал целый состав с бухлом. Потом началось мочилово. Месяца три разборка шла. Потом сюда с Москвы свалил этот самый Матросов. И все, как отрезало. Больше никаких разборок, а Матросов в ускоренном порядке отримует гражданство Украины – указом президента. Ты хоть понимаешь масштаб?

– Сколько это могло стоить? – прищурилась она.

– Нисколько. Есть вещи, мать, которые за бабки не продаются.

– Неужели?

– Да. Когда Путин не смог нас взять танками – за дело принялась мафия. У нас никогда не было собственной организованной преступности, мать. Только общая с русскими. Вот тогда-то они и выяснили, кто главный. Думаю, это гражданство твоему полкану сделали бесплатно, мать. В качестве признания, кто тут старший. Въезжаешь?

– С трудом. Ты хочешь сказать, что Матросов может быть… смотрящим? Смотрящим по Украине?

– Я ничего не хочу сказать. Кто там Матросов – это меня не касается, я в такие игры не играю. И тебе не советую. Не наш с тобой уровень.

Она попыталась собрать мысли в кучу… получалось плохо.

– Постой… Матросов связан с водочным бизнесом, так?

– Связан? Да он его ведет! После того, как те, кто вел до него, оказались в земле. Он отвечает за часть пути. А путь идет в Европу, после того как его развернули в обратную сторону. И не только с Луганска – но с Северного Кавказа, соображаешь?

– Предположим, Матросову наливают бадяжной водки.

– Чего? Какой водки?

– Ну поддельной. Фальсификата.

– Ты смеешься? Матросову нальют фальсификат? Это только если кому жизнь совсем не дорога.

– А если, к примеру, ему продали где-то?

– А зачем ему покупать? У него своей завались, если надо, он возьмет, сколько надо. Не, мать, что-то ты путаешь.

Она вдруг поняла.

– Матросов мог пробовать водку?

– В смысле?

– Ему привезли водку, он должен попробовать ее? Оценить качество?

– Ну а как?

– Двадцать-тридцать граммов.

– Что?

– Ничего, – заявила, поднимаясь, она, – спасибо за помощь…


Ночью Анне снились кошмары…


Киев, Украина

Точное место неизвестно

22 февраля 2022 года

В то же самое время, когда прокуратура решала вопрос о том, возбуждать ли уголовное дело по факту смерти высокопоставленного работника полиции или спустить все на тормозах, дело привлекло внимание куда более серьезных инстанций и лиц.

Серебристая неприметная «Шкода» пересекла Днепр по Южному мосту, выскочила на проспект Миколы Бажана с нарушением правил. Сидевший тут же в засаде даишник попытал было счастья, но водитель протянул руку к малоприметному переключателю, полыхнули под хромированной радиаторной решеткой синие и красные огни – и новоявленный Соловей-разбойник шатнулся вперед как ошпаренный и только проводил внешне неприметную машину следом. Вот как бывает, то на журналюг нарвешься, то вон эти. Слово и дело государево! А начальство каждый день долю требует, причем ему пофиг – собрал или нет. Честный если – своих довложи! Или увольняйся! А куда уволишься, работы нигде нет…

Машина свернула в Позняки. Тут было три района на левом берегу – Позняки, Осорки и Харьковский, на местном сленге – ПОХ. Активно застраивать левый берег начали лишь в семидесятые, продолжили сейчас – получить землеотвод тут было куда проще, чем на берегу правом. Нужная квартира располагалась в жилом комплексе в Харьковском районе, расположенном около Харьковского шоссе. В новом, недавно отстроенном «житловом комплексе» кем-то был выкуплен целый блок. Хозяева соседних квартир такому соседству не были рады: то квартиры были пустыми, то в них заселялись всякие нехорошие хлопцы, сильно похожие то на бандитов, то на титушек. Приезжали, ходили группами, заносили-выносили какие-то сумки. Вели себя, правда, не шумно, но киевляне за долгое время, прожитое в независимой Украине, научились бояться подобной публики. Бояться за непредсказуемость, подорванность, постоянную угрозу неприятностей от них. Никогда не знаешь, чего от таких ждать. Того и гляди начнут квартиры отжимать, или маски-шоу приедет…

Вообще, после 1991 года в жизни Украины большую роль начало играть насилие. Главным вопросом Украины было не как у англичан – быть или не быть, to be or not to be, а немного другой – бить или не бить. И все чаще на вопрос отвечали: бить. Если в девяностые украинцы со страхом посматривали на соседнюю Россию, где то парламент из танков расстреляли, то Чечня, то в последнее время мирная, сонная страна буквально взорвалась насилием. Насилием жестоким, не контролируемым из единого центра – но оттого не менее опасным.

На Украине до сих пор не кончились девяностые. Это легко понять, хотя бы сравнив списки «Форбс» двух стран – какой-нибудь год из девяностых и из нулевых. Или из начала нулевых и сегодняшнего дня. В России список поменялся практически полностью[22], в Украине – нет. В отличие от России, Украина не рассталась с лихим бандитским временем, наоборот – эпоха первоначального накопления капитала продолжалась, бандитские методы проросли в политику, в государственное и муниципальное управление. Своего Путина на Украине не нашлось.

И никакие Майданы не в силах этого были изменить, потому что все они исходили из одной простой максимы: они шпионы, а мы разведчики. Или они титушки, а мы самооборонцы и потомки казаков. Ну не хватало у людей, выходящих на очередной майдан, ума понять, что бороться надо не за то, чтобы «банду геть», а за то, чтобы полностью изменить и методы, и содержание украинской политики, в том числе введя строжайшее табу на насилие в политике. Любое насилие, начиная от титушек и заканчивая битием фейсов и блокированием трибун в Раде. Но до этого не доходило, а потом все удивлялись, как быстро находили себя в новой власти «люби друзи», титушководы и решалы: ведь они были эффективны, и это было главное…

Но это так… лирика. Мечты о несбывшемся, и наверное, они никогда не сбудутся.

Так вот, теперь про физику. Точнее – про физкультуру. Хозяином этих квартир на самом деле был некий Володимир Драч, фигура весьма колоритная. Он был выпускником Львовского института физкультуры (сейчас это университет), того самого, в котором каждое девятое мая вопреки законам Украины объявлялось выходным днем, а студенты организованно отправлялись избивать стариков – ветеранов ВОВ и коммуняк и славить Бандеру и Шухевича[23]. Как только начинался очередной майдан, студенты отправлялись в Киев как готовая ударная сила оппозиции. Володимир первый раз попал в Киев в 2004-м во времена Оранжевой революции, да так тут и остался. Приехал Киев покорять, собственно. Как там…


Собраны сумки, диплом в кармане. 
Обнял отца, обещал быть лучшим маме. 
Билет на поезд в один конец. 
Киев, встречай – я здесь. 
За своей мечтой через всю страну. 
День и ночь с тобой, день и ночь весну. 
Большой город может удушить, пьяня. 
Но не в этот раз и только не меня. 
Здесь моя мечта, я добьюсь, и точка. 
Киев днем и ночью. 
Город, в котором с тобой вдвоем. 
Киев ночью и днем [24].

Пробивался Володимир, как и все, сначала на подхвате, потом постепенно сам. Присматривался, кто чем дышит. Начинал вообще спортивным журналистом, но сам спорт не бросал, знакомился с людьми. Понимал, где в спорте деньги.

Изначально проблемой было то, что массовое насилие на Украине опиралось тогда на города юго-востока, в том числе и потому, что там были авторитетные, со списком побед футбольные клубы, а на Западе сильной футбольной торсиды не было. Потому Володимир начал собирать под свое крыло боксеров, помогать устраивать бои, потом и сам стал устраивать. Все его боксеры оказались потом в сотнях самообороны Майдана.

Две тысячи четырнадцатый стал для него звездным годом. Сотник Евромайдана. Поехал на Восток воевать, «потрапил» в котел и был взят в плен вместе с сотником Парасюком – там и познакомились, в плену. Потом из плена их освободили, и ездить на войну он зарекся. Продолжил то, чем занимался и ранее. Начал открывать разные клубы и секции по интересам. Бокс, карате. Теперь под его руку перешли кое-какие футбольные фанаты плюс появились намного более опасные вещи. Какие? Ну, например, подготовка отрядов снайперов…[25]

Обстановка на Украине медленно, но верно обострялась, большого третьего майдана так и не происходило, а вместо него то и дело вспыхивали маленькие майданчики по самым разным поводам. На Ривенщине не понравился новый начальник милиции, кто-то раскопал видео, где он с георгиевской ленточкой в Крыму, хотя знающие люди говорили, что это разборки кланов янтарной мафии. На Одесчине после убийства маленькой девочки из села Лощиновка выгнали всех ромов, устроили погром, в Николаевской области менты опять убили человека, в Измаиле случилась разборка относительно прибрежных участков земли. В Киеве темой были разгоны или охрана митингов и застройка – последнее давало постоянную работу. Киев оставался первым по темпам строительства городом в стране, тут у населения еще были деньги, нормального земельного законодательства в стране не было, в строительном комплексе шли мощные криминальные процессы. Стремясь сэкономить, недобросовестные застройщики так и норовили то во дворе построить еще один дом, то парк вырубить, то построить высотку на месте, отведенном под детский сад, то «зруйновать» памятник архитектуры. В Киеве сложилась прослойка людей, которая протестовала против всего этого, в какой-то момент боссы строительной мафии «зрозумили», что гражданский протест можно использовать как оружие против конкурентов, а чтобы все было зрелищнее – надо, чтобы «горела шина, пылала», чтобы власть на это внимание обращала. Так и начались в Киеве один за другим «майданы нашего двора», когда майданные действия ограничивались двором или стройплощадкой, но были зрелищными – с шинами, файерами, избитыми людьми и подожженными машинами и бытовками. Иногда и со стрельбой. Другие боссы начали нанимать титушек для охраны строек, и так в Киеве начала раскручиваться карусель насилия.

Примерно в это же самое время Драч стал осведомителем СБУ.

Если до четырнадцатого года на Украине, как и в России, было стыдно стучать, стукачей сторонились, то после четырнадцатого стукачество стало даже почетным делом. В обиход вошли такие слова, как русский мир, бытовой сепаратизм, висели бигборды с призывами доносить. Появились Павл


убрать рекламу







ики Морозовы наших дней, благо доносить теперь предлагали и в школах, школьные психологи выясняли у детей, о чем говорят их родители. Но Драч начал сотрудничать с СБУ чисто по деловым причинам: сильно влипли во время разборок за стройку в Осорках, там одного пацанчика убили, а с той стороны была крыша МВД, вот и возбудили дело по факту «створенья организованного злочинного угруппования», а его самого конкретно закрыли. Дело пахло реальным сроком, но Вова Драч моментально сориентировался и ушел под крышу СБУ. Эсбэушники же вывели его на высший для титушководов уровень – он начал предлагать услуги титушек непосредственно власти, Администрации президента, за разгон оппозиционных митингов. И деньги стал получать непосредственно из госбюджета…

И вот тут, решив, что раз он вхож на Банковую, то он бога за яйца схватил, – Вова Драч зарвался…

Куратор от СБУ, оставив машину, поднялся на знакомый ему этаж. Там уже тусили два бычка, но знакомого мужика они пропустили – личная пристяжь Вовы, всегда были с ним. И про этого мужика они знали – их крыша.

Всем нужна крыша.

В квартире Вова, словно чувствуя свою вину, накрыл богатый стол.

– Евген Михайлович, витаю…

Эсбэушник сел за стол, налил себе чая – он не пил спиртное.

– Как дела, Вова…

– Евген Михайлович…

Ответить он не успел – эсбэушник выплеснул ему горячий чай в лицо. На площадке тем временем жестко принимали бычков…

– Евген Михайлович… за что?!

– А ты не знаешь? Не знаешь, с…а?! Тварь!

– Самый умный, с…а?! Решил, что бога за бороду схватил?! Тварь…

– Козел, б… С…а!

Эсбэушник начал бить Драча по лицу, здоровяк безропотно принимал побои. Любой из его пристяжи сильно бы удивился, видя все это, – но было как было…

– Что ты натворил, п…р!

– Евген Михайлович…

– Что, гаденыш, думал, я не узнаю? С…а!

Эсбэушник еще пару раз хлестнул боевика по лицу, потом остановился, тяжело дыша.

– Надоел ты мне, Володя. Что, думаешь, нет против тебя приема? Как же… ха… Пойдешь в зону… лет на десять. Г…а на тебя достаточно…

– Евген Михайлович… не губите… ради Исуса.

– Ты еще чем поклянись. Козел. С…а!

– Давай…

Драч несколько секунд стоял, потом открыл дверцу кухонного гарнитура, отодрал прикрепленный на липучке пузырек. Протянул его эсбэушнику.

– Это все?

– Точно все?

– Исусом клянусь, Евген Михайлович…

– Смотри…

Эсбэушник сунул бутылочку в карман и встал.

– Вот что, Володя. Этот месяц работаешь бесплатно. И следующий…

– Много не пей. Козленочком станешь…

Эсбэушник вышел из квартиры. Его охрана вопросительно смотрела на него, быки лежали на бетоне.

– Везите их в изолятор. Пусть посидят.

– Есть…


Через некоторое время та же самая «Шкода» остановилась в неприметном проулке уже на правом берегу. Впереди стоял микроавтобус «Фольксваген» с номерами, в которых были два А и два В. Евген Михайлович пересел в служебную машину…

– Ну?

– Разобрался… вот мразь…

– Он с донецкими закорешился по водке. Решил подставить и убрать конкурентов. Вот и использовал… что под рукой было… Додумался отлить… жалко, что попробовать не решился. Козел!

– Это твой агент.

– Да знаю я… с кем работать приходится…

– Это твой агент, – повторил хозяин микроавтобуса.

– Понимаю… больше не повторится.

– Ты еще честное партийное дай.

– Что ты сделал?

– А что тут сделать? Лишнее у него изъял. Бычков в изолятор отправил, пусть посидят, подумают. Ну и…

– Напрасно.

– Простите?

– Напрасно. Человек, чувствующий себя виноватым, работает, как правило, эффективнее. У нас произошел провал. Пока не критичный, но…

– Его можно использовать.

Хозяин микроавтобуса замолчал. Эсбэушник понял, что самое время разыгрывать придурка. Шеф любил выставляться этаким… мыслителем, Шерлоком Холмсом, Эркюлем Пуаро в одном флаконе. Шеф уже что-то придумал и готов выйти на сцену во всем величии своего незаурядного интеллекта, а он – его единственный по должности зритель, который должен в очередной раз восхититься невзъ…нным талантом…

– Бухло все еще у нас?

– Так точно. На завод загнали.

– Ну и разбавьте часть бутылок этим… с позволения сказать, зельем…

– Но мы…

– Ситуация изменилась. Здесь придется работать в открытую. Как планировали договориться – не договорились.

– Даже так…

Шеф размял в пальцах сигарету, но зажигать не спешил.

– Ты мультфильмы любишь?

– Помнишь, такая песенка была. Эта долька для утят. Эта долька для котят. Эта долька для ежа…

– Проблема в том, что всем договаривающимся сторонам мало одной дольки. Все так и норовят еще и дольку соседа захапать. Да и мне, признаться… делиться как-то не хочется. Не тот народ, чтобы делиться… не оценят щедрости.

– Разбавьте сколько-то бутылок… на сколько вещества хватит. И отправляйте.

– В Россию? – понятливо улыбнулся сотрудник.

Хозяин машины раздосадованно покачал головой.

– Мелко плаваешь, Витя…

Шефа тянуло на лирику.

– Ну траванешь ты в России сотни две-три алкашей. И дальше что? Помнишь, как в Новосибе, кажется, боярышником траванулись?

– И что? Ничего. Закопали, и все дела. Сотней алкашей больше… сотней меньше – их в Рашке и без того хватает. А вот если от левой водяры умрут от отравления сотен пять-шесть алкашей в странах ЕС… тем более в Германии или Великобритании… представляешь, какое дерьмо поднимется…

– Это да…

– Вот тебе и да. Тут тебе второе дело малайзийского «Боинга»… мабуть, и санкции снова введут…

– А как же…

– А так. От тебя требуется только одно – дело об отравлении того полкана из МВД закрыть быстро, чисто и тихо. И зачистить все возможные концы. Чтобы следа от этого дела не осталось, понял?

– Понял. Ну вы… голова…

Шеф сделал нетерпеливое движение рукой.

– Теперь по «Созвездию». Какова степень готовности?

– Люди прибывают… я сознательно притормаживаю, чтобы это не вызвало никаких подозрений.

– Хорошо. Правильно. Только теперь это несколько… несвоевременно, получается.

– Простите?

– Одно из двух. Или санкции, или… Одно другое перебивает.

– Понял.

– Пока притормози совсем. Концентрируй людей в Киеве. Где – ты знаешь. Но чтобы в город пока не совались… особливо в форме. Проведи работу.

– Есть.

– Тогда все.


Проводя недобрым взглядом уехавший микроавтобус, полковник вертел в руках ручку… ручка была необычной, даже очень. Ни одна система поиска жучков не опознала бы ее как подслушивающее устройство, но это было именно оно. Собранное по совершенно новой схеме, оно не обнаруживалось пока ничем – многие даже не знали о его существовании. Запись, правда, была недолгой – минут десять, но этого хватало.

С лихвой.

Информация к размышлению 

Документ подлинный

По словам Шовкошитного, контрабасом занимаются отдельные работники СБУ, Антитеррористического центра, фискальной службы и военнослужащие. И хотя незаконная торговля – явление распространенное, наказание понесли лишь единицы. 

Журналист Алексей Бобровников проводил свое расследование, занимался Луганской областью, несколько раз работал с нашей мобильной группой. Однажды мы запланировали засаду, и Бобровников поехал с нами. Тогда мы задержали, среди прочего, машину с наркосодержащими препаратами. Алексей сделал из этого сюжет. И там был момент, когда нам угрожал убийством ротный с 15-го батальона 58-й бригады. 

Есть определенный ряд убийств, якобы случайных смертей людей, которые связаны с историей с контрабандой. От рядовых исполнителей, пешек до высоких фигур. 

Эти убийства были как в районе проведения АТО, так и в других уголках Украины. 

В АТО это списывали на диверсионно-разведывательные группы противника, обстрелы или еще что-то. Есть люди, которые погибли из-за того, что не желали закрывать глаза на то, что происходит в их роте, батальоне, бригаде. 

Таких убийств – не единицы. 

Кроме убийства «Эндрю», известное дело – это айдаровец Дмитрий Шабрацький. В «Айдаре» была рота Радченко (позывной – «Рубеж»). «Рубеж» – это человек Юрия Бойко (народный депутат «Оппозиционного блока» – УП), который ушел в «Айдар» защищать собственность Бойко в Луганской области. Это и есть вся его война. 

Мне и другим членам мобильной группы угрозы поступали непосредственно в зоне АТО. 

 

Сегодняшний командующий луганским направлением Вячеслав Лещинский (экс-командир 28-й бригады) в 2015-м даже фермеров данью покрывал. Так и говорил: хотите землю обрабатывать – платите. Есть заявления, сообщающие об этом. Это передавалось в военную прокуратуру. Но на уровне местной военной прокуратуры все умирало. 

Сейчас на Лещинского ни одного дела не открыто. 

Тюремное заключение получил командир батальона 28-й бригады (Владимир Пушкарь, позывной «Туча», 21 сентября 2015-го СБУ задержала его по подозрению в получении взятки). Ему предлагали пойти на сделку со следствием, сдать высших организаторов контрабанды, он отказался. 

Там были решения еще по нескольким офицерам. А Лещинский вышел сухим из воды. Притом что он вызывающе занимался контрабандой. После задержания караванов с контрабасом Лещинский лично приезжал на место «решать вопросы». 

Алексей Братущак, УП https://www.pravda.com.ua/rus/articles/2017/ 01/18/7132774/ 

Украина, Киев

26 февраля 2022 года

Есть такая пословица… скорее не пословица, а жизненное наблюдение. Если дела твои вдруг становятся плохи – все будут тебе сочувствовать, но денег не одолжат.

Еще добираясь до Киева, я пришел к выводу, что дела хоть и плохи, но не безнадежны. Возможно, фуры вообще где-то стоят и дожидаются меня – Олег, мой чел, который сидел в головной, мог увести их и поставить где-то на стоянку, чтобы не отсвечивать. И даже если фуры увели – двадцать фур с водкой, – это не кисет с бриллиантами, его так просто не спрячешь. Следы должны остаться.

В Киеве я первым делом наведался не на свою квартиру, а на съемную. Расположена она, кстати, была в том же Харьковском районе. Посидел, прикинул, пересчитал наличку и прибавил к этому то, что есть на счетах, – и сильно приуныл. Не… не получится. Не получится рассчитаться с Бирагом и его отцом. Все-таки слишком большой караван был – двадцать набитых под самый верх фур. Решил снять большой куш – ну и… снял, называется. Теперь придется разбираться…

Взял с собой немного лаве – и в Киев. Криминальный Киев. Прошвырнуться по Киеву, по криминальному Киеву, узнать, что к чему, задать вопросы…

Киев криминальный, чтобы вы знали, не похож ни на один город России, даже на Москву. Несходство заключается в масштабе и разнообразии преступного мира. Прошли те далекие времена, когда вор воровал, а милиционер ловил. Сейчас все намного сложнее.

Высший слой криминального Киева – это организованная преступность, связанная с властью и политикой. Туда мне со своей проблемой лучше не соваться, хотя я и вхож в некоторые кабинеты. Это как на огромной высоте – нечем дышать, и слепит солнце. И холод – нормальный человек на такой высоте замерзает насмерть меньше чем за минуту.

И вопросы там решаются такие, что мои двадцать фур с водкой – это так, мелочи жизни. Там дербанят бюджет и гарантийный фонд, которым должны выплачивать компенсации вкладчикам сгоревших банков, там хапают землю, разворовывают госимущество, которого все еще немало, в страну целыми составами годами заходит топливо без оплаты таможенных сборов и акцизов, там люди годами не платят ни налоги, ни дивиденды с госпредприятий, которые они контролируют. Влиятельность там напрямую связана с политикой – сколько депутатов Рады ты контролируешь, какие суммы вложил в чью-то предвыборную кампанию или можешь вложить, в каких министерствах сидят твои люди. Если ты не депутат, не глава фракции, не скандальный журналист, наконец, – то ты там никто. Доходы там космические, но и расходы бешеные. И все связаны с политикой. В Киеве целый слой народа кормится от политики, начиная от пиарщиков и политтехнологов и заканчивая участниками платных митингов, которых собирают свои десятники, сотники, тысячники постоять то за Юлю, то за Витю, то за интересы вкладчиков прогоревших банков, то еще за что-то. Расходы тоже огромные – проплаченный митинг на пять тысяч человек стоит миллион гривен в день, за пленки с компроматом из СБУ можно выложить сколько же, если компромат совсем уж убойный, но и просто организация постоянной прослушки своих оппонентов стоит недешево. Но тратиться приходится – потому что другие тоже тратятся, и не дай бог, если у тебя не найдется компромата, когда к тебе придут с компроматом на тебя. Занятие политикой в Украине, как метко выразился один блогер, – это уже приготовление к преступлению.

Второй уровень – это ОПГ, связанная с профессиональным криминалитетом. Которая, в свою очередь, делится на воровскую и ментовскую.

На Украине до сих пор существует понятие «крыша» – то, что в России практически уже изжито. Разница лишь в том, кто эту крышу предоставляет, воры или менты. Воры – они крышуют в основном совсем темные дела, такие как угоны машин, воровство всех видов, разбои, похищения людей. Менты крышуют заказные убийства, политику, контрабанду, проституцию. На перепутье – наркоторговля, игорный бизнес, они могут быть как под красной крышей, так и под черной. Менты же подмяли под себя всех бывших атошников, которые сейчас самая дешевая сила для политических разборок и заказных убийств: порой заказать человека стоит тысячу долларов, но это уже если дикари работают, киллеры, находящиеся под крышей полиции, так цены не роняют. Полно банд: бригадир – сотрудник полиции, бывший, но со связями или действующий, а боинги, бройлеры, пехота – бывшие бойцы АТО. Все они занимаются самым разным: некоторые занимаются крышеванием, некоторые – заказными убийствами, некоторые – рейдерскими захватами или титушкованием[26]. Бригадир отмажет от уголовной ответственности, поможет достать травмат, он же ищет заказы – например, на участие в драках по поводу строек, которые в Киеве то и дело случаются, причем титушки могут быть как за застройщика, так и против – как наймут. Майданы моего двора то и дело происходят, в Киеве и области стройки – больная тема. Драки на митингах… там можно и пару тысяч гривен в день отримать. Самые крутые занимаются заказными убийствами.

Но это «красная крыша», есть и черная – воры в законе. После того как в Грузии приняли закон о том, что только за то, что назвался вором в законе – десять лет с конфискацией, воры повалили в Украину. В Россию тоже – но там им быстро дали понять, что все поделено и лишних мест нет, а полиция и ФСБ в отношениях с ворами закона придерживается не всегда. Вот и мызнули – в Турцию, Испанию, ОАЭ, но немало – на Украину. Почва здесь благодатная – работы нет, полно неприкаянной молодежи, у которой отец с матерью за границей працюют, деньги высылают, а так – растут без родителей. Родителей заменяет им улица, то есть ворье. Позврослев, берут срок, уходят на зону – все. Из системы они уже не выйдут.

Есть просто воры. Есть регионы, например, Закарпатье, где вместо воров есть мафия – система, объединяющая легальную и нелегальную жизнь в одно целое, где руководителями мафиозных структур чаще всего являются депутаты, за которых исправно голосуют на выборах их подручные. Там вне системы просто нет никого, каждый как-то завязан, что не устраивает – уезжай. Ворье чаще всего контролирует банальный криминал, прописанный в УК, справляться с которым у новой (произносят в Украине «ново́й») полиции не хватает ни сил, ни профессионализма, ни времени. Чего говорить – раньше в Киеве больше двух угонов за ночь – уже ЧП, а сейчас по двадцать-тридцать машин уходит – и ничего. Этих надо искать в подпольных игорных заведениях, хотя они мне ничего не скажут – западло с ментом, понятия у них. Но при случае и по ним прошвырнусь.

Наконец, третий уровень – это дикари, шпана. Они занимаются самым разным – кто селюков на вокзале разводит, кто фальшивые стоянки организовывает, кто банально кошельки тырит или мобилы отжимает. Шпана бывает как местная, так и приезжая, немало детей беженцев и самих беженцев. Немало и цыганья. С ними разговаривать бессмысленно…

Пока что мне надо попробовать выйти на политиков и на ментов. Политиков с самого с ранья лучше не трогать, у них сессия, да и… мне надо хотя бы примерно понимать расклады – там как минное поле, и вслепую соваться нельзя. Придется начать с ментов. За время пребывания в Киеве знакомства я завел солидные – все-таки бывший полковник из Москвы, и решить я мог самые разные вопросы – паспорт, московская прописка для семьи, банк, бизнес, квартиру купить без палева. Решил начать с Валевича – подполковник Валевич, бывший убозовец[27]. Он одно время сильно трясся… потому что к делам донецких имел самое прямое и непосредственное отношение. Но потом понял, что в заведении только занавески и поменяли. Выучил украинский, обзавелся удостоверением участника АТО – свободен…

Его я застал на Маркете, он пока пообедать вышел. Маркет – это такое место в центре, стихийный рынок – но приличный, скорее хипстерский. Старые вещи продают, но дизайнерские, художников много. Короче, как Париж, блошиный рынок.

Кормили его, конечно же, бесплатно, святое дело – для понимающих. Он сидел за столиком в кафе, уминал за обе щеки. С ним был еще кто-то. Я подошел и сел рядом.

– Шолом…

Жора недобро глянул на меня, потом на своего.

– Отсядь, мы тут поспилкуемся…

Молодой ушел. Я подвинул к себе его тарелку с борщом.

– Напарник?

– Он самый. Понаберут по объявлениям.

– Копают?

– Да нет пока. Бог миловал.

– Будь осторожен. Я тоже думал…

Валевич посмотрел на меня в упор.

– Тебе чего?

– Двадцать фур ушли. С бухлом.

– Твои?

– Мои. В Полтаве.

Валевич хмыкнул.

– Круто.

– Еще бы не круто. Меня траванули, сам не могу понять как. Очнулся в больничке, фуры – тю-тю.

– Двадцать фур в гараже не спрячешь.

– Вот и я о том же. Поводи жалом. Если кто-то будет сбрасывать водку быстро и дешевле, чем обычно, – отзвони.

– Думаешь на кого?

– Не знаю, на кого и думать. Пацанчик мой еще пропал. Вот он тут, и тут же номера фур и установочные данные на водил.

Я положил на стол карту памяти к фотоаппарату, размером с ноготь.

– Как обычно?

– Еще и добавлю. Я крайне заинтересован.

– Понял.

Под столом я передал пачку долларов – это аванс. Валевич принял.

– Сам-то как?

– Местами.

– По министерству чего слышно? Говорят, вам опять нового ставят.

– А… поговорку знаешь. Игра была равна – играли два говна.

– У нас то же самое.

Моя игра здесь… игра… работа – это что-то среднее – заключается еще и в отслеживании вот таких вот тенденций изнутри. Чтобы вовремя уловить признаки новой, еще более страшной беды.

Я не думаю, что сегодня ситуацией на Украине доволен хоть кто-то, кроме узкой прослойки тех, кто допущен до корыта. Недовольны все. Нищие, безработные простые люди, вынужденные выезжать за границу и работать там – и все чаще обратно не возвращающиеся. Кстати, для справки – до того как дали безвиз (очень ограниченный причем), количество заробитчан в России превышало таковое на Западе ровно в десять раз. Но и после безвиза превышает, только в три раза. Причина проста – те, кто едет на Запад, понимают, что там они – рабы. Говорящие орудия труда. Может, тот, кто учился на Западе, в Польше, например, еще может на что-то рассчитывать, а те, кто с села, не владеет языком, не имеет признанного на Западе диплома, обречены на рабский труд до конца жизни. Утки из-под больных выносить, полы мыть, клубнику собирать. А тот, кто едет в Россию, понимает, что в России можно и остаться. И работа твоя необязательно будет рабской, можно и пробиться. Язык-то знаешь, и диплом примут. И пробиваются. И тот, кто пробился, начинает перевозить семью, потом перевозит родственников. И они знают, что если не они, то дети уже точно будут здесь своими, такими же, как все. В России до сих пор никто не считает украинцев чужими, и сами себя они тоже чужими не считают.

Менты тоже недовольны – участившимися журналистскими расследованиями, ограничением их прав, да тупо – увеличившимся в несколько раз объемом работы. Депутаты из-за постоянных политических пертурбаций вынуждены все больше вкладываться в пиар, тем самым откупаясь от общества враньем. Стало намного сложнее с демонстративным потреблением: покажут, какие у тебя котлы на руке, – и оправдывайся. Недовольны атошники – они никому не нужны, о них просто вытерли ноги и выкинули, как грязную тряпку. А мир, какой наступил, – это жирный плевок власти на могилы тех, кто загинул за Украину. Недовольны националисты – они не получили так давно ожидаемой массовой расправы с русскими, а сейчас власть все более ощутимо давит на них, справедливо их опасаясь. Недовольны все. Но социального взрыва, какой ждут год за годом, не происходит. Потому что все понимают, против чего они, но никто не знает, за что они. Что делать-то? Куда идти? И кто поведет? И как сделать так, чтобы и на этот раз не предали? Пока ответа на этот вопрос нет – и взрыва нет. Хотя недовольство висит над всей Украиной грозовой, черной от гнева тучей.

Но есть одна тенденция, которая есть, которая развивается и которую нельзя игнорировать. Она в том, что постепенно силовики начинают осознавать себя самостоятельной силой… скорее даже не силой, а самостоятельной кастой, классом. Это как в Пакистане, в Африке, в странах Латинской Америки. Причем особенно сильно это выражается в милиции и СБУ, к ним примыкает и прокуратура, и судейские. Там давно семейные кланы, там давно женят детей и стараются селиться вместе, друг рядом с другом. Там все прекрасно знают, что сколько стоит и кому заносить. Там сын идет по стопам отца, внук – по стопам деда. Но при этом над ними постоянно ставят гражданских руководителей, которые в милицейском, сыскном, прокурорском деле ни в зуб ногой. Страшно то, что эти «маршалы юстиции» не могут контролировать своих подчиненных – как же они смогут, если подчиненные профессионалы, а они – нет. А ведь Николай Ежов не был профессиональным чекистом – он как раз и был гражданским, партийным руководителем, поставленным партией над органами, чтобы их контролировать, но вместо этого попавший под влияние профессионалов, чекистов-садистов Фриновского и Евдокимова. Так случился тридцать седьмой год. И, на мой взгляд, совсем недалек тот час, когда на Украине появится свой Ежов. А Фриновских и Евдокимовых и искать не надо, тут их полно, на двенадцать дюжина.

И нам надо понимать, куда и в какую сторону дует ветер, чтобы быть готовыми ко всему.

– Отзвони, если что услышишь. Я буду очень благодарен.

Слово «очень» я выделяю интонацией.


Помотался по городу еще. Закинул удочки, повстречался с людьми. Вернулся на квартиру уже под вечер. Переоделся и в образе простого лоха, менеджера среднего звена, на «Шкоде Октавии» отправился на встречу с Сомом, одним из некоронованных королей Киева. Он уже масти воровской.

Сом был днепропетровским, начинал мальчиком на побегушках у знаменитого Матроса, с которым сиживали за столом такие фигуры, как Паша Лазаренко и Юля Тимошенко. Потом, как и многие днепропетровцы, перебрался в Киев, пустил корни тут. В отличие от многих, не ушел в политику, не стал публичной персоной, а тихо делал свое дело. Сидел он на левом берегу, в ресторане с романтическим названием «Галичина». Хотя к Галиции – Сом не имел никакого отношения. А вот к богоизбранному народу…

Так как одет я был не соответствующе, пробиться к Сому удалось не сразу, чуть с лестницы не спустили. Потом, правда, признали.

Сом, грузный, тяжелый, с длинными, вислыми, тонкими усами, давшими ему прозвище, встретил радушно. Но радушием меня не обманешь…

– Проходи… полковник… располагайся.

– Я давно не полковник.

– Как знаешь, как знаешь. По горилке…

– Извини.

– А чего так?

– Да выпил недавно.

Сом захохотал.

– О, это я в курсе.

– Да неужели…

– Странно. Я из больнички выйти не успел, а все уже в курсе. Может, ты знаешь, где водка моя?

Сом развел руками.

– Чего нема, того нема.

– Я говорю не про то, что она у тебя. Если знаешь, где, – буду благодарен.

Сом нехорошо улыбнулся – тонко так.

– Знаешь… объявление: утерян кошелек с деньгами. Нашедшего просим вернуть.

– За вознаграждение. Сом, мы с тобой не первый день в деле. И не мне тебе рассказывать, что крысить нехорошо.

– Ты меня крысой назвал?! – привстал Сом.

– Не передергивай. Крысой я тебя не называл. Я сказал, что крысить нехорошо, и ты это знаешь.

Сом снова улыбнулся.

– В этом ты прав. Только один нюанс. Крыса – которая у своих берет. А ты разве нам свой, а?

– А что, нет?

– Ты москаль.

– Да ну, Сом. А ты, выходит, справжний хохол? Только в синагогу зачем тогда заглядываешь? А, Сом?

Я ожидал, что он психанет. Да не тут-то было.

– Хохол не хохол. Знаешь, тут кто на мове розмолвляет, тот и хохол. Все просто.

– Так что мне, тоже начать розмолвлять?

– Хочешь – начни. Только тебе это не поможет. Москаль ты, хоть как.

Я наклонился вперед.

– Я не за патриотизм приехал разговоры разговаривать, Сом. Лапшу на уши вешайте кому-то другому. У меня ушел груз. Двадцать фур с бухлом. Рано или поздно я их найду, двадцать фур стырить – не лопатник у лоха подрезать. Не сбросишь. И когда я найду – поставлю на бабки. На реальные бабки.

– Отвечаешь?

– Отвечаю, Сом. Если надо, я и блатных на стол поставлю, причем поавторитетнее тебя, понял? Тех, кого в зоне короновали, а не за бабки на воле, и кто вес имеет. Москва старше Киева – так было, так есть и так всегда будет. Башлять придется по-любому. Я предлагаю разойтись краями – и не тебе, тем, кто это сделал. Возврат либо товара, либо бабла за него, плюс башляете на похороны моего друга. Но за беспредел и за вызов тех, кто будет это дело разруливать, я с них не снимаю. Это пока. Завтра условия будут другие. Ты имеешь за посредничество.

Я положил на стол визитку.

– Пусть отзвонят на эту мобилу. Я жду до завтра. Если не отзвонят – загружу так, что до конца жизни не отбашляют. А свои прогоны про москалей…

Я не докончил, но все было и так понятно.

– Жду до завтра.


Ночевать в тачке неудобно – но это смотря в какой. Мой «Патруль» довольно старый и не приспособлен для ночевок, у него кресла нормально не раскладываются. Но багажник огромный, и там при необходимости можно разместить спальный мешок. И много чего другого.

Сейчас мой «Патруль» стоит рядом с временной хатой, а я вынужден прохлаждаться на соседнем чердаке. Место не лучшее, но другого выхода все равно нет.

В руках у меня винтовка. Та самая «Норинко», китайская – но качество у нее, кстати, вполне себе, она сделана на оборонном предприятии, и это одна из немногих гражданских винтовок, у которой один в один соблюдены американские военные стандарты на карабин М4. На ней установлен глушитель, местный, но главное – это термооптика. Самый настоящий ФЛИР, мне его по случаю удалось купить. Это же Украина, тут их полно после войны. После АТО тепловизоры на Украине купить достаточно просто, их в свое время и НАТО сюда передавало, и МО закупало через Литву, и волонтеры возили.

Чтобы не заснуть, пью энергетики – вредно, но что делать. Еще рядом со мной ноут, на него переводится звонок с моего телефона. Сам же телефон лежит на съемной, туда я уже не вернусь.

Зачем все это?

Что-то у меня подозрение такое нехорошее, что те, кто тиснул у меня двадцать фур, сделают трекинг по моей СИМ-карте и этой ночью придут меня убивать.

Не придут так не придут. Но что-то мне подсказывает, что придут и что в это дело замешаны какие-то серьезные «осибы».

Почему? А хотя бы потому, что простая бандитня решила бы дело стрельбой. А меня траванули, да так, что непонятно, где и как это произошло. И чем траванули. Сложно слишком. Для бычья – сложно. А вот для оперов или того круче – СБУ – норм.

Что будем с ними делать? Вывезем в лес, поговорим. Потом решать будем. Думаю, придется всех зачистить, но каких-то сомнений и сожалений у меня по этому поводу нет. Они сами выбрали свой путь, и всякой мрази на Украине слишком уж много….

Рядом с ноутом лежит рация, но никакого обмена по ней нет – эти могут слушать волну. Пока не надо…

Что буду делать, если и не приедут, и не позвонят? Завтра продолжу нагнетать ситуацию, только уже не с Сомом. Но мне кажется – Сом в теме, передаст. Есть у меня подозрение, что это днепропетровские сделали. Мы их обошли, возим в обход их области, чтобы лишний раз не башлять. Потому что они беспределы и цены называют беспредельные. Вот они и решили сделать мне козью рожу. Да силы не рассчитали. Олухи…

Шелестит эфир. Прицел я пока выключил – у термооптики срок использования есть, потом матрицу надо менять, а она звездец какая дорогая. Потому на улицу я смотрю через дешевый монокуляр «Юкон». Стараясь не зевать…

Ага… движуха пошла.

«Форд Фокус» универсал. Неплохая та


убрать рекламу







чила по нынешним временам – наверняка еще и на польских номерах. Тут таких полно – чтобы пошлины за ввоз не платить – и потом концов не найти. Останавливается.

Один. Плюс один за рулем. Подходит к «Патрулю». Интересно, что ему от моей тачки надо? А может, это угонщики? Вот встрянут мужики, у меня же тут бригада высвистана разборная. А чего, запросто. «Патруль» – довольно угоняемая машина, по хлябинам только на такой и ездить. Еще один нюанс, который знают только знатоки, – мотор от этого «Патруля» ставится на японские погрузчики, и потому запчасти дешевые, и даже если мотор в сборе брать – тоже дешево, если знать, где искать.

Рискнуть? Даю тоном два щелчка – стоп. Если они слушают волну, то тут же развернутся и уедут.

Нет, стоят.

Потерся около моей тачки – и назад. Навстречу из «Форда» второй вышел, значит, трое их как минимум. И у того, что вышел, – сумка. Это уже ближе к телу. Ладно…

Идут. Ага, к подъезду моему. Это уже серьезно – сто пудов исполнители. При прочих равных – лежать мне хладным трупом. Но… извините, пацаны, сегодня не ваш день.

Как они пройдут дверь в подъезд? Там же замок, и неплохой, не обычный «Цифрал», который универсальным ключом на раз открывается. Опа… похоже, комп у них – перебор вариантов, значит, с ноута. Прошли.

Включаю прицел на винтовке. Сейчас термооптика не то что раньше, но несколько секунд надо. Ага, дальность меньше сотки с моего места – девяносто один метр. Прямой выстрел, считай…

Допустим, зашли. Допустим, дверь они открыли – дверь там не очень. Обнаружили телефон на столе, хозяина нигде нет. Что они делать будут?

Я бы через подвал уходил. Так хоть какой-то шанс, и противопоставить этому будет нечего – мы только водилу возьмем. Но эти вряд ли знают, почем фунт лиха. Что за ними есть точно – это АТО и, возможно, пара годов правильной жизни. Не более. Что такое годами балансировать на лезвии ножа, когда свои не менее опасны, чем чужие, они не представляют. И потому ломанутся через подъезд. Я понял, что они не асы, когда ломанулись вдвоем. Профи на такие дела всегда приходит один – лишние свидетели никому не нужны.

Света в моих окнах нет, но они наверняка прошли. Спокойно жду, у меня будет несколько секунд.

Чуть не забыл.

Один сигнал тоном – боевая готовность. Это моя разборная бригада, во главе ее – Пузырь. Выскочил он тогда из этой говнотерки на складе, успел тронуть состав. Сейчас тут со мной. Человек проверенный и прохаванный, прошел и Крым, и Рим. Его-то я и привлек, все остальные – кто под какой крышей. Но все – харьковские. Харьков сам по себе интересный город, там много людей с Россией связаны, и сейчас там зреют оч-чень взрослые движения. Собственно, если бы не мы, там бы сейчас был террор. Но мы – и я в том числе – вышли на людей, объяснили, что, взрывая метро или автобус с пассажирами, ты не приносишь ничего, кроме вреда, приобретаешь репутацию террориста и дискредитируешь русское движение в целом. Гораздо умнее пока не высовываться, найти себе дело, подкапливать оружие, проводить своих людей в местные органы власти, полицию, СБУ, привлекать молодежь и готовиться к решающей схватке за власть. И в определенных видах криминального заработка, таких, как крышевание, нет ничего плохого в такой ситуации.

Сейчас пацаны сидят в двух машинах – «Форд Транзит» на польских номерах и «Богдан-11» на киевских. Транзит мы купили с рук, один из итальянских автобусов[28], «Богдан-11» раньше принадлежала одному бычку с Осорков, он ее за долги отдал. Тоже концов не найдешь, а будешь искать – след в сторону пойдет.

И сейчас пацаны уже подтягиваются… их учили в учебном центре под Воронежем, и учили мастера своего дела. Пусть курс всего шесть месяцев, но и за шесть месяцев можно научиться многому.

Ага, запрыгали! С пинка дверь – вылетел один, второй. Я дожал спуск, винтовка торнулась в плечо – легко, как мелкашка, и один полетел на землю, сам не понимая, что происходит. Второй умный – поднял руки, третий, за рулем, попытался стартовать, но неудачно – две пули ударили в боковое стекло. Водилу можно валить – это я сказал.

Пацанам не позавидуешь – сразу десять лазерных прицелов нащупывают их… конкретно в штаны наделать можно. Никто не тормозит – по двое принимают фигурантов, ставят раком и выводят со двора. Еще один работает с машиной… надо валить как можно быстрее. Остальные страхуют. Молча и быстро – несостоявшихся убийц гонят к арке ворот, «Форд Фокус» стартует следом…

Пора отваливать и мне…


На «Патруле» нельзя – скорее всего, он уже забит во все базы, а то и в угон объявлен. Но у меня есть еще скромный, древний «Опель Монтеррей», привезенный из Германии для АТО, а потом пошедший по рукам. С виду – дерьмо дерьмом, но это если не знать, что в основе его японский «Исудзу Трупер», а это очень уважаемая марка, в свое время он считался японским «Лендровером».

Встречаемся во дворе, всего в нескольких дворах от того, где произошли основные события. Кстати, чем хорош Киев – в нем еще полно таких вот мест, глухих. Москва уже застроена под завязку, ступить некуда – а тут в самом центре может быть глушь и двухэтажные домики.

Пацаны уже сделали все, что надо, – перевязали раненого и сейчас пакуют убитого. Труп скинем тут недалеко, там все готово – какой-то завод, там какие-то емкости старые – и у нас припасена серная кислота, тут с наркоманией совсем не борются, и можно купить почти свободно[29]. Выльем пару канистр – и ничего не останется.

– Живые?

– Так точно, шеф.

– Этого на завод. Этих – в лес, я подъеду, поговорим.

– Не вопрос.

– Молодцы. Все, разбежались…

Если кто что и видел – черная боевая униформа спецназа и американские тире китайские одинаковые винтовки введут в заблуждение. А в этом итальянском автобусе такой тайник, что пару тушек запросто перевезти можно, даже через пост…

Информация к размышлению 

Документ подлинный

За последний год в Украине значительно вырос уровень преступности и по количественным показателям достиг уровня 90-х годов. Об этом у себя в Facebook сообщила редактор проекта VoxCheck от VoxUkraine Елена Шкарпова. 

«Есть тезис «Мы вернулись в лихие 90-е». Если абстрагироваться от малиновых пиджаков, подрывов и разборок, а просто взять общий уровень зарегистрированных преступлений на 100 тысяч населения, получится любопытная картина», – сообщила Шкарпова. 

Она опубликовала график, который демонстрирует, что с 2010 года уровень преступности в Украине превысил отметку в 1080 преступлений на 100 тысяч человек, и, по последним данным, этот показатель составляет 1320. 

Для сравнения – в девяностые максимальный уровень преступности не превышал отметки 1240 преступлений на 100 тысяч населения. 

https://news.liga.net/news/politics/12131693-prestupnost_v_ukraine_dostigla_urovnya_90_kh_eksperty.htm 

Украина

Полтава – Киев

26 февраля 2022 года

А пока я пытался разобраться с тем, куда ушли фуры и что произошло с Бирагом, и кто за весь этот банкет б…ский будет платить, пока следователь Ивонина убеждала свое начальство, а в СБУ шли свои разборки, бывший боец БТН «Айдар», а теперь младший офицер киевской патрульной полиции Ильдар Ющук вышел из больницы. Еще слабый – но спасибо, что живой…

Времена были такие… свинские… да они, собственно, другими и не были долгое, очень долгое время. Патрульный «Приус» стоял в местной полиции, его потом в Киев перегонят, его никто не встретил – но у него в одежде была незаметно зашита заначка… в ремне – он всегда такие делал, с лета 2014-го, когда пришлось выбираться из котла. Никто из местных полицейских его не встретил… как брата, как коллегу… возможно, дело было в том, что он был под «пидозрой», хотя официально не объявляли, возможно – просто пофиг было. Как бы то ни было – он вышел из больницы с вещами и пошел искать автобусную станцию.

Полтава…

Надо сказать, что Украина очень разнообразна, но если вы ищете место из книжек Гоголя, ту самую лубочную Малороссию – то вам в Полтаву. Здесь она сохранилась лучше всего: длинные, невысокие, богато украшенные старые дома, своеобразный говор, музеи, природа сама. В отличие от богатого историей, европейского, даже староевропейского Львова, Малороссия никогда не стремилась в Европу, она была ценна именно своей украинской самобытностью. Не агрессивной, в стиле «кто не скачет» – а настоящей. Это была та самая Украина, какой она и была всегда, а не такая, какой ее хотели сделать.

Капитан полиции Ильдар Ющук шел по улицам, и то, что он видел, ему не нравилось. Очень. Нищета… в Киеве она не так била в глаза, особенно на правом берегу… а здесь она была везде и во всем. Вон труба буржуйки из окна, а вон еще и еще. Вот самодеятельные экскурсоводы… молодые дивчины шукают туристов… за сотню экскурсию проведут, еще доплатишь – и развлекут по полной программе. Вон «Москвич», старый-престарый, нет у людей денег на новые машины. А вон шикарный европейский автобус «Ман» и на его фоне – нищий «богданчик». И везде, на каждом шагу объявления – работа в России, автобус до Москвы, до Белгорода, стройки, нефтеприиски, работа в Европе – Польша, Германия, Нидерланды, Испания. Вид на жительство, деньги на визу – визы дают, только если докажешь, что у тебя есть приличная сумма денег, которую ты можешь потратить… вот аферисты и делают поддельные справки из банков и тому подобное.

Что же мы нищие-то такие… 

Ведь было время – и Киев покруче Варшавы был. Правда, не помнит те времена уже никто. Поляки працюют в Германии, в Великобритании, но это поляки, а мы працюем у поляков. Получается – слуги слуг. Рабы рабов.

Он вдруг вспомнил – еще когда служил в «Айдаре», как-то раз им попал в руки старый радяньский букварь… радяньские книги вообще были очень популярны в ДНР. На первой странице было написано: «Мы не рабы. Рабы не мы»[30]. Посмеялись, мол, вата сама себя зомбирует. А над чем, собственно, смеялись-то? Можно быть каким угодно свидомым и самостийным, но если у тебя нет денег, мир оставляет тебе только одну возможность – быть слугой слуг.

Автовокзал был обычным, грязненьким, но движение было интенсивным. Множество небольших автобусов, наши «богданчики», старые «Китайцы». Движение было больше на Харьков, чем на Киев, – в Харькове и рынок громадный, крупнейший в Восточной Европе, и дорога на российский Белгород.

А ведь кончаемся… – с какой-то нетипичной для себя холодной отстраненностью подумал Ющук, – разваливается страна. Львов, Ивано-Франкивск, Закарпатье, Одесса давно встроились в европейскую орбиту, каждый занимает в ней свое место. Львов – это дешевый и интересный туризм, контрабанда, сигареты и спиртное, гастарбайтеры в Европу. В Закарпатье к этому присоединяется лес, который как рубали, так и рубают. Одесса – это еще и порты, незаконные сделки с Молдовой, Приднестровьем, Румынией, Грузией. Вон недавно скандал был: Молдова – нищая страна, там отделения банков все еще по телексу работают, без Интернета. Так там такие транзакции вскрыли – с Одессой, с ПМР, с Румынией, с Украиной, с Болгарией – волосы вянут.

С другой стороны – Харьков, Луганск, Донецк, Запорожье – они все давно и плотно завязаны на российский рынок, а Херсон – на крымский. Люди работать едут, торговать, с Херсона в Крым массово контрабанда морем идет, с Мариуполя – тоже. Ну вот, и какой смысл тратить деньги на украинские телеканалы, на фиг местным знать мову, если им для жизни нужен русский язык? И на фиг те украиноязычные телеканалы, для кого они вообще – если местные по шесть месяцев бригадами в России працюют, смотрят ОРТ и разговаривают по-русски. Кому все это нужно? Для кого все это?

И здесь, на автобусной станции, все по-русски разговаривают…

Как-то раз, еще на войне, он встретил одного казачину… нет, не того, кто за ДНР сражался, а настоящего. Он слушал его, слушал и сказал: вот смотри. Если Украина идет в Европу – Россия враг. Если Украина идет в Россию – получается, Европа враг. А зачем Украине нужно куда-то идти? Нешто сами не проживем?

А сейчас он видел. Нет, не проживем. Если у тебя нет нормальной экономики и люди вместо того, чтобы работать дома и на себя, работают на чужбине и на чужака – то долго так продолжаться не может. Страна просто начинает рваться… у людей появляются разные интересы, несовместимые. Кому-то надо на московский вокзал выйти, а кому-то на краковский. Кто-то с Россией торгует, а кто-то с Европой. Кто-то русский учит, а кто-то польский или английский. Вот в один прекрасный момент и получается, что страна, оказывается, населена людьми, у которых нет между собой ничего общего, у которых разные интересы и устремления и которые друг другу только мешают. Вот так страна и гибнет – а не от того, что пришел Куйло.

Когда он садился в старенький «богданчик», кто-то в спину ему бросил – «бандеровец, с…а». Он не обернулся…


Киев привычно встретил мусором, бегающими прямо под ногами крысами и мешочниками – нелегальными торговцами, которые приезжали с окрестностей и без патентов продавали свой товар. На углу просили милостыню…

В метро – после того, как опять повысили цены на проезд, было относительно свободно – он без проблем сел в вагон, доехал до нужной станции. Едва ли не его единственной ценностью была приличная квартира на Подоле, осталась от родителей. Дядя предлагал купить еще одну – но Ильдар отказывался…

Дядя…

Не то чтобы он любил его… они не понимали друг друга с тех пор, как Ильдар стал гуртовым на Майдане, а потом ушел в «Айдар», а дядя был ментом и избежал люстрации, организовав себе командировку в зону АТО и поотиравшись там при штабе. Ильдар воевал и убивал по-настоящему, в то время как его дядя – нет, но при этом у них были одинаковые удостоверения ветеранов АТО. И это всегда стояло между ними.

Надо сказать, что сначала Ильдар ненавидел дядю. Потом стал понимать. Потом стал работать с ним вместе. Такая метаморфоза произошла в сознании Ильдара тогда, когда он понял, что все бесполезно. В этой стране ничего не изменить, что они и доказывали своей жизнью каждый день…

И теперь он остался один. Родителей не было в живых.

Перед тем как идти домой, он зашел в «Сильпо». Рука привычно потянулась к бутылке – но тут он вспомнил, как они выпили крайний раз и что с этого вышло. И решил вместо этого взять мяса и пожарить его…

Дома все было как обычно. Он бросил покупки в прихожей, даже не позаботившись о том, чтобы убрать мясо в холодильник, прошел в комнату, в которой из мебели была только кровать. Лег рядом, прямо на голый пол, сжался и застыл.

Точно так же он проводил время в камере – его арестовали в Киеве, подбросили наркоту… была негласная команда принимать добробатовцев под любым предлогом и без. Дядя узнал – вытащил…

В голове словно метроном отстукивал страшный ритм… один… один… один…

Теперь он совсем один…

Он встал с пола только спустя одиннадцать часов, когда позвонили по телефону. Это был капитан Дворник из Киевского ГУВД. Ющук сказал, что он болеет и хотел бы взять неделю отпуска на похороны дяди. Это было воспринято с пониманием…

Пройдя на кухню, он поставил сковороду на огонь, бросил на нее мясо. Но есть не смог… затошнило. Одевшись, он выскочил из дома…

Куда идти? В этом городе больше нет никого, кто был бы ему родным. В этом городе нет ничего, что бы принадлежало ему.

Ему вдруг стало страшно: ему тридцатник, и у него нет детей. Он ушел на войну и не оставил детей. А если бы он не вернулся с войны?

Ведь это – смерть. Настоящая…


На ночь Ильдар привел домой какую-то потаскушку… подцепил ее у ночного клуба. Утром он обнаружил, что та сбежала, прихватив все деньги, что были в кармане. Его банально развели и ограбили.

Странно, но это происшествие почему-то привело его в себя… как будто вытолкнуло из мутной и вязкой жижи депрессухи, в которую он медленно, но верно погружался. Он прошел на кухню, поел – погодувался, чем бог послал. После чего подумал, что если у него нет денег – то надо сходить домой до дяди, там, наверное, есть. Ему нужны будут деньги… и надо решать с похоронами… узнать хотя бы, кто следователь, попросить выписать справку.

Дядя жил на Оболони, туда он добрался на автобусе. Старый, раздолбанный лифт закинул его на пятнадцатый этаж, ключ провернулся с трудом, что его насторожило – ключ был «родным», и проблем с ним быть не должно было. Достав табельный «Форт», он подтолкнул дверь, держа пистолет наготове. Прислушался. Никого не было. Он шагнул вперед и аккуратно притворил за собой дверь.


Чутье его не обмануло – в квартире и в самом деле сейчас никого не было. Но кто-то все-таки был. В квартире дяди был обыск, обыск профессиональный, и при этом поспешный. Только потому, что поспешный, они и оставили следы.

Ильдар открыл небольшой нож, который всегда носил с собой. Прошел на балкон…


Через двадцать минут он сидел в большой комнате, перед невысоким столиком. На столике лежали сто тысяч евро крупными купюрами, пистолет Макарова с запасной обоймой, пачка патронов, пачка гривен, два паспорта – украинский и российский – и несколько компьютерных флешек и карт памяти, заботливо упакованных. Самое то для полковника полиции…

Флешки – это точно компромат. В министерстве компромат друг на друга собирают все, иначе не выжить. Вопрос, что теперь со всем с этим делать.

Так ничего и не придумав, капитан Ющук аккуратно собрал все и начал раскладывать по карманам…


Похороны…

Самое необходимое и в то же время самое омерзительное в жизни человека действие. Мы идем на похороны, чтобы отдать дань уважения, но на самом деле про себя говорим – чур, чур меня. Но не получается. Все там будем. Все…

Как там…


Да, все мы смертны, хоть не по нутру 
Мне эта истина, страшней которой нету, 
Но в час положенный и я, как все, умру, 
И память обо мне сотрет седая Лета. 
Мы бренны в этом мире «под луной»: 
Жизнь – только миг, небытие – навеки, 
Кружится во Вселенной шар земной, 
Живут и умирают человеки. 
Но сущее, рожденное во мгле, 
Неистребимо на путях к рассвету, 
Иные поколенья на Земле 
Несут все дальше жизни эстафету [31].

Хлесткий треск выстрелов, люди в черном и в форме, с траурными повязками. На похороны полковника полиции Марата Исупова пришли многие. Друзья – чтобы отдать дань уважения, враги – для того чтобы убедиться, что он на самом деле мертв. Не было только никого с Канады.

Выступления…

– Марат был нашим другом… он был моим другом. Трагическая, нелепая случайность вырвала его из мира живых… Марат не боялся идти на пулю, на нож бандита…

Это Кострюк. Его непосредственный начальник. Интересно, он сам понимает, какой бред он несет?

Нет…

Капитан Ющук протолкался через скопившихся у разверстой пасти могилы, пошел прочь, не дожидаясь, пока в яму начнут бросать горсти земли.


На выходе с кладбища его окликнули.

– Молодой человек…

Он остановился. Двое. В гражданском, неприметные. Но – контора. Неприметные, вот как.

– Вас ждут.

– Кто?

– Мы проводим.

У обоих было оружие, он уже научился это определять.


На дороге, ведущей в город, стоял черный «Фольксваген Транспортер» без мигалок, но с интересными номерами – два А и два В. Такие машины – черные микроавтобусы с блатными номерами, обычно как раз «Транспортеры» – стали в последнее время почти официальным транспортом СБУ. Несмотря на «крутой» официальный вид машины, внутри было скромно, по-украински скромно – видимо, из инкассаторской машины переделали. И там сидел третий неприметный. НеприМЕНТный…

– Ильдар Сергеевич… мои соболезнования.

– Зачем я вам нужен? И вы кто вообще?

НеприМЕНТный достал корочку. Головне управление Службы безпеки Украины по Киеву и Киевской области, Кобыльчак Евген Михайлович, старший оперуповноваженный. Не просрочено.

– И что вам нужно?

– Я же сказал, принести соболезнования по поводу безвременной кончины вашего дяди.

– Принесли. Дальше?

Кобыльчак сменил позу, теперь она была расслабленно-барской. Энэлпист хренов…

– Да полно вам, Ильдар Сергеевич. Мы на одной стороне.

– Я был на Майдане. А вы?

– И я был. Только с другой стороны. Понимаете?

– Нет.

– Если бы не мы, не наша позиция – менты бы вас смели. Помните заявление Писного?[32] Так вот, все, что он сказал, – правда, чистая. Только не все это хотят знать.

– Даже если и так, хотите, скажу, в чем разница?

– Мы вышли, потому что хотели змин. Вы нам помогали, потому что Янык перекрыл вам кислород, не так?

Кобыльчак принужденно рассмеялся.

– Не знал, что в полиции такие умные люди работают.

– Что. Вам. Нужно. Иначе я встану и уйду.

– Нам нужно понять, кто и почему отравил вашего дядю.

Интересно…

– Этим занимается прокуратура, разве не так? Открыто уголовное дело, ведется следствие. Вы что, сопровождаете?

– Нет, у нас свои… дела.

Кобыльчак достал фото, протянул его Ющуку.

– Вы распивали спиртное с этим человеком?

На фото был изображен Матросов.

– Да.

– Как вы полагаете, он мог отравить вас и вашего дядю?

Ющук фыркнул.

– Бред. Он и сам едва не погиб.

– Ну… возможно, это алиби. Он точно знал сколько выпить…

– Он сам едва не умер. Это невозможно.

– Хорошо. Тогда его и вас заодно могли отравить деловые партнеры Матросова.

– Видите ли, Ильдар… я могу вас, кстати, так называть?

– Мы считаем, что деятельность Матросова в нашей стране имеет двойное дно. С одной стороны, он беженец, с другой – криминальный коммерсант, с третьей – он может быть кем угодно. В том числе и резидентом ГРУ.

– Так арестуйте его.

– Все не так просто.

– А гражданство Украины он как получил?

Кобыльчак поцокал языком

– Как-то получил. Видите ли, мы тоже можем контролировать далеко не все. Из рук в руки переходят огромные деньги. Государственные, в том числе и силовые структуры используются для реализации частных и далеко не всегда совпадающих с государственными интересами. Идеалы Майдана…

– Про Майдан не надо!

– Хорошо. Как вам будет угодно. Скажу по-другому – Россия, несмотря на подписанные и частично реализованные Минские договоренности, все равно относится к нам враждебно, действуя по принципу «чем хуже, тем лучше». Они сменили тактику – и на смену танкам пришли лидеры криминального мира, которых Россия засылает к нам…

Ющук подумал – а как насчет грузинских воров в законе? Их тоже Россия засылает?

– А как насчет грузинских воров?

– Эти? Если вы следите за парламентской жизнью, то должны знать, что закон об уголовной ответственности за сам факт принятия титула «вор в законе» – аналогичный грузинскому – у нас так и не могут принять. И голосует против него всегда пророссийская оппозиция.

И провластная партия тоже, – подумал Ющук, – в этом вопросе у оппозиции и власти наблюдается трогательное единение… 

– Таким образом, Матросов попал в страну, он разлагает наше государство изнутри. Рассказать вам, как мы видим деятельность Матросова?

– Он создает конкурентную среду для нашего нелегального бизнеса. Если раньше спиртное и сигареты производились украинцами и экспортировались в Европу, где продавались порой в десять раз дороже себестоимости, то сейчас Украина превратилась в страну для транзита российского нелегального алкоголя и сигарет. Да, они дешевле и качественнее – но помним ли мы, как Россия прокачивала через нас газ и что в связи с этим получилось? То же самое происходит и сейчас. Если раньше мы получали весь пирог – да, это была исключительно нелегальная торговля, но должна же Украина чем-то торговать, чтобы выжить, правильно? То теперь мы получаем лишь крохи – а производство контролируют русские. И заметьте – главный ущерб от такой вот новой схемы работы получают западные, наиболее проукраинские регионы. Регионы, которые, собственно, и есть Украина. До того, как русские оседлали эту схему, львиная доля денег от нелегальной торговли доставалась им, на эти деньги строились дома, покупались автомобили. Сейчас всего этого не будет. И к чему все это приведет?

– К социальному взрыву. Который нужен России.

Ющук подумал, что такого бреда он не слышал очень и очень давно. Если бы эсбэушник сказал, что накрылись его подкрышные цеха по производству левого контрафакта, а российские он не может поставить под крышу, он, может быть, и поверил бы…

Но это…

И да. В том, что производство уходило на территорию России – а оно, кстати, не только на территорию России ушло, оно и в Беларусь ушло, и в Молдову, – виновата была всего лишь украинская действительность. Производство – наиболее капиталоемкая часть схемы, надо покупать оборудование, его устанавливать, нанимать людей, и если его потерять, то это намного более серьезные потери, чем потерять партию товара по дороге. А на Украине вообще было опасно капитально вкладываться, и не только в производство спиртного и сигарет, а вообще в любую производственную деятельность. Потому что любое, еще раз – ЛЮБОЕ предприятие, которое работает, моментально становится предметом внимания рейдеров в погонах и без таковых. За время независимости на Украине сформировались целые отряды юристов с менталитетом большевистских комиссаров времен раскулачки, для которых такое понятие, как «уважение чужого права собственности», не существует вовсе и которые возьмутся доказать даже то, что Иисус Христос был посланником Сатаны, – и докажут, благо расценки в украинской судебной системе всем давно известны, и судьи-колядники[33] никуда не делись. Не уступали им и сотрудники правоохранительных органов, которые могли показательно уничтожить предприятие, если хозяин отказывался платить. Плюс расплодившиеся по всей стране разборные бригады, состоящие преимущественно из ветеранов АТО, а во главе – бывшие и действующие менты, и все ищут возможности заработать. В таких случаях даже украинские предприниматели выносили все капиталоемкие части своего бизнеса в соседние страны. Многие пищевики, например, теперь работали в Беларуси, там и сельское хозяйство хорошее, и порядок – местная милиция действительно защищает людей, и пусть только кто попробует заикнуться о взятке или крыше. О разоблаченных взяточниках ежегодно докладывал сам Лукашенко, и среди привлеченных к ответственности были такие фигуры, как мэры городов и начальники отделов Следственного комитета. Так что…

– Зачем Матросову убивать моего дядю? Он же был его… другом.

– Заодно и крышей. Мы не знаем. И с вашей помощью хотим это понять.

– Моей помощью?

– Вы не хотите помочь Украине?

Помочь Украине…

Интересно, он и в самом деле думает, что они, эти эсбэушники на бусике с блатными номерами, – это Украина?

Да. Думают. В том-то и проблема, что – думают. 

– Хорошо, – сказал Ющук, – я вам помогу.


Капитан Ющук эсбэушникам не поверил. Более того – если раньше он подозревал, то теперь внутри него зародилась уверенность в том, что СБУ причастна к тому отравлению. Почему? Да хотя бы и потому, что люди СБУ сидят на каких-то водочных потоках и, получается, прямые конкуренты. А вы думали, они за страну, что ли?

Ага, щаз-з-з-з…

Все уже давно было понятно, за какую они страну. Может, эта страна тоже называется Украина – но это такая Украина, с которой не хочется иметь ничего общего.


В свою очередь, и у Кобыльчака настроение было отнюдь не веселое.

То, что в работе намного более профессиональной российской контрразведки считалось браком – силовые операции, – здесь считалось нормой. Мешает человек – натравить на него бандитов, и дело сделано. Когда ему отдали приказ зачистить концы в деле об отравлении, он решил поступить самым простым способом: позвонил Драчу и сказал, чтобы тот отправил на хату к Матросову разборную бригаду. Сделать под видом ограбления – делов-то…

Вот только грабители с дела не вернулись, пропали без вести. После этого Кобыльчак и решил натравить на Матросова Ющука – он знал, что человек, у которого есть личная заинтересованность, работает эффективнее.

Оставалось теперь еще одно. Кобыльчак набрал номер его человечка в прокуратуре – тот был ему обязан, Кобыльчак вытащил его сына из АТО и запихнул в штаб в Краматорске, где он и отслужил, и даже поднялся. Сейчас – следак в антикоррупционном, уже «БМВ» купил…

– Тарас Анатольевич… Здравствуйте, это Кобыльчак. Как Володя… Ну и отлично, очень рад за него…

Но радости не было, ни на грамм – выслушав сообщение, Кобыльчак взбесился еще больше. Следачка, с…а, не закрывает дело. Что за день – все против. Надо решать с ней…

Он набрал по памяти номер Драча.

– Дрыхнешь?

– Нет…

– Я тебе сейчас координаты скину. Разберешься.

– Не вопрос, сделаем…

Даже если разговор перехватят – из него нельзя будет понять совершенно ничего. Как и вменить – любому из участников разговора.

Правда, потом Кобыльчак сильно пожалеет о своей лаконичности…


Ситуация с украинскими добровольческими батальонами после завершения войны сильно напоминала ситуацию с советскими воинами-афганцами, вернувшимися домой. Они никому не были нужны, тем более что все хотели поскорее забыть эту бессмысленную и страшную войну, за


убрать рекламу







кончившуюся победой только на телевизионном экране. Общим было и то, что страна потихоньку разваливалась… Россия отказалась подписывать новый договор на прокачку газа через украинскую ГТС, и теперь прокачка шла по годичным соглашениям и во все меньших объемах. Россия шантажировала Европу новым экспортным газопроводом в Китай, и Европа вынужденно поддавалась. Конечно, изыскивались альтернативы типа катарского или норвежского газа, но Украине от этого было ни холодно ни жарко – во всех этих схемах она задействована не была, а о транзите каспийской нефти и среднеазиатского газа – единственный выгодный вариант Украины – можно было забыть. Эта система не была построена, когда газ стоил дорого, а Крым был украинским, теперь и думать не стоило. Получив еще одну пробоину, выпадение транзитных доходов, украинская экономика медленно умирала. И какое было дело до пацанов, которые умирали за страну, тем более бойцов добровольческих батов.

Объединившись, атошники стали выживать вместе. Где-то открывали бизнес, который зарабатывал за счет того, что ему не поставить крышу. Где-то ушли в криминал…

Но в любом случае все они понимали, что никому, кроме них самих, они не нужны. Ни государству, ни обществу, никому.

Что самое удивительное – в сообществе атошников мирно уживались русские, евреи и украинцы, бывшие беркутовцы и бывшие правосеки, и участнику боев на Институтской было не западло на встрече сказать «Слава «Беркуту» своим побратимам, которые тоже были на Институтской, только с другой стороны. Видимо, правильно говорят: лучшее средство сблизить людей – это когда в вас стреляют.

Ющук явился на явочную квартиру на правом берегу, там посидел некоторое время, потом за ним приехало такси. За рулем был тоже побратим.

Такси отвезло его на самую окраину Киева, там была заброшенная промзона, над одним из ангаров висел плакат «Авторазборка». Такие места использовались для разбора угнанных иномарок – угнанных ночью машин к утру уже «не было в живых».

– Братан…

К нему спешил Моряк. Обнялись.

– Слава Украине!

– «Беркуту» слава!

Если бы сказал кто-то чужой – набили бы морду. Но это был свой.

– Дай гляну на тебя…


Вместе с Моряком они в свое время перетерпели немало. Они были одними из немногих, кто тогда вырвался из Иловайского котла. Именно потому они и стали побратимами навеки – один мент, другой бандит. Но оба – однополчане.

Узнав о беде, Моряк провел Ильдара к себе в биндейку. Плотно закрыл дверь, разбулькал по стаканам водку.

– Не левая?

– Обижаешь… Давай за твоего дядю. Пусть он и мент был…

Жахнули по первой. Моряк выставил закуску – перцы в томатной заливке, по-закарпатски. Вкуснятина.

По второй.

– Ты че? Как сам? В полиции?

– Пока да. А ты?

– Как видишь…

– И че – выгодно?

– Ломать – не строить.

Посмеялись, но невесело.

– Помнишь Седого?

Так звали их инструктора – бывшего афганца.

– А то…

– А знаешь… – Моряк замахнул вторую, взял перчину, с которой на стол капал томатный сок, – он прав был. Прав…

– Ты только не говори никому, но… если бы можно было назад отмотать, я бы ни за что на Майдан не вышел. Думали, Европа, а получилась – ж…

– Ну как сказать…

– Да как ни сказать! – вдруг заорал Моряк. – Ты думаешь, нравится мне тут краденые тачки разбирать?! Нравится?!

И тут он запел совсем непотребное…


Домайданилась Вкраїна, зашарілась воля… 
Сракою до нас, панове, повернулась Доля. 
Нема згоди нам з Росієй, як роси на Сонці, 
Тільки харі галиційські маяччать в віконці. 
Душу й тіло віддамо за Єврокредити… 
Тількі гроші ті, як завжди, заберуть бандити… 

– Помолчал бы, – сказал Ющук.

– Та молчу, – раздосадованно сказал Моряк, – молчу. Все мы молчим. Сидить тихо, бо Путин нападе. Не так?

– Так…

– Ну вот. И помалкиваем… Молчим в тряпочку, пока эти там… дела делают. А что – не так? Так…

Моряк снова разлил.

– Давай, – сказал он, – третий. За тех, кто там остался.

Встали. Выдохнули, отлили немного, остальное замахнули не закусывая. Навернулись слезы… каждый вспомнил свое. Как уходили – по полям, по лесам, как ломалась техника. Как первыми дернули отцы-командиры, бросив вверенные им подразделения на произвол судьбы. Как открыли по ним огонь россияне. Как потом, уже на украинских позициях, еще несколько дней выходили «з полону» поодиночке, а то и кто привозил – далеко не все донбассовцы были пророссийски настроены, далеко не все. Как отпаивали выходящих водкой и как они рассказывали про поля, вспаханные «Градами», где человеческие тела были перемешаны с землей так густо, что казалось, будто какой-то безумный садовник перемешал их. Про горящие колонны бронетехники, про обмен на русском в эфире – на русском, украинцы по-русски по-другому говорят.

Станьмо, браття, спільно раком до Євросоюзу, Поварнякавши тихенько, та підмивши гуза… Не побачим ми ніколи ні Донбас, ні Крима, Та й і Харків, і Одеса прочвалають мимо. А завзяття, праця щира – то фата-моргана… Ой, здалась нам та Європа – шльондра оця драна! Ой, не слухали батьків ми ввечері та зранку, Не коханкой нас в Європу узяли, не коханкой! 

Но главное – ради чего все это было. Ради чего…

– Я переночую у тебя? – спросил Ющук

– Да ради бога. Ложись, место есть…


Утром приехал бывший начштаба батальона, по прозвищу Афган. Человек опытный, пропахавший не первую уже войну – он в девяностые еще воевал, за УНА-УНСО. Выслушал рассказ Ющука, спросил:

– Чего хочешь?

– Разобраться.

– В чем?

– Кто убил дядю.

– А не один ли хрен. Этот кацап и убил.

– Нет. Его вместе с нами пытались убить.

Афган достал куцую, свернутую самостоятельно сигаретку, подкурился.

– Бухло всегда было делом эсбэушным… – задумчиво сказал он, – и на кладбище к тебе тоже эсбэушники подкатили. Как, ты говоришь, звали?

Ющук назвал.

– А номер запомнил?

Ющук назвал и номер.

– Хорошо. Попробую пробить. Дома будешь?

– Здесь отсижусь…

– Добро…


Украина близ Киева

Харьковское шоссе

27 февраля 2022 года

«В лес», – это я так сказал. Чтобы дополнительно обосрались.

На самом деле у меня по Харьковскому шоссе был особнячок, он принадлежал одному типу из Партии Регионов, сделавшему ноги и уже потом, в Москве, задешево продавшему свое имущество. Кому сказали, тому и продал. Особнячок был приличный, два основных этажа и мансарда, но больше всего мне нравился подвал – аж два этажа, капитальный. И еще капитальный кирпичный забор, на который кирпича ушло больше, чем на сам дом. Вот на подвал мы пока этих голубей мира и определим, пока решим, что с ними делать…

Пока ехал, смотрел на предвыборную агитацию – рекламу китайских сотовых и новых жилых комплексов, где никто не покупает, сменила политическая. Бросилось в глаза – портрет легитимного, такой же, как в кабинете любого украинского чиновника висит, а под ним подпись: «Петр Порошенко. Последний президент Украины».

Идите вы в задницу с вашими выборами… 

Когда я подъехал, уже было светло. Пузырь и пацаны жарили шашлык, вкусно пахло. Нашлась палочка и мне… голодный, считай, часов двенадцать маковой росинки во рту…

– Эти где? – спросил я, жадно обрывая с шампура мясо.

– На подвале, – сказал Пузырь, – ты лучше глянь, чем они тебя исполнять собрались. Красота, да и только…

Оба-на…

На столике лежал ТТ, но ТТ непривычный. И не только потому, что там был глушитель – непривычным был калибр. Девять на восемнадцать «макаров». Это переделка из травмата, его производили ограниченными сериями для спецназа ДНР, там и схема не тэтэшная – ствол неподвижный. Переделка из травмата. Получается, меня хотели не просто замочить, а пустить следствие по ложному, донецкому следу. Ну правильно, я же с донецкой водкой дело имею, мог коммерческий конфликт возникнуть? Мог. Вот донецкие и прислали исполнителя.

Это кто же такой умный?

– У остальных что?

Два «макарова» – у водилы и у второго. Номера сбиты. Скорее всего, оттуда же.

– Пузырь, пошли с клиентами знакомиться. Пацаны, не разбегаться, и лучше вам пока… после сытного обеда по законам Архимеда… понятно, да? Не исключено, что еще одна веселая ночка предстоит. Или день.


Спускаемся вниз. В свое время я отдыхал у родственников в деревне, там подвал тоже был, но лесенка деревянная, тут же все каменное, капитальное. На века строилось. Но если строишь на века – так будь готов защищать то, что построил, а не сваливай, как щенок обдрыставшийся, как только жареным запахло.

Я прав?

Внизу на стреме стоит человек – с автоматом и в боевой униформе. Молодцы – не пошли все мясо жрать, один остался. Из таких вот мелочей и складывается профессионализм.

– Все тихо?

– Этот вот воет…

– Который?

– Этот.

– У него ствол изъяли?

– Нет, у другого.

– А этот тихо?

– Тихо.

– Ну открывай.

Надеваем маски – мало ли. Заходим.

Несостоявшийся убийца прикован наручниками к трубе, сейчас полустоит, полувисит. Знаю, больно. Но мне плевать. Если пошел другого убивать – так будь готов к тому, что убьют тебя. И убивать будут медленно.

В качестве приветствия пробиваю с левой, но не в полную силу. Киллер хрипло выдыхает, смотрит на меня с ненавистью. Я стаскиваю маску.

– Меня хотел завалить?

Молчит

– Ну вот он я. Че дальше?

– По понятиям к тебе претензий нет. Ты курок. Тебе заплатили, ты выстрелил. Если скажешь, кто меня заказал, – останешься жить. Нет – на куски резать буду…

– Че, самый смелый, да? Тебе вообще на фига этот заказчик сдался?

– Думаешь, я не знаю, кто меня заказал? Знаю, Мага Донецкий. Мне твои слова нужны для того, чтобы ему предъяву на сходняке кинуть. Только и всего. Ты из себя, с…а, партизана не строй. Не оценит тут никто.

– На камеру скажешь, кто заказал, – отцепим. Жрать принесем. Постель принесем – ты, я так понимаю, к пенке привык[34].

– Камера с собой?

– Да, шеф.

– Отцепи-ка его…

Пузырь отцепил его… и произошло такое, что я едва успел среагировать.

Только что чуть не умирающий киллер вдруг оказался твердо стоящим на ногах, попытался провести удушающий… рука метнулась к кобуре Пузыря. Спасло то, что у меня с собой были два шара – элемент имиджа. Я успел бросить стальной шарик и попал прямо в голову… киллер, оглушенный, ослаб, и Пузырю удалось вывернуться.

– Ах ты…

– Нет!

Если бы я не крикнул это – Пузырь был его пристрелил. Похоже, я все-таки недооценивал исполнителя.

Приковали снова.

– Пошли. Жрать захочет – скажет.


Второй – у него было ранение в ногу – оказался более сговорчивым. Может, ранение сыграло свою роль, а может, он изначально был слабее психологически – ведь именно его почему-то поставили вторым номером к киллеру. Но он заговорил.

Женей его звали. На украинский манер – Евгеном.

– Давай с самого начала начнем… – сказал я в то время, как Пузырь крутил в руках трофейный ТТ, – на войне был?

– Был…

– Кем?

– Кем, спрашиваю?

– «Айдар».

– «Айдар»? А чего так неуверенно? Врешь, поди?

– Нет. В «Айдаре» был.

– Допустим. Давно дембельнулся?

– Два года.

– А потом?

А потом – все как по нотам. Выехал в Москву, працювать таксистом. Среди дембелей из АТО, кстати, популярная тема – сначала с Россией воюют, потом едут в Россию працювать. Государство этому не препятствовало – но и в России тоже есть гражданское общество. А так как у обкурившихся укропом мозги капитально отказывают, они, даже находясь на фронте, строчат в «Фейсбуке» и «Твиттере», а потом под тем же самым ником постят из Москвы. Одна из групп Новороссии раскрыла инкогнито Евгена, и ему пришлось спешно увольняться и уезжать из Москвы – иначе бывшего боевика «Айдара» ничего хорошего в перспективе не ждало. Ридна Ненька встретила неустроенностью и тотальной безработицей. Пошел машины мыть, там поработал два месяца – кинули с зарплатней. Потом нашел какой-то побратим, судя по дешевому китайскому черному джипу, в жизни поднявшийся. Так Евгена вовлекли в банду…

– …Чем занимались? Крышевали?

– Ни.

– А чем?

– В разборках участвовали.

– Каких разборках?

– Ну… каких скажут.

– Убивали?

– Ни. Мы обычно по политике. На митинге там постоять, поохранять. С застройщиками непонятки.

Понятно, титушка нового поколения, значит, – патриотичный титушка. На Украине есть банды, которые целиком специализируются на силовом обеспечении политики. У нас в России такого нет, потому что нет постоянных заказов, насилие в политике табу, – а на Украине есть, особенно в Киеве. Стояли-стояли на Майдане – а все равно как титушня была, так она и есть. Спрос рождает предложение.

– А на фига ты в мокрое вляпался? Не страшно было?

– Да я не знал.

– Что ты не знал?

– Я про вас ничего не знал. Нам сказали, надо одного рыга[35] авторитетного попугать. И все! Про мокрое – разговора не было.

– А пистоль зачем брал?

– Так попугать…

Может быть и правдой – на Украине и в самом деле сейчас так пугают.

– Кто тебя на это подписал?

– Говори, если не врешь – предъявы все к нему будут.

– Лысый.

– Это кого так тупо гонят?

– Это не погоняло.

– Позывной?

– Да.

– И где сейчас этот Лысый?

– Его… с нами брали.

Понятно, сиделец из соседней камеры. С ним потом надо еще раз поговорить, раз так.

– Ладно, тебя, значит, Лысый на эту тему подписал. А Лысого кто на это подписал? Вы чьи вообще, хлопцы? Под кем ходите?

– Под Лысым.

– Ты не понял. Лысый у вас бригадир. Но у вас же не дикая бригада. Под кем ходите? Кто над Лысым стоит?

– Не знаю.

– А на фига ты мне нужен, такой незнающий? Сейчас шлепнем тебя и ночью в посадке закопаем. А, брателло?

Пузырь понимающе заулыбался.

– Но я правда не знаю!!! Лысый не говорил ничего, он только деньги давал! Говорил, что мы от ментов работаем, а от кого – не знаю!

Я присел на корточки.

– Дай я тебе кое-что объясню, хлопче. Вы на стремное дело пошли, решили заказ взять – да не выполнили. Знаешь, как говорят – бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе? Хочешь, отпущу?

– Только проживешь ты очень недолго, хлопче. Вас уже ваш заказчик ищет, тот, кто вам меня решил заказать. Как только найдет – зачистит концы, потому что облажавшийся киллер никому не нужен. Понял?

– И получается, что единственный твой шанс остаться в живых – это сдать мне заказчика. Потому что у меня есть конкретный интерес в том, чтобы его тормознуть – пока он еще один заказ на меня не разместил. Просекаешь? Так что мы лучшие друганы теперь – до поры. Подумай, хлопец, и еще раз мне скажи – кто мог меня заказать?

Пацан – а ему и тридцати не было – смотрел в пол, потом сказал:

– Я другое знаю…

– Что именно?

– Из-за чего вас заказали. Из-за водки, мабуть.

Опа…

– А подробнее…

– Это ведь ваши фуры были.

– Какие фуры?

– Которые ушли.

Опа!

– Ну, допустим. И.

– А если я скажу, где они могут быть, мне награда будет?

Я рассмеялся, поднимаясь на ноги.

– Даешь ты, парень. Над могилой висишь, а за бабки торгуешься. Ну, допустим, забашляю тебе сколько-то за помощь. Это если не считать того: скажешь, где фуры, – отправлю прямым ходом в Ростов, кину подписку за тебя – там местные пацаны тебя с уважением примут, к делу пристроят, поднимешься трохи. Но это если ты не врешь.

– Не вру. Мы эти фуры перегоняли. А потом Лысый сказал, надо одного типа завалить. Я сразу понял – хозяина фур.

Сначала попугать, теперь все-таки завалить. Ладно, цепляться к базару не будем.

– Хорошо, допустим. Где фуры взяли?

– На Полтаве.

Правильно. Они.

– Сколько было фур?

– Десятка два.

Я обернулся к Пузырю.

– Братан. Отстегни пацана, не видишь – неудобно ему.

Пузырь выполнил требуемое. Я достал из кармана пачан бабок, отсчитал несколько крупных, пятисотевровых купюр.

– Третий вопрос, ответил – получил суперприз. Куда вы угнали фуры?

– Винница.

– Куда именно?

– Там… спиртзавод. Туда загнали.

– Спиртзавод Администрации президента? – не веря, переспросил я.

– Он самый…


Конечно, я знал, что тема стремная. Но не думал, что стремная настолько.

Спиртзавод Администрации президента. Вот это номера…

Точнее, не Администрации президента – а ДУС, Державного управления справами. Это то же самое, что и у нас Управление делами, отвечает за санатории, госдачи и тому подобное. На Украине за ДУС еще с советских времен числится несколько колхозов с цехами, где готовят особо качественные продукты для высших должностных лиц страны, – но и спиртзавод, на Виннищине. На Украине около девяноста спиртзаводов, большинство числится за Министерством сельского хозяйства (почему, кстати, должность министра такая дорогая), а один – за ДУС. Понятно, что его никто и никогда не проверял. И что там делается – один хрен, непонятно. Знал я только одно – то, что на Украине числится государственным, по факту всегда кому-то принадлежит. Причем принадлежит всегда тем, кто «при владе», а значит – более опасен. Любое государственное имущество на Украине – это предмет и повод для дерибана. В Киеве до сих пор помнят бывшего мэра Леню Космоса, который умудрился заложить в собственный банк здания МВД и СБУ Украины и еще десять других. Остап Бендер нервно курит в сторонке…

Загнать могли куда угодно. Но никак не думал, что загнали на спиртзавод ДУС.

И что теперь делать?

Если ждать – тот, кто этих голубей послал, сообразит, что с ними что-то не то, не отзванивают – и первым делом начнет обрубать концы. В том числе и по спиртзаводу. Если рвануть сейчас – то не пойми, как дальше – ну вломимся мы туда, а дальше-то что? Штурмом брать фуры и перегонять их? Или что?

Что же делать…

Еще один вопрос, веселый, – я бандит, или мент, или разведчик? Всего понемногу…


Поднялись наверх. У нас в группе был человек, закончивший мед, я ему этого пацана отдал, посмотреть еще раз, что с ногой, сказал, чтобы ему шашлыка принесли и салата… пожрать, короче. Но вопрос был в другом.

– Пузырь, ты ему веришь? – спросил я.

Пузырь пожал плечами:

– Зачем ему врать? Когда перед могилой стоишь.

Да разные варианты бывают.

Теперь главный вопрос – что делать. Если бы это был обычный спиртзавод – вопросов бы не возникало. Но тут спиртзавод ДУС, получается, если наехать – то я наезжаю не на Вову Морду, к примеру, или на Леру Сумского[36], а на государство Украина в целом. Ну… в лице его лучших представителей, но это разницы мало. А тягаться с целым государством…

Хотя я тоже тут… не по беспределу так-то. За мной тоже страна…


Короче, решил так. Рванем сейчас, зайдем на территорию, заснимем то, что там есть, сторожа допросим под камеру – он не может не знать, когда фуры зашли и кто их заводил на территорию. А это уже будет основание для предъявы, для серьезной предъявы. И дальше уже неважно, что будет с фурами или с товаром, тем, кто все это организовал, придется платить. Я ведь не шутил, когда говорил, что у меня серьезные подвязки в блатном мире и в другом… мире. Разведут по понятиям. И придется платить не только за товар, но и за беспредел.

Подошел, объявил:

– Короче, едем сейчас, на месте решать будем. Ты, – показал пальцем на подручного горе-киллера, – если бухла там не окажется, там же тебя и кончим, так.

– Оно там было!

– Ты сказал. Проверим. Пузырь, на минутку.

Отошли.

– Смотрите, куда стреляете.

– Не впервой.

– И, Пузырь…

– А ведь это ты меня сдал тогда. Верно?

Пузырь пожал плечами.

– Всяк баран за свою ногу висит, так?

– Смотри, Пузырь…


Рванули на Винницу. Тремя машинами и фургоном. Со всеми раскладами – но так, если че, у нас все в тайниках… короче, проскочим, я думаю. Проскочили. Перед тем как приближаться к цели, тупо замазали грязью киевские номера, потому что сто пудов на дорогах тут фишкари есть. Вон хотя бы пацанчик на мотороллере стоит и телочка – а чего это они тут стоят, им другого места нет, кроме как на дороге? Появление чужих машин с чужими номерами моментально будет замечено, и кому надо отзвонят. А там и до беды недалеко.

По этой же самой причине оставили машины задалеко, собрались, как на войну, – километра три пехом пройдем, ноги не отломятся. Я сейчас на воду дую, в связи со всеми этими гнилыми раскладами…

Карты не было, но был планшет и в нем – карта. Я закачал ГИС, чтобы не выходить отсюда в Интернет. В Интернет я вышел раньше, еще в Киевской области, и выяснил, что державный спиртзавод находится в старинном селе, и там уже лет двести спиртным занимаются. Была такая программа по ТВ, там показали, что в каждом втором доме в округе можно спирт прикупить, хоть оптом, хоть в розницу – но это уже издержки…

Надеюсь, они в полях фишкарей не расставили – тут все-таки не клондайк[37].


К заводу – он тут тоже старинный, государственный – значит, никто ничего не вкладывал, только доили – мы подошли потемну. Но, несмотря на это, завод працювал капитально. Днем и ночью…

А весело…

Территория была освещена – так что можно было не использовать термооптику, хватало и обычной оптики, установленной на моем «Егере»[38]. Сразу я заметил три фуры из своих – все-таки фура – это не ключ от сейфа, его не спрячешь, – потому они просто стояли рядком. Движение у корпусов тоже было.

Кто же это такой наглый? Завести на держпредприятие ворованное бухло. Это сильно борзым надо быть. Или сильно крутым…

Краев не видящим. Хотя… во власти сейчас других и нет. Все вконец оборзели.

Через оптику я смотрел на машины… на склад… как раз грузилась фура. Возможно, что и моим бухлом…


Собрались. В тени забора, сам забор старый, покосившийся во многих местах. Как и все на Украине…

– Значит, так. Работаем под ментов. Травматы у всех с собой?

– Резиноплюи…

– Давайте без мокрого. Работяги ни в чем не виноваты. Пузырь прикроет. И… еще один нужен.

Один из парней молча шагнул вперед.

– Возьмешь мой винтай. Ляжешь вон там. Доложишь, если есть кто с оружием – убираем, но не более того.

– Принял.

– Первыми выдвигаемся мы. На глушняк валить, только если иначе никак. Дошло?

– Понеслась.


Снайперов загрузил, и они ушли на позиции. Теперь время было двигаться и нам…

Подавая пример, первым передернул затвор «Грозы»… хотя если все путем сделать, пистолет и вовсе не понадобится. Я все-таки какой-никакой, но опер, и учили меня мастера еще старой школы, которые не то что травмата – которые и резиновой палки-то в жизни не видели. Но все-таки как-то несли службу, задерживали отморозков с заточками, с ножами, входили на блат-хаты. Это уметь надо. Это как в той притче про трех непобедимых воинов. В одного бросили сто копий, и он все их отбил. Во второго бросили сто копий, и он все их поймал. А в третьего никто не посмел бросить копье…

Собственно, заходить можно было с двух сторон – со стороны въезда и из темноты, от забора. Выбрал, конечно, второе – чтобы не было времени сориентироваться.

Когда снайперы отсигналили, что можно, я поднялся и пошел. Ни в коем случае не побежал – бегущий автоматически вызывает ассоциацию со слабостью, торопливостью – хозяин по своей земле не бегает, он ходит. Азы психологии, друзья мои. Азы психологии.

Меня заметили – бросил работу один, потом другой. Но ничего не сделали – тупо смотрели на идущего к ним из темноты мужика.

– Ще не вмерла? – спросил я, подходя ближе.

Работяги опешили

– Шо?

– Фуры чьи? – спросил я. – Чье бухло разгружаете?

– Это… а ты кто вообще?

Я без особых раздумий зарядил вопрошающему в пятак и выхватил пистолет.

– Замри, с…а!

– Чьи фуры?! Чьи фуры, спрашиваю?! Убью!

– Это… мы… – замычали работяги.

– Мои фуры… Мои фуры, с…а! Мое бухло! Ты мое бухло грузишь, с…а!

– Где старший?! Старший где?! Я ща так тебя загружу, пойдешь обе почки продавать – не расплатишься!

Пока я тут разборки устраивал, мои упаковали всех, кто плохо стоял, и взяли контроль за периметром. Без единого выстрела.

А если бы тут были старшие – не стали бы они сразу стрелять, зуб даю. Вышли бы пальцы расширять – тут бы мы их и приняли. Бандитская жизнь, она такая – сразу стрелять не принято, на базарах сначала съезжают. Тоже психология. Если ты имеешь оружие – это не значит, что его тут же надо применять…


Работяг мы согнали к стене и заставили встать на колени. Старших никого не было, кроме бригадира, контора заводская – на замке, сторожа тоже не было. Думаю, неспроста – чтобы ночью левые дела проще было делать.

Выставил фишкарей, один на охрану работяг, остальных погнал склады проверить, чего там. Машин не хватает, может, чего ценное – тогда за долг можно будет взять.

Глянул на часы – время есть еще…

– Шеф.

Я обернулся – один из пацанов. Сколько я им вдалбливал – никогда не звать по имени. Кажется, вдолбил.

– Мы там нашли кое-что. Глянете?

Пошел. Зашли в склад… один из старых, возможно, еще дореволюционной постройки. Дореволюционной – это до 1917 года, а не до 2014-го. Там все по старинке, кара не проедет, потому груз не на палетах. Ящиками.

– Вот…

Я достал с открытого ящика бутылку. А это еще что такое…

Вместо водки там была какая-то мутная жижа… не жижа… не знаю, что это. Цвет… знаете, есть такой соус терияки, японский. Курицу в нем хорошо. Не знаете? Плохо, что не знаете. Так вот, цвет тот же.

Я свернул крышку (закручено вполне машинным способом). В нос шибануло резким запахом бензина…


Не ипаццо, что делается.

Обратно я вышел в сильно дурном расположении духа. Работяги, которые працювали в ночь на заводе, стояли на коленях, кружком, под стволами автоматов (а у нас, кстати, реальные автоматы, с автоматическим огнем), мобилы у них отняли. Это, кстати, хорошо, что еще не чухнули в селе, что происходит. Сто пудов разборная бригада здесь есть.

Ладно. Вторая часть Марлезонского балета.

– Старший кто?

– Старший кто, я спрашиваю! Второй раз повторить?

Взял за шиворот одного, приставил пистоль. Травмат который – но в упор им и убить можно.

– Ты?

– Ни!

– А кто? Кто вас работать подписал?!

Показал на одного:

– Вин.


Бросил этого, схватил за шиворот второго, полушагом, полубегом загнал на склад, ткнул носом в коробки с готовой продукцией, раскрытые. В бутылку, в которой вместо водки была адская смесь бензина, машинного масла и, похоже, пенопластовых шариков – и все это под заводской закруткой. Е…, вот до такого даже я бы не догадался – производить готовые коктейли Молотова. Или Грушевского – кому как нравится.

– Это что?

– Это что?! Тебе бутылку об голову разбить, чтобы дошло, о чем я спрашиваю? Или выпить заставить?

– Ни.

– По-русски говори! Я спрашиваю – это, б…, что?

– Не знаю! Нам сказали…

– Кто сказал?! Отвечай, п…р!

– Вова! Вова Жихарь!

– Какой-такой Вова Жихарь?

– Вин здесь живе! На сэлэ.

– По-русски, твою мать! Кто он такой?

Из немудреного рассказа местного селюка выходило вот как – Вова Жихарь, или, как правильно, – Владимир Жихарев, гарный сельский хлопчик, поехал на Майдан и с тех пор пропал. Объявился в две тысячи пятнадцатом, когда прислал с АТО целый грузовик с добром – два телевизора, стиралку, посудомоечную машину, пылесос, кучу одежды всякой. Его мать потом по селу распродавала, какие размеры не подошли. В общем, дело ясное – с Майдана пошел в карательный батальон, зверствовал на Донбассе, награбленное пересылал сюда. Семье в селе сильно завидовали. В две тысячи шестнадцатом появился и сам Вова – уже не наблатыканный пацан с нищей глубинки, весь социальный лифт которого – до бригадира на московской или польской стройке, а «захисник витчизны», патриот ридной неньки Украины. С тех пор начал он разные левые дела в селе делать, мать шинок открыла, откуда спиртное – непонятно, но явно левое, самого Вовы то и дело в селе не было, разъезжал где-то на своей корявой тачиле. Потом он объявил себя смотрящим, начал обкладывать мелкий бизнес в селе – магазинчик, лесопилку, даже бригады, которые на отхожий промысел ездили, обязаны были давать долю за то, чтобы, пока мужики в отъезде, с их семьями тут ничего не случилось. Некоторые пытались возбухать – так у одного коров обеих кто-то в поле из автомата расстрелял, а корова для крестьянина – это все. Другому и вовсе ночью гранату в окно бросили. С тех пор все присмирели и платили Дону Корлеоне местного разлива. Тем более что и Вова примерно вписался в жизнь села – если где несправедливость, шли не в суд, которому никто не верил, или к главе райдержадминистрации, а к Вове, через Вову же можно было устроить сына, пристроить его к делам. Работы не было, поэтому пацаны уходили не в армию, а в мафию, в разборные бригады. Впрочем, и в армию Вова мог устроить, на контракт – не бесплатно, конечно.

Что касается спиртзавода – то Вова время от времени набирал бригады, если людей не хватало. Недавно набрал бригаду по ночам работать, заставляли продукцию то разгружать, то выгружать. Зачем – никто не знает. Один ящик они открыли – спереть решили, увидели, что там не водка, и положили обра


убрать рекламу







тно. Никому ничего не сказали…

– В полицию вы не пошли…

– Яка полиция… – сказал бригадир, – тут в полиции у Жихаря два побратима служат, то и дело заезжают, выпивают вместе, недавно напились, из автомата по курам стреляли. Попробуй только в полицию заяви, узнает – убьет Вовка.

Селянин понизил голос:

– Прошлым годом девка пропала, четырнадцать лет. Так и не нашли. Говорят, Вовка ее с побратимами на дороге встретил…

– А сколько народу в селе живет? – спросил я.

– Да який народ… разъехались уси. Ну человек двести.

– Двести человек. И что – ни одного ствола? Одного урода испугались.

– Ладно, раз так желаете. Телефон Вовы у тебя есть?

– А як же.

– Позвонишь ему. Скажешь, тут мужики возмущаются, требуют зарплату им увеличить, иначе працювать не будут, тебя на… послали. Понял? Если что лишнее скажешь – тебя кончим и дом твой сожжем.

Жестко, но другого они не понимают. Правильно говорят – разруха не в сортирах, разруха в головах. Это рабы, у них в голове – рабство, они не свободные люди. Единственное, что ими движет, – страх, ну и если получается ухватить что-то для себя, для семьи, чтобы выжить, тогда они это делают, и про совесть им говорить бессмысленно.

Это рабы, а хозяева у них – Вовы. Потому что государства больше нет, еще после первого Майдана его не стало – и с каждым годом становилось все хуже и хуже. Каждый район – как мини-герцогство феодальное, где главмент, или глава райОГА, или кто-то из блатных – царь и бог. Просто раньше Вовы были наглыми подонками и не более того. А после АТО Вовами обычно становятся убийцы с автоматами. Бывшие каратели, атошники, убийцы, мародеры, уголовники, освобожденные, чтобы укомплектовать баты…

И я не освобожу этих людей, пока они сами не осознают, что они люди и сделаны по образу и подобию божьему. Но я могу избавить их от Вовы. Потому что это и мне нужно. И потому…

Вышли обратно.

– Который твой, забирай…

Мужик подобрал один из телефонов.

– Звони…


Вова, как я и предполагал, оказался человеком борзым, но ума недалекого. И десяти минут не прошло, как к воротам припылил китайский джип, требовательно посигналил – пустите, мол. Не вопрос – открыли, но так неудачно, что ударили створкой ворот въезжавший джип Вовы.

– А, б…

Моментально перешедший на русский Вова полез разбираться – тут мы его и приняли. Нормально так…

Обшмонали. Деньги, в том числе польские злотые, две мобилы. В машине – автомат и турецкое помповое ружье. Деньги я кинул селянам:

– Делите…


Вову приняли капитально, упаковали и положили на пол – чтобы не бузил. Потом с ним разберемся, куда его. На территории оказалось девять груженых фур – моих фур. Оставлять мне не хотелось, решили так: нас двенадцать человек. Двое – в джип Вовы, один в замыкающей, остальные за руль – и колонной ходу до Львовщины. Уже там я позвоню встречающему – там примут, без вопросов, и как только примут – больше с машинами ничего не случится, там львовская мафия в ответе.

Трасса незнакомая, но… Бог не выдаст, свинья не съест, как говорится.

Короче, рванули. И чтобы веселее было – я закинул в багажник джипа Вовы пару ящиков с заводскими коктейлями Молотова, ну и на телефон все снял.

Рванули.

Упали нам на хвост, когда до Львовщины осталось всего ничего – километров пятьдесят. По рации передали, джип шел впереди – я резко ушел в сторону, пропустил колонну. Радик открыл заднюю дверь и тупо ударил по преследователям из РПК. Я затормозил, мы подбежали к машине. Там все были живы, хотя и обделались – по мотору били.

– Старший кто? – спросил я, удерживая бандюков на прицеле пулемета.

– Братан… – ответил один из преследователей, белый как мел, – ты чего такой резкий, в натуре. Мы ничего не сделали, а ты стрелять.

– Мои братаны в авдеевской промке лежать остались – ты мне не братан, понял? Че надо?

– Ты по дороге едешь, без спроса, за дорогу платить надо – знаешь?

– Это не моя тема.

– А чья? Назови, мы разведем.

Я назвал первую придуманную кликуху с Киева.

– Никогда не слышал. Кого так погоняют?

– Это не погоняло. Это позывной. Не знаешь, спроси. И больше к нам не лезь. Чревато.

– По понятиям…

– Мужики, – немного сбавив тон, перебил я, – вам надо определяться. Как и всем нам. По каким понятиям мы живем – по людским или по крысьим. Если по людским – так и надо жить по людским. И ворованное со всей страны принимать тоже нехорошо. А если по крысьим – то и нечего потом удивляться, что от нас потом все нос воротят. С такими понятиями только ж… торговать на Крещатике.

Пусть думают, о чем это я…


Больше до Львовщины нас не доставали. На первой же площадке я остановил колонну, отзвонил.

Львовяне звонка не ждали – судя по тому, что прибыл сам Назар. Кликуха у него красивая – Кардиналом погоняют. Начинал он с сигарет, сейчас стройкой занимается, в том числе и в Польше, и бензином по большому банчит. Но и контрабас не забывает.

Прибыл он с эскортом полиции.

– Здравствуй, Кардинал…

– Не ждали тебя…

– Знаю. Вы не ждали, мы приперлися. Изволь получить…

Кардинал сделал барственный жест рукой, шестерки полезли проверять.

– Не ожидал… не ожидал тебя я сегодня…

– А что, кого-то другого ждали? – поинтересовался я.

Кардинал пожал плечами. В отличие от обычной львовской уголовной шпаны с Замковой горы, которая пробавлялась карманными кражами да воровством с поездов, а в девяностые присовокупила к этому рэкет, Кардинал начинал совсем по-другому. У него вся семья депутаты: отец депутат, дед депутат и он сам депутат. Это как на Востоке – только Западная Украина сама себя почему-то Западом считает. Но депутатские регалки передаются, получается, по наследству. Это про них один мой знакомый с ненавистью сказал: каста проклятая, даже не зная, чьи это слова. А слова это – Сталина…

– Время сейчас такое, Саша, – уклонился он от ответа, – ты и не ждешь вроде, а прилетает. Ты вроде больше обещал доставить.

– Сколько есть. Остальное – следующим рейсом.

Кардинал кивнул – это его не особо касалось. Он разгонит это по его маршрутам – и получит свою долю…

– Вы мне лучше вот что скажите. У нас, я так понимаю, Майдан скоро будет?

Кардиналу изменило самообладание – он даже вздрогнул.

– С чего ты взял?

– Вот, гляньте.

Я достал из багажника початую бутылку, открытую, в смысле, передал Кардиналу. Тот поморщился, но взял. Чистюля…

– Что это?

– Вот такую вот водяру сейчас разливают. Это раньше, чтобы в бутылку можно было что-то залить, сначала надо было что-то вылить. Сейчас прямо на заводе разливают, извольте убедиться.

Я достал вторую бутылку, запечатанную.

– Берите, их много у меня…

– Где ты это взял? – поинтересовался Кардинал, передавая бутылки мгновенно подскочившей пристяжи.

– Где взял, там уже нет. Я вот думаю, вы вроде авторитетный человек, а таким вещам у себя видбуваться позволяете.

Кардинал покачал головой:

– Это политика. Там другие законы. Меня это устраивает не больше, чем тебя.

– Так, а в чем дело-то? Людей не хватает или как? Опять с Львовщины молодежь поездами и автобусами повезут, хотя вам достаточно сказать – ша, чтобы отскочили?

Кардинал раздосадованно качал головой.

– Ты чужинец, не понимаешь. Каким бы ни был я авторитетом, против народа я идти не могу. Если пойду, меня в момент спишут…

– Не понимаю.

– Не понимаю. Я вложил деньги сюда. Вы вкладываете деньги… строите заправки. Вот если вас кинут, вы же этого так не оставите, кто бы это ни был…

– А тут как? Получается, люди вложились, договорились, потом приходит какая-то шпана – трах-тарарах! И все кувырком, с ног на голову. И деньги потеряли, и дело, и авторитет. И вроде как никто не виноват. Это, типа, народ.

– Только же кто-то этому народу коктейль Молотова вручил, так?

Подошел бухгалтер Кардинала:

– Все посчитали, Назар Вадимович.

– Расчет как обычно… – сказал я и пошел к машине.


Вернулись. Машины наши ждали нас на месте, в леске. На вид все было нормально, хотя я отправил пару понаблюдать за дорогой – мало ли…

Оставался Вова. Пацаны вытащили его из машины и привязали к дереву. Вова ругался на русском и украинском и обещал нас похоронить.

Когда пацаны закончили привязывать Вову, я подошел ближе, достал кляп.

– Зовут как?

– Я тебя, кацап, собственными кишками накормлю!

– Значит, будешь Просто Вова.

Я отошел к машине, достал бутылку, попросил у пацанов зажигалку и веревку. Ножом пробил крышку и отрезал кусок веревки, вставил ее в дырку – получился коктейль. Вова матерился – но уже менее активно.

– Итак, Вова…

!!!

– Ты сейчас расскажешь мне, кто ты такой, на кого работаешь, куда дели мою водяру и кто разливал на державном предприятии коктейли Молотова готовые. И говорить ты будешь чистую правду. А я взамен откажусь от своей идеи поучиться бросать коктейли Молотова. И пацанов тоже учить не буду. Как тебе?

– Пшел ты, кацап!

Я поджег фитиль и бросил бутылку под ноги Вове. Бутылка разбилась и вспыхнула чадным, с черными прожилками пламенем. Вова завопил.

Я достал еще одну бутылку и пробил ножом крышку.

– Ты судьбу не испытывай, фраер, – сказал я, – не надо. Следующую бутылку я как раз над головой твоей разобью. И ты заживо сгоришь. И мне тебя будет не жалко, потому что я знаю, что вы на Донбассе творили.

– Не-а-а-ат!

По-русски сразу заговорил, надо же…

– А у меня пацаны с Донбасса, – продолжил рассказ я, – отдам тебя им, они тебя не только заживо сожгут, они сожгут тебя так, что еще месяца два умирать будешь. Помнишь Николаевское дело?[39] Так вот, ты еще дольше, чем та телка, умирать будешь…

Крик превратился в утробный вой, огонь уже лизал ноги.

– Говорить будешь?

– Так! Да-а-а…

– Смотрите, пацаны, сразу русский вспомнил. Ма-ла-дэц.

Вова орал, как резаный кабанчик, пацаны дали мне огнетушитель автомобильный, и я с трудом затушил пламя – мазут и шарики пенопластовые, оно как напалм получается. Затоптал остатки огня, подошел, похлопал подвывающего Вову по щеке.

– Ну че, очухался, мразь? Имей в виду, у меня второго огнетушителя нет. Так что шанс твой – последний.


Назар Вадимович Статский по прозвищу Кардинал, депутат Верховной Рады Украины, возвращался во Львов в крайне неблагоприятном расположении духа. Даже глоток охлажденной настойки из бара, скрытого в подлокотнике «Майбаха», не успокоил.

Выругавшись, он нажал на кнопку – пошло вверх стекло, отрезающее пассажирский отсек от водительского. Достал телефон, набрал номер.

– Алло.

– Спишь?

– Кто это?

Говорили по-русски. Даже тут.

– Конь в пальто! Знаешь, кого я сейчас видел?

– Не черта, надеюсь.

– Матроса!

Собеседник явно опешил:

– Где?

– На самом дне! Он пригнал девять фур. Я принял.

– Я перезвоню.

– Не надо никуда звонить. Завод вынесли – конкретно Матрос вынес. С ним какие-то отморозки были, донецкие, наверное…

– Вот с…а.

– Я выхожу из игры.

– Что?

– Ты слышал, что. Мне эти говнотерки… Я – мимо, короче.

– Хорошо подумал, Назар?

– Хорошо, хорошо. На твоем месте я бы тоже подумал. Что с твоими деньгами будет?

– Про свои деньги думай.

– Думаю. А ты думай, как будешь теперь отмазываться. Я с Матросом говорил, он злой как черт. И если он фуры свои нашел, хоть и не все, – как думаешь, тебя он найдет? Я-то не при делах, это ты…

Раздались гудки. Собеседник положил трубку.


Киевская область, Украина

28 февраля 2022 года

Я – верующий.

Да, я знаю, что недостоин, ибо грешил и продолжаю грешить. Но ведь даже Савл превратился в Павла, верно? Я прихожу в церковь не столько для того, чтобы помолиться, сколько для того, чтобы рассказать Господу, зачем я делаю то, что я делаю, – не ради себя, не ради своего кармана. Надеюсь, что мне, по крайней мере, зачтется… отсутствие злого умысла.

На Украине не одна православная церковь, а сразу несколько, православные раскололись в начале девяностых после того, как митрополит Украины Филарет, проиграв выборы на пост Патриарха Всея Руси, на которых считался фаворитом, ушел в раскол вместе с частью церкви. Раскол поддержали боевики националистических организаций – они считали, что Украине нужна была своя, поместная церковь, это было одно из требований Украины к России, которое до сих пор не исполнено и которое так и стоит между нами. Филаретовцы все это время силой захватывали приходы, избивали верующих, а после того, как началась война, в филаретовских приходах собирали деньги и вещи для добровольческих батальонов (карателей), а филаретовские батюшки напутствовали уходящих на преступную, братоубийственную войну пацанов. Потом томос этот проклятый. Бог им судья. Но я хожу в Московский патриархат.

Церковь была большой – когда-то так и надо было, ведь большим было и село. Сейчас здесь царила гулкая пустота, а на службы собирались два-три десятка старушек. Сыновья их были или на заработках, или в Киеве, или забыли Бога…

Тем не менее храм существовал и даже неспешно ремонтировался – деньги давал я. Служил здесь отец Александр, а также тут служил еще и алтарник[40] – пожилой, тихий человек, про которого в селе знали, что он немного не в своем уме.

Была вторая половина дня – как раз то время, когда те, кто на работе, уже начинают думать о том, как пойдут домой. И была весна – богатая, украинская, уже по-настоящему теплая весна. Я остановил чужую машину на дороге, откуда был виден храм, старые украинские хаты и новые, оставшиеся от давно развалившегося колхоза дома на две семьи. Я сидел и думал – за что нам все это? За что эта злоба, ненависть, вражда? Как получилось так, что наши деды брали Берлин, а мы сейчас ведем войну в Киеве?

Как…

Ведь богатая земля, простые и добрые люди – большинство из них не имеют в душе никакого зла и просто отчаянно пытаются выжить, как могут. Но есть мрази Вовы, которые приходят не спросясь, и одна такая мразь может диктовать волю целой громаде…

Раньше бы этого Вову просто убили… дождались бы, пока напьется, подперли бы дверь и дом подожгли. А теперь Вовы пануют в родных местечках, сам черт им не брат. И громада мирится, склоняет голову…

Я спрашивал у людей, почему так. Многие говорили, что советская власть сделала рабов из людей. Ну хорошо, но советской власти нет уже тридцать лет – да и не были люди при советской власти такими равнодушными. А Вова – его что, советская власть породила? Да нет, уже при незалежной рос.

Смотрящий недоделанный.

Его я отправил с пацанами на дачу – там посадят на подвал. Не знаю пока, что делать. По совести, надо повесить. Но – а судьи-то кто?

Так ничего и не решив, вышел из машины. В селе пели петухи, задорно перебрехивались, чуя чужака, собаки…


О. Александр был в церкви, в пристрое, что-то исправлял. Я подошел, молча сел рядом.

– Подержи… – попросил священник

Я сделал так, как сказано. О. Александр начал что-то вырезать фигурным ножом.

– Аналой надо бы подправить, – сказал о. Александр, – вот хочу кое-что заменить.

– Может ли злой человек делать добро? – спросил я.

– Я уже отвечал на этот вопрос, – ответил О. Александр, – среди людей нет добрых и нет злых, есть люди грешные. Злой есть только один. Он добро делать не может, ибо он отец зла и сам – воплощенное зло. Люди же приходят и каются – и разрешаются от бремени греха. Тот, кто покаялся, – его грехи «яко не бывшие».

– А если человек грешит опять?

– Ты про себя?

– Я хочу понять, имеет ли значение для Господа то, почему именно я согрешил.

– Я тебя не понимаю, сын мой.

– Можно ли сделать грех в отношении одного человека – но это же будет добром в отношении двухсот?

– Можно.

– Но это все равно будет грех.

– Только на Суде мы узнаем, что это.

– А до этого, получается, можно грешить?

О. Александр посмотрел на меня.

– Нет, до этого надо просто жить. Стараясь следовать заповедям. Даже если получается не всегда…

Алтарника я нашел в пристрое – он был предназначен для священника, но о. Александр жил в селе, и тут жил алтарник. Перед ним я поставил две бутылки с готовым коктейлем Молотова.

– Вот это я нашел на Чудновском спирте.

Алтарник повертел бутылку в руках.

– Много?

– На складе – коробок семьсот, я думаю.

Алтарник присвистнул.

– Думаю, рванет в самое ближайшее время. Такие вещи делают перед самым Майданом, долго на складе держать не будут.

Я достал телефон.

– Вот здесь я одного хлопчика записал – интересный такой хлоп’ятко. Сначала на Донбассе зверствовал, маме намародеренное посылал, потом целое село под пятой держал, а потом деятельно раскаялся. Послушаем…

…Ноги… ноги… 

– Ничего у тебя там не горит, потушил я все. Пацаны, воды дайте… 

 

– Ну вот видишь. Я тебе попить даже дал. Ты знал, что фуры мои? 

– Ни. 

– По-русски говори. Я ваш язык плохо понимаю. Договорились? 

– Так… то есть да. 

– Хорошо. С самого начала начнем. Когда узнал про фуры? 

– Недели… две. 

– От кого? 

– Назар… Назар прозвонил, сказал, дело есть. Человек десять подогнать надо, чтобы все с правами на камионы… фуры то есть… 

– Сколько дал? 

– Пять… на рыло, за ночь. И мне… десятку. 

– Назар… побратим твой? 

– Так. 

– В АТО с ним познакомился? 

– Так… 

– Как познакомился… 

 

– Не драконь, меня, Вова. Не надо… 

Информация к размышлению 

Документ подлинный

Средняя стоимость пачки сигарет в разных странах мира (на 22.03.2016) 

Великобритания – 990 руб. 

США – 930 руб. 

Франция – 540 руб. 

Австрия – 500 руб. 

Германия – 390 руб. 

Испания – 390 руб. 

Чехия – 210 руб. 

Украина – 64 руб. 

Средняя стоимость бутылки спиртного в разных странах мира (на 2016) 

Норвегия – 2800 руб. 

Великобритания – 2200–2800 руб. 

Германия – 1200–1600 руб. (Смирнофф) 

По данным автора 

Картинки из прошлого

Киев, Украина

Управление МВС на транспорте

2016 год

Облом.

Вову Жихарева, захисника Украины с Житомирщины, члена ДУК «Правый сектор», взяли как-то обычно и буднично, уже в Киеве. Дело было житейское – ехали с побратимами домой, до Киева доехали вместе, а с Киева у каждого своя дорога была. Вот в Киеве Вова и попытался продать два из трех пистолетов, которые вез с собой: так все делали, некоторые еще гранаты возили, но больше пользовались спросом пистолеты: в неспокойной стране, где полным ходом шла криминальная оккупация, а уровень преступности был выше, чем в лихие девяностые, именно пистолеты пользовались большим спросом у самых разных категорий населения: жить-то хочется. Один пистолет Вова продал удачно, а при попытке продажи второго его задержали сотрудники полиции. Состав был налицо: пистолет Макарова, деньги. И они еще не добрались до его сумки, которую он оставил на хранение у одного из побратимов: там лежал шикарный «Вальтер П99», который он выменял у побратима на СВД перед дембелем, и две осколочные гранаты. Если найдут, будет плохо, еще и побратима подставит.

Родина встречала своего захисника грязной камерой при отделении полиции на вокзале, где пахло хлоркой, приводили туда всякий темный люд, типа вокзальных воришек и дешевых проституток, долго они не задерживались – пока не откупались или за них не приносили. Все говорили по-русски: и менты, и проститутки, и воришки, и матерились они тоже по-русски, и все это было зрадой зрадной и ганьбой. Все приходили и уходили, и только Вова, похоже, присел капитально, да он и сам это понимал…

Потом пришли и за ним, три человека, на двоих была форма, но не милицейская, а армейская, без знаков различия. Вывели к «газельке» с затемненными стеклами, пристегнули наручниками и куда-то повезли. Бить не били. Из разговора Вова понял, что это вроде как менты, но, может, и не менты – странные какие-то менты были. Говорили они о левом – якобы был «Фольксваген» у них, а сейчас «Фольксваген» отобрали и дали эту «Газель», собранную на заводе «Богдан»[41] какими-то криворукими пиарасами, и под машиной больше лежишь, чем она ездит, и движок дохлый сюда воткнули, и вообще эти винницкие задолбали.

Привезли его в какое-то место со двором, огороженным высоким забором с колючкой, завели на второй этаж и тут же подняли в допросную. Допросная была хороша – мебель новая, стены аккуратненькие, а не зеленой краской, как соплями, намазанные, зеркало во всю стену.

Зашел мужик, с сумкой, большой. Этот мужик был в штатском, на вид сорок – сорок пять, неприметный. Достал из сумки ноутбук, подключился. Выложил на стол пачку сигарет – не дешевые «Прима срибна» или «Фэст», а дорогой More. Бросил на стол.

– Угощайся.

– Ни, дякую, – сказал Вова, – а у чем мене звинувачивают?

– Сейчас узнаешь.

Дознаватель (Вова привык к дознавателям, потому что такие встречались на нуле, на передке) закурил сигарету, а Вова думал, куда он попал и что вообще происходит. Дело в том, что в Украине был один государственный язык – украинский, хотя большинство говорило по-русски. Существовало негласное правило: люди могут говорить на любом языке, но если один из собеседников переходит на мову, то второй тоже должен перейти, иначе это был явный вызов и признак нелояльности. Особенно это касалось государственных служащих, которые перед зачислением на государственную службу сдавали экзамен на владение мовой. Но этот на мову не перешел. Видимо, ползучая контрреволюция, о которой так много говорили в окопах бесславно начатой и бесславно завершившейся войны, таки свершилась.

Тем временем дознаватель достал из большой сумки, с которой пришел, предмет, в котором Вова с ужасом опознал свою админку[42], которую оставил у побратима на хате. Кстати, как потом Вова понял, его побратим его и сдал, стуканул в СБУ. Как он потом понял – стучали уже очень многие…

– Твое?

Не получив ответа, дознаватель достал «вальтер», покрутил в руках.

– Пистолет где такой взял?

Вова равнодушно отвернулся:

– Не мое.

Он ожидал всякого… от мента. То, что он будет орать, может, даже ударит. Но такого, что произошло на самом деле, он не ожидал. Он спрятал админку и пистолет обратно в сумку, достал из нее папку, достал из папки документ и начал с чувством, с толком, с расстановкой читать.

… в ноябре 2014 года, когда я возвращался в Луганск, меня остановили на украинском контрольно-пропускном пункте, в Волновахе. Бойцов было человек шесть или семь, я видел нашивки «Правого сектора» и батальона «Днепр-2», а также на транспортных средствах я видел установленный черно-красный флаг «Правого сектора». 

Помимо удостоверяющих личность документов, боец на КПП попросил меня предъявить телефон. Когда он проверял мой телефон, он обнаружил несколько звонков в Россию. Затем бойцы КПП тщательно обыскали мой автомобиль, однако ничего не нашли. 

Когда обыск уже заканчивался, мне позвонила жена. Боец, державший мой телефон, ответил на звонок жены, притворился, что он боец сепаратистов. Он сказал, что он на блокпосту ДНР и что он боец ДНР; он спросил мою жену, поддерживает ли муж ДНР. На что она ответила утвердительно, сказав, что я верный сторонник; она боялась за мою безопасность. 

Кроме того, на КПП присутствовал журналист украинского телевидения, канала «2+2», он снимал контрольно-пропускной пункт, он также задал мне несколько вопросов, из которых следовало, что он считает меня сепаратистом и террористом. Кроме того, он взял интервью у задержавшего меня бойца, из ответов я понял, что этот боец входит в националистическую группировку правого толка под названием «С14» («Сечь-14»). 

После того как журналисты уехали, бойцы С14 начали оскорблять меня, называя «сепаратистом» и «террористом», а тот, кто давал интервью, нанес мне удар кулаком в лицо. После чего меня отвели в землянку, где продолжили избивать группой: нанесли около двадцати ударов руками и ногами, один из бойцов ударил меня кулаком в лицо и сломал нос. 

Бойцы забрали мой паспорт, вырвали из него страницу с фотографией и сказали: «Ты больше не украинец». 

Примерно через час за мной приехал бусик. К тому времени уже наступила ночь. Приехавшие с бусиком люди были пьяны, от них сильно пахло алкоголем. Вместе со мной к бусику вывели еще двоих человек, я не знаю, когда и при каких обстоятельствах они были задержаны. Они поставили нас на колени, заклеили клейкой лентой глаза и стали бить нас ногами. Затем они отвезли нас в неизвестном направлении, привезли в какое-то помещение, в котором было не менее десяти человек и висела карта. Точное место, где находилось это помещение, я не знаю, но думаю, что это был штаб. 

В штабе нас разделили, каждого допросили отдельно. Меня привязали к стулу и избивали обрезком трубы, потом бросили в камеру. 

На следующий день ко мне в камеру пришли двое в военной форме без знаков различия. Они начали бить меня по голове. Я попытался спросить у них, за что, мне сказали, что в моем телефоне есть российские номера, а в деталировке – звонки на территории России. 

Я сказал, что я езжу в Россию только по делам, а в Луганске занимаюсь строительством и торговлей стройматериалами, но они мне не поверили. Они надели мне на голову пластиковый пакет и начали душить. Они постоянно задавали одни и те же вопросы. Им не понравилась моя фамилия, поскольку в ДНР есть кто-то с такой же фамилией. Они постоянно спрашивали, не родственник ли я ему и не помогаю ли я этому человеку. А я вообще не имею к нему никакого отношения. 

Затем меня вывели на улицу, бросили в глубокую яму и якобы начали закапывать. Я думал, меня хоронят заживо. Я попытался выпрямиться, но один из них встал мне на голову, чтобы помешать, после чего другие стали забрасывать меня землей. Я встал на колени, и в итоге надо мной насыпали довольно толстый слой земли. На мгновение я потерял сознание, поскольку из-за земли не мог дышать. 

Когда я пришел в себя, голова и правая рука уже были над землей. Они пнули меня по голове и сказали: «О, да он дышит». Они проверили, пришел ли я в себя, для чего задали мне несколько вопросов о строительстве и строительных инструментах. Затем вытащили меня из ямы. Они забрали мое пальто (оно было дорогим), часы, обручальное кольцо, а потом отвели назад в камеру. Все это время у меня были заклеены глаза. Они вернули меня в камеру приблизительно в 3 или 4 часа дня. 

На следующий день, рано утром, меня снова допросили. Человек, который меня допрашивал, представился как Устим, он спрашивал, какой оборот моего бизнеса, в какой квартире я живу и имеет ли жена доступ к счетам. 

Я ответил, что жена доступа к счетам не имеет. Тогда тот, кто вел допрос, сказал, что, если я не буду сотрудничать, могу снова оказаться в яме… 

Позднее тем же утром меня и еще троих отвезли в какой-то город, где каждый из нас зашел к нотариусу и подписал документы. Я переписал автомобиль марки «Ссанг Енг» на неизвестное мне лицо. После чего нас отвезли в другое место примерно в трех часах езды, а затем, после небольшого перерыва, еще дальше. Несмотря на то что у меня по-прежнему были завязаны глаза, из разговоров я понял, что, вероятно, нахожусь где-то недалеко от Славянска. Когда машина остановилась, меня отвели в помещение, которое было похоже на заброшенное бомбоубежище (какое-то подземное сооружение с тяжелыми стальными дверьми). Там я провел четыре ночи. В первую ночь меня снова жестоко избили. После первой ночи больше не допрашивали и не били. В последний день, когда один из охранников выводил меня в туалет, он сказал, что вообще не понимает, зачем меня тут держат, что они просто тратят на меня время. Позднее в тот же день меня отвезли на расстояние, равное примерно 20 минутам езды, и освободили… 

– Ну как…

– Брехня сепарская…

– Да ну… А по-моему – вполне реальное уголовное дело. Похищение человека, вымогательство, избиение…

Дознаватель потряс листками бумаги.

– Не хочешь знать, откуда это?

– Это протокол допроса потерпевшего. Составленный прокуратурой ДНР.

– Кем?!

– Прокуратурой ДНР. Ну ладно, допустим, такой прокуратуры не существует. Но потерпевший-то остался. И потерпевший этот – громадянин Украины, потому что мы никогда не признавали ДНР и их паспортов. И преступление было совершено на территории Украины – потому что Донбасс является частью Украины и всегда ей был. Что мешает мне, скажем, найти потерпевшего и передопросить? И на основании нового протокола допроса возбудить уголовное дело уже по закон


убрать рекламу







ам Украины. Против вас, хлопчиков. В армии вы на тот момент числились? Нет. На камеру ваши рожи засняли? Засняли, не отвертитесь. Действовали совместно, согласованно? Все, кто был на блокпосту, получается, участники организованного злочинного угруппования, самая тяжкая форма соучастия. Хочешь, скажу, сколько ты по совокупности отримаешь?

– Это за сепара?

– Какого сепара? Кто сепар? Это гражданин Украины. Которого вы избивали, издевались и отжали у него машину. Знаешь, сколько еще таких эпизодов у меня в загашнике?

– Чтобы ты понимал: мы – специальная межведомственная группа, созданная в соответствии с планом реализации Минских соглашений для расследования преступлений, совершенных в зоне АТО в период ведения там боевых действий.

– ВСЕХ преступлений. И чтобы ты понимал – в 2014 году вы все, те, кто был в составе добровольческих батальонов, не имели никакого правового статуса. А значит, ни под какие амнистии не подпадаете. И еще один нюанс – на тех, кто совершил любое преступление на гражданке в период до и после прохождения службы, амнистия тоже не распространяется.

Мужик сложил листочки обратно в папку и встал.

– Пару дней подумай в камере. Надоест – скажешь…


В камере Вову встретили невесело. Державшие хату уголовники, узнав, что он был на Майдане, попытались его опустить, хорошо, охрана подоспела, отбили. Попытка изнасилования привела его на больничную койку. И как только он немного пришел в себя – появился тот самый мужик. Он был в больничном халате, с большим пакетом фруктов, который поставил у кровати. Сам сел рядом, на табурет

– Извини, борщанули немного, – сказал он, как будто был бригадиром, извинявшимся перед заказчиком за криво положенную плитку в ванной. – Углы, чего ты хочешь, зверье. Вас они сильно не любят. Говорят, донецкие по зонам маляву пустили – всех атошников считать на положении чмырей.

Вова уже просек, что к чему, и понтов у него как не бывало. Он уже понял, как влип и что ему никто не поможет.

– Надо-то че?

– Хороший вопрос. А что умеешь?

– Ну… на тракторе могу… на машине там. Кирпич класть пробовал.

– О. Уже дело. Но надо мне от тебя другое. В «Правом секторе» по-прежнему состоишь?

– Да.

– Не выгнали тебя?

– Нет.

– В авторитете?

– Ну…

– Значит, будешь товарищей своих освещать.

– Будешь, будешь. Но это не главное. Из какой области?

– Житомирской.

– Совсем хорошо. А точнее?

– Чудново.

– Это у вас там спиртзавод рядом?

– А вы…

– Совсем хорошо. Значит, будешь спиртом заниматься. Денег поднимешь, первым парнем на деревне будешь. А пока…

В палате появились какие-то люди, они начали устанавливать видеокамеру на штативе.

– Пока расскажешь на камеру все про того мужика, как вы его отжимали, кому принадлежит сейчас машина, которую вы отжали, и все прочее. И по другим эпизодам, что вы там творили, тоже расскажешь.


Через три дня Вова сошел на перрон родного житомирского вокзала. В голове у него был полный сумбур, мысли путались. А в душе – как нагадил кто.

Зрадник. Он стал зрадником.

Несмотря на то что слово это затаскалось, его применяли все, к делу и не к делу, родившийся и выросший на селе, в громаде[43], Вова прекрасно понимал, кто такие зрадники. Зрадник – это тот, кто предал общее. Любое общее. Если даже ты, скажем, грабил ларек вместе с несколькими другими пацанами, а потом в полиции подписал признание и других назвал – ты зрадник, хотя по закону поступил правильно. Ставший зрадником становится изгоем, причем навсегда. Оторванным от земли, от общины. А это – наполовину смерть. Нельзя с ганьбою по селу ходить, краще уезжать сразу.

Как дерево ничто без корней, так и человек ничто без громады…

– Эй, Володимир!

Бывший атошник обернулся – из новенького «Патриота» с полицейской раскраской на него пялился Сивый, его односельчанин, которому повезло устроиться в полицию, потому что дядя был следователем.

– Подвезти? Падай!

Вова некстати подумал – а почему украинская полиция ездит на русских джипах «Патриот» и не западло ли в него садиться захистнику Украины. Да и к ментам он теперь доверия не испытывал – слишком свежи воспоминания были. Но и бить ноги не хотелось…


– Нам, короче, про тебя отзвонили…

Сивый теперь был лейтенантом полиции, а потому обедал он в «Курене» – этноресторане, в котором кормили дорого и вкусно. Ментов – еще и бесплатно. Сивый заказал тарелку вареников и теперь жадно поглощал их, подобно гоголевскому Пацюку. За то время, пока они не виделись, Сивый сильно раздался вширь, форма чуть не трескалась…

– …здесь в городе мест особых нет, все поделено, короче, – Сивый одновременно ел и говорил, – но у тебя село козырное, там вся округа спиртом с завода банчит, наливайки на трассе – не пропадешь, короче. Поставим тебя смотрящим, соберешь бригаду и начнешь работать. Долю отдавать мне будешь. Я там дальше передам, трогать тебя никто не будет, если… ну, короче, совсем уж беспредел тоже не надо, понимаешь. Убийства, погромы там, как в Одессе. Статистика, нас за нее только так ипут. Ты там поосторожнее… договаривайся, короче, по возможности. Или через нас решай, мы особо борзых затримаем…

Вова сидел и смотрел на односельчанина.

– Ты чего как не родной? Ешь давай…

Сивый продолжал жадно есть, потом налил горилки и замахнул одним движением

– А ты в АТО был? – спросил Вова.

– Не. Меня дядя отмазал. Вот он был, – Сивый показал на напарника, – Вова, расскажи.

– А че там рассказывать, – недовольно сказал тезка, – беспредел полный, никаких краев никто не видит. Мы, типа, сводный отряд по борьбе с контрабасом[44] были, работали под прокурором АТО. Та еще с…а, сам в Харькове сидел, носа на передовую не показывал, а его баба из Донецка не вылезала, по углю там договаривалась. Днем война, а ночью потяги[45] пошли. Фирмы он на маму записал, у него мама больше угля вывозила с Донецка, чем Ахметов, а потом, как пацаны говорили, его на ТЭЦ как польский принимали. Выхлоп там космический, мама не горюй, башляют-то в евро, типа там какие-то фирмочки в Польше открыты, ну все дела. Так ты прикинь, эта с…а только на угольной схеме два-три ляма зелени в месяц поднимала, а нам бросал по две три штуки гривен, как нищим. Снарягу тоже сам покупай. Так мало того, он еще и в темы со жратвой лез, а это уже военных епархия, типа, и им пытался крышу поставить – платите, а то худо будет. А как разборную бригаду использовал нас. И вот прикинь – приезжаем мы на бусике на пост, через который жрачка на Луганск прет – ну ты прикидываешь, какой там выхлоп за день, да, а там збройник[46] такой оборзевший, затвором лязгает – а пацаны его уже БТР на нас наводят. Типа, такой – ты че, с…а, разбираться приехал, так не вопрос, ща разберемся. Потом на нейтралке найдут, типа сепары кончили, в расход спишут. У него БТР и граники – а у нас автоматы, и бус небронированный. Ну и ксивы ха-ха-ха…

– Да, на нуле лютый беспредел, – с видом бывалого сказал Сивый, – люди краев не видят, но ты не дрейфь, хлопче, прорвемся. У нас тут глубокий тыл, тихо. Все свое место знают, никто не возбухает без дела. Если проверка едет – предупредят.

– Ты только журналистов опасайся, – добавил Вова, – они любят г…о мутить. Расставь фишкарей на дороге, чтобы постоянно были и машины на киевских или львовских номерах пасли. Если что – тут же отзванивай нам.

– Мама твоя поднялась, – сказал Сивый, – магазинчик у вас там открыла. Мы с нее не берем, уважение, типа…

Вова понял окончательно, что все учтено и рыпаться категорически не стоит…


Вову довезли до дома на полицейском «Патриоте», и Сивый передал ему на прощание его админку, где лежали оба пистолета, с которыми он спалился в Киеве, и две гранаты.

Информация к размышлению 

Документ подлинный

Признаки особого периода

1. Резкое и интенсивное нарастание идеологического и пропагандистского противостояния, при этом характер пропагандистских «вбросов» становится резко наглее, на грани и за гранью фола.

2. Нарастание политических провокаций.

3. Резкая активизация работы спецслужб вероятного противника, активизация разведывательной работы, спецопераций, в т. ч. и диверсионно-террористической направленности.

4. Скрытые мобилизационные мероприятия вероятного противника, развертывание центров военно-технической разведки вблизи наших границ, развертывание центров МТО и боевого обеспечения, выдвижение инженерных подразделений.

5. Нарастание военных провокаций.

6. Мобилизация и переброска армии противника.


Киевская область, Украина

28 февраля 2022 года

Продолжение

– Так, давай теперь по-моему. Фуры зачем мои угнал? 

– Я не знал, что это ваши! Правда не знал! 

– А то, что брать чужое нехорошо – мама не научила? Или на Донбассе позабыл? А? 

 

– Ладно, часть товара я вернул – потому можно и скидку сделать. На непонятки. Кто тебя на товар навел? 

– Сивый… 

– А ему зачем? 

 

– У вас же своей водяры завались, целый спиртзавод под боком. Зачем вам моя водяра? 

– Не знаю. 

– А чего не спросил? Знаешь, Вова, иногда надо выбирать. Если ты видишь, что братва по беспределу прет, то надо выбирать. Или ты с ними, и тогда за все отвечаешь, пофиг, что ты там не согласен с чем-то или не делал что-то. Или откалывайся – пусть себе дальше беспредельничают, с…и. 

 

– Ну? Рассказывай, как было, кто тебя на мои фуры навел… 


Картинки из прошлого

Житомир, Украина

Забегаловка «Три Гуся»

Январь 2022 года

Все в этот день у Вовы – точнее, теперь уже у Владимира Тарасовича Жихарева – шло не так, как надо.

Вчера он поссорился с Ленкой. Давно надо уже с ней разбежаться, да как-то лениво. И вроде ничего себе – в конкурсе красоты в Житомире участвовала, третье место заняла, а по сути – конченая шалава. И мотовка еще. Поехала в Минск, типа развеяться. Развеялась, б…! Двадцать штук спустила в казино, да еще штук десять потратила на шмотье. Раньше Вова воспринял бы это спокойно, а теперь его это выбесило. Тридцать штук на ветер! И ради чего?!

Короче, психанул он, врезал ей пару раз. Потом, правда, помирились – Ленка вину чувствовала, потому особенно старалась. Но все равно осадок остался.

Потом ему позвонили и сказали, что с готелем голяк полный, не прокатит. Это выбесило его еще больше – третий раз. И это при том, что люди, связанные с администрацией, только так застраивались. Получается, что он рылом не вышел, да?!

Да пошли они!

За те годы, которые прошли со времен АТО, Вова сильно поднялся. Под ним была бригада, дом он построил в селе – два этажа поверх и два подземных, маме тоже построил, родственников пристроил. Племяшка вон в Минске учится – и хорошо, что в Минске, там нормально учат, не то что в Едыной – двести гривен в зачетку, и поехали. Сменил отжатый в АТО джип на приличный, хотя и подержанный «Прадо». Всех, кого надо, поставил под крышу, платили ему и наливайки, и бригады, и шинкарки. Плохо еще, что бурштын (янтарь) тут у них в районе не копали, тогда бы совсем поднялись.

Но и так неплохо.

И все равно Вова чувствовал, что уперся в некий потолок и дальше его не пускают. Что ставить крыши и давать долю – это ему пожалуйста. А вот отель построить или супермаркет в городе – это хрен, это не для него.

Его побратим, Сивый, тоже поднялся – уже капитан полиции, с лейтенанта – совсем неплохо, правда, на каждое назначение деньги всем миром собирали – потому что в Киеве совсем берега потеряли. И скоро, видно, на майора собирать. Не хочется, но придется – иметь крышу в органах хорошо. Вова это понял после того случая с туристкой – изнасиловали ее и убили. И ничего, замяли дело. Типа, под машину попала.

А тут еще Сивый позвонил, сказал в Житомир ехать – дело есть. А лениво.

Но ехать придется…

Житомир…

Житомир кто-то назвал «носками Украины», в смысле оскорбление это было – но это было не совсем так, за последнее время город неплохо так поднялся. Локомотивов развития экономики было три: водяра, бурштын и белорусские товары. Водяры тут всегда хватало, и говорить нечего. Бурштын начали мыть недавно, после революции гидности – вообще-то основные месторождения были не здесь, а на Ривенщине, но там они в основном исчерпались, и центр добычи постепенно смещался сюда. А белорусские товары – Беларусь и Украина торговали немало, и еще немало украинцев выезжали в Беларусь на постоянную или временную работу. И все эти потоки обслуживал Житомир.

Плюс еще одно забыл – Житомир был расположен на стратегически важной трассе Киев – Львов и обслуживал еще и идущие на Запад товарные потоки. Короче говоря, логистика рулила. Правда, допущены к разруливанию этих товарных потоков были далеко не все.

Так, рост благосостояния города выражался в основном в большом количестве черных джипов на улице. На западе Украины пацан, как только разбогатеет, берет черный джип. Джипы в основном были белорусские – в Беларуси было налажено производство китайских авто, кто совсем крутой – гнал из Польши или Литвы подержанный «крузак» или «Туарег». Еще было очень много МАФов[47], ими было заставлено буквально все – пацаны следом за покупкой черного джипа задумывались о «собственном бизнесе» и делали МАФ. МАФы торговали всем чем угодно – спиртным, шаурмой, мобильными телефонами. Полно было наливаек – рюмочных, в которых вместе с водкой торговали еще и пиццей. Еще было много торговых центров, в основном располагавшихся в разваливающихся зданиях советской постройки, в них юристы соседствовали со спа-салонами, массажными кабинетами и кредитными товариществами, предлагавшими «деньги от 1 дня». В последнее время и жилье стали строить, строительный бум Львовщины[48] начал смещаться восточнее, потому что спроса во Львове уже не было. Правда, и тут сказывался провинциальный характер города – новостройки в основном были похожи на гуртожиток[49], потому что спроса на качественное жилье не было, а на балконах новоселы сушили трусы и в одних трусах же курили…

Вова тоже одно время думал переехать в областной центр, а потом подумал – ни к чему это. Какая разница – что тут ж…, что там. Тут в селе хоть всё на виду и все на виду, а там – что? Не, надо на месте быть, да и привык он в доме жить, а не в квартире. В городе, так если че, можно у Ленки остановиться. Хоть какой-то толк…

Правда, Вова слышал, что у пацанов в последнее время новая тема появилась – житло в Литве, в Латвии покупают – и дешево, и Европа, а кто покруче – те в Польше. Вова не знал, как эти темы провернуть – но искал подвязки.

Короче, сел Вова в джип и приехал туда, куда было сказано.

Там его Сивый ждал, но не с напарником, а с человеком, которого Вова надеялся, что больше никогда и не увидит. С тем ментом… то ли ментом, то ли не ментом, который и расколол его тогда в Киеве и подписал на зраду.

Надо сказать, что если поначалу Вова очень тяжело переживал зраду, то постепенно он примирился сам с собой и жил нормально, как все жили – без камня на душе. Но как только увидел он этого мужика – так в душу как помоями плеснули…

Без приглашения он подвинул стул и сел. Молча.

– Здорово, Вован… – сказал Сивый. Он на ментовских харчах еще толще стал – хотя и раньше был не из худых.

– Тебе – здорово…

– Нехорошо… Владимир Тарасович… – сказал этот прохаванный, – старых друзей забываете…

– Друзей я не забываю. Надо че?

Заговорил Сивый:

– Короче, тема такая. По нашей земле в последнее время идут левые караваны с бухлом и сигами. Все больше и больше с каждым днем. Нам от этого ничего не обламывается, доли в них нашей нет. Це хреново. Надо урок дать – такой, чтобы сразу поняли: игнорить нас не надо. Мы не львовские – но тоже кое-чего да стоим.

– Короче, с тебя людей подобрать. Человек двадцать. Половина со стволами, половина с правами. Пофиг какими, лишь бы фуру мог водить. Фуры тоже к тебе загоним, на завод, надо будет им там отстояться. Ну и… раздербаним потихоньку, малыми партиями. Тебе – тридцать, а сколько своим ты заплатишь – решай. Стрелять, скорее всего, не придется, там, как я понял, договоренность есть…

Прохаванный кивнул.

– Какая договоренность? – спросил Вова.

– Тебе не один хрен, – ответил Сивый, – там старшие решают, наше дело малое, твое и мое. Загнать на завод, разгрузить, малыми партиями раскидать и бабло получить. Все!

– Не все, – покачал головой Вова.

– Что тебе – не все?

– Груз чей?

– А тебе не один хрен?

Сивый скосился на прохаванного, тот едва заметно кивнул.

– Донецких, допустим. Это что-то меняет?

– Меняет. Это беспредел.

– Какой беспредел?!

– Если мы тормознем колонну и потребуем уплатить за проезд – вопросов нет, я вписываюсь. Но ты предлагаешь фуры налево увезти, груз разгрузить и по оптовикам раскидать. Это уже беспредел. И это тебе не сумка с баблом, вчерную не скроешь. Донецкие найдут и наизнанку вывернут. И начнут с меня. Если есть предъява – выходи на старших донецких и три с ними. А под такое я не подписываюсь.

– Давно таким умным стал? – психанул с полоборота Сивый. – С АТО?! Может, тебя в камеру закрыть, подумаешь…

– Подожди… – сказал прохаванный.

Сивый моментально умолк.

– Служил где?

– Так ты же все знаешь, гражданин начальник…

– Служил, спрашиваю, где?

– «Правый сектор». Будто не знаете.

– Знаю. С Майдана ушел?

– А вы?!

– А я с Донецкого СБУ. Когда нас сдали, я едва успел семью отправить – пришли. Потом в лес вывезли… хорошо, однокашник был. Сказал – уходи и не возвращайся…

Вова сплюнул на пол, что было хамством – за столом-то.

– И дальше – че?

– А то, что война продолжается. Ты думаешь, вот эти Минские угоды подписали – и все?

Вова покачал головой.

– Ты меня не агитируй, гражданин начальник, понял? И патриота не строй – все равно не поверю. Был бы патриотом…

– А ты – патриот?

Простой вопрос поставил Вову в тупик – он не знал, как ответить. Патриот ли он?

И украинец ли он? Украинцы ли они еще?

– Тема эта не совсем донецкая – просто донецкие в самой большой доле. А так – россияне наладили поставку через Украину больших партий водяры и сиг – с Ростовской области и с Кавказа в страны Европы. Понимаешь почему?

– Потому что Путин понял, что нас не взять танками, и решил брать мафией. Его задача – наладить контакты со всеми нашими ОПГ, начиная от донецких и заканчивая львовскими. Чтобы, когда снова придет русская весна, весь наш криминал был или на их стороне, или на крючке. Ты ведь помнишь историю – Днепропетровск отстоял чисто криминал, это сто процентов ватная область – но она же стала самой патриотичной на Востоке. Путин понял свою ошибку, и теперь его мафия налаживает связи по всей Украине. С Ростова, с Кавказа заходит все больше криминальных тем, все больше криминальных лидеров оседает на Украине. Транзит, о котором мы сейчас говорим, держат русские вместе с донецкими. Остановить его – это не просто вопрос денег. Это вопрос патриотизма и национальной безопасности державы. Вот я и задал вопрос – патриот ли ты?

Вова прислушался к себе и понял, что он патриот. Или, по крайней мере, хочет быть им – патриотом…

И это диктовало ему линию поведения – единственно возможную…


Киевская область, Украина

28 февраля 2022 года

Окончание

– И дальше? Че дальше, патриот? 

– Собрал я крипаков [50], подъехал куда сказали. Там фуры стоят. Еще какие-то хлопчики. Ну погнали, типа, на завод… 

– Водил куда дели? 

– Затримали. За контрабанду, типа. 

– Кто затримал? 

– Мне какая разница… 

– Полиция там была? С мигалками? 

– Была… 

– Еще кто был? 

– СБУ… кажется. 

– Дурак ты, Вова… 

 

– Эти фуфелы тебя крайним сделали. Полиция, СБУ. На разгруз тоже ты нанимал? 

– А кто же… 

– Ты что, жид, вопросом на вопрос отвечать?! 

– Ни. 

– Так и не отвечай. Бухло мое куда ушло? 

– Не знаю. Это выше решали. 

– Машины сразу почему не разгрузили? 

– Места нет на складе. 

– Известное дело! Если вы на складе коктейли Молотова храните, весь склад заставили! 

– Какие коктейли… 

– Обыкновенные, б…! Из масла с бензином! Зачем коктейли делали?! 

– Какие коктейли, не знаю про коктейли… 

– Вот эти, б…! Не драконь меня, Вова, а то мы ща посмотрим, как эти коктейли горят. Просекаешь?! Кто на заводе коктейли разливал?! 

– Не знаю! Не я это! 

– Людей не нанимал? 

– Ни… 

– А завод вообще – под твоей крышей или как? 

– Ни. 

– А под чьей? 

 

– Кто у вас за базар отвечает?! 

– Завод киевский, он под Киевом. Мои – только наливайки, барыги, шинки. Помочь там. А если бы я намагался крышу заводу ставить, меня бы в лесу закопали. Там такие хозяева… 

– С Киева? 

 

– Я вопрос задал, б…! 

– С него. У нас все движения – с него. Мы же не Донецк… 


– Короче, мое мнение – надо пробивать тему. Кто-то в Администрации президента, похоже, готовит переворот. Остановить еще не поздно.

– Это не наш вопрос.

– То есть как – не наш?

– Решать будет Москва…


Решать будет Москва…

Знаете… в следственной и оперативной работе есть очень хороший прием – поставьте себя на место подозреваемого или фигуранта ОРД и попробуйте понять, как бы вы сами вели себя в их ситуации. У тех, кто владеет этим приемом и умеет действительно ставить себя на место другого человека, влезать в его шкуру, думать его головой, проблем с раскрываемостью обычно не бывает.

Хорошо бы и нашим политикам освоить подобный метод.

До того, как я попал на Украину, я был как все. Смеялся над глупостями. Возмущался вероломству. Верил политике партии и правительства. И только попав на Украину, пожив здесь, я начал понимать, насколько глубоко ущербна и ошибочна была наша политика.

По кой черт мы вели эти торговые войны? Начиная, похоже, с самого девяносто первого года… ну, может, чуть позже – мы постоянно пользовались по отношению к Украине политикой кнута и пряника, причем в качестве кнута использовались то цены на газ, то запрет на какие-то украинские товары, то и вовсе перекрытие границы.

Проблема в том, что все это имело отношение к украинской элите, а вот никакого диалога с народом не велось. Украинская элита воровала из бюджета, используя высокие цены на энергоносители как предлог, народ же постоянно кормила сказками про то, что у нас все плохо, потому что Россия нас щемит. В какой-то момент все в это поверили – и с этим мы подошли к 2014 году.

А вот Польша повела себя по-другому. Вы знаете, что такое карта поляка? Это некий аналог паспорта, который дает возможность легально находиться в Польше, поступать на бюджетные места в вузы, лечиться в польских больницах и так далее. Надо только доказать, что либо твои предки были поляками, либо ты сейчас готов целовать польскую дупу, простите. А сейчас поляки пошли дальше: теперь украинцы, не имея польского гражданства, имеют право открывать в Польше юридические лица, заниматься бизнесом. И, естественно, платить Польше налоги.

Венгрия и Румыния поступили проще – они тупо стали раздавать паспорта на Закарпатье. Там есть электрички, которые ходят всего между двумя станциями – украинской и венгерской, или румынской, или словацкой – через границу. И в электричках этих мест не хватает, люди стоя ездят.

А где наша карта русского?

Почему у наших высоколобых долбодятлов, простите, не хватило ума сделать карту русского и начать ее выдавать тем, кто нам нужен. Чтобы украинцы, которые доказали лояльность нам (и владеют русским – а поляки, кстати, выдают карту поляка после экзамена по польскому), могли жить и работать в России на правах русских, а не шугаться каждого мента. Чтобы пацаны могли учиться в наших университетах, а потом у нас же оставаться работать. И платить налоги – нам. Вот это, я понимаю, державная политика. Вот это, я понимаю, русский мир.

Нет… на это у нас ума не хватило. Вместо этого мы кидаемся из крайности в крайность. То открываем крышку гроба, то вбиваем в нее последний гвоздь. Вместо того чтобы спокойно и целенаправленно растить пророссийскую пятую колонну. Как поляки растят пропольскую пятую колонну.

А сейчас что?

А сейчас мы действуем по принципу «чем хуже, тем лучше». Почему-то есть в России такое представление, что вот-вот будет еще один майдан, Украина развалится и все такое. И мы от этого будем что-то иметь.

Так вот – иметь мы будем. Проблем выше крыши.

Я живу в Украине, и я вам отвечаю: ничего, кроме проблем, мы с возможных новых пертурбаций на Украине не получим. Потому что, во-первых, здесь выросло поколение проукраинских русских, и мы ничего не сделали для того, чтобы этого не было, а сейчас поздно пить боржоми. Во-вторых, это поколение делится на две части: антироссийское и зверино-антироссийское, правое и ультраправое. Те, кто ушел в бондики[51] – это самые безобидные в политическом плане люди. В-третьих если мы сюда придем, то все, кто даже дрался меж собой, моментально объединятся против нас. В-четвертых…

Да что я говорю… Все равно решать будут там, наверху, и что решат – то и будет. Выгребать же – в виде очередной войны, только уже большой, в виде терактов в городах, – как всегда, народу.

Поеду я… пока окончательно псих не напал.

Информация к размышлению 

Документ подлинный 

Украинский дом

В 1991 году Украина получила независимость со всеми ее внешними атрибутами – флагом, гербом, гимном, местом в ООН, президентом, парламентом, ордой чиновников. Однако независимость – это еще не есть государственность: бомж тоже независим, причем гораздо более независим, чем тот, у кого есть дом, – бомж может идти куда угодно, спать где угодно, не должен платить квартплату. Геополитический бомжизм – это то, чем занималась Украина до 2014 года.

В 2014 году наступил момент истины: Украина потеряла часть своей территории, и это стало для нее болезненным уроком. Настала пора принимать важные решения и переходить от независимости к государственности. То есть постройке собственного дома.

На сегодняшний день существуют два основных проекта построения «Украинского дома». К сожалению, ни один из них не предполагает дружбы и братства с Россией – «братские народы» стало маргинальным понятием задолго до 2014 года.

Первый проект – предлагает Западная Украина. Это проект «украинской Польши» – то есть строительство мононационального, с перспективой интеграции в Европу государства, где национальность определяется по крови. Понятно, что героем в таком государстве будет Степан Бандера, а само государство будет глубоко антироссийским. Тем не менее у этого государства есть две ключевые особенности, которые замыкают его само на себя: это мононациональность, то есть построение «Украины для украинцев», и перспектива интеграции в Европу, что автоматически ставит такую Украину в подчиненное положение и заставляет ее жить по чужим правилам – европейским в данном случае.

Намного более интересный и опасный для России проект рождается сейчас на востоке Украины. Это проект «украинских русских» – к которым относятся, например, мэр Днепропетровска Филатов или депутат, бывший командир «Азова» Билецкий. Проект предлагает строительство «России-2» на основе украиноцентричности, экспансии и агрессивного национализма (неонацизма).

Его ключевые особенности:

– Украина не для украинцев, а для всех, кто разделяет ее ценности (преимущественно с нацистскими взглядами). Среди прочего – создание украинского Иностранного легиона, прежде всего для крайне правых со всего мира.

– Два языка, но с преимуществом украинского.

– Отказ от вступления в Европу и европейских ценностей, установление правототалитарного политического режима.

– Экономическая автаркия с сильными элементами социализма, как в гитлеровской Германии.

– Ядерный статус для Украины.

– Формирование агрессивного антироссийского (а потом, вероятно, и антиевропейского) военно-политического блока с центром в Киеве. В него могут войти как бывшие республики СССР (Прибалтика, Молдова, Грузия), так и антироссийски настроенные страны Восточной Европы (Польша). Конечная цель


убрать рекламу







такого блока – нападение на Россию.

– Ведение агрессивной антироссийской политики с поддержкой всех антигосударственных движений на ее территории (кавказские исламисты, ультраправые экстремисты, движения с Болотной).

Конечная цель такой Украины – разрушение России и включение в свой состав части ее территории (причем чем больше такая часть – тем лучше).

Этот проект для России намного более опасен, потому что он еще и более реализуем. Билецкий и Филатов всего лишь хотят повторить внутреннюю политику Гитлера и внешнюю политику Путина. Путин формирует блоки, пользуясь недовольством очень многих стран мира Соединенными Штатами Америки, и за счет этого резко повышает для США цену лидерства. Цена лидерства становится такой, какую США уже не могут себе позволить. То же самое предлагают сделать Билецкий и Филатов – но на пространстве СНГ и Восточной Европы, где Россия лидер и ей недовольны не меньше, чем в глобальном масштабе недовольны США. Внутренняя же политика – это консолидация нации на правых ценностях, автаркия и развитие все еще очень сильной украинской промышленности за счет торговли на эксклюзивных условиях с теми странами, которые ненавидят Россию так же, как ненавидит ее Украина.

В отличие от проекта Западной Украины, антигосударственного по сути своей, предполагающего отказ от части суверенитета в пользу ЕС, восточники предлагают создавать мощное ядерное и тоталитарное государство, реально способное угрожать России. Причем эта угроза будет реальнее, чем угроза, исходящая от США или ИГИЛ. Так что, может быть, интеграция Украины в Европу вкупе с факельными шествиями на день рождения Бандеры первого января будет для России наилучшим разрешением этого геополитического кризиса. Европа, по крайней мере, точно не позволит создать Украине ядерное оружие и Иностранный легион как школу для неонацистов со всего мира…

WEREWOLF0001

Киев, Украина

01 марта 2022 года

На следующий день Ивонина вышла на работу усталой, невыспавшейся и разбитой.

Прокурор, скрипя зубами, подписал приказ о создании следственно-оперативной группы по этому делу, в помощь ей выделили оперативника УГРО (простите, детектива второго класса, так оно теперь называлось). Детектив оказался грамотным – школа в Польше и стажировка в Дании, – но совершенно никаким. Она поручила ему найти Ющука и занялась другими делами – потому что на каждого следователя их приходилось до сотни. Вечером явился детектив и доложил, что Ющук скрылся и предпринятыми мерами, в том числе трекингом сотового, найти его не удалось.

И, как подозревала Анна, никакими другими приемами оперативной работы, кроме трекинга сотового, детектив не владел. Ну и как тут работать?

Чтобы не идти домой и как следует устать, она работала почти до ночи, а потом взяла такси, что позволяла себе нечасто.

Весь день Анна пыталась заставить себя перестать думать о Матросове, и ей это никак не удавалось…

Работая в жестокой, чисто мужской среде правоохранительных органов, она научилась понимать мужчин и разбираться в мужчинах лучше, чем большинство ее подруг. Видя коррумпированных прокуроров, коррумпированных полицейских, полицейских, избивающих подозреваемых, полицейских, ставящих крыши коммерсантам, она понимала, что, несмотря на внешние атрибуты крутости и наглое, нахальное поведение, в глубине души это слабые, неуверенные в себе люди. Она поняла, что есть категория мужчин, молодых мужчин, которые идут в полицию не для того, чтобы защищать людей, а ради ксивы. Ксивы полицейского, эсбэушника, прокурора, которая дает ее обладателю дополнительные возможности и права по сравнению с другими людьми. Но без ксивы и привычной власти эти люди становятся уязвимыми и слабыми, они уже не могут жить «как все». Не раз и не два ей приходилось расследовать дела о коррупции в полиции – и у всех коррупционеров она подмечала именно эту черту, внутреннюю слабость, внутренний изъян. Почему психологи не работали с теми, кто шел работать в правоохранительные органы, не выявляли людей с подобным изъяном и не останавливали, пока те не успели еще натворить беды, она не понимала.

Но и те, кто не брал взятки и не бил подозреваемых, – система перемалывала и их. Существование в жесткой иерархии, подавление любой, даже разумной инициативы, море идиотических приказов и прочего бреда делали тех, кто долго работал в правоохранительных органах, потерянными для социума. Эти люди забывали, что такое цель, эти люди забывали, что такое инициатива, чудовищное нервное напряжение делало людей неврастениками на грани психоза. Они совершенно не походили на героев боевиков, типа комиссара Каттани, – это были нервные, часто спившиеся типы, принимающие безумный, бредовый мир вокруг себя как должное и почти не пытающиеся ничего изменить.

Были и другие… как раз такие, как данный ей в помощь детектив, пришедший в полицию для очищения органов. Горящие глаза, диплом и… полная беспомощность. Полная.

А вот Матросов был другим – он был типом то ли комиссара Каттани, то ли разведчика Штирлица, то ли американского полицейского… но в любом случае он не выглядел человеком, который хоть на несколько минут будет мириться с тем, с чем он не хочет мириться. Он был тем человеком, который может повести за собой – в полиции или прокуратуре таких нет, там у каждого есть свой начальник.

Из дома она позвонила подругам, встретилась с двумя из них в центре… пошли в кофейню, и вроде как даже к ним кто-то подсел… но тут ей стало противно… она резко встала, сослалась на головную боль и ушла. Путь ее лежал домой, где давно никто не жил, кроме нее, и где даже пожарище ее брака успело подернуться сизым, тонким, как бумага, пеплом…

Она приготовила поесть, посмотрела телевизор и даже, кажется, отвлеклась…

Ночью она проснулась от ударов в дверь. После того, как Игорь ушел, дверь она заменила, поставила тяжелую, стальную. Сейчас она сотрясалась от ударов.

Рука вернулась из-под подушки с пистолетом. Пистолет был незаконным, остался от Игоря… он привез из АТО.

Она вышла в прихожую. Не включая свет, сделала шаг… потом еще. Потом услышала, как открывается дверь соседки… и решилась посмотреть в глазок.

Щелкнула замком.

– Игорь, ты с ума сошел?! Три часа ночи!

Соседка уже жаловалась на Игоря в полицию, но Игорю было на это наплевать. Но ей было не наплевать.

– Что с тобой?

Игорь оттолкнул ее, прошел на кухню. Сел.

– Выпить есть?

– Ты за этим сюда пришел?

– Выпить есть?! – заорал он.

Она достала бутылку – на самом дне плескалось, она специально держала ее. Хотела налить – но Игорь вырвал и выпил все из горла.

– Короче… мы тут с друзьями домолвились… – начал он, – мне двадцать штук надо.

– Что?

– Двадцать штук! Зелени!!!

– Зачем?

– Бизнес!

– Какой бизнес…

– Игорь, какой бизнес?

– Тебе не все равно какой?

Он вдруг остановился. Резко. Устало сказал:

– Извини…

Она уже привыкла к таким резким перепадам настроений. На кухоньке горел свет, черная ночь клубилась за окном…

– Извини, ладно…

– Игорь, что за бизнес?

– Да какая разница…

– Машины собрались… перегонять.

– У тебя что, двадцати штук нет? Ты же следователь.

– Что мне за жена попалась. Единственный нищий следователь на весь Киев.

Она не стала ничего говорить, чтобы не вызвать новой вспышки агрессии.

– Я машину заберу?

Машина – их машина – стояла во дворе. Она все равно не ездила на ней.

– Бери.

Он долго молчал. Потом выдавил, вставая.

– Прости. Я знаю… что все плохо. И все из-за меня.


Игорь взял ключи от машины и ушел, даже не закрыв дверь.

Господи…

Она устало рухнула на стул в кухне. Хотелось плакать.

Господи… когда все это кончится. Почему у нее все не так.

Почему она не может быть просто накрашенной дурой? Ведь данные для этого были. Почему…

Она вспомнила их свадьбу – Игорь был в госпитале, и только там они узаконили отношения. Тогда казалось, что все будет…

Хорошо. Просто хорошо.

А стало…

За окном утробно, глухо грохнуло. Полетели стекла, словно дракон дыхнул. Сначала она не поняла, а потом бросилась вниз как есть, в тапочках. В освещенном языками пламени колодце двора, у самого выезда густо горела их с Игорем «Субару»…

На криминальный взрыв приехали все службы города, от СБУ до полицейского патруля. Сейчас машину, точнее, то, что от нее осталось, уже потушили, пожарные деловито сворачивали свои шланги, а Анна сидела в автомобиле полицейского патруля и пыталась согреться, укутавшись термоизолирующим одеялом…

Ее трясло.

Хлопнула дверь, на переднее сиденье сел мужик в гражданском. Она подняла взгляд – это был Берестов…

– Напугала ты нас, мать… – он достал фляжку, – хочешь?

Коньяк обжег внутренности, провалился внутрь.

– Машина-то за тобой записана…

Она глотнула еще.

– Хватит, хватит. Развезет еще.

Он забрал флягу.

– Кто там был?

– Игорь…

Берестов врубился сразу.

– За машиной, что ли, приезжал?

– Да.

– Как думаешь? Его или тебя?

– Не знаю…

– Он двадцать тысяч просил.

– Двадцать тысяч – чего?

– Долларов.

Берестов присвистнул.

– Солидно. Долги у него были, не знаешь?

– Нет.

– Нет, не было, или нет, не знаешь?

– Он говорил, бизнес хочет открыть. С какими-то друзьями.

– Ну они все так говорят.

Берестов цинично хмыкнул.

– Сдался тебе этот атошник. Выходила бы за меня.

Странно – но это вывело ее из какого-то ступора. Она даже смогла улыбнуться.

– За тебя? Нет. Спасибо, мне такого не надо.

– Ну вот. Опять облом.

Берестов посерьезнел лицом

– Кто бы это ни сделал, мать, это серьезный спец был.

– Я поговорил тут с взрывотехниками. Двести грамм тротила, но было чего-то еще – наподобие напалма. Машина вся дотла сгорела, ничего не осталось.

– Так что на твоем месте я бы не рисковал, мать. А брал отпуск и отваливал… Целее будешь…


Утром ее отвезли на работу полицейским патрулем. Показания она дала еще там, на месте.

Барышник приехал на работу ни свет ни заря. Был злой как черт.

– Что у тебя там произошло?

Ивонина коротко рассказала – приехал Игорь, забрал машину. Та взорвалась. Барышник, пока она рассказывала, мерно постукивал костяшками пальцев по столу.

– На машине когда последний раз ездила?

– Месяцев шесть…

– А этот…

– Игорь? Так же.

– Машина на ком была?

– На мне.

Барышник помолчал, усваивая.

– Муж твой с АТО был?

– Да. Разведчик.

– Его могли?

– Могли и его.

– А так за машиной присмотра не было?

– Да нет… стояла.

Барышник снова выдержал паузу.

– Дело я передам Скочию. Возьмем данные с камер наружки, посмотрим телефоны. Но ты сама понимаешь, шансов мало.

Ивонина кивнула.

– Отпуск тебе – два дня. Как раз конец недели.

– А как же дела?

– Выйдешь, продолжишь.


Оказавшись в кабинете – надо было кое-что забрать, – она машинально подняла трубку, набрала номер – и поняла, что это номер дяди Вахтанга.

Первой мыслью было бросить трубку. Но потом она устыдилась этих мыслей.

Гудки.

Нахмурившись, она сверилась с ежедневником и набрала еще раз.

Гудки.

Достала сотовый и набрала сотовый.

Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. 

И до нее вдруг дошло…


До института, где работал доктор Вахтанг Тарамадзе, она добралась на такси… В столь ранний час институт только просыпался ото сна, кто-то нес кофе, а один сотрудник прикреплял к доске для объявлений портрет доктора медицинских наук (тема докторской и кандидатской диссертаций засекречены) Вахтанга Тарамадзе.

В траурной рамке.

Она посмотрела на все на это – а потом развернулась и как ошпаренная бросилась бежать…


Киевская область, Украина

Таращанский район

01 марта 2022 года

Утром генерал вызвал Кобыльчака к себе и орал минут десять… никогда он не видел генерала в таком гневе – и он понимал почему. Теракт в Киеве! Взрыв машины! И пусть всего один погибший – все равно, прокуратура возбудилась по статье «террористический акт». А это – пипец, такое не замнешь.

Официально генерал крыл матом своего подчиненного за необеспечение мероприятий по безопасности столицы… не вел работу… допустил… в результате чего… Но оба они понимали подтекст этого разговора: генерал крыл подчиненного матом за грязно и шумно проведенную операцию по ликвидации неугодного следователя Генпрокуратуры. Кобыльчак и сам понимал это: это же придумать надо – машину взорвать. Голову бы оторвать этому вуйку дебильному![52]

Вернувшись в кабинет, Кобыльчак позвонил своему человечку в Генпрокуратуре – и от того что услышал, едва на стуле не подпрыгнул. Как оказалось, следачка была жива! А взорвался в машине ее муж.

Вот же дебилы!

Схватив из ящика стола травмат, он рванул на выход, к машине…

– В Таращу! – кинул он, представляя, что он сделает с этим придурком…

Машина рванула с места.

– Мигалку вруби…

– И жми!


Тараща – небольшой городок на юг от Киева, примерно сто сорок километров. При Советском Союзе на город с населением менее двадцати тысяч был построен Таращанский моторный завод – это чтобы у людей была работа. Сейчас Таращанский моторный, конечно же, не работал, а его корпуса стояли немым памятником былому величию сверхдержавы…

Несмотря на малость и неприметность, Тараща всегда была связана с Киевом некими незримыми нитями. Сразу два украинских политика высшего уровня начинали в Тараще – первыми секретарями таращанского обкома партии были Александр Мороз и Александр Ткаченко[53]. В Тараще нашли тело, которое было опознано как тело журналиста Георгия Гонгадзе[54].

Сейчас Тараща была одним из двух мест, где велась подготовка бандформирований для Майдана. Правда, непонятно, для какого – киевского или московского. Да и не все ли равно…

Майдан – он и есть Майдан.

Подготовка кадров для Майдана именовалась по-бандеровски «вышкил» и проходила в помещении бывшего пионерского лагеря. В нем раньше отдыхали дети трудящихся Мелитопольского моторного, а сейчас ударные части политического фронта занимались отработкой прорыва полицейских рядов. Над плацем, над которым когда-то поднимался флаг пионерской организации и звучало «Взвейтесь кострами, синие ночи!», где раньше клялись «будь готов – всегда готов!», теперь разухабисто гремела совсем другая песня.


Доктор богословия 
был не так уж прост. 
На Восточном фронте 
начал холокост! 
Бей жидов проклятых! 
Убивай совков! 
Начинай расправу 
с нацией рабов! 
Русские, украинцы, 
немецкие штрафбаты. 
Маршируют на восток 
Фюрера солдаты, 
Партизаны по лесам 
попрятались, ублюдки, 
Но отыщем и найдем 
советских недоумков [55]!..
 

Наша Слава! Не поверьте! 
Сквозь грядущие года! 
И сожженные деревни 
помнят Доктора всегда! 

Сожженные деревни и до сих пор помнили и докторов, и фюреров, и прочую шваль со всей Европы, собранную под одним только лозунгом, простым и понятным, – можно убивать. А вот украинцы – не помнили. Не помнили трагедии своего народа, не помнили изуродованный Киев, стертый с лица земли Харьков, форсирование Днепра, сброшенных заживо в шахты Донбасса людей, сотни тысяч жизней, положенных за освобождение Украины и за другой лозунг, такой же простой и понятный, как и первый, – мы не рабы!

Инструкторы в лагере были из числа добровольческих батальонов, в основном харьковчане, днепровцы. Были и менты, например, один мент из Краматорска, он прославился тем, что после того, как украинские войска снова заняли город, лично сбросил несколько подозреваемых в сочувствии Русской весне с крыши многоэтажного дома. Обучаемые – в основном футбольная торсида тех клубов, которые встали на неонацистские позиции, хватало и просто хулиганья, в основном из городов юга России. Все или почти все – русские. Попали они сюда по-разному… некоторые даже просто приехали из любопытства, бесплатно пострелять из автомата и приобрести по дешевке неонацистский мерч[56], чтобы потом втридорога толкнуть у себя дома, так как он там запрещен к продаже. Они еще не понимали, что выхода отсюда – нормального выхода – уже нет.

На воротах стояли двое боевиков, у одного на плече открыто был то ли гражданский «Форт-202», то ли боевой АКМ – не разберешь. Двери перед «Фольксвагеном» с номерами СБУ они открыли быстро, документов не проверяли. Знали – это свои…

Тем временем песня про солдат фюрера сменилась более патриотичной.


Прийшов я на пасіку вчора, 
А там нема нікого 
І тільки мертві бджоли 
Біля вулика мого! 
Бджоли! Мертві бджоли! 
Біля вулика мого! 
А хто учинив такий злочин? 
Це москаль с москаліхой! 
Піду i їх порубаю 
За мертві бджілки мої. 
Бджоли! Мертві бджоли! 
Мертві бджілки мої! 
Пощади не буде нікому, 
Усі будуть землю ковтать. 
І тільки мертві бджоли 
Біля вулика лежать! 
Бджоли! Мертві бджоли! 
Біля вулика лежать! [57]

Кобыльчак был в лагере не раз, и сейчас он вполне мог и выстрелить в Драча, для чего и взял травмат – настолько был взбешен. Но, выскочив из «Фольксвагена», он наткнулся на Драча, стоящего на стоянке машин и раздающего указания. Машин на стоянке было много, десяток, не меньше, сам Драч был одет не в гражданское, а в черную форму с нашивками 22SAS – видимо, в секонд-хенде удачно отхватил, а то и в другом месте где. Другие были одеты кто в обычный камок, кто так же, как и проводник. И у некоторых были автоматы. А пистолеты уж точно были у всех…

И полковник СБУ Евген Кобыльчак, по дороге в Таращу выносивший, выдержавший свою месть и расправу, оказавшись перед этим уродом, который вместо того, чтобы сделать все чисто, опять налажал, – вдруг раздумал стрелять. По той причине, в которой он никогда не признался бы сам себе.

Он испугался.

И потому он отодрал потную руку от пистолета в кармане и кивнул повернувшемуся к нему Драчу.

– Отойдем….

– Без меня… – сказал Драч своим соратникам, и они пошли в сторону спальных корпусов.

Фашисты – а это были именно они – не стеснялись в самовыражении. Все стены корпусов были разрисованы свастиками, 14/88 и волчьим крюком, духоподъемные агитплакаты призывали жечь, убивать и истреблять колорадов всеми доступными способами, а занимающиеся в ответ на похвалу десятника или сотника привычно отвечали «зиг хайль!» и выбрасывали в приветствии правую руку – что сильно смущало на фронте даже бандеровских боевиков из «Айдара» и «Правого сектора». Впрочем, настоящих бандеровцев, с запада, тут почти и не было. Большинство из тех, кто учил, и тех, кто учился, были этническими русскими. Русскими, забывшими и предавшими подвиг дедов и прадедов, плюнувшими на их могилы и ставшими теми, с кем сражались их деды и прадеды, – фашистами. 

Настоящими фашистами. 

– Вы что опять натворили, придурки? – зло, но сдерживаясь, сказал Кобыльчак. – Вы хоть понимаете, что теперь будет?

– Не понял, Евген Михайлович?

– Какого черта вы бомбу в машину подложили? Это уже…

– Бомбу в машину?! – переспросил Драч.

– Только не прикидывайся…

– Но я не знаю ни о какой бомбе, Евген Михайлович. Иисусом клянусь. Вы же сказали только разобраться…

Кобыльчак молчал.

– Евген Михайлович…

– Заткнись…

Эсбэушник посмотрел своему активу в глаза.

– Поклянись, что не ты!

– Клянусь! Я…

– Помолчи!

Все было плохо – намного хуже, чем он думал. Если бомбу подложил не Драч и его подонки, значит, в игре был еще кто-то.

– Значит, так. Сидите здесь. Ни шагу отсюда, вы поняли?

– Понял.

– Сидите здесь!

Кобыльчак побежал к своему бусику. Драч проводил его взглядом, потом махнул рукой – к нему тут же подбежали двое. Оба – командиры пятерок. Неонацисты использовали проверенное в партизанской войне тактическое деление УПА, где минимальной боевой единицей было не отделение, а пятерка (гурт) – пять человек. Это действительно было очень удобно – начиная с того, что пять человек могли поместиться в одну гражданскую легковую машину, и заканчивая тем, что на фронте пять человек – это как раз оптимальный расчет тяжелого группового оружия типа ДШК или СПГ и двух человек с автоматами на прикрытии.

– Этого видели?

Гуртовые кивнули.

– Берите по паре машин – и за ним. Посмотрите, куда поедет, и доложите. Не засветитесь. Слава нации!

– Смерть ворогам!

Провожая их взглядом, Драч цинично усмехнулся… есть. Все шло как надо. «Хайль Гитлер» – для этих пацанов уже важнее и правильнее, чем «Слава Украине»…

Скоро это будет кличем всей Украины…


Киев, Украина

02 марта 2022 года

Зрадники

Украинцы – это нация зрадников[58]. Причем так говорят не русские – так говорят сами украинцы, сохранившие остатки здравого смысла и адекватного восприятия реальности.

Украина – это страна, где предавать так же естественно, как пить, спать, дышать, где предают буднично и не делают из этого трагедии. Предатели здесь возведены в ранг национальных героев. Предательство в украинской политике является нормой, здесь нормальным считается, когда человек за время активной политической карьеры меняет по семь-восемь партий, занимается тушкованием[59], продается оптом и в розницу. Здесь бывшие социалисты становятся президентами уже от партий Майдана – и это тоже нормально.

Но предательство не ограничивается политикой, оно имеет место и в жизни, и в работе. Работники обкрадывают работодателей как могут, а работодатели кидают на деньги работников. Мужики, работающие за границей, часто живут на две семьи, а женщины идут на панель. Для молодых девушек считается нормальным оказывать «сексуальные послуги», этим занимаются очень многие. Точно так же и в силовых структурах – что в армии, что в спецслужбах – ни один начальник не уверен в том, что подчиненный не всадит ему нож в спину, и ни один подчиненный не уверен, что, выполнив приказ, он не останется крайним. Когда подчиненные пишут на начальство, собирая компромат, – это тоже в порядке вещей. Так жить, конечно же, нельзя – но так жили…

Полковник СБУ с документами на имя Евгена Михайловича Кобыльчака был таким же, как и все, и условием своего выживания в спецслужбе считал наличие как можно большего компромата на начальство и вообще на всех. Для чего, будучи в Лондоне в командировке, он закупил на свои личные деньги самую современную шпионскую аппаратуру, которую в Лондоне без проблем продавали. Купив, он проверил ее и, обнаружив, что устройства невидимы для тех средств противодействия, какими располагала СБУ, начал писать на всех кого мог. А сейчас он четко понимал, что после того, как не удалось тихо и чисто закрыть дело, после того, как ушла из рук часть водяры, после того, как пропала группа, посланная разобраться с русским, который все копал и копал эту тему с отравлением, после того, как не удалось убрать следачку, после того, как неизвестно кто взорвал машину в Киеве и руководство службы думает на него, – жизнь и благополучие его самого повисли на волоске. Никому не нужен офицер, который не может решить ни один вопрос и лажает на каждом шагу. Это балласт. А балласт – сбрасывают с корабля. Вот и его шеф сбросит. Принесет в жертву во время принесения очередной ритуальной жертвы на алтарь борьбы с коррупцией. И то, что он перестал с ним видеться лично, плохой знак.

Выход виделся один – слить шефа, пока тот не слил его самого. И как раз для этого и нужна была та самая запись, сделанная в машине…

Сейчас полковник Кобыльчак сидел в неприметной машине, припаркованной у тротуара одного из зданий в центре Киева, на красивейшей улице Городецкого. Улица была названа в честь Владимира Городецкого, архитектора польского происхождения, который творил во время строительного бума начала двадцатого века в Киеве и создал «киевский ампир» – шикарный, присущий только Киеву архитектурный стиль. Значительной частью своего архитектурного богатства Киев был обязан именно этому человеку.

Однако сейчас в созданном им доме, в давно расселенной коммуналке был бордель. И не просто бордель – а бордель с детьми. Детей обоего пола вовлекали в проституцию с одиннадцати-двенадцати лет, в основном через общение в Интернете и организацию детского досуга, клиентами этого заведения были сильные мира сего. Сейчас там был глава Управления внутренней политики Администрации президента Украины. По данным полковника, он предпочитал девочек не старше двенадцати лет.

А были и те, кто предпочитал маленьких мальчиков…[60]

В иных обстоятельствах с него можно было бы стряхнуть немалые деньги – он был ставленником олигарха и бывшего министра Лойко, рулил нефтяной и газовой темой, еще имел доли в лесе и в контрабанде. Но это потом, а сейчас полковнику нужна была политическая крыша и будущее – которое ему мог дать только кто-то из сильных мира сего.

Огни окон ярко горели в черной, киевской ночи. Полковник посмотрел на часы – клиент уже больше часа там был. Он там что, групповуху устроил?

Завтра голосование. Наверное, стресс снимает.

Идет!

Полковник завел мотор, резко рванул машину с места. Притормозил, едва не сшибив депутата и окатив его мерзлой мартовской водой. Тот отшатнулся, выругался…

– Совсем охренел!

Полковник вышел из машины, подошел к нему.

– Добрый вечер, Николай Тарасович. В машину садитесь.

– Что?!

Он показал ему удостоверение – левое, конечно.

– Полиция.

– Да я депутат!

– Бывший депутат. Сказать, где вы только что были? И что полагается по уголовному кодексу за педофилию?

– Садитесь. У меня есть информация для вас… как у майора Мельниченко[61].

Бывший депутат еще несколько секунд стоял… жадность боролась в нем со страхом. Но жадность победила…

– Садитесь назад…

Полковник остановил машину в проулке неподалеку, грязном и засранном, несмотря на то что это центр столицы. Сюда доносился шум Крещатика, здесь же было спокойно-спокойно…

– Кто вы такой?

Маску полковник не стал надевать – но на нем была шапочка, черные очки, и он не включал в машине свет.

– Я майор СБУ.

– Чем докажете?

Полковник показал удостоверение.

– Я не вижу!

– Вам и не надо. У меня есть пленки. Хотите послушать?

Бывший депутат помялся.

– Хочу.

– Не вопрос.

Полковник вставил флешку в магнитолу, пустил запись. Пленка была ровно на три минуты…

Бывший депутат слушал молча.

– О чем он говорит?

– СБУ и отдел Р ГУР[62] проводят совместную операцию под названием «Созвездие». Это план организации майдана в России, сигналом к нему послужат убийства ряда высокопоставленных должностных лиц. От СБУ за операцию отвечает заместитель председателя Моршак. Но это прикрытие, на самом деле Моршак намеревается использовать выделяемые ресурсы для убийства президента Украины и захвата власти.

– Вы понимаете, что вы говорите?

– Вполне. Моршак достал специальный яд, стоит его добавить в спиртное – достаточно просто провести по краю бокала – и человек, выпивший это, умрет, причем врачи не найдут ничего, кроме алкогольного отравления. Наш президент – алкоголик, и всем это известно. Если он умрет от алкогольного…

– Вы понимаете, о чем вы говорите?

– Понимаю. И если наш разговор выйдет наружу – от отравления умру уже я. И буду не первым, кого Моршак убил.

Бывший депутат напряженно думал.

– Почему вы идете на это?

– Я патриот Украины.

– И только?

– Я могу быть вам полезен.

Депутат кивнул.

– Я понимаю. Может, свет в машине включим?

– Это лишнее.

– Но…

– Вам нужны записи или нет?

– Да, конечно.

Кобыльчак достал флешку и протянул ее депутату. Тот, поколебавшись, схватил.

– Проведите голосовой анализ записи… только не привлекайте никого в Украине. Если Моршак узнает – конец. На этой флешке есть номер телефона, когда ваши старшие захотят поговорить – свяжетесь.

– Старшие. Но я думал…

– Думать не надо. Это у вас плохо получается. Говорить я буду только с Плохенко лично. Если вам интересны остальные записи, а также то, что задумал Моршак, – позвоните по этому номеру. Договоримся.

– И еще…

– В такие места ездите на метро, не на машине. И тем более не на такси. И не берите с собой сотовый. Иначе ваша тайна недолго останется тайной.

– Можете идти. Я вас не держу…

Депутат, помедл


убрать рекламу







ив, вышел. Кобыльчак даванул на газ…


Ровно через два дня один за другим три джипа «Тойота Ленд Круизер» съехали с дороги на берег в месте, называемом Киевское море – это выше Киева, искусственное море, подпираемое плотиной. Места летом довольно оживленные, а сейчас, весной, когда кое-где снег еще остался, здесь никого не было, и только стылый, холодный ветер неприветливо дул с севера, со стороны России.

Машины остановились, из них вышли боевики. Автоматы они держали открыто. Еще несколько лет назад такое было не принято, но теперь, в условиях, когда в стране шла криминальная война, министры и иные «вплывовые»[63] политические деятели обзаводились охраной, больше похожей на незаконные вооруженные формирования. Чего говорить – министр внутренних дел страны передвигался по Киеву в сопровождении целого автобуса лично преданных ему нацгвардейцев…

Осмотревшись по сторонам, они разбежались и залегли. Настала тишина, только негромко рокотали движки машин да задувал ветер.

Пассажир второго джипа нетерпеливо посмотрел на часы – «Вашерон Константин», кстати, как у Путина. Украина вообще была одним из лидеров по покупкам дорогих часов – одни часы легко могут стоить полмиллиона долларов, они не теряют в цене, и их можно продать, если что. Часы носили как резерв на самый крайний случай, их коллекционировали…

– Ну чего…

Второй пассажир нервно сглотнул.

– Он приедет.

– И чего же не едет?

– Ладно, ждем еще минут десять и отваливаем. А ты отсюда до Киева пешком пойдешь, понял? Если не приедет.

– Денис Эдуардович…

Глава Администрации президента Украины прищурился.

– На чем он тебя взял, а?

– Что молчишь?

У Дениса Эдуардовича Плохенко были две должности. Официальная – глава Администрации президента Украины и неофициальная – главный собутыльник президента Украины. Последняя была важнее, так как он был одним из немногих на Украине, кто точно знал момент, когда можно подсунуть пьяному, но еще держащемуся на ногах президенту нужный указ или распоряжение. Понятное дело, что за каждую подпись он брал много, миллионы гривен, иногда и миллионы долларов.

Нынешний президент был алкоголиком, алкоголиком шумным, выпив, он начинал шуметь, говорить, рвался выступить (политологи даже ввели термин «особое состояние президента» – это когда ему пьяному удавалось прорваться на трибуну), обычно он начинал напиваться примерно с обеда и к концу рабочего дня был уже никаким. В состоянии нестояния. Порой до президентского «Мерседеса» его вели под руки, а один охранник шел впереди и разгонял всех, чтобы никто не видел, как ведут под руки пьяного вдрызг гаранта. Но при этом нынешний президент во хмелю был не весел, а коварен, подозрителен и жесток. Перевыборы лишь усилили эти отрицательные качества – президент подозревал всех в предательстве, и небезосновательно. Точно так же коварен и злобен был глава его администрации – дружили еще их отцы.

– Думаешь, я не знаю, как ты детей е…?

– А может, там снайпер – только и ждет? А?

– Денис Эдуардович…

– Я вас, сук, наизусть знаю. Вот вы у меня где…

В окно постучал начальник охраны…

– Денис Эдуардович…

– Вот, в кустах нашли.

Это был сотовый телефон.

– Звонит.

Плохенко посмотрел на подчиненного.

– Ладно, выйди. И ты тоже.

Николай Тарасович поспешил покинуть машину – он был в одном пиджаке, но плевать. Следом вышел водитель.

– Слушаю.

– Это говорит…

– Я знаю, кто говорит, – перебил Плохенко, – у вас есть еще материалы?

– Не так быстро. Вы прослушали?

– Да. Но эти слова можно трактовать по-разному.

– Трактовать будете, когда вас на Крещатике вешать будут.

– Не хамите!

– Я и не хамлю. Просто констатирую факт.

– В СБУ существует заговор?

– Не только в СБУ.

– Вы в нем участвуете?

– А сами как думаете?

– Отвечайте на вопрос.

– Сначала выйдите из машины. Я хочу вас видеть.

Плохенко хохотнул.

– А вот это хрен. Откуда я знаю, может, ты снайпер, а?

Неизвестный в телефонной трубке отступил… впрочем, Плохенко с его депутатским опытом (четыре фракции, три партии) мог переговорить кого угодно. Профессионал он был в этих вопросах…

– Я не снайпер. Можете поверить…

– Я даже своей маме не верю… что вы хотите? Денег? Продвижения по службе? Прикрытия?

– Я патриот Украины…

– Перестаньте. Что конкретно?

– Мне надо, чтобы Моршак сел.

Плохенко барабанил пальцами по дорогой обивке салона.

– Это не так просто будет сделать. Моршак поставлен в СБУ командой…

– Я знаю, можете не называть.

– Тем более. Тогда вы должны понимать и то, что его снятие будет означать развал коалиции в Раде. Это враждебное действие.

– Обвините его в зраде Украины. Они не смогут его публично покрывать.

– Перестаньте. Не смогут покрывать лично его – от этого ничего не изменится. Мы уже жили два года с заблокированной Радой.

– Тогда… можете инициировать против него антикоррупционное расследование? Пусть…

– Это будет тоже проявление враждебности.

– Ради бога, кому это надо, вам или мне! Он готовит вооруженный переворот! И не в России, а здесь, в Украине.

– Мы еще проверим эти данные. Давайте так – вы нам дадите информацию на Моршака. Мы попробуем возбудить против него дело через Антикоррупционный комитет. Организуем слив в прессу, потом Рада, ну и… все такое.

– Не надо слива в прессу!

– Почему?

– Он не дурак. Сразу поймет, что под него кто-то копает…

– Тогда как вы предлагаете воздействовать на него?

– Организуйте ему перевод в региональное управление. Отправьте на учебу…

Плохенко уже понял расклад – кто-то из замов. Боится… все они боятся, и есть за что. Одновременно с тем, что боится, и ненавидит. Хочет занять его место. Как же все предсказуемо… до тошноты.

Такие все. Военные, эсбэушники, менты. Сгнило все. И сейчас приходится выбирать. Либо вот такие вот ссыкливые и подлые, ни на что не способные – но безопасные для властей. Либо те, кто реально что-то может, патриоты, люди способные действовать – но каждый день их работы влечет угрозу в виде перехвата власти. Такой вот… естественный отбор наоборот.

Но Папа все равно испугался. Когда он послушал кассету – с ним чуть истерика не случилась: а чего еще ждать, мания преследования плюс систематическое пьянство. Его с большим трудом удалось отговорить от идеи немедленно отдать Моршака под суд или устроить ему автокатастрофу. И этого… информатора – упускать нельзя.

– Давайте так, – повторил Плохенко, – мы сделаем что-то с Моршаком… нейтрализуем его и потом уберем. А с вами мы будем поддерживать контакт, чтобы быть в курсе происходящего. На ваших условиях…

– Может, вам денег перевести?

Вместо ответа – в трубке забились гудки.


Киев, Украина

ЖК «Дипломат»

02 марта 2022 года

Если ты хочешь любить меня,
Полюби и мою тень,
Открой для нее свою дверь,
Впусти ее в дом.
Тонкая, длинная, черная тварь
Прилипла к моим ногам,
Она ненавидит свет,
Но без света ее нет…

«Наутилус Помпилиус» 

Где жил Матросов, она знала.

ЖК «Дипломат» – новый жилой комплекс в самом центре столицы. Элитка с огороженной территорией, гаражом и всем прочим.

Почему она пошла именно сюда? А куда ей было еще идти?

Одно она понимала точно – охота идет на нее. И дядю Вахтанга тоже убили из-за нее.

И единственный человек, который ей может помочь, – это бывший полковник Матросов. Он же криминальный авторитет Матрос. Просто потому, что это дело касается и его тоже. И его пытались отравить этим дьявольским зельем.

Она понимала, что контактом с Матросовым напрашивается как минимум на увольнение. Но и другого выхода у нее не было.

Матросова она чуть не пропустила – он подъехал на «Лексусе». Типичная машина украинских бандитов и чиновников. На нем была черная кожаная курка-косуха, в руках он держал небольшой кейс.

И между ними был забор.

– Матросов! – крикнула она.

Он обернулся.


Несмотря на то что ввиду специфики работы следователя ей приходилось бывать в самых разных местах, здесь она еще не была.

Скоростной лифт КОНЕ за считаные секунды забросил их наверх… мягкий толчок в ноги, мелодичный звонок – приехали. Дверь открылась, Матросов пропустил ее вперед… она вышла из лифта, проклиная себя за то, что вообще приняла это приглашение.

– Прошу.

Дорогая отделка – да, тут никто граффити на стене, как в ее родной пятиэтажке с протекающими трубами, писать не будет. Бронированная дверь – Ивонина заметила, что основной замок израильский, четырехточечный. Едва заметная нашлепка камеры над входом.

– Велкам, как говорится.

Голос русского был веселым – он еще и шутит.

Она вошла в квартиру, как и любая женщина – стала оглядываться.

Внутри все оказалось намного скромнее, чем снаружи. Квартира огромная, но почти нет ни отделки, ни мебели, а та, что есть – не из брендовых, дорогих. Обычная мебель и отделка, из недорогой европейской, типа ИКЕА. Мягкий матовый свет. Вот светильники дорогие.

За спиной лязгнул засов. Она вздрогнула и сразу вдруг подумала – ну что ты за дура, он что – насиловать тебя будет? Нужна ты ему сто раз. У него наверняка длинноногих моделей целый выводок – с его-то деньгами.

И ей стало обидно. Так обидно, что все те сценарии разговора, которые она выстраивала в голове, рухнули в одночасье.

– На кухне поговорим? – спросил русский. – Я приготовлю заодно. Голоден как волк.

Она прошла на кухню… мебель снова контрастировала – вот кухонный гарнитур дорогой, техника встроенная – «Миеле», Германия.

– Это не ваша квартира, – вслух догадалась она.

– Ну, почему же не моя? – удивился русский. – Моя. Забрал за долги.

– Вы за долги квартиры отнимаете?

– А что такого? Коллекторы же этим занимаются?

– Но вы не коллектор?

– И коллектор тоже. Вино будете?

– Нет. Просто воду.

– Дайте угадаю. Кофе.

Она кивнула:

– Кофе можно.

Он открыл один из шкафчиков, когда насыпал кофе в машину, она заметила марку. Йеменский, редкий и дорогой.

– У вас в Киеве – настоящий культ кофе.

– Не так, как у вас в Москве?

– Не так, – легко согласился он, – у нас кофем только с похмелья балуются.

– Кофе, – машинально поправила она.

– Да, верно. А у вас на каждом шагу, как в Нью-Йорке.

Она разозлилась.

– Вы были в Нью-Йорке? Я думала, из России ментов не выпускают. Тем более в США.

– Прочитал в Интернете. Что там про ментов?

– Я читала вашу биографию. Вы сбежали сюда от обвинений в коррупции. И уже тут резко невзлюбили Путина.

– Я не невзлюбил Путина.

– Даже так.

– Мне все равно на Путина. Рано или поздно Путин уйдет, как и любой другой глава государства. И что – жизнь на этом кончится?

– А что касается коррупции… Тут у меня отличные соседи. Справа живет старушка, лет семьдесят. Бизнесмен. Ее сын стал прокурором зоны АТО, и у нее сразу появилась возможность в большом количестве продавать уголь. Справа – очень симпатичная девушка, двадцать пять лет. Сама она судья, а папа – генерал СБУ. Просто замечательные соседи.

Анна не нашла, что ответить.

– Ответьте на вопрос – кто за вами следит?

– Следит?! – удивилась она.

– Ну да. Черная «Шкода», посмотрите на обратном пути. Я заметил, она как раз парковалась. Может, я и ошибаюсь.

Она поняла, что надо брать инициативу в разговоре.

– Я пришла, чтобы получить ответы на некоторые вопросы. В вашем деле не все чисто.

Русский забрал из кофемашины чашечку с кофе и поставил перед ней. Поставил еще одну в машину – для себя. Достал из холодильника уже нарезанный сыр.

– Угощайтесь…

– Спасибо. Так вот, первое – почему в вашей машине было оружие?

– А вы не знаете, что творится на дорогах? Бандиты кругом.

– Да, но зачем вам была снайперская винтовка?

– Это не снайперская винтовка. Это охотничий карабин.

– Хорош охотничий карабин!

– По документам это охотничий карабин. Я, кстати, могу получить его назад?

– Пока нет. Так зачем вам нужен был охотничий карабин?

– Чтобы охотиться.

– В тот день вы охотились?

– Да.

– Где?

– В Донецкой области.

Она непроизвольно вздрогнула.

– А что такое? – русский заметил. – Там с войны полно зверья.

Заявление было двусмысленным. Она вспомнила Игоря, его трясущиеся руки и его мучительное «жить не могу»…

Тому… парню… двадцать семь было. Как… и мне. С Одессы. Я его… расстрелял. Он… не сказал ничего… даже пощады не просил. Иногда иду… просто иду куда-то… подниму взгляд… а он передо мной. Стоит, смотрит. Жить я больше не могу! Понимаешь?! Жить не могу… 

– Вы охотились на Донбассе?

– Да. Пару волков подстрелили. Их же в любое время года можно.

– Зачем вы охотились?

– Надо же было чем-то заняться…

Она поняла, что пока дальше не продвинется.

– Я попросила сделать экспертизу крови полковника Исупова. И по моей просьбе были взяты образцы содержимого желудка и мочевого пузыря погибшего.

– И что?

– Результаты необычные. С виду похоже на отравление сивушными маслами и метиловым спиртом. Но вы же говорите, что не почувствовали подозрительного привкуса.

– Не почувствовал, – подтвердил Матросов.

– Полковник Исупов ел еще что-то? Пил из другой бутылки?

– Нет.

– Вы уверены?

Русский с раздражающей самоуверенностью кивнул. Поспел и его кофе.

– Вы уже знаете, что я – офицер полиции. Как думаете – неужели я не прокрутил это в голове? Мы все трое пили одно и то же. Ели одно и то же.

Она снова разозлилась.

– Вы – бывший офицер полиции. Уволенный за взятки.

– Бывших офицеров полиции не бывает. С нашей работы не уходят. И я хороший полицейский. На самом деле хороший.

Она попыталась успокоиться. В конце концов – кто он такой? И стоит ли он ее нервов?

– Тогда подумайте вот над чем. Вас отравили, как и ваших друзей. Я предполагаю, что это произошло, когда вам привезли образцы спиртного на пробу. Там был подмешан яд. Очень сильный яд. Вы и Ющук выпили немного, а вот Исупов выпил много, как минимум стакан. Это его и погубило…

– Вы угощайтесь…

– Баш на баш.

– Что – баш на баш?

– Вы мне рассказываете, как все было. Я вам рассказываю, как и чем вас отравили.

– Интересно…

Русский допил кофе, поставил снова чашку на аппарат.

– Если вы говорите, что меня отравили, я ведь могу сдать кровь на анализ, и анализ все покажет. Неравноценный обмен.

– Анализ ничего не покажет. Этот яд не оставляет следов.

Русский взглянул на нее с интересом.

– А вам-то это зачем?

– Мне? Я хочу раскрыть преступление.

– Совершенное в отношении меня?

– Вас… Ющука… Исупова.

Русский отрицательно покачал головой.

– Не получится. Даже если вы и найдете имена убийц… лучше дайте их мне.

– Полагаю, вы знаете их лучше меня.

– Это не так.

Русский улыбнулся.

– Вам, я так понимаю, нужна помощь? Почему бы не начать с этого…


Киев, Украина

03 марта 2022 года

Утром Богдан Ющук проснулся в грязной биндейке от холода и визга болгарки за стеной. Хотя… он давно так хорошо не спал.

Его переколбасило еще вчера… а сейчас, проснувшись, он чувствовал странную легкость в душе. Как будто лопнул мучивший его нарыв, вытек гной – и теперь все будет хорошо. Пусть еще саднит, но скоро рана затянется.

Он не ощущал больше себя ни ментом, ни атошником, ни майдановцем – никем. И он вдруг понял, как хорошо и спокойно жить, когда все умерло внутри и ты уже не горишь. Как хорошо и спокойно жить.


Тлеть – или гореть 
Ты выбираешь сам… 

Как там… жизнь – супермаркет, бери, что хочешь, но помни, что впереди касса?[64] Ну ладно, посмотрим.

Он опустил ноги на пол… лежать было неудобно, и он попробовал поправить постель, состоявшую из наброшенных одну на другую курток, шапок и прочего барахла. Потом заинтересовался, сбросил все тряпье, с трудом поднял крышку большого ящика. Ящик был наполнен стружкой, в стружке – матово блестела вороненая сталь автоматов.

– По чужим вещам рыться нехорошо.

Он обернулся. За спиной стоял Крол.


– Будешь?

Ющук принял бульбулятор – полторашка с двумя прожженными дырками, – к которому присобачили толстый косяк конопли, затянулся, кашлянул. С непривычки шмаль ударила в голову, замутило. Он не курил шмаль даже в АТО, но сейчас он понимал, что отказаться глупо. Если кто-то заподозрит, что он не один из них, – тут же и кончат, и за забором закопают…

– Хороший план… – выговорил он.

Крол засмеялся:

– Анекдот знаешь? Курит Сталин свою трубочку и говорит: хароший у вас план, таварищ Жюков…

Но было не до смеха.

– Короче… – Крол сделал хап, передал дальше, – ты как власть оцениваешь?

– Говно…

– Говно? А по мне, они просто зрадники.

– Зрадили все, за что народ стоял. Крым сдали, даже без единого выстрела. Донбасс считай что сдали. Патриотов щемят. Пануют, твари, на нашей крови.

– И дальше что?

– Дальше? А вот сам как думаешь – должны бы таких зрадников на Банковой терпеть или пришла пора вызвиздить их оттуда к чертовой матери!?

– Только на Банковой?

Крол скрипнул зубами.

– Все хороши. В Раде е килька депутатов-патриотов, но их мало, что они могут против массы сделать, да?

– Это ты про кого?

– Увидишь. Я в принципе говорю – власть сносить надо. Надоело.

– Нормально, – выговорил Ющук.

– Короче – ты с нами, или…

Ющук мог спросить – или что? Но не спросил. И так понятно. Вместо этого он спросил другое:

– А вместо этих – кого? Таких же зрадников? Только голодных?

Крол опять скрипнул зубами.

– В корень смотришь, брат. Прошлый раз доверились, типа, оппозиции, а они… сам видишь, какие оказались. Еще хуже власти. Я так думаю, надо тотальную люстрацию проводить: всех, кто при владе хоть раз был, – геть. Полностью новые люди должны прийти. Ты как думаешь?

– Нормально, – кивнул Ющук, – только где ты столько патриотов возьмешь. Одна Рада – четыреста пятьдесят рыл.

– А зачем нам Рада?

– Проводник сказал: Рада и вообще парламентский строй – это одна из стратегических ошибок при строительстве украинской державы. Четыреста пятьдесят рыл – и каждый кушать хочет, да не просто кусок хлеба с маслом, ему еще и икру подавай! Надо сделать диктатуру – диктатор, а парламент потом избрать. Небольшой, пятьдесят-семьдесят человек, что-то вроде Госсовета. И этого достаточно.

– А кто проводник-то? – спросил как будто невзначай Ющук.

– Проводник? Проводник у нас Дмитро Черный.

Дмитро Черный. Родом из Харькова, нацист, национал-социалист. Его партия гораздо больше похожа на НСДАП, чем на «загоны» борцов за независимость, типа УПА или ОУН. Опять-таки, в отличие от бандеровцев, имеет четкую экономическую программу. Закрытие границ и рынков, раскулачивание всех олигархов, национализация всего принадлежащего россиянам имущества на Украине.

Дмитро Черный был вообще интересным человеком. Говорил по-русски и не стеснялся этого, значительная часть прессы его партии тоже издавалась на русском. Имел связи с бывшим министром внутренних дел, от него получил для партии огромное количество оружия, вплоть до танков. Ударная его часть – батальон «Харьков», семьсот человек, подготовленных по нормативам спецназа. Но кроме того – почти во всех областях Украины его партия открыла «тренувальные центры для патриотив», и сколько через них прошло тех самых патриотив – «видомо» только отделу кадров партии, наверное. Помимо этого, пользуясь тем, что БТН «Харьков» был приписан к МВД, Черный позаботился о том, чтобы пропихнуть максимальное количество своих людей в полицию, и на должности как можно выше. На Украине то и дело происходили скандалы с ментами-взяточниками, но никто не замечал или не хотел замечать, что на место взяточников приходят нацисты. Точно было известно, что во главе полиции Киева – нацист и во главе полиции Харькова – тоже нацист.

Но, несмотря на радикальные и человеконенавистнические взгляды, Дмитро Черный, прошедший, кстати, в Раду, примкнул к провластной коалиции (это дало повод некоторым побратимам обвинить его в зраде) и не допускал особо агрессивных высказываний. Говорили, что он продался, – а он, оказывается, вон что.

Затаился.

– Черный, – с сомнением сказал Ющук, – он же зрадник, с жидами контачит.

Крол сплюнул.

– Не воюй мы с тобой вместе – ей-ей, дал бы тебе сейчас в морду. Проводник – никакой не зрадник, он больший патриот Украины, чем те бандеровцы из Львова. Мать их. Посмотри: в грудь себя бьют, что справжни патриоты, а у каждого второго в кармане карта поляка – это как? Приедь во Львов, посмотри – у польского консульства каждый день очередь в километр. Говорят, что мы зрадники, а сами готовы ляхам задницы подтирать. С…и! А проводник – он настоящий украинский патриот, без брехни, знает, как украинскую державу створити. И никакого НАТО нам не надо, никакого безвиза, хватит нам за Европой хвосты подносить. Много они нам помогли, когда Россия на нас поперла?!

– Нет.

– То-то и оно. Будем сами по себе, будем решать, как нам жить, – без всяких этих п…ров. Понятно?

– Короче, ты с нами?

– Я мент.

– Мент не мент – нам пофигу, мент тоже патриотом может быть. Вон Кудель – тоже мент, да ведь?

Один из сопровождавших Крола кровожадно улыбнулся.

– Так что нам мент не мент, разницы нет. Главное – патриот человек или нет. Вот ты – кто ты есть?

Ющук понял, что дальше – никак.

– Я патриот.

– Вот и добре. Тогда у нас до тебя еще тема есть… – Крол достал из кармана флиски фотографию, передал его Ющуку. – Знаешь его?

Это был тот самый русский, с которым контачил его дядя.

– Знаю.

– Этот кацап твоего дядю и отравил. И тебя тоже. Афган пробил.

– За что?

– Долю не хотел отдавать.

– Ну ты че тормозишь? С Афганом ты базарил? Ну вот, он дал команду разобраться в ситуации. Афган нам СМС скинет, где этот кацап будет – и съездим, разберемся. Эти кацапы оборзели, а здесь – не Москва.

Настало молчание. Обе стороны – и Ющук, и Крол со своей бандой – понимали, что, в общем-то, тема перетерта, но и отпускать Ющука никто не хотел, да и не мог.

Молчание нарушил Крол.

– Раз ты с нами – поехали, по точкам прошвырнемся. Поймешь, что к чему…


К описываемому моменту Киев погряз в криминале чуть менее чем полностью. Не было ни одного бизнеса, к которому бы не протянула руки братва. Разница для бизнеров была лишь в том, под какую крышу идти – ментовскую или атошную.

Менты преимущественно крышевали подпольные бордели (в том числе с детьми) и нелегальный игровой бизнес, который то и дело собирались сделать легальным, да так и не собрались. Видимо, кто-то был хорошо заинтересован.

Атошники и добробатовцы постоянно налетали на подпольные бордели и казино – понятное дело, что тут была скорее конкурентная борьба, нежели желание искоренить пороки блуда и азарта на Ридной Неньке. Организаторы незаконных действ изворачивались: теперь подпольные казино маскировались под интернет-клубы: люди играли в интернет-казино, только деньги отдавали администратору и выигрыши получали тоже у администратора. И все шито-крыто, никаких дорогих игорных автоматов, которые можно разбить белым молотом[65]. Если что, изымут системные блоки – так их можно новые купить или даже подержанные, по сравнению с доходами подпольных игорных залов расход – копейки.

Проститутки тоже приспосабливались – у украинских «чоловикив» уже не осталось «грошей», чтобы оплачивать их услуги, да и сами чоловики в большинстве своем «працювали на чужбине», а менты и бандиты норовили попользоваться бесплатно, деньги редко платили. Так что на Украине получили большое распространение секс-чаты или интернет-проституция. Суть в чем – ты раздеваешься перед веб-камерой, а то и занимаешься сексом, а кто-то на это на все смотрит и платит. Дело почти безопасное – ты дома, не на улице, СПИДом не заразишься, да секса как такового нет. Или занимаешься сексом, но со знакомым парнем или мужем, а не в подворотне неизвестно с кем. Да и платят не в гривнах, а в долларах или евро, по украинским меркам – мечта. Так что все больше и больше дивчинок покупали компьютер, и… Их крышевали офицеры управления, занимающиеся борьбой с компьютерными преступлениями: вместо того чтобы бороться с пиратством и воровством с кредитных карт, они анализировали интернет-трафик, чтобы вычислить таких вот секс-богинь, потом приходили к ним домой. Плата тут была за номер телефона или интернет-адрес.

Ну конечно, были и традиционные бордели и индивидуалки. Харьков, например, потом и Львов, Одесса стали секс-мекками для турецкого населения. Прилетали дешевыми чартерами целыми семьями – дед, отец, сын, сына часто брали, чтобы лишился девственности с украинской Роксоланой. Для харьковских студенток было нормальным обслужить за ночь по четыре-пять мужиков, чтобы иметь деньги на учебу. Львовянки так же обслуживали поляков, одесситки – грузин и молдаван, так как Грузия теперь жила лучше Украины – когда такое было?

Понятно, что крышевали менты. Отбирали деньги, жестоко избивали, насиловали, устраивали «субботники». Боевики из АТО были не лучше… в Донецкой области, на территории которой они контролировали, была например, женская колония, так вот – там не осталось ни одной не только симпатичной, но и просто молодой зэчки. И никто не задавал вопросы – куда они делись. Делись и делись. С концами.

Атошники крышевали в основном авторазборки, о которых уже говорилось, а также занимались рэкетом и заказными убийствами. На Украине сформировались целые отряды ликвидаторов, профессиональных убийц, которым по силам были не только заказные убийства, но и более масштабные подрывные и террористические акции. Некоторые отряды включали в себя по несколько десятков киллеров[66].

Была еще и третья сила – мафия. Мафия – это группировки, сформированные по территориальному признаку и включающие в себя всех – ментов, атошников, чиновников этого региона. Мафия формировалась по признакам территориальной общности и наличия какой-то темы, которую все силы договаривались эксплуатировать сообща, не допуская к ней никаких посторонних. Мафия предполагала готовность стрелять в своих – атошник мог убить своего побратима из соседнего региона, если тот протянет руку к общему благу или, скажем, станет «честным ментом». Мафия не только занималась преступным промыслом – часто она подменяла собой власть на местном уровне, и искать правды шли не в продажный суд, а к авторитету мафии. Мафия же часто занималась и благоустройством – строила и ремонтировала сады, детские дороги, школы. Это делалось для того, чтобы у лидеров мафии была поддержка в массах, что гарантировало депутатские мандаты и возможность начала массовых правопорушень (беспорядков), если центр начнет наводить порядок в регионе. К мафиозным кланам относились закарпатские (контрабанда, вырубка леса), львовские (контрабанда, производство сигарет), донецко-луганские (уголь, дербан денег на восстановление), полесские (янтарь). Так и не смогли сформировать свои мафиозные кланы харьковские и одесские – это было связано с глубокими противоречиями в среде местных элит, настолько глубокими, что они не оставляли возможности для объединения. В других местах мафиозные кланы занимались всем, от угонов машин до рэкета.

Рэкет…

Рэкет был общей темой, ибо рэкетом занимались все – силовики, атошники, мафия – все. Формой относительно легального рэкета было формирование отставниками того или иного ведомства союзов ветеранов, например, «Союз ветеранов СБУ», и заключались договора на охрану или на юридическое представительство интересов с хозяйствующими субъектами. Юридически тут не было никакого криминала, по факту же он был, и все это понимали, само собой, бывшие эсбэушники при случае подключат действующих, а те вынуждены будут принять правила игры, потому что если нет – то и теплое место от «Союза ветеранов» в случае их увольнения или ухода на пенсию им не светит. Кто-то организовывал частные охранные предприятия – форма другая, но суть та же, есть просто охранники, а есть охранники авторитетные, за которых спросят, даже если просто на них руку подняли. Молодая шпана из атошников обнаглела вконец – они заказали такие наклейки с эмблемами и клеили их на подкрышных точках. Мол, такая-то точка находится под крышей батальона «Золотые ворота». Но это для тех, кто понимает, а для остальных – просто наклейка с золотыми воротами висит. Хочешь – рискни, сунься…

Первым делом пацаны с Кролом во главе и Ющук сунулись на подконтрольный группировке рынок. Рынок был нелегальный, когда-то тут были МАФы, но МАФы снесли, а вместо них появился рынок, где торговали тем же самым, но с самодельных витрин, а то и вовсе с ящика из-под фруктов. На стене остался плакат с протестом против сноса МАФов, на нем маркером кто-то внизу подписал: это все результат ганебного майдана.  Но жизнь шла, МАФы снесли, а торговля не прекратилась. Нехитрый ассортимент – водка, продукты (ими торговали только перекупы, ездить фермеров в Киев давно отучили блатные), ворованные сотовые, солнечные очки, мороженое, слабоалкоголка всякая, дешевый китайский и турецкий ширпотреб. Старая, необъятных размеров цыганка банчила «набором» – две дешевые сигареты «Прилуки»,


убрать рекламу







где дрянной табак смешан с анашой, бутылка настойки «Глода» и пара рошеновских батончиков на закусь. Азерботы барыжили дурью. Продавали вещи из дома – те, кто барахтался из последних сил, стараясь не утонуть в бурном жизненном море. Кто-то просил милостыню. Пацаны собрали дань, затем зашли в пельменную – покушать. Не один раз они демонстративно заводили разговоры с Ющуком при посторонних, давали всем понять, что Ющук один из них, замазывали, короче…

Мразь. Какая же мразь… 

Псята… 

Когда это началось – вот это б…дство? Когда научились обирать беженцев на блоках, упиваясь властью над несчастными, безответными, часто пожилыми людьми, чью жизнь и так перекорежила война? Ударить женщину, старика, вывернуть на землю сумку. Одного старика заставили съесть два куска сала – мол, не положено. Другого заставили петь гимн Украины под издевательский хохот побратимов. Еще у одной женщины вывернули на землю сумку и прошлись по вещам ногами. Понятное дело, что и грабили. И все это оправдывали тем, что перед ними не люди – сепары. Вата. Колорады. 

Потом – научились крышевать… да и чего там учиться – та донецкая блатная мразь, которая осталась по обе стороны фронта и которая по жизни была не за Россию и не за Украину, а только за себя, – они быстро научили. Сначала просто денег дадут – за знакомство. Потом попросят помочь. Так вовлекали в темы. Кто-то пропускал через блок одни машины и не пропускал другие. Кто-то закрывал глаза на снующих туда-сюда мурашей [67]. Кто-то крышевал рынки вдоль линии размежевания, брал с каждой точки. Кто-то падал в долю по углю, по водке, обеспечивал проход фур и потягов. 

А потом война закончилась, а они остались. Те, кто научился крышевать, дербанить, отжимать. И они начали искать свое место под солнцем. На таких вот рынках. И стали из защитников Родины, краины рэкетирами и бандитами. Научились грузить, отбирать деньги у старухи, продающей последнее, у жинки-реализатора, которая вышла торговать, чтобы прокормить своих детей. У всех тех, за кого они сражались на Майдане, а потом гибли под «Градами» на Востоке. И побратимов они научились подставлять и замазывать. И руки у вас – в крови. 

Так они стали не волками – псятами. Переростками, которые выросли из щенков, но еще не стали взрослыми. Но станут. А вот старшие ваши уже стали шавками. Которые подбирают всякое на улице и могут тяпнуть сзади. 

И это и есть итог революции гидности. 

Шумно ввалились в пельменную, заказали красиво, одним словом – неси. Всячески показывали, что деньги не считают.

– Слышь, брат. А как там в ментовке-то? – на все заведение.

– Нормально, – буркнул Ющук.

– Не… – не унимался спросивший, – менты как были козлами, так и остались. Не было толком никакой люстрации.

А с тобой что делать? Люстратор хренов… 

Потом подъехали на еще одну точку, там стояла какая-то машина, пикап (у бывших атошников были популярны пикапы, не джипы), но там, видимо, никаких конфликтных тем не было – обнялись, перетерли. Потом заскочили на хату на Троещине – треха там, дом приличный, а хата засранная вся. Бутылки катаются по полу, стойкий запах сигаретного дыма, треснутое стекло. Прямо к стене прислонена большая плазма. Мебель вся разномастная, в одной из комнат – матрасы вповалку – тут же и спали. Диван весь в пятнах… понятно от чего.

– Но че? Зависаем тут пока. Шмель, сгоняй за водкой, и закуси прихвати…

– Водку отставить, – сухо сказал Крол.

– Тады за пивом…

Пацан – видимо, в банде на положении стремящегося[68] – выскочил за дверь.

– Ну че. Вот наша хатынка…

– А это что? – спросил Ющук, показывая на мазок крови на стене.

– Это. А это… прикинь, брат, такая тема. Мы тут чику-бику такую сняли, привели сюда, а она, ты прикинь, торчиллой[69] оказалась. Прикинь, да. Кровь у нее носом пошла, в неадеквате такая, всякую пургу нести стала – мы ее отсюда отчалили. На фиг нам проблемы. Пока несли, она руками все мацала, руки в крови были – вот и попало, да…

– Где здесь туалет? – спросил Ющук.

Туалет оказался совмещенным с ванной, в раковине, на сливе – едва заметные следы крови – кто-то руки от крови замывал, осталось. Ющук посмотрел плитку, потом сунулся под ванну – пальцы наткнулись на полиэтилен, под которым угадывались знакомые очертания автоматного приклада.

Наркоманка…

Так они сидели часа три, смотрели Муз-ТВ российское через Интернет и покушали еще. Российское ТВ в Украине было запрещено, но все смотрели через Интернет, кроме совсем уж селюков, которые, что такое Интернет, не знали. Потом Кролу отзвонили на трубу, он переговорил и встал.

– Короче, пацаны, кацапа этого отследили, он на базе своей завис. Сейчас и разберемся. Поехали.

– Твоего кацапа, брат. Афган отзвонил…

Ющук понял, что вязать его будут кровью.


То, что за мной следят, я просек сразу и в корне. Сейчас двадцать первый век, и у меня не один видеорегистратор в машине, а четыре, с обзором на все триста шестьдесят, и картинка с них поступает на мой смартфон. А в смартфоне программка такая, она автоматом распознает номера и производит сравнение машин по нескольким параметрам, в том числе и по номерам. И если какая-то машинка то и дело попадается – памм… – телефон дает сигнал тревоги, видео с подозрительной машиной и сколько раз и где она попадала в кадр регистратора. Так что следить за мной не советую. Себе дороже.

Это мог быть кто угодно – эсбэушники, киллеры, просто отморозки, которым машинка приглянулась. Но я зашел в Viber и отправил приметы обоих машин на «пробивку» человечку, который может это сделать. И по тому, что показала пробивка, понял, что это бывшие атошники. Одна машинка и вовсе ввезена одним известным волонтерским фондом, потом переоформлена. Вторая из Донецкой области перерегистрирована на Днепр по левой схеме. То бишь отжали ее у какого-то бедолаги.

Через Viber же, который не отследить и не прослушать, я сбросил ситуевину своим. Они знали, что делать.

Я арендовал под товары – легальные товары – склад. Большой, приличный – сейчас недорого. А недалеко была построена шестнадцатиэтажная «свечка», на пятнадцатом я на длительное время снял квартиру, поставил там веб-камеру, направил на склад. И там же нычку сделал. Так что я теперь мог с дальнего расстояния просматривать, что делается, какие машины заезжают. И вопрос даже не в маски-шоу, Украина – страна такая, тут и свои работники обнести могут.

Я зашел к себе, поднялся на второй этаж, поздоровался с людьми. Поднялся наверх, включил комп, к нему подцепил через переходник телефон. Там еще одна программка есть: теперь, если телефон слушают, – он, типа, будет здесь и на звонки будут отвечать – но не я, а компьютер. Переоделся, запер дверь на ключ, спустился вниз. Прошел складом, маханул через забор к соседям – место там есть. Собака аж захрипела от злости – но пока она на цепи. Конечно, если с беспилотника секут – это провал. Но не думаю, что с беспилотника…

Ладно, посмотрим, ху из ху.


Крол какое-то время гонял свой бусик по улицам правого берега, потом – остановился. Обернулся к своим побратимам.

– Короче, тема такая. Кацап этот в конторе сидит, над складами. Заходим, пакуем и отходим. Вывезем в лес, там и поговорим, да?

Бандеровцы заулыбались. Не первый раз. Как-то раз они украли пророссийского активиста, вывезли в лес, там избили до смерти и закопали. Другой раз – какого-то бизнера две недели держали на подвале, пока жена не заплатила, тоже издевались. Все было отработано. Они уже разобрали «калашниковы» и сейчас надевали на себя черные полицейские кэрриеры с надписью «КОРД»[70]. В последнее время под полицаев косили многие.

– Слава Украине!

– Героям слава!

Пошли!

Бусик разогнался, подскочил к воротам. Двое боевиков заскочили в сторожку.

– Мордой в пол! Мордой в пол!

– Ворота открыл!

Открыли. Бусик проехал дальше, они бежали следом. База как база – в углу контора, дальше – длинный склад, крытый пандус для машин, большой – машин восемь-десять поместится, и места хватает, чтобы целая фура развернулась. Народу нет, склад явно на ночь закрыт.

– Француз, посмотри, что в складе!

Остальные ворвались в контору. Контора была еще советского типа – два этажа, узкая лестница. На первом отпускают товар, на втором – бухгалтер и начальник. Рванули на второй. Два рабочих места с компьютерами, дверь. Компьютеры современные – тонкие моноблоки.

– Дверь!

Начали пинать в дверь – и дверь наконец вылетела. Кабинет, обставлен примитивно, на столе горит ночник и стоит ноут.

– Никого.

– Ушел! От тварь кацапская!

– Его тут и не было никогда, – Борода, до войны бывший сисадмином, наклонился над ноутом, пощелкал клавишами.

– Тут программа… имитатор, кажется.

– Шо?

– Валить надо, вот что!


Бандитское ремесло имеет и свои плюсы, один из которых – материально-техническое оснащение. Легкие и большие деньги дают и возможности большие. Так что сию зраду наблюдал с комфортом – через тепловизорный прицел «Пульсар», за который я отдал четыре с лишним тысячи долларей и ни разу еще не пожалел. Прицел был установлен на автоматический карабин «Норинко» с глушителем, для которого двести метров – самое оно.

Шуршит эфир… рация только для приема, для связи – тот же «Вайбер» на смартфоне, короткими сообщениями. Не надо голосом – мало ли где микрофон установлен. Не надо по рации – сейчас последние лохи умеют слушать эфир.

У меня лохов нет. Пацаны у меня двумя машинами перекрыли улицу с обеих сторон, если будет команда – они вмешаются. В каждой группе три автомата и снайперский «Вепрь», который лобовое стекло только так прошивает, прошьет и рассчитанный на автомат бронежилет. Преимущество будет у нас, а если нет – всегда остается возможность не обнаруживать себя и тихо уйти.

Ага. Вот они. Приняли сторожа… хорошо хоть, не убили. Заскочили на бусике. Опа… это что, полиция?

Да не… ни хрена не полиция. Вы где это видели, чтобы спецназ ездил в одиночку, без заказчиков? Бред.

Один, два, три… семь. Один за рулем – восемь. Еще одна нестыковка – с какой стати нечетное число бойцов?

Отбил на «Вайбере» – зашли 7 больш. Это значит, зашли семь больших, то есть тяжелых, которых надо опасаться. Я автоматы видел.

Хотят, похоже, не убрать, а похитить. Ладно…

Щас их сюрприз ждет.

Набрал – исход. Это значит – исходная. Возьмем, разберемся, кто такие. Отпустить? Можно и отпустить – только завтра эти же гаврики меня у подъезда расстреляют. Разбираться сейчас надо, тем более что не нравятся мне такие движения.

Не нравятся.


Ющук все понял – в конце концов, он пару раз бывал здесь, на этой базе, и представлял, что здесь и как. Люди здесь порой оставались до глубокой ночи, и если никого нет – значит, это сто пудов ловушка.

– Ладно, валим.

– Погодь.

– Че еще?

– Сейф.

– Времени нет!

– Ладно, ладно. Давай хоть компы возьмем, раз зашли, они новые совсем. Штук за пять каждый уйдет…

Ссыпались вниз, двое несли под мышками украденное – два моноблока, ноут, дорогой принтер. Ксерокс брать не стали – тяжелый очень. На улице Крол показал «тихо», достал телефон, набрал номер.

– Афган, ты? Фуфло все, вот че! Нема тут его, пустышка!

В ворота один за другим вломились микроавтобус и джип, из них – горохом посыпались вооруженные автоматами люди в черной униформе… автоматы были не «калаши». Несколько красных точек – нашли бандитов.

– Ложись, на! Работает спецназ!


Склад – если он твой – отличное место для разбора полетов. Тем более такой, как у меня, – большой, просторный, и стены толстые, хоть кричи, хоть стреляй – не услышит никто.

Я разобрал и спрятал винтай – он не пригодился, спустился вниз и тем же маршрутом дотопал до базы. Пацаны уже закрыли двери, приняли этих уродов, попинали маленько, связали и определили на склад. Отдельно сложили автоматы, которые с ними были. В основном старые «калаши» – трофеи с АТО. Количество их говорило о том, что приехали или разбойничать, или похищать. Для того чтобы меня убить, и одного автомата достаточно.

Как только я зашел на склад, взгляд сразу зацепился за Богдана. Но с ним позже, сначала надо по горячему с этими разобраться. Пока они теплые еще и не соображают, как они попали.

– Ну че, селючье отродье? Решили, что теперь тут ваша маза, да?

Пинок ногой.

– Не слышу!

– Че молчите, жертвы аборта?! Че молчишь?! Ты, ты. Давай, гавкни что-нибудь. Слава Украине хотя бы!

– Че, язык в ж… засунул? Кто старший?! Кто старший у вас, спрашиваю?

Молодой бандит показал глазами. Они все такие. С виду крутые – форма, братство. А на самом деле – шпана, которая влезла во взрослые игры.

Подошел ближе, присел на корточки. Рожа дегенеративная – это не местный, сто пудов. С Западной Украины. Видели – депутат Парасюк? Хоть в кунсткамеру его. Или на плакат о вреде пьяного зачатия. Вот и этот такой же. Продукт близкородственного скрещивания.

– Ты старший?

Спрашиваю вежливо пока. Ответа нет.

– Лады. Будем считать, что ты. Ты знаешь, кто я?

– Знаешь, в чей склад ты залез?

– Думаешь, тебя твои побратимы отмажут, как всегда? На суд придут, хайло там раскроют, шины подожгут, улицу перекроют? Так думаешь, да?

– Так вот, ни фига так не будет. Никакого суда не будет и побратимов тоже не будет. Вывезем в лес и спросим, как с гада. И могилки не сделаем, мама не найдет. Понял?

– Кто тебя подписал на мой склад лезть?

– Смелый? Ну ладно, тогда послушай, смелый, расклады. Ты вот думаешь, наверное, что раз ты в АТО служил, так теперь тебе кто-то что-то должен? Так?

– Так вот, ни фига тебе никто ничего не должен, понял? И я тебе должен в последнюю очередь. Ты лох. Пока ты и твои побратимы, такие же лохи, там умирали – тут люди бабло скирдовали, темы поднимали, договаривались. Посмотри на меня. Я красиво живу. Квартирка элитная, и не одна. Тачка нормальная, и не одна. Пацаны мои, как видишь, и при стволах, и прикинуты – это вы в старом камке ходите, сиги стреляете, в пельменных жрете на шару. У меня торпеда лучше живет, чем у вас гуртовой, понял? А ваши старшие сейчас наши темы пытаются отжать. Для себя. Движения создать, подняться. Вашей доли там точняк не будет. Ваша доля – забесплатно умирать. Доля лоха.

– Только и старшие ваши ошибаются. Сильно. Потому что те темы, на которые они зайти пытаются, – их не они строили. И не для них. Думали, раз номер на Майдане отбыли, так теперь какие-то права имеете? Ошибаетесь. По понятиям – вы еще никто. Стремящиеся. И сейчас против вас будут все. Менты. Прокуроры. Эсбэушники. Чиновники. Я, наконец. Потому что в моем складе и в моем товаре, к которому вы грабки свои протянули, есть доля всех. И все от этого кормятся. А вы… хочешь, скажу, че с вашими будет – если по закону? Затримают вас и отправят по этапу на Донецк. Потому что там вы свои беспределы делали, и пришло время отвечать за базар. А в донецком СИЗО вас передавят поодиночке, как щенков, вот и все. И даже если не передавят – в какую бы зону вы ни ушли, вам там ответ держать. Спросят как с гадов, опустят под шконку, петухами сделают! Донецкие на зонах голос имеют и сильно вас не любят. Но с вами разговор совсем другой будет – вам зона курортом будет.

– Так что сильно подумай, пацанчик, стоит ли передо мной сейчас хвост свой распускать[71] и партизана из себя строить. Или стоит честно, как на духу, рассказать мне, кто вы такие и как на мой склад попали. И может быть, тогда ты из всего этого дерьма выпутаешься, понял? Потому что лично ты мне мало интересен.

Думай, короче.


– Ты что тут делаешь?

– Это кто такие?

Богдан, которого я поднял на ноги и вывел со склада, курил, глядя в небо. Подувал ветерок, сквозь рваные космы облаков проглядывали звезды. Темнело…

– Побратимы.

– А ты что с ними делаешь, ты же мент?

Богдан начал рассказывать, я внимательно слушал. Надо было решать – верю я или нет. Когда он закончил, я спросил себя и понял – верю. Конечно, все трохи по-идиотски выглядит. Но если бы Богдан был засланным казачком, ему бы придумали легенду получше.

– Значит, ты поверил, что я отравил твоего дядю? А заодно и сам яду выпил, чуть не подох? Ты идиот?

– Да ни хрена я не поверил. Просто…

– Что – просто?

– Тут не только о дяде речь.

– А о чем еще?

– Старший у них – Крол. Это с красными глазами который, у него так после контузии. Он ко мне подкатывал, мол, с ними я или не с ними. Я сказал, а что надо делать-то? Он ответил – власть сносить.

– Так и сказал?

– Да. Так и сказал.

Ну… нормально.

Вообще, желающим снести украинскую власть в последние годы надо в очередь вставать, но при этом власть как-то держится. Я думаю, причина в том, что никто не понимает – а что дальше? Как сделать так, чтобы третий майдан не слили так же, как первый и второй? И пока ответа на этот вопрос нет – все сидят, скрипят зубами, но терпят. Но все это до разу. Один из законов материалистической диалектики – количество неизбежно переходит в качество. И раз на Украине столько оружия левого, а у многих партий есть собственные вооруженные отряды, замаскированные то под ЧОПы, то под добровольческие батальоны, то рано или поздно кто-то попытается взять власть силой.

И да… мы же не забываем про то, как на державном спиртзаводе коктейли Молотова разливали в бутылки, да?

– Над Кролом старший кто?

– Афган.

– Это кто?

– Начштаба батальона. Афганец.

– А над Афганом кто?

– Крол обмолвился, у них проводник – депутат Черный.

Здрасьте. Приехали. Депутат Дмитро Черный – едва ли не самый, по мне, опасный персонаж украинской политики. Опасный прежде всего тем, что пока остальные бьют себя в грудь и соревнуются, кто больший патриот, – Черный молчит. И копит силы для решающей схватки за власть.

– Короче, Богдан, тебе определяться надо. И прямо сейчас. Ты кто? Мент? Бандит? Патриот, как вон эти? Еще кто?

– Чтобы ты понимал – я ищу тех, кто отравил и меня, и тебя, и твоего дядю. И найду. Но это все, похоже, – часть какой-то большой игры. И все это не просто так случилось. Ты можешь сам искать. А можешь мне помочь найти. Но имей в виду – побратимы твои с этим как-то связаны. Как – пока не знаю. Но связаны. И то, что они тебе про снос власти сказали – это не порожняк, не прогон. Украина – все еще крупнейшая страна в Европе. И чтобы захватить тут власть, на многое можно пойти.

– Короче, решим так. У меня дела, и сторожить тебя некогда. Предъяв у меня к тебе нет, но и отпустить тебя я не могу сейчас. У меня есть там камера холодильная, нерабочая. Посидишь там до утра, я записку напишу, кладовщики придут – откроют. Извини, но по-другому никак. А дальше – решай…


Первое вроде решили, с грехом пополам. Но тут еще теперь вопрос по ходу возникает. Куда теперь эту шпану девать?

На подвал? У меня подвал, извините, не резиновый.

Отпускать? А как их отпустишь?

Кончать?

Извините, но это беспредел по любым меркам, что по бандитским, что по человеческим – по любым. Даже бандитские понятия не допускают хладнокровного расстрела сдавшегося противника… старшего еще можно кончить, но всех…

А отпустишь их… они, по крайней мере, знают, что у меня есть серьезная бригада – достаточно серьезная, чтобы мной заинтересовались уже всерьез. Достаточно серьезная, чтобы посчитать меня не просто криминальным бизнером, а человеком, отвечающим за интересы чужого государства, а пацанов моих – не торпедами, а спецназовцами.

Чуете, чем пахнет?

И как-то по-любому надо из этой ситуации выворачиваться. По-любому, но выворачиваться.

Думай, Чапай, думай.

Ладно, вторая часть Марлезонского балета.

Подошел к лежащему на полу гаврику, пнул его – но вполсилы, без особой злости. Заодно понял, почему его Кролом гонят – у него глаза действительно красным отдают. Как у вампира.

– Ну, чо, фраер. Движения не движения? Че надо, я уже узнал, ты мне больше и в х… не сдался. Ща мы тебя в Днепр спустим с пацанами твоими. Секешь тему?

– Я таких, как ты, еще в Тольятти в Волгу с плотины спускал, сечешь? Так никого и не нашли – рыбки съели. Рыбам тоже надо чем-то питаться…

– Че молчишь? Так не дошло, на кого ты наехал, ското…ина?

– Цифры давай.

– Че не понял? Цифры давай – старших твоих! С ним и будем базарить. А ты молись. Не добазаримся – тебя я лично в Днепре утоплю. Вкусил?!

– Герой, значит? О’кей. Пацаны, трамбуем этих в бусик и поехали. Как раз до утра успеем обернуться.

– Восемь, три, два…

О. То-то и оно. Все хотят жить. Все.


Разборка, терка, стрелка – это, можно сказать, квинтэссенция блатной жизни. Разборки устанавливают и твой личный авторитет, и авторитет группировки, бригады, организации, от имени которых ты выступаешь.

Раньше все, конечно, было проще. Разборки регулировались кодексом блатных понятий, именуемых «правильной жизнью». Он регулировал самые общие места, но при этом не допускал совсем уж галимого беспредела. В конце концов, бондики тоже люди и тоже хотят жить. Потому не было такого, что с ходу начинали мочить, что на месте разборки закладывали фугас и отправляли конкурентов к праотцам, наконец – что на место прибывала милиция и противоположную сторону принимала при стволах и полном параде. Это и не разборки в основном были, а так – разговоры за жизнь. Многое решал твой личный характер, авторитет, духовитость. Вообще тогда многое личность решала. При этом до реальной стрельбы доходила хорошо если одна разборка из десяти – обычно так, на базарах съезжали.

Сейчас все по-другому. Правил нет, блатные правила давно позабыты, а на их место пришло одно, но главное: умри ты сегодня, а я завтра. Поэтому можно ожидать любой подлянки: и что бомба будет, и что менты. В кровавой карусели крутятся менты, отставные, выброшенные на улицу военные, разборные отряды олигархов и этнических лидеров, блатные со своими командами, чиновники, у которых разборные отряды не свои, а государственные, спаянные круговой порукой эсбэушники. Краев нет никаких – вон несколько лет назад в Боярках менты ментов положили, мрак. Если блатные хоть как-то ощущали свою общность, что сегодня ты, а завтра – тебя (братва, не стреляйте друг в друга), понимали, что они, в общем-то, одной работой занимаются, грузят лохов, то сейчас на разборках часто сталкиваются две люто ненавидящие друг друга стороны, например, атошники и бывшие беркутовцы. И если раньше стандартным оружием братка был помповик и ТТ, ну и жменя патронов в кармане – то сейчас по рукам ходят автоматы, гранаты, пулеметы, снайперские винтовки. Так что любая разборка – это смертельный риск, риск кровавой бойни. Которая становится еще более кровавой оттого, что у одной или у обеих сторон есть боевой опыт. Сейчас можно с уверенностью сказать, что революция гидности погибла, утонула в крови братковских разборок и дерьме политического процесса. Как и у нас, в девяностые.

И обеспечивать стрелку теперь приходилось как войсковую операцию.

Прозвонились. Стрелку назначили близ Княжичей – есть там такое местечко. Туда я отправил четверых пацанов, всех, на кого нашлись снайперские винтовки. С задачей – хоть как, но найти позиции, затихариться и ждать.

Прозвонил тех, с кем я работал и кто мне был должен. Набрал еще всего десять человек… негусто, негусто. Совсем негусто.

Но и не ехать, тем более на ту стрелу, что ты сам и забил, нельзя.

Когда подъезжали, прозвонил Клопа – он у меня самый опытный, Чечню прошел в составе СОМ[72]. Тот взял не сразу.

– Клоп, че там?

– Мрак. Здесь семьдесят рыл.

Сердце мое ухнуло куда-то вниз, в штаны. Это впятеро больше моего.

Капец котенку, больше срать не будет. В ментовке у меня связей – таких, чтобы могли прислать отряд полицейского спецназа по моему слову, – больше нет. Четыре снайпера – а чего четыре снайпера? Все, что они смогут – это завалить побольше бычья с той стороны – после того, как они завалят нас. При пятикратном превосходстве кто будет со мной разговаривать.

– На одной из машин пулемет.

Здорово. Только пулемета там не хватало.

А потом я вдруг подумал: как раз то, что их впятеро больше, чем нас, и может спасти нас от большой беды. Если даже они сейчас собираются нас мочить, увидев, что нас так мало, могут передумать и решить все же поговорить. А там уже… как кривая выведет.

– Че там? – спросил один из пацанов

– Норм. Ты, главное, не начни шмалять не по делу.


По телефону – это одно, а видеть двадцать с лихуем машин и семьдесят рыл со стволами, нацеленными на тебя, – это сильно. Еще никогда в моей жизни такой засады не было… в Тольятти, где мне одно время пришлось работать в командировке, один майор из УГРО как-то раз в одиночку с одним пистолетом и корочками разогнал стрелку, где было человек пятьдесят, которые уже начали шмалять друг в друга. Но это было в Тольятти, и это было в девяностые, когда народ еще не озверел совсем. А здесь – Украина, Украина после войны. И власть здесь – прикосновенна. Здешних чиновников кидали в мусорные баки. Здесь считается нормальным «громадским диячам» ворваться на заседание облсовета или госсовета и что-то там выяснять по зраде. Ментов здесь били и жгли, а потом тех, кто это сделал, объявили героями. Наконец, здесь была война – а на войне убийство приобретает характер «чисто механический». Так что ни фига здесь корочки не помогут…

С той стороны тронулись трое, я пошел – один. Хорошо, если пацаны не сбегут. Я бы их понял, если бы сбежали, – чисто по-человечески.

Сблизились. Было утро – раннее утро, солнце еще не встало, но и ночь уже отходила на заранее подготовленные позиции, чтобы ближе к вечеру перейти в контратаку. За моей спиной едва теплился рассвет, за их спинами была тьма.

Трое. Один пожилой, в камке – Афган, видимо. Седые усы. Другой молодой, тоже в камке. Этот, видимо, с АТО. Третий – в гражданском, но рожа самая наглая из всех. И куртка у него не простая – флиска накинута на плечи.

Сошлись на несколько шагов. Сердце билось в ушах.

– Старший кто? – спросил я. – С кем говорить?

– Со мной говорить будешь.

Самый молодой, в камке. Вероятно, и самый младший из них. Старшие не подставляются так…

– С чего ты решил, что я с тобой говорить буду? Старший кто, спрашиваю.

Двое молчат.

– Тебя че не устраивает? – Психует, психует.

Психуй дальше. А меня все больше вон тот тип, коротко стриженный, напрягает, во флиске. Лицо у него такое… с кулачок, скупое, жесткое. На Геббельса немного смахивает.

Вспомнил. Гражданин России, фашист. Переехал на Украину, чтобы не попасть в тюрьму. Занимается научной работой, лекции по теории и практике нацизма читает. Лекции эти и в инете найти можно.

Знаете, в жизни нашей русской многое – как игра. Вот ты коммунистом будешь, а ты – фашистом, но так-то мы никакие не коммунисты и не фашисты, мы просто деньги так мутим. Кассета крутится, лавеха мутится – как раньше говорили владельцы видеосалонов. И вся эта ненастоящесть – она, в общем-то, чувствуется. И на каждом ценник висит.

А вот этот – совсем другое кино. Этот настоящий. Без дураков. Если он говорит, что он фашист, – он и есть фашист. И он фашист не потому, что книжку свою продвигает или партию, – а потому, что это самая его суть. И людей в концлагерь отправить или под пулемет поставить – ему ни разу не заржавеет.

Хреново от осознания этого. Может, даже хреновее, чем от приставленного к спине ствола. Хреново, но делать нечего.

– Не устраивает? Ты бы лучше спросил, где твои побратимы, которых ты отправил за мной. И что с ними будет, если мы не добазаримся.

– А чего спрашивать, ты и так расскажешь. На подвал посадим – все расскажешь.

– Ты меня на подвал посадишь? Не ошибся адресом?

– Ладно, – вдруг сказал пожилой, с усами, – проехали тему. Ты как дальнейшее видишь?

– Для начала вопрос – а мы на чем пересеклись? Какого… вы ко мне полезли?

– Это тебе вон он расскажет.

От сгрудившихся машин, от пикапа с пулеметом к нам шел еще один человек…

Тот самый, который меня по комплексу водил. Товарищ…

Мы отошли. Но не слишком далеко, чтобы никто не заподозрил неладное. Мы не вышли из безжалостного круга света, образуемого фарами машин.

– Что происходит?

– Не ваш вопрос. Расходитесь краями – вы отдаете всех их пацанов, они забывают о вас. Ющука можете оставить себе, как и договаривались.

Мы стояли друг напротив друга.

– Это же фашизм… – наконец сказал я, – настоящий, без понтов, фашизм. Они фашисты. Вы это понимаете?

Кому я это говорил. Б…, кому я это говорил?

– Это приказ. Дениса Владимировича.

Неправильная какая-то революция получается. А может, как раз и есть – правильная. Только такие и получаются. С двойным дном.

Как большевики с немцами в семнадцатом.

Ну ладно, хрен с ним, нет ни стыда, ни совести, ни офицерской чести. Но страх-то вы где потеряли? Простой человеческий страх перед войной, перед фашизмом, перед расстрельными рвами, перед братскими могилами, перед городами, полными вдов и сирот. Фашизм еще никому не удавалось держать в узде.

Страх-то вы где потеряли, твари…

А еще свои…


Как и было сказано – разошлись краями. Отдали их пацанов и бусик. Мои не могли поверить, что все живы и удалось соскочить на базаре. А я должен был забыть и… жить, и работать дальше.

Я… я, в принципе, так и хотел сделать. В конце кон


убрать рекламу







цов, я не герой, меня на подвиги никогда не тянуло. Но… когда мы отдавали бусик… этот недофюрер… пропагандист, Геббельс… он, гад, улыбнулся. Спокойно так, нагло. С осознанием того, что он может все и за это ему не будет ничего…

Я понял тогда – он наш и не наш. Он пошел на связь исключительно для того, чтоб иметь крышу на случай любого исхода внутриукраинского противостояния – в виде своих кураторов. Он настоящий фашист – без дураков. И строить здесь будет настоящий фашизм. Оставив в дураках уже нас. 

Он – Евно Азеф нашего времени. 

И я решил – ну ладно, с…а.

Еще посмотрим.


Киев, Украина

04 марта 2022 года

Круговая порука
Мажет, как копоть.
Я беру чью-то руку.
А чувствую локоть.

«Наутилус Помпилиус» 

– Ты охренела, мать…

Берестов почему то был в веселом настроении – может, долг отдали или еще что-то. Ехидно-циничная улыбка не сходила с его губ.

– Ты знаешь, сколько у нас глухарей? Не? Так я тебе скажу – двадцать четыре с начала квартала. Только по нашему отделению. Так нет, подавай нам двадцать пятого.

– Надо, – упорно сказала она.

– Чего надо? Ну жил дедушка старый, коньки откинул, похоронили, тебе-то чего?

– Его убили.

– Этого мы не знаем.

– И не узнаем, если вскрытие не сделаем.

Берестов достал телефон, начал шарить в нем.

– Извини, мать. Мне своя ж… дорога.

Она выдохнула:

– Услуга.

Берестов поднял на нее глаза:

– Даже так?

– Да. Что тебе надо?

– Кто тебе этот дед был?

– Неважно. Ты поможешь мне, я тебе.

– Ну хорошо. Знаешь такого – Каминский?

– Нет, откуда?

– Из УСБ. Поговори с ним.

Она понимающе улыбнулась.

– Копают?

– Копают, мать. Знаешь, этот урод звонил мне, говорит – это твоя точка? Ну и че? А моя где доля?

– Шугани его – а я устрою так, что твоего старичка откопают и вскроют…


В морге было холодно, почти как на улице. Пахло спиртом, формалином, гнилостным запашком разлагающейся человеческой плоти. Где-то за дверью звякали о кювез инструменты.

Судмедэксперт Тищенко – большой, грузный, добрый – вышел из прозекторской, прошел в кабинет. В углу была раковина, он начал мыть руки. Анна, зашедшая следом, молча ждала.

– Ну, Анют, я тебе скажу, совсем там у вас охренели, в органах. Совсем.

– Отравление?

– Оно самое. Как только справку на похороны выдали…

Сердце Анны забилось быстрее

– Алкогольное?

– Какое алкогольное, Ань. Цианид в чистом виде.

– Цианид? – недоуменно переспросила она.

– Он самый. Классическая картина. Как его только закопали с такими симптомами, явная же картина.

Она ожидала все, что угодно, но только не это.

– Это еще что…

Игнат Сергеевич Барышник с недоумением смотрел на разлинованные листы поверх очков.

– Протокол вскрытия.

– Это я и сам вижу. Как он у тебя…

– Профессор… погибший был моим другом.

Игнат Сергеевич Барышник снова недовольно глянул поверх очков.

– И что?

– Протокол доказывает, что имело место убийство. Надо возбуждаться.

– Возбуждаться. Ох, довозбуждаешь ты меня, Ивонина…

Барышник пролистал документы.

– Кто его мог? Ты знаешь, или висяк будет?

– Предполагаю, – смело ответила Ивонина.

– Предполагаешь…

Барышник метался между двумя возможными вариантами. Если дело этого грузинского профессора действительно удастся раскрыть – то это можно будет очень хорошо подать наверх как пример «работы по-новому» украинской прокуратуры. Вон, закопали – а мы раскопали и дело раскрыли, не так, как раньше заминали. Но если дело так и повиснет висяком – вот тогда реально ж… будет.

И все-таки…

– Готовь документы, подпишу.

– Спасибо, Игнат Сергеевич! – с чувством сказала Ивонина, вставая.

– Только попробуй не раскрыть…

Анна поняла, что ее предчувствие оправдалось – о том, что отравление Тарамадзе имеет отношение к делу Исупова, Барышник не знал. Впрочем, учитывая совершенно разные яды, оно и в самом деле могло не иметь никакого отношения к отравлению Исупова.

Подписав документы, Ивонина пошла на нарушение – не занесла их в базу, чтобы те, кто мог быть заинтересован в деле Тарамадзе, не смогли узнать о том, что оно возбуждено. Нарушение – но за это всего лишь выговор. В первый ли раз…


– А постановление у тебя есть?

Ивонина с торжествующим видом показала копию постановления о возбуждении уголовного дела.

– Ищешь ты себе приключений на свою задницу, мать. А она у тебя, надо сказать…

Берестов с усмешкой смотрел на нее из-за компьютера. Один раз они были близки к тому… но не получилось. Возможно, потому, что у Берестова под крышей были два борделя плюс индивидуалки, он там обслуговывался. Анне было противно после такого…

– В секретариат…

– Потом секретариат. Чего надо-то?

– Съездить в одно место.

Берестов встал, выключил комп.

– Ну поехали…


– Куда едем-то?

– В морг.

– Сразу в морг?

– Ага. Там одного клиента закопали с явными признаками. С судмедэкспертом надо поговорить…

– Понятно…

Берестов уверенно управлял своей «Тойотой». Они пробивались через плотный поток… несмотря на то что более шестидесяти процентов украинцев находились «за межой бидности», хватало и новеньких иномарок. На Украине как всегда – суровость закона приводила к его повальному неисполнению.

– А знаешь, мать… повеселиться хочешь?

– В смысле?

– Я ведь на Майдане был.

Ивонина едва не открыла рот… чего она не ожидала, так это вот этого.

– Чего?

– Правда-правда.

Берестов убавил звук.

– И что ты там делал?

– Дальше рассказывать?

– Конечно… если не врешь.

– Врешь… я ведь оба их застал. Только во время первого я соплей еще был… старший лейтенант, чего там… а вот второй…

– Короче, меня к криминальной разведке тогда пристегнули… сама знаешь, после Пукача[73] там все прошерстили, профессионалов выгнали. А потом, когда жареный петух в ж… клюнул, спохватились. Вот и начали засылать опытных оперов. Работали сами, там же на месте курировали негласный состав…

– И ты – что?

– Пошел. Потолкался, даже помог баррикаду собирать. И знаешь, что я понял, мать?

– ???

– Что ни хрена не получится.

– Почему?

– Ну как почему. Революция – это как? Почта, телефон, телеграф. Ленин на броневике. А тут… Разрисовали мордочки в желто-синее и скандируют. Революционеры фиговы…

– Но ведь получилось…

– Что – получилось?

– Янукович ушел.

Анна вдруг поняла всю убогость сказанного.

– Ну ушел Батя, – спокойно отреагировал Берестов, – дальше? На манеже все те же. Потоки переделили, лаве распилили. И дальше поехали.

Ивонина молчала.

– Что – не так?

– А что делать надо было?

– Что…

Берестов молчал… потом резко сказал:

– Расстреливать!

– Расстреливать? Кого?

– Всех! Всех расстреливать.

– И тебя?

– И меня. Взялись революцию делать, так делайте до конца! А если очко жим-жим, так потом не удивляйтесь, если расстреливать будут вас!

Ивонина поежилась…


В морге Берестов играл сольную роль, Ивонина – только на подтанцовке, да и… не приходилось ей почти ничего делать. Берестов все делал сам, как и положено оперу.

Шумно поздоровавшись, он протопал по коридорам, прокладывая себе путь, как ледокол среди льдин. Безошибочно открыл дверь без таблички – там была крохотная комнатка, в которой трупорезы пили чай, что-то ели…

Смех сразу стих.

– Волыняк…

– Я… – сказал невысокий, щуплый доктор с нездоровой, пористой кожей лица.

– Пошли, дорогой. Пошли…

– А что, собственно…

Берестов шагнул вперед и как кутенка выдернул его из-за накрытого стола.

– Щас объясню – собственно…

По правилам, задержанного нужно было везти либо в Генеральную, либо в РОВД, там оформлять задержание… да и какое, на хрен, задержание, если она даже бумаги не подписала. Сейчас ведь просто так человека не затримаешь, надо утверждать у судьи. Но закон – это одно, а жизнь – это совсем другое. И такие, как Берестов, тонкостями закона никогда не заморачивались…

Берестов остановил свою машину в каком-то проулке – грязном, безлюдном, занюханном. Выключил двигатель, спокойно сказал:

– Мать, сходи покури…

– Я останусь.

– Как знаешь…

Он повернулся к задержанному, который был пристегнут наручниками за скобу, приваренную прямо к крыше машины.

– Ну… – сказал он, – рассказывай…

– Что рассказывать?

– Да все. Сколько спирта налево ушло. Как покойничков явно криминальных под алкогольное отравление списываете и сколько за это получаете. Только не ври, не надо…

– Я ничего не знаю… какие покойники…

– Дед грузинский. Помнишь его?

Анна не оборачивалась, но смотрела на реакции задержанного через внутрисалонное зеркало. Невербалка, невербальные реакции – это целая наука, недаром в нормальных странах все допросы записывают на видео, а потом… в штате есть психологи, и отнюдь не для снятия стресса сотрудниками, а для просмотра видео допросов и определения невербальных реакций. Сейчас Анна поняла, что задержанный испугался, – значит, они на верном пути.

– Какой дед грузинский?

– Ты заключение подписал, дурик, – ласково сказал Берестов, – и даже не подумал, а с чего это тебе предложили подписать. Не подумал ведь?

– Не подумал. А у этого деда грузинского брат – вор в законе. Вот он как раз и хочет знать, как его брат умер.

– Рассказывай. Кто тебе жмурика привез. Кто тебя заставил протокол подписать. Или ему будешь рассказывать.

– Я не знаю ничего! – задержанный сорвался на крик. – Какой дед, какой вор в законе! Я не знаю ничего!

– Знаешь не знаешь, это уже не моя тема. Сейчас я тебя к нему отвезу, а дальше с меня взятки гладки, так…

Берестов снова завел машину.


Врач раскололся, когда они проехали километра полтора. Слабоват оказался… впрочем, сейчас все слабые.

– А вы… что будет?

– Шо будет, шо будет… – сказал Берестов, – плюшек дадут! Скажешь правду – отмажем. Нет – пойдешь срок разматывать на зону. Сколько бы тебе ни отвесили – до конца срока тебе не дожить. Воры зоны до сих пор контролируют, и спросят с тебя как с гада…

– Ну…

– Мне сказали, это… в интересах нации.

– Кто сказал?

– Не знаю.

– Шо значит – не знаешь?! Тебя под статью подписывают, а ты не знаешь?!

– Но я правда не знаю!

– Говори шо знаешь, тогда…


Все, что знал, трупорез вывалил под протокол. Картинка получалась жутковатой.

Взятки он научился брать, еще когда был практикантом… сам он, кстати, был из Донецка. Украинская медицина – пронизана коррупцией насквозь, если ты не имеешь денег, то лучше в больницу и не идти, максимум, что тебе светит, – лечение внушением через окошко регистратуры.

Делились между всеми, сначала ему доставалось совсем мало. Потом побольше.

Потом он влип капитально. Надо было скрыть врачебную ошибку – бабушку залечили до смерти. Он взял тысячу долларов и подписал заведомо ложное заключение о причинах смерти. Потом выяснилось, что внучок у бабушки – сотрудник милиции, и всех их капитально приняли.

Вышел он уже с обязательством работать на правоохранительные органы Украины. С подпиской.

Потом из Донецка он переехал в Киев – его устроили в морг, он по-прежнему сотрудничал с ментовкой. И не менее пяти-шести раз (сколько точно, он не помнил) он давал заведомо ложные заключения о смерти по естественным причинам, которые давали возможность не возбуждать уголовное дело или закрыть уже возбужденное.

Затем он начал подрабатывать на стороне – давать такие заключения по фактам смерти старух, которые до этого имели неосторожность заключить договор пожизненного содержания с иждивением и таким образом отписать после смерти квартиру заинтересованным лицам. За каждое такое заключение доктор брал от трех до пяти тысяч долларов, но ему самому оставалось немного, потому что приходилось делиться и с начальством. Сколько всего доктор подписал заведомо ложных заключений о смерти – он не помнил. На кого он работал таким образом – тоже не знает, но подозревал, что на донецких. И еще подозревал, что эти донецкие были связаны как-то с его кураторами в милиции, потому что подошли они конкретно к нему и уже знали, что доктор оказывает такие услуги заинтересованным лицам. Может даже, эти бандиты и милиция были одним целым[74].

Во время Майдана он подписал несколько фальшивых заключений о смерти людей, которые на самом деле были убиты.

После революции гидности доктор думал, что все закончилось. Но почти сразу к нему пришли сотрудники полиции (теперь уже полиции) и сказали, что если он не хочет, чтобы его закрыли «на пятнадцать рокив», то должен искупить свою вину перед Родиной.

И доктор начал искупать. Только на сей раз – уже забесплатно (в этом, кстати, была фундаментальная разница между нынешним режимом и донецкими, донецкие, по крайней мере, платили за услуги, хотя бы немного, – нынешние платили только тогда, когда не было другого выбора). Доктор был мобилизован в зону АТО и в краматорском морге подписал несколько сотен фальшивых заключений о смерти солдат, которые позволяли скрыть истинные размеры потерь на Донбассе и не платить семьям погибших пенсии. Потом его снова перевели в Киев и повысили, он продолжал работать на своих хозяев и делать то, что они говорили. Так, они сказали ему подписать фальшивое заключение о смерти пожилого ученого – и он послушно написал все, что ему сказали. Даже не осмотрев как следует тело.

Как доктор выразился – а зачем его смотреть?

А правда… зачем?

Ей вдруг вспомнился один фильм… российский фильм, показ которых сейчас «заборонен» – «Гардемарины». Там есть такая припевка к песне – была бы честь, была бы честь!

Где здесь честь?

Ей было просто физически противно находиться в одном помещении с трупорезом, слушать его нудный, чуть гнусавый голос, излагающий все, что он делал. Может быть, было бы проще, если бы он лгал, изворачивался… а она бы его разоблачала… но нет, он говорил правду, только правду и ничего, кроме правды…

Тошнота комом подступала к горлу.

Казалось бы – а что тут такого? Ну подписывал доктор фальшивые заключения о смерти… Так и что с того? Никого не убил, не ограбил, не изнасиловал, пальцем, можно сказать, не тронул. Ему – выведи его на суд – лет пять дадут, если по максимуму. Она похуже видела – в полиции доводилось иметь дело с грабителями, с насильниками, была банда малолеток, которая молотками забивала людей ради мелочи в кошельке, часов да мобилы, один раз пришлось задерживать педофила. Но почему тогда ей не так было противно, как противно сейчас?

Возможно, потому, что именно в этот момент Анна, бывшая участница Евромайдана (революции гидности), осознала всю степень преемственности старого режима, против которого они боролись и за это «виддавали свое життя», и нового режима, который пришел к власти на крови участников Майдана, но стал еще более гнусным, лживым и циничным. И еще она осознала, сколько гноя скопилось в стране под названием Украина… самого настоящего гноя, который давить не передавить. Вся страна как один большой гнойник, все повязаны преступлениями, кто большими, кто малыми. Казалось бы – простой доктор. Но сколько он сделал зла своей ложью, сколько семей оставил без денег, которые они могли бы получить, сколько убийц оставил безнаказанными, наслаждаться жизнью в квартирах людей, которых они убили. Анна знала, что в прицел «черных риелторов» попадают самые беззащитные – одинокие старики и старухи, сироты. Скорее всего, там и нотариусам проплачивали… уже вскрывали такие случаи, когда старики заключали договоры пожизненного содержания с иждивением, даже сами того не зная. Паспортные данные стариков получали в соцзащите, подпись подделывали, проплачивали нотариуса. Потом стариков тихо убивали, вот такие вот трупорезы давали ложное заключение о смерти – и вуаля. Квартира в Киеве, чаще всего в старом доме, в центре, которая стоит намного дороже, чем на левом берегу, или земельный участок с домом – в черте Киева еще сохранились массивы частной застройки, лакомый кусок для любого риелтора. И – все. Никому нет никакого дела.

Никому.

Пришла в себя она, когда Берестов принес ей стакан с кофе, щедро плеснул туда из фляги. Анна хлебнула… закашлялась.

– Господи, что это… водка?

– Обижаете, мадам. Чистый спирт…

Берестов смотрел на нее с жалостью.

– Уходить тебе надо, мать. Не сможешь ты работать. Иди в адвокатуру, там сможешь.

– Защищать… этих?

– Защищай других… адвокат – не следак, клиентов выбирать может. Или на хозяйственные дела иди. Но тут тебе делать нечего. Сопьешься. Или повесишься.

Она ничего не ответила. Только еще раз отхлебнула «ядерного» кофе, который налил ей Берестов.

– Козла этого, – продолжил Берестов, – нормально, по закону наказать нельзя. Но по понятиям – можно. Я маякну знакомым – его еще в Лукьяновке в параше утопят, трупореза этого. Блатные таких не любят, и разговор с ними короткий.

– Блатные? – Анна посмотрела на Берестова.

– Блатные. Вот только чистоплюйства твоего не надо сейчас, лады?

– Да какое чистоплюйство… мне тут одно непонятно. Получается, блатные уже… честнее нас, так, что ли?

Берестов хмыкнул.

– Ну… как тебе сказать… недалеко ты от истины, мать, недалеко. Мы ведь по уши в дерьме живем, и уже давно. Подумай, где ты последний раз честного человека видела? Когда ты последний раз по телику правду слышала? Все ведь врем. Телик врет, и мы врем, все думаем, как нае…ть друг друга и по-крупному, и по мелочам. Кидалово кругом… все что-то друг другу впаривают. Когда ты последний раз хоть что-то покупала без мысли, что тебя могу наеть? Бензин бавят, газ бадяжат, в колбасу всякую дрянь суют, в масло, водка вся левая, на бляхах[75] ездим. Ну а врачи, учителя – они что, рыжие, что ли? Тоже хотят заработать. Ну а теперь и этот вот трупорез нашел заработок – не хуже других. Раз он имеет дело с трупами – то и зарабатывает на трупах. Кто что охраняет, тот то и имеет, так?

– А как жить дальше?

– Э… мать… вот я потому и говорю, что тебе надо из прокуратуры бегом валить. Когда человек начинает такие вопросы задавать – тут и до беды недалеко. Поехали, я тебя до дома подброшу, я на машине.

– Фотороботы забери, – вяло отозвалась Анна, вставая.

– Какие фотороботы?

– Ну этот… трупорез фотороботы нарисовал, с кем он работал. Надо бы пробить.

– Завтра, мать, все завтра. Сегодня рабочий день закончился…


Если бы Берестов сегодня принялся напрашиваться к ней домой – она бы его пустила. Но он почему-то не стал напрашиваться. Газанул и уехал…


Подвезя Анну и оставшись в машине один, Берестов достал пачку, прикурил… которую за день. Но сигарета – дорогущий «Парламент» – вдруг показалась до отвращения горькой. Недокурив, он выбросил ее.

Что делать…

Изображенного на фотороботе урода – одного из них – он хорошо знал. Даже слишком…

Сплюнув в окно, он достал телефон…


В Киеве, как и во всех крупных городах Украины, бросается в глаза некоторая… неравномерность застройки, в том числе и в центре. Если в центре Москвы или любого другого крупного российского города вы не найдете ни разваливающихся заброшек, ни пустырей, ничего подобного, то в Киеве такого полно, а в Днепре заброшки можно встретить на главном проспекте города. Киев в советские годы был крупным промышленным центром, тут чего только не производили. Были и воинские части. Кроме того, в Киеве еще с царских времен был мощный сектор частной застройки, а в советские времена усиленно развивали левый берег, старую же и часто аварийную застройку на правом сохраняли. В итоге в Киеве, несмотря на мощный строительный бум, все еще сохранилось немало мест, где кричи – не докричишься.

Одним из таких мест является Рыбальский остров – место, где штаб-квартира украинского ГРУ – на Украине оно называется не ГРУ, а ГУР, чтобы не как у москалей, – парадоксальным образом соседствует с полуразоренными верфями Ленинской кузни. В советские времена верфи сдавали в год по двадцать морозильных траулеров – себе, Кубе, Вьетнаму, другим развивающимся странам, а от электрички утром на работу шел сплошной поток людей. Сейчас там тишина и ржавеющие на стапелях суда, которые уже никогда не выйдут в море. В остатках цехов остатки рабочих клепают железные двери и теплицы для киевлян.

Несколько лет назад завод вроде как оживился. Тогда он принадлежал действующему президенту Украины и получил заказ на изготовление бронекатеров для МО. Но успели сделать то ли три, то ли четыре – а потом власть сменилась, завод отжали, продали все, что можно было продать, – и бросили. Потому что то, что дешево достается – дешево и ценится…

Подполковник киевской полиции Берестов запарковал джип[76], прикрыв его стоящим на стапелях ржавым траулером, вышел. Осмотрелся по сторонам, закурил. Затем достал из бардачка «Глок», огляделся, засунул под одну из балок стапеля. Вот так. Не раз ему помогало. Даже если обыщут…

Достал телефон, набрал номер.

– Женечка, – с шутливым тоном в голосе почти пропел он, – ты где пропадаешь, дорогой? Я тебя жду…


Неизвестный – появился пешком. Ровно с того места, где стояло здание ГУР.

Как только он появился, Берестов помигал фонариком в сотовом. Неизвестный приблизился…

– Берест, ты?

– Он самый. Ты один?

– Как видишь.

– Руки подними.

– Обижаешь.

– Руки подними…

Неизвестный поднял руки. Берестов обыскал его. Искал не оружие, а аппаратуру для записи. В Киеве все и всех писали.

– Убедился?

– С тебя станется.

Неизвестный закурил.

– Зачем звал, боярин?

– Поговорить есть.

– Так говори.

– Ты зачем, Женя, в мокрое влез…

Неизвестный закашлялся, сигарета выпала изо рта.

– Черт…

– Только комедию не играй. Сам же меня и учил.

– Короче, трупорез, который тебе левые заключения о смерти подписывал, вскрылся. Лопнул, как пакет с дерьмом.

– Какой трупорез?

– Доктор, который в морге работает. Он засыпался и всех сдал. Тебя в том числе. Тарамадзе вы зачем убили? Профессора. Тоже из-за хаты или что-то другое там было? На тебя фоторобот уже есть. Пока не офизичили.

Берестов тоже закурил. Со вкусом выпустил дым.

– Но могут и офизичить.

– Бред все это!

– Как хочешь.

Берестов повернулся, чтобы уйти.

– Подожди!

– Что – вспомнил?

– Как же так, Женя. Так вляпался. Ну ладно, фирмы на деньги ставить, с шлюх брать, игорку крышевать – это одно. Но мокрое…

– Кто еще об этом знает?

– А с какой целью интересуешься…

– Списать меня хочешь? У меня тут еще один контактик нарисовался – решала водочный, у него друга траванули, полковника полиции. Действующего. Я так понимаю, ты и его на алкогольное отравление списать хотел, да?

– Подожди.

– Жду. Пока что я в деле, Женя. На оперативном сопровождении. Могу вывернуть в любую сторону. Вопрос – что мне за это будет.

– Ты не понимаешь. Здесь большая политика.

– Бред. Это ж…, Жень. Хочешь, скажу, что я думаю? Играли вы – и заигрались. Сначала вам хаты в Киеве нужны были, и вы начали их получать таким вот способом, если государство не дает. Стариков-старух убивать. Понравилось – начали уже на продажу хаты делать. А теперь на новый уровень решили выйти – водка. Конкурента по рынку привычным способом устранить решили – да не вышло. Конкурент жив остался – и сейчас уже по вашему следу идет. А конкурент не простой, у него подвязки – не чета вашим…

– Не так было!

– Так – не так. Короче, сто штук.

– Чего? – убито сказал гость.

– Сто штук. За то, что дело умрет по тихой. Со всеми вашими движениями никто не будет разбираться, сколько старух умерло, кто в тех квартирах живет. Согласись, сто при таких паскудных раскладах – это по-божески.

– Но у меня нет таких денег.

– У тебя – и нет, Жень? Ой?! У тебя нет – собери, не мне тебе рассказывать, как это делается, да?

Оба они понимали друг друга без слов. Взятки, которые берет полиция, – они ведь не просто так. И не просто так их берут все без исключения. Деньги нужны были просто для того, чтобы выжить. Денег стоило все. В последнее время снова получила популярность «перетасовка» – когда руководителей областных управлений, центральных отделов и управлений МВД, начальников отделов в прокуратуре и областных прокуроров то и дело переназначали с области на область, чтобы избежать обрастания коррупционными связями. Наивные… Чтобы обрасти коррупционными связями, требовалось несколько дней, не больше, а деньги теперь собирали для того, чтобы заслать в Киев и переназначиться. Платили за то, чтобы пройти аттестацию, чтобы замять результаты внутренних и прокурорских проверок, чтобы не получить оргвыводы за ухудшающуюся криминогенную ситуацию на вверенном участке (хотя куда хуже – только если гражданская война). Если раньше менты представляли собой братство, корпорацию и прикрывали друг друга из чувства корпоративной солидарности (сегодня тебя, а завтра меня!), то теперь все в системе стоило денег – дружба, честь, помощь. Каждый собирал деньги не столько на хату, тачку, обучение детей (хотя и на это тоже), сколько на то, чтобы остаться в системе, откупиться от начальства, не попасть в тюрьму. Чем выше ты поднимался по служебной лестнице, тем больше ты получал права оставлять на собственные нужды. Не могло быть иначе.

– Правда, нету! – выкрикнул Евгений – Пролищук, с…а! Все вытянул, гад. Дело мое не хотел закрывать.

Пролищук до революции гидности был следаком Генпрокуратуры, его имя в ментовских кругах было не менее известным, чем имя судьи Вовка[77] – в кругах околополитических.

Сейчас Пролищук был аж заместителем генерального прокурора. Видимо, немало он наверх заносил – поднимали только тех, кто был полезен, иными словами – привлекал много денег в систему. И все, что он давал наверх, он отжимал не у бизнеров или лохов, а у ментов, так как специализировался на расследованиях преступлений в МВД. Менты отдавали следаку деньги от взяток, чтобы их не привлекли за взятки, а следак деньгами от ментовских взяток давал начальству взятки, чтобы его повысили и он мог получать больше взяток. Такой вот… взяточный перпетуум-мобиле. Круговорот взяток в природе.

– И тебя, значит, он раздел…

– Совсем без копейки оставил!

Но Берестов не настроен был на сочувствие.

– Щас запла́чу, – презрительно сказал он, – думаешь, я не знаю, кто у тебя до сих пор под крышей и на кого ты работаешь? Сейчас сколько есть?

– Ну… двадцать наберу.

– Тридцать. Я тебе отзвоню, скажу, куда принести бабло. Остальное соберешь в течение недели. Займешь, перекрутишься, соберешь. И не смотри на меня так. Все должны жить. И платить…


Остаток ночи Берестов провел в борделе. Надо же где-то было проводить время, и бордель ничуть не хуже, чем любое другое место… тем более что там его обслуживали бесплатно. Но в этот раз что-то не торкнуло. Думал о другом.

Тем не менее проститутку он отодрал, выкушал две банки энергетика – чтобы держаться на ногах, потом добавил кофе, не заплатив, вышел. Уже светлело, был тот самый волшебный момент времени, когда не ночь и не день, когда не темно и не светло, ночь уже уходит, но солнце не поднялось и светит откуда-то из-за горизонта, и улицы – будто замерли в ожидании нового дня. Рассвет заревом тлел где-то за Днепром, на ум пришли строчки…


Небо над Днепром… 
Кто без тэбэ я [78] 

Да… где еще, в какой стране есть такое. В какой стране полицейские вымогают деньги друг у друга?

Он достал телефон, натыкал номер.

– Ну что, собрал, Жень?

– Собрал…

– Вот видишь? А говоришь, нету.

– Положишь в ячейку хранения на Киевском вокзале. Номер и код сообщишь мне. Имей в виду, за тобой следить будут.

Насчет вокзала Берестов не соврал, как и у любого опера, у него на Киеве-пассажирском были крепкие связи и лично ему обязанные люди.

Вокзал везде – в России, на Украине, где угодно, – был и будет одной из самых криминогенных точек города. Постоянное движение, люди приезжают, уезжают, оставляют вещи в камере, многие везут с собой ценности, и немало. Кому-то нужно такси, кому-то водка, кто-то покупает дешевые вещи – предъявить потом претензии он не сможет, так как уедет. За вокзал в кровь бьются таксисты, лоточники и рэкетиры, на вокзале – никогда не переведется работа для ментов. Но главные железнодорожные ворота страны, Киев-пассажирский, представляли собой совсем уже что-то запредельное.

Вонь, грязь, никто ничего не убирает, под ногами шмыгают крысы. Перед вокзалом – столпотворение таксишек и желтых автобусов «богданчиков», тут же тетки сдают комнаты приезжим – это далеко не безопасно, так как, оставив вещи на левой квартире, можно их и лишиться, могут нож к горлу приставить. Тут же – МАФы, одно время их убрали, но как только на Киев пришел новый мэр – их тут же поставили заново, и теперь тут торговали родственники мэра и чиновников из КУГА. По ночам вокзал становился пристанищем для бомжей, многие были в военной форме, так как сыновья лейтенанта Шмидта больше не в моде. В окрестных дворах с рассветом организовывались стихийные мардикер-базарчики, как в Азии, – дешевая рабочая сила, на стройки, на ремонт квартир, грузчики на рынок и все такое прочее. Ве


убрать рекламу







здесущие азербайджанцы и цыгане предлагали вмазаться и отравиться. Все вертикальные поверхности были заклеены объявлениями об автобусах в Москву, Ростов, Краков, Белгород, Варшаву, предложениями визовых услуг и дешевой любви…

Берестов остановил машину задолго до вокзала, вышел, прошелся. Опытный опер, он не заметил ничего – ни подозрительно небольшого количества различных барыг и таксеров, ни машин с лишними антеннами, ни движения на крышах.

Береженого бог бережет, небереженого конвой стережет!

Решившись, он свернул в проулок, вышел во дворик, прошагал мимо шеренги людей с чемоданчиками инструментов, подошел к старому «Иж Комби», который в России сдали бы на утилизацию. Стукнул в стекло.

– Булыга…

Коренастый здоровяк с лицом картошкой полез из машины.

– Гражданин начальник…

– Здорово. Живой еще?

– А чего нам…

Булыга был с Харькова. Берестов один раз его крепко отмазал – не за деньги, просто на будущее сказал пару слов. Сейчас Булыга присматривал за базаром нелегальной рабочей силы – на большее ума не хватало.

– Да ничего.

– Какими судьбами?

– Так, иду мимо… Ты Скворчика помнишь?

– А как нет…

– Тогда слушай сюда…


Булыга появился через час… понятное дело, Берестова там уже не было. Потоптавшись, он сел в машину. Берестов наблюдал еще минут пятнадцать, только потом вышел из подъезда…

– О… А я думал…

– Думай меньше, жить будет проще. Видел?

– Ага.

– Один он был?

– Ага.

– Не ага, а так точно. С ним точно никого не было? Наши там, СБУ…

– Да точняк никого, отвечаю. Я бы заметил…

Берестов понял – это правда. Действительно, профессионалов сейчас было мало, так быстро их пригнать на вокзал не могли. А непрофессионалов или полупрофессионалов Булыга бы заметил. Весь вокзал – это одна гигантская паутина, и подозрительного человека заметят сразу, передадут по цепочке. Это вокзал…

– С ним что-то было?

– Чего?

– Что он нес?

– А… сумку.

– Большая?

– Ага.

– Тяжелая…

– Ну… вроде.

Берестов хлопнул делягу по плечу

– Должен буду. Но… смотри у меня.


Покрутившись еще минут десять и не заметив ничего подозрительного, Берестов подошел к ларькам. Купил сумку китайскую, дешевую, в нее набрал какого-то барахла. В другом ларьке купил торт. Почему-то в Киеве была такая традиция – киевский торт покупать именно на вокзале. Человек с тортом и сумкой вызывает меньше подозрений, чем человек с голыми руками, непонятно чего тут делающий…

С этим – он вошел на вокзал, потусовался у расписания, якобы выбирая маршрут, занял место у кассы, а потом пошел к камерам хранения. Там тоже никого лишнего не было.

Вспомнив, что ему прислал эсэмэской эсбэушник, Берестов нашел нужную ячейку, набрал номер. Там стояла сумка, простая сумка из черной синтетической ткани, очень дешевая, без каких-либо надписей. Он потянул сумку на себя…

В последний момент Берестов что-то понял… просто он не раз носил сумки и чемоданы с разным количеством денег, знал, сколько они весят, – и эта была подозрительно тяжелой. Но сделать Берестов ничего не успел, даже бросить сумку – бомба уже встала на боевой взвод, и таймер отсчитал последние секунды своей мгновенной жизни. А потом цепь замкнуло, и почти полтора килограмма пластида разорвали подполковника Берестова и еще нескольких человек, находившихся рядом, на куски…


Киевский вокзал – уязвимое место, и потому он, как и любой другой вокзал, должен быть защищен целым комплексом антитеррористических мероприятий, максимально снижающих или исключающих риск закладки взрывного устройства. Но с тех пор, как началась война, а страну стало засасывать в воронку, практически ничего не делалось. Бомбу мог оставить любой…

Ударной волной вышибло часть остекления, у припаркованных недалеко от вокзала машин одновременно взвыли сигналки. Переднюю часть вокзала окутало пылью и дымом… но они быстро улеглись, открывая зрелище бегущих, грязных, часто израненных людей. Они бежали прямо по стеклу… а кто-то лежал, не в силах бежать. И под ними быстро-быстро расплывались лужи крови…


Игнат Сергеевич Барышник был не то чтобы плохим человеком. Он был семьянином, жил для прокурора если и не скромно, то, по крайней мере, без излишеств, в его вилле даже бассейна крытого не было, не говоря уж о личном зоопарке, храме с иконами, на которых изображен ты сам[79], или вертолетной площадке, как у некоторых. Но он все же был украинским прокурором, и этим все было сказано.

Украинская правоохранительная система к описываемому периоду времени не просто была гнилой или даже насквозь гнилой – она полностью переродилась. Это слово раньше использовали на партийных собраниях в связке со словом «буржуазное» – буржуазное перерождение. Вот был советский человек, а потом он начал брать взятки, заболел вещизмом и в итоге буржуазно переродился. Советские граждане, слыша это, подхихикивали – и делали это напрасно, потому что перерождение – довольно точный термин для многих происходящих сегодня процессов. Целые структуры, организации и даже страны перерождались внутренне, происходила подмена целей, и они становились совсем не тем, для чего они создавались. Милиция превращалась в скованную круговой порукой банду с рэкетирскими заработками, отдельные милиционеры начинали лазать по дорогим домам, армия начинала крышевать контрабанду и торговать оружием, СБУ превратилась в крышу для всего, до чего дотянутся загребущие руки ее сотрудников… и так далее, далее, далее. Что касается стран… например, Молдавия из сада для всего Советского Союза превратилась в едва ли не главную прачечную для денег со всего постсоветского пространства… это было связано с тем, что молдавская правоохранительная система стоила дешевле всего, а молдавские банки из-за нищеты не могли внедрить электронную систему документооборота и работали по старинке… телексом…. В итоге некоторые банки по объемам платежей могли и со Сбербанком поконкурировать.

Если вернуться к украинской прокуратуре – у украинской прокуратуры не было спецназа, и это было минусом. Но украинская прокуратура имела широкие возможности для «наглядания» за исполнением закона и в качестве «наглядача» имела крайне широкие полномочия. Чем и пользовалась, падая в долю к рейдерам и бесстыдно исполняя заказы властей – любых, какие бы ни сидели на Печерских холмах. Вторым источником заработка для прокуроров было представление обвинения в судах… кого-то можно было посадить, а кого-то, наоборот, отмазать. Все это делалось или по приказу, или за деньги.

И, кстати, тот, кто делал это за деньги, был в чем-то честнее, чем те, кто делал это по приказу. Тот, кто брал деньги, совершал банальную сделку купли-продажи. Тот, кому власть приказывала сажать невиновных, отмазывать виновных и прочими способами насиловать украинскую Фемиду, в душе были развращены куда сильнее: они покупали личную безнаказанность и продвижение по службе в обмен на содействие любой, сколь угодно преступной власти. Точно так же проститутка, торгующая собой за деньги, честнее той, кто готова лечь под любого, а потом возвращается в семью, к мужу и детям, как ни в чем не бывало.

Барышник был крайне коррумпированным, как и все украинские прокуроры, но он до этого почти не имел дело с заказами властей, и сейчас, когда снова всплыло это стремное дело, по которому ему дали четкие и недвусмысленные указания, он ощущал настоятельную потребность посоветоваться.

В обеденный перерыв прокурор Барышник не пошел в столовую. Вместо этого он завел свой «Ленд Круизер» и тронулся к набережной…


Ликвидаторов было двое.

Оба неприметные, один русый, с какими-то смазанными чертами лица и паспортом гражданина Эстонии, настоящим. Второй – полная противоположность: черный, с кучерявыми волосами, на голову выше, красивый. Первому он годился в сыновья. Паспорт у него был молдавский.

Прибыв в Киев разными рейсами, они вскрыли тайники – каждый свой, это было сделано на случай, если один провалится. Но они не провалились. Первый был опытным ликвидатором, на нем висело не менее ста трупов. Он и в самом деле был эстонцем и начал убивать еще для КГБ. Второй был на положении подмастерья и ученика. Первый понимал, что осталось ему недолго – диагноз не оставлял шансов. Готовил смену…

Когда «Ленд Круизер» выехал со стоянки прокуратуры, младший вопросительно посмотрел на старшего. Но тот не достал телефон, который был завязан на инициирующий механизм взрывного устройства. А просто скомандовал:

– За ним.

Младший включил двигатель, прокатный «Форд» покатился вперед…

– Можно убрать его сейчас.

– Ты видел, кто в машине?

Младший покачал головой.

– А тогда кого убирать?

– Никогда не спеши. Бей наверняка. И старайся, чтобы всегда твои действия были замаскированы. Подо что-то другое.

– О чем вы?

– Сейчас увидишь…


Барышник, едва тронувшись, заметил неладное – стрелка уровня топлива была чуть ли не на нуле. Несмотря на то что прокурор Барышник смог себе позволить дорогую «Тойоту Ленд Круизер», он, как и подавляющее большинство украинцев, тут же перевел ее на газ. Причина даже не столько в дороговизне топлива – хотя и в этом, бензин на Украине ровно вдвое дороже, чем в России, – но и в том, что даже на приличных заправках легко нарваться на бадягу. Бадяга – это левое топливо, ввезенное без акциза, или эрзац-топливо типа прямогонного бензина, присадками доведенное до нужного октанового числа. Хлебнув бадяги, движок дешевой машины облегчал бумажник хозяина на несколько тысяч гривен, а дорогой иномарки – на несколько тысяч долларов. Из-за этого лучше было заправляться газом и не рисковать. Газ, кстати, украинцы тоже научились бадяжить, что до них не смогли сделать ни в одной стране мира, но эта бадяга движок не забивала, просто расход бадяжного газа увеличивался до 50–70 литров на сто километров.

Барышник помнил, что заправился недавно, и заправился нормальным газом – а теперь смотри – бак почти пустой. Если бы это был бензин, он мог бы подумать что слили (на стоянке Генпрокуратуры?!) – но это же газ…

Неужели где-то травит?

Он принюхался – нет, ничего. Если бы травил баллон – пахло бы, а он устанавливал в нормальной мастерской, а не в гараже…

Посмотрел на часы… времени разбираться нет.

В конце концов прокурор решил просто заправиться, а вечером по дороге домой заехать в сервисный центр.

Если Украина в чем-то и превзошла Россию – так это в количестве газовых заправок. Если в России их было в лучшем случае три-четыре на город, то в Киеве их были сотни – спрос рождал предложение, а на меры безопасности все плевали. Типичная заправка – это цистерна с газом на козлах, автомобильная или железнодорожная, и киоск. Такие стояли даже близко к школам и детсадам.

Барышник заметил знакомый силуэт белой с красной полосой цистерны – и свернул туда.


– Машина остановилась. Выходит.

….

– Идет оплачивать.

– Посмотри, это точно он?

Младший поднес к глазам бинокль.

– Он.

– Уверен?

– Да.

– Следи за ним. Скажешь, как он подойдет к машине…


– Тридцать литров…

– Сто восемьдесят гривен.

Барышник показал удостоверение.

– Газ нормальный?

– Чистый, с базы, – вымученно улыбнулся заправщик.

Барышник бросил деньги.

– Тридцать литров.

Последнее, что он услышал, когда открыл бачок, – едва слышный хлопок…


Барышнику повезло – находясь в эпицентре взрыва, он погиб мгновенно и не услышал второго, куда более мощного взрыва – он прогремел несколько секунд спустя, пламя взметнулось до пятого этажа. Это взорвалась вся нелегальная газовая заправка. Заправщик и двое в подъехавшей на заправку в этот момент машине сгорели заживо, еще двоих убило разлетающимися осколками. Несколько человек было ранено…

В суматохе отъехавшего «Форда» никто не заметил…


Европа

03 марта 2022 года

12 декабря 1979 года – в ответ на постановку на боевое дежурство ракет средней дальности РСД-10 – НАТО приняло решение разместить в Германии 572 ракеты средней дальности, в том числе 108 «Першинг-2» и 464 ракеты «Томагавк» в варианте наземного базирования. Все они были оснащены ядерными боевыми частями. Опасность этих ракет – как и советских «Пионеров» – заключалась в том, что их пуск было очень сложно отследить, внезапность и массированность применения делали возможной победу в ядерной войне тем, кто применит их первыми. Это был пик холодной войны – ситуации, когда планета оказалась на грани взаимного уничтожения.

Ответ СССР был асимметричным – в Германии и некоторых других странах Восточного блока были развернуты части спецназа ГРУ, предназначенные для поиска и уничтожения ракет в тылу противника. Это были особо подготовленные бойцы, в основном офицеры и сержанты, которые во время особого периода забрасывались за линию фронта с одной задачей – искать и уничтожать пусковые установки врага. Возвращение не предусматривалось, все в группах понимали, что они смертники, группы одноразового применения. Но все равно шли на этот осознанный героизм, понимая, что каждая уничтоженная на стартовой площадке ракета – это несколько десятков тысяч спасенных жизней. Несколько десятков тысяч спасенных стоили жизней нескольких человек.

Вот только этот хладнокровный и осознанный подвиг никому не пригодился. В мире началась разрядка, Горбачев и Рейган порезали и «Пионеры», и «Першинги» на металлолом, а спецназ ГРУ перебросили в Афганистан, где советская армия, призывная и не готовая к войне такого типа, не справлялась с мобильными бандами моджахедов, контролировавших горы. За короткое время спецназ навел на моджахедов настоящий ужас, не составляя и одного процента от численности ограниченного контингента – он давал до восьмидесяти процентов боевого результата сороковой армии. В итоге, если в начале войны в составе сороковой армии была лишь одна отдельная рота спецназа, то к выводу в Афганистане работали два батальона с отдельным штабом, не считая созданного уже на месте спецназа ВДВ – ДШБ, десантно-штурмовых батальонов. Так советская, а потом и российская армия переосмыслила место и роль спецназа на поле боя: в чеченскую он использовался там, где не могла пройти пехота (а пехота в ту войну была… да…), а затем спецназ стал использоваться преимущественно как антитеррористическое подразделение… хотя создан он был как раз для решения диверсионных задач. Хотя…

Диверсия или теракт – это дело вкуса, верно?

Ветеранов, которые помнили еще тот, старый спецназ ГРУ, на службе не осталось. Хотя в отставке живые еще были – как полковник Виктор Олейник. Правда, он никак не думал, что еще раз приедет в Германию охотиться на… караван с водярой.

Отправляя его, генерал Тихомиров предупредил – перехватить конвой исключительно важно… да он и сам это понял, как только увидел, сколько в Шереметьево его бывших сослуживцев разом решили отдохнуть в Германии и Польше. Но все равно, это было уже не то… не те времена, не те нравы. Раньше его бы готовили как минимум два месяца. Сейчас его едва успели подвезти в Шереметьево на отходящий рейс. И вручили загранпаспорт с шенгеном, телефон и пачку купюр. Девять тысяч девятьсот евро[80]

Сотни три полковник потратил тут же, в аэропорту Праги. Арендовал неприметную «Шкоду Октавию», купил пару СИМ-карт для своего сотового и туристическую карту.

В Праге ему все было знакомо, он не раз проводил тут отпуск… набережная, пивнушки, охота в горах. Но сейчас ему было не до того, он достал свой смартфон и вбил вручную адрес в Интернете – адрес, который не видела ни одна поисковая система, потому что разработчики этого сайта так хотели. Они не искали популярности.

На запрос откликнулись почти сразу.

– Кто ты?

– Владимир, – написал он, хотя это и было ложью.

– От кого ты пришел?

– От Мацея.

– И что тебе нужно?

Он усмехнулся:

– А что есть?

Вместо ответа высветился целый список. Он отметил нужное…

– Где?

– В Германии, близ границы, – отстучал он.

– Когда?

– Сегодня.

– 1,5 за срочность.

– Принято.

– Куда?

На экране появился список цифр – номер банковской карты…


Карту неизвестного он пополнил тремя с половиной тысячами евро в банкомате в Старом Граде. После чего рванул к границе.


Границу Чехии и Германии он перешел в районе города Хренско, примечательном таком месте, которое называлось «чешская Швейцария» до того, как маленький городок с нависающими над ним скалами полностью не оккупировали вьетнамцы. Раньше вьетнамцы занимались контрабандой, но потом границы открыли, и контрабанда перестала иметь смысл, так что предприимчивые вьетнамцы переключились на торговлю ширпотребом и обслуживание туризма в сезон. Но сейчас городок Хренско снова процветал, потому что временно на границе ввели паспортный и таможенный контроль. И это «временно» длилось уже не первый год…

Границу он прошел без проблем – показал паспорт и сказал, что хочет совершить туристическую поездку по Германии. То, что он русский, он не скрывал: смысл? Пограничников явно интересовали не русские, они стояли здесь, чтобы перекрыть поток беженцев, цыган и выявить возможных боевиков Исламского государства, которые занимались в Европе терроризмом. Он, русский предпенсионного возраста с шенгеном, не интересовал никого.

Все изменилось.

Почти сразу после границы ему на планшет пришло сообщение. Он вбил в планшет полученные цифры… усмехнулся. Все просто…

Закрыв машину, он проверил обувь, одежду, попрыгал – ничего не звенит, не шумит. После чего начал подниматься в горы. Ничего противозаконного он до сих пор не сделал.


У тайника он лежал полчаса, больше времени не было. Тайник был в горах… местность тут была гористая и лесистая, но для него, прошедшего провинцию Хост, – так, ничего особенного. Немного подождав и не заметив ничего подозрительного, он приблизился к тайнику и начал осторожно копать.

Раскопки заняли у него минут десять, прикопано было неглубоко. Автомат УЗИ, несколько магазинов, пистолет «Застава» – это югославский «СИГ-Зауэр», под девять миллиметров, пистолеты настолько похожи, что кобура под оригинальный «СИГ» подходит и под сербскую копию. Все подержанное явно, но в хорошем состоянии, пришло с той стороны границы. В Чехии было самое либеральное оружейное законодательство среди всех стран Европы, так что оружия в Чехии хватало. Конкретно это пришло со складов длительного хранения…

Послышался шорох. Он моментально откатился, распластался и застыл. Начал набивать магазин «Заставы»…

– Свои… – раздался негромкий голос по-русски.

– Кемска волость.

Он поднялся. Капитан Олег Бирюков, из действующих, стоял у сосны, на нем была польская куртка-анорак и джинсы.

– Вижу, у вас есть салями…

– Значит, мы хлебаем из одной тарелки…[81] – заключил полковник.

– Поможете?

– Помогу. И давай на «ты».

Видимо, они действительно заказали доставку у одного и того же нелегального оружейного дилера…


Тайник капитана располагался недалеко, но добраться до него было сложнее – он чуть не оступился, машинально отметив – годы, годы берут свое. Капитан потратил больше, чем он, помимо короткого болгарского АК, называющегося SAM-7, он прикупил еще и М91 – югославскую снайперскую винтовку, механизм Калашникова, но патрон наш, пулеметный. Почему-то в советском блоке, если производство автомата Калашникова освоили все страны Восточного блока, то СВД не освоил никто, кроме враждебного Китая и таких стран, как Иран и Ирак[82]. Румыны и югославы переделали АК под винтовочный патрон, чехи использовали переделанную винтовку Мосина, остальные закупали в СССР. Югославы до восьмидесятых годов использовали немецкий винтовочный патрон и в пулемете, и в винтовке, потом начали переходить на наш перед самым концом. Эта винтовка очень похожа на СВД, но это не СВД, механизм все же Калашникова. Одна из первых серий, приклад и цевье из дерева, и фирменный знак югославского оружия – три выемки в цевье вместо двух, как у нас.

Капитан сноровисто снарядил магазин, пристегнул к винтовке, передернул затвор. Посмотрел через прицел вниз, на дорогу. Прицел был тоже «родной» – похож на советский, но это ЗРАК, кратность у него Х6, а не Х4, как на ПСО, и тоже стальной корпус. Югославского оружия на европейском черном рынке было полно, это было связано с тем, что все, кроме сербов, переходили на стандарты НАТО…

А ведь хорошая была страна…

– Что?

Полковник понял, что сказал это вслух.

– Да ничего. Дышится тут хорошо.

Он посмотрел на небо, оно темнело, низкие серые облака неслись стаями…

– Как думаете, что за общий сбор…

Полковник смотрел на дорогу

– Специзделие, думаю[83].

Капитан присвистнул:

– Неслабо.

– Ты готов? Пошли вниз…


Их задача, поставленная в спешке в новом здании Аквариума на Ходынке, была проста. Перекрыть основные дороги и вести наблюдение, особое внимание обращая на фуры. Цель – одна или несколько колонн фур, внутри – алкоголь. Польские, российские или украинские номера. Предположительно, второе.

Алкоголь, конечно, прикрытие. Наверняка там припрятали…

В Германии, если раньше переход границы был как граница между мирами, то теперь Германия мало отличалась от Чехии. Только фахтверковые домики да изменившийся язык на указателях. Дорога была совсем не автобанного качества, и по ней ехали отнюдь не «Мерседесы» и «БМВ»… зато «Шкод» было как раз много, как и «Дачий» – румынские дешевые машины, которые в России продаются как «Рено Логан» и «Дастер». Начиная со времени создания ЕС шел процесс выравнивания, но процесс этот заключался не только в росте благосостояния новых стран-участников, но и в падении благосостояния старых. Мастодонты Старого Света, Германия и Франция, руководствуясь трудно понимаемым для русского чувством вины[84], начали принимать в своих странах всех кого попало. Сложилась своего рода специализация – Франция принимала граждан стран бывшей Югославии, румын, цыган, жителей стран Магриба – бывших колоний Франции. В Германию ехали в основном поляки и турки. В Великобританию переехали те же самые поляки и половина жителей стран Прибалтики[85]. Все или почти все эти люди привносили нагрузку на социальные системы стран, в которые они прибывали, многие собирались жить и жили на пособие. А Боливар не вынесет двоих. И это была первая волна мигрантов – вторая волна (мигранты с Ближнего Востока после начала войны в Сирии) буквально захлестнула континент, потребовав резкого роста расходов на безопасность. Все эти расходы заменяли расходы на образование, здравоохранение, дорожное строительство, науку и все прочее. В итоге и дороги становились все более кочковатыми, и больницы все более убогими, и муниципальные школы все более ветхими… чудес не бывает. Повышались налоги, государства брали в долг, чтобы обеспечить пособиями все более растущую ораву бездельников, тунеядцев и откровенных преступников. Так что германские пейзажи если и удивляли тех, кто приехал из России, то скорее неприятно. Не так, как в девяностые…

Машина ждала их на стоянке. Черный «Фольксваген Пассат» универсал», типичная машина спецслужб. Внутри – мигалка и два комплекта полицейских документов – резидентура постаралась. Еще несколько лет назад в Германии полиция патрулировала только на спецмашинах (кстати, ее тоже можно было купить списанную, если знать где), то теперь, в связи с ростом терроризма, появились и такие скрытые патрули. Имея такую машину, они могли рассчитывать на то, что бдительные немцы не позвонят в полицию и не расскажут о подозрительных типах на дороге…


– А знаешь… я ведь тут родился…

Младший удивленно поднял брови:

– Как так?

– Да вот так. Вон в той стороне, километров семьдесят. Городок наш был. ГВСГ. Отец там служил. У меня с тех пор немецкий как родной…

Младший неопределенно пожал плечами… для него аббревиатура ГВСГ уже ничего не значила, он, наверное, и не знал, что было время, когда в Германии стояли советские войска. Более полумиллиона штыков, наверное, самая мощная обособленная группировка войск на земном шаре, которая должна была по поступлении приказа сокрушить оборону НАТО в семьдесят два часа…

Тогда и задачи были другие. НАТО размещало в Западной Европе мобильные ракетные комплексы с ядерными боевыми частями, спецназ должен был охотиться за ними и уничтожать, группы планировались одноразовыми, без вывода после выполнения боевого задания – что стоит жизнь нескольких храбрецов против жизней десятков тысяч, которые они спасут, обезвредив не взлетевшую ракету. Но это – когда поступит приказ, а так они жили недалеко от границы, в маленьком Фюрстенберге, ходили в кинотеатры и в Дом офицеров, носили немецкие вещи и играли с немецкими сверстниками. Поль, Людвиг, Дитер… где вы сейчас…

А сейчас… господи, бред какой – они, офицеры спецназа ГРУ, караулят колонну украинских фур с паленой водкой на дороге, с купленными на черном рынке стволами. Рассказать кому – не поверят.

И вся жизнь сейчас – вот такой вот бред. Вроде и наладилось все кое-как, и Табуреткина уже нет, сняли его, и почет, и уважение, и боевая учеба, и звания, но вот этот бред, то и дело проявляющийся, все обесценивает махом… и хочется закрыть и глаза, и уши… не видеть… не слышать… не думать…

– Глянь-ка. Не они?

Полковник поднес бинокль к глазам. А похоже….

– Садись, поехали…

«Фольксваген» вылетел на автобан с прилегающей, встроился в поток.

– Тормозим их?

– Не лезь поперек батьки…

Полковник лихорадочно соображал – колонну надо остановить, но ковбойский метод тут не годится. Надо думать как. Лучше всего использовать полицию – настоящую. Он специализировался по Германии и знал как. Нюансы, главное – нюансы. Здесь есть закон, по которому водитель обязан отдыхать строго через отведенные промежутки времени. Выполнение очень строгое, там тахограф стоит, его проверяет полиция. Любой дальнобой это знает, равно как и размер штрафа помнит – лучше не связываться. Но если они торопятся – то могут и гнать без остановок. Это первое. Второе – экология. Сейчас нормы новые, экологические, часть машин их не выполняет без мочевины, ее заливают в специальный бак, как и бензин. Хохлы жадные, наверняка на это денег тратить не будут. Третье – опасные маневры на дороге – тоже наказуемо. И любой участник движения может позвонить…

Полковник достал телефон, чистый:

– Обгоняй… Обгоняй, говорю…


Полиция появилась только через двадцать минут – по меркам Германии вечность, но после того, как госпожа бундесканцлер решила напринимать беженцев с Ближнего Востока, полиция сбивалась с ног и не могла поспеть по всем вызовам. Тем не менее она прибыла – «Фольксваген», такой же, как у них, только универсал и в полицейской раскраске, обогнал колонну, замигал проблесковыми маяками…

– Наши действия?

– Тормози… Вон там – площадка…

Капитан аккуратно притер машину.

– Готовь снайперку на всякий случай.

– А говорили, не пригодится, товарищ полковник.

– Говоришь много. Давай.

В бинокль полковник видел, как полицейский совещается с водителем головной машины, тот активно что-то доказывал, размахивал руками. Но немецкому полицейскому доказать что-то трудно, если немецких полицейских поставить на наши трассы, дефицита бюджета больше не будет как такового…

Есть! К колонне свернул черный «БМВ», стал впереди колонны. Похоже, прикрытие… Один… два…

Идут к полицейским.

– Видишь костюм? Бери на прицел.

– Вижу…

Говорят о чем-то. Деньги, что ли, предлагает? Похоже, что так. Они что – идиоты, первый раз на Западе?

Может, и так…

Разговор был недолгим – полицейский показал рукой «нет», достал рацию и начал говорить. Один из костюмов достал пистолет и буднично выстрелил полицейскому в голову. Тем самым поставив себя за гранью закона…

– Вали!

Лязгнула винтовка и тут же – еще раз. Костюмы попадали, как сбитые кегли.

– Машина!

Водитель «БМВ» рванул – но проехал совсем немного. Пули ударили по лобовому, и машина начала тормозить, идя накатом…

За руль! Полковник бросил «Фольксваген» через встречную, вызвав шквал возмущенных гудков. Через несколько секунд они были у фур, водители которых начали разбегаться.

– Стоять! Стоять, сказал! – Полковник в два прыжка нагнал спасающегося в кабине водителя, шваркнул о дверь: – Что везешь? Что везешь, гад! Говори!

– Горилка! Це тильки горилка!

– По-русски говори! Где взял горилку?! Где груз взял?

– Во Львове груз отримали!

Оно.

– А это кто? Кто полицаев перебил?!

– Не знаю! Исусом клянусь, не знаю!

– Не знаешь?!

Полковник еще раз шкваркнул водилу о дверцу, короткой очередью саданул по колесам. Машина с хлопком осела набок.

– Это ты полицаям расскажешь, козел…

Олег в это время шел мимо колонны, короткими очередями дырявя скаты.


Киев, Украина

05 марта 2022 года

О том, что в городе произошел теракт, Анна услышала от своего сослуживца Володи Рудых. В своем кабинете она слышала какой-то хлопок, но не придала этому значения.

Все утро у нее ушло, чтобы правильно закрыть подозреваемого в сокрытии убийства Вахтанга Тарамадзе – а это не так-то просто сделать. Она допросила его под протокол, потом метнулась в суд за санкцией на содержание под стражей. Там – страшная очередь, как всегда, даже в домайданные времена каждый судья подписывал в день до четырехсот разного рода процессуальных документов – а как быть, если по новому УПК практически любое следственное де


убрать рекламу







йствие санкционирует не прокурор, а суд, а суду штатные единицы под новые полномочия добавить забыли. Вот и штамповали обезумевшие от вала судьи свои решения потоком, ни во что не вчитываясь… получилось даже хуже, чем раньше, поскольку прокурора за постоянные процессуальные ошибки могли с работы снять, а судья – лицо неприкосновенное. Но если было плохо тогда, в те времена, когда две угнанные за ночь машины в Киеве вместо одной были уже ЧП, – то что же творилось сейчас, когда за ночь угоняли по двадцать, а то и тридцать? Или когда в день по сто пятьдесят – двести разбоев и грабежей?

Тем не менее Анне как бывшему сотруднику суда удалось быстро прорваться через ад судебных коридоров, ее документы занесли и отштамповали без очереди. С этим документом она имела право отправить подозреваемого за решетку на тридцать суток.

Вернувшись в Генпрокуратуру, она попыталась попасть на прием к Барышнику – но он сначала не принимал, а потом и вовсе куда-то срочно сорвался… она пошла в кабинет, потому что у нее, как и у любого другого следака, было полно других дел, и сроки по ним поджимали. Это только в фильме Шерлок Холмс одним делом занимается, а на следаке их по нескольку десятков одновременно висит. Шерлок Холмс бы повесился…

И вот…

Громко открылась дверь, на Рудых была куртка с эмблемой Евровидения.

– Слышала?

– Что?

– Вокзал взорвали!

Она не поняла:

– Как взорвали?!

– Теракт! Говорят, несколько десятков человек в мясо!

– Поедешь?

Она пожала плечами. Не то чтобы она была жесткосердечной, просто работа следователя…

– Я не начальник, чтобы на ЧП ездить.

– Ну как знаешь…

У Рудых отец был генералом полиции, так что, в отличие от нее, дел ему давали немного. Он подбивал под нее клинья.

Еще немного поработав и решив, что сейчас самое время занять место в кабинет Барышника, она пошла на прием к шефу.


Секретарша у Барышника была нетипичная – если другие начальники старались брать практиканток с ногами от ушей, то у Барышника была старая, но верная тетя Настя, уже пенсионного возраста, сама бывший следователь. В этом был свой резон – тетя Настя никак не предала бы. А еще – Барышник любил свою жену, хотя и это тоже было редкостью в правоохранительной системе.

– А Игнат Сергеевич…

– Не приехал, – тепло улыбнулась женщина, – да ты зайди. Чаю попей…


– Теть Насть…

Чай был по-настоящему вкусный. С травами…

– А?

– Говорят, вы замужем за милиционером были.

Старая секретарша прищурилась. Она знала много, даже очень много.

– Была. А чего так интересуешься? Тоже надумала? Говорят, ты с Берестовым…

Аня засмеялась:

– Нет…

– Точно нет.

– И правильно, – отрезала тетя Настя, – не связывайся. Вообще от ментов держись подальше.

– А вы…

– Дура была! Вот и связалась… – тетя Настя отхлебнула свой чай, – в молодости все глупые. Тем более… настоящий мужчина, мужик! Сейчас это редкость – мужики-то. Все размазни какие-то, облако в штанах, да и только. А потом понимаешь… да поздно. Выйти за мента – это как с уголовником по переписке…

– Ну уж вы скажете…

– Так и есть!

Тетя Настя снова отхлебнула чай.

– Это потом понимаешь: менты и уголовники – это почти одно и то же. Как волк и собака… вроде где волк, а где собака? А корни-то общие. Дают о себе знать.

– И понятия у них почти одинаковые… хорошие-то менты, честные да правильные, только в фильмах, а так… повывели всех давно. Да и… загнанные они всегда… толку от них никакого ни в семье, ни в постели…

Аня подумала, что тот, о ком она думает, никак не выглядит загнанным.

– Ну а если это будет… скажем, полковник?

Тетя Настя засмеялась…

– Э… куда хватила… полковник. Хотя… если целый полковник, может, и стоит попробовать. Деньгами-то точно не обижена будешь. Хотя…

– Это же как банка с пауками. Они там все жрут друг друга, и чем выше, тем страшнее. Хотя… сейчас везде такое. Так что…

– Если не боишься тут прослыть врагом народа, устраивай свою жизнь. А если боишься – тоже устраивай. Пока молодая… когда еще целый полковник попадется.

– Сколько лет-то ему…

– Лет сорок, – машинально ответила Анна и покраснела.

– Самое оно. Ребенка он тебе заделать еще сможет, и не одного, а пионерские костры в ж… уже отгорели. Не получится – имущество отсудишь при разводе, да и ребенок при тебе останется. Дети, они…

Зазвонил телефон.

– Я сейчас, – подмигнула тетя Настя.

Тетя Настя вышла из своей каморки, а Анна подумала, что нечто схожее ей говорил и Берестов. Менты и бандиты – суть одно. От мента до бандита – шажок…

Почему так? Ведь сколько положено за то, чтобы было по-другому. Жизней положено. Человеческих.

В приемной что-то стукнуло, раздался вскрик. Она выбежала… тетя Настя держалась за край стола…

– Тетя Настя! – Она подбежала, подхватила женщину, не дав упасть… трубка стукнулась о пол, издавая какие-то омерзительные звуки… – Что?!

Секретарша хватала ртом воздух, как выброшенная из воды рыба:

– Игнат Сергеевич…


Когда она подъехала, пожар уже потушили. Старая, выслужившая сроки и проданная из России цистерна раскрылась страшным цветком, пожарные сматывали шланги, везде была копоть. Две «Скорые» были еще на месте, тут же были и экипажи полиции. Заметив знакомое лицо, она подошла…

– Здравствуйте… Денис…

– О, Ивонина! – Рослый парень с неуставным значком АТО на форме повернулся к ней… тут его лицо потемнело, он вспомнил…

– Игорь…

– Спасибо.

– С…и.

– Кто?

– Да все!

Ивонина машинально отметила, что если в полиции такие настроения…

– Извини.

– Да ничего.

– Я слышал, Игорь… проблемы у вас были?

– Да…

Полицейский понял, что надо переводить разговор.

– Тут один подорвался… мы сумели прочитать номер, пробили… ваш. Владелец Алина Барышник…

– Дочь Игната Сергеевича. Он на нее машину оформил.

Полицейский невесело усмехнулся:

– Мы так и подумали.

Остов «Ленд Круизера» был еще тут. Он полностью обгорел, и казалось, что на него наступил какой-то великан.

– Что тут произошло?

Полицейский сплюнул:

– Левая заправка, цистерна, скорее всего, списанная была. Ни заземления, ни ограждения, ни хрена. Сварили из прутков каркас и туда цистерну – все. Все до разу, это не первый взрыв. Вон, глянь!

Он показал наверх:

– Провода, а прямо под ними цистерну с газом поставили. А вон там – магазин и пешеходный переход. Совсем охренели.

– А что не закрываете?

– Попробуй закрой, с этих заправок все районное начальство кормится с ментами вместе. Закрыл – через день они за углом эту дуру поставят. А придурки местные еще жалобу накатают – мол, так удобно было, около дома заправка…

– Куда тело повезли? Опознавать надо?

Бывший боец АТО покачал головой:

– Нечего там опознавать, там только ДНК поможет. До углей все сгорело…

Анна кивнула.

– Про вокзал слышал?

– Да слышал, по связи передавали. Бомба в зале ожидания, похоже…


Центр – Юстасу. 

По нашим сведениям, в Швеции и в Швейцарии появлялись высшие офицеры службы безопасности СД и СС, которые пытались установить контакт с работниками Аллена Даллеса. 

Вам необходимо выяснить, являются ли эти попытки контактов: 

1. Дезинформацией. 

2. Личной инициативой высших офицеров СД и СС. 

3. Выполнением задания Центра. 

В случае если эти сотрудники СД и СС выполняют задание Берлина, необходимо выяснить, кто послал их с этим заданием. 

Конкретно, кто из высших руководителей Рейха ищет контактов с Западом. 

Алекс. 


Это из «Семнадцати мгновений весны». Помните, фильм такой был, у Штирлица еще радистка забеременела и провалила и себя, и Штирлица. Что касается меня, то мне такие расклады не грозят. Со связью справляюсь сам.

Утром рано, отъехав километров на сорок от Киева, я остановился на высоком месте – отсюда даже Днепр виден. Это дорога на юг, чуть дальше проходит знаменитая в свое время трасса Киев – Одесса, известная местным как «автодербан». Сейчас трасса, которая когда-то напоминала немецкий автобан, разбита в хлам доверху груженными зерновозами, которые вывозят зерно, один из немногих экспортных товаров Украины, к южным портам.

Встал на подножку, осмотрелся. На душе было паскудно, сам не знаю почему.

Хотя нет, знаю. Каждый – или почти каждый человек – имеет в жизни возможность выговориться. Я – и такие, как я, – держим все в себе, всю мерзость и грязь этого мира. Наша чаша не имеет дна, как сказано было в одном фильме.

Или все-таки… имеет?

Как все мерзко… мерзко.

Достал ноутбук, подключил через переходник спутниковый телефон Thyraya XP – у него есть возможность поддержания интернет-протоколов, в том числе и видеотелефонии. Подключил всю систему к машине через гнездо прикуривателя – на всякий случай. Связь установлена. Юстас вызывает Алекса…

На экране почти мгновенно появился Бояркин, у него вид был, как будто он не спал ночи две или три.

– Денис Владимирович…

– О, как раз…

– Что-то случилось?

– Случилось.

Бояркин испытующе смотрел на меня.

– Ну? – не выдержал я.

– Теряешь самообладание, – отозался Бояркин.

– Нет. Теряю оплаченные минуты. Что там?

– Твой груз удалось остановить в Германии.

– И…

– Ты оказался прав. Там был какой-то яд, в водке прямо.

Так и есть…

– Мы сообщили немцам… неофициально, конечно. Они приберут за нами и не будут задавать вопросов. В общем и целом они понимают, чем все могло закончиться.

Да уж понимают – я тоже хорошо понимал, мгновенно домыслил ситуацию. В водке – какой-то яд, но его действие по симптомам похоже на алкогольное отравление. Товар приходит в пункт назначения и расходится по рукам… после чего начинаются смерти… много смертей. Если бы там был просто яд – власти страны, где это все происходит, сразу забили бы тревогу… но нет. Должно пройти какое-то время, прежде чем они начнут понимать, что происходит что-то неладное, и забьют тревогу. Начнут проверять уже по-настоящему: к этому времени число отравлений может перевалить за сотню. Потом поймут, с чем имеют дело… а если не поймут – украинская разведка поделится с коллегами из НАТО информацией. И рванет бомба…

Это называется «активка». Провокация какого-то события с целью вызвать информационный вал в прессе. Здесь активка многогранна, она отлично ложится сразу на несколько страхов европейцев – экологическая чистота продуктов питания, русская мафия, война на Украине и злодейский режим бывших кагэбэшников в России. Из того же ряда, что отравление Скрипалей, только масштаб несоизмерим. При грамотно сработанной пиар-кампании эхо от взрыва не утихнет годами.

И тут даже такой нюанс… дело в том, что Россия и Украина имеют схожую, вышедшую из недр советского пищепрома пищевку и конкурируют практически на всех рынках. В том числе и европейском. Пока мы выигрываем – все-таки у нас в пищевку вложены огромные деньги, построены самые современные производства… и, насколько я в теме, фуры, которые везут в Россию европейские продукты, на обратном пути загружаются российскими экспортными продуктами в Европу, и получается дешевле, чем у Украины, которая европейское себе позволить не может, и от того ее логистика выходит парадоксально дороже российской, хотя Россия дальше от Европы географически, нежели Украина. А после этой активки – о каких продажах российской продукции в Европе можно говорить? Может, ваши цукерки КГБ отравило?

Это кто же такой умный в украинских спецслужбах выискался? Настолько умный, что желательно бы лично познакомиться.

– Украинский след.

– Немцы все понимают. Но высказываться не будут, это не их проблемы.

– А наши. Именно поэтому работу на Украине тебе надо активизировать. Надо понять, кто все это придумал.

– Скорее всего, тот же, кто пытался тебя отравить.

– Вряд ли. Тот, кто пытался меня отравить, наверняка хотел перехватить канал, он не знал, что бухло отравленное.

– Все равно, он может знать что-то. Мы шум тоже поднимать не будем… но дело поставлено в приоритет. Его надо до конца разматывать.

– Ты меня слышишь?

– Ответь.

– Да слышу, Денис Владимирович…

– А что?

– Задолбало все.

Меня действительно все задолбало. Радости не было – даже от того, что я оказался прав. Не было.

– А подробнее?

Подробнее…

– Подробнее…

– Вы помните Чечню?

Бояркин хмыкнул:

– Стараюсь забыть.

– А напрасно. Я вот ее вспоминаю. Пытаюсь понять, как я, бляха, живу.

– И как ты живешь?

– А как чеченские полевые командиры, не находите? Дом. Полный подвал заложников. Левое бухло, которое я переправляю… чеченцы в основном наркотой торговали, но не суть. Как так? Как так, б… Как мы в них превратились? Как?!

– Вы же там были.

– Были. И что дальше? Что в конце дороги той? КТО – только уже в сорокамиллионной стране? Война?

– Сколько, ты говоришь, минута разговора на спутнике стоит?

Какого вопроса я ожидал – но только не этого.

– У меня безлимит. Пятнадцать тысяч в месяц, – привычно перевел я сумму в гривны.

– Безлимит. Это хорошо. Я вот цен не знаю, государство все оплачивает. Родина…

– Значит, первое. Отвечаю на вопрос – с конца. Чем все закончится – зависит в том числе и от тебя. Мы в состоянии войны уже давно. Только не той, о которой все думают. В девяносто первом наши ублюдки-чиновники разорвали страну. Тупо потому, что так прихватизировать и дербанить было легче. Собрались верные ленинцы, е… их мать, и … это долька для утят, это долька для котят. С тех пор война была неизбежна. Потому что любой ресурс конечен. Разница в том, как пройдет эта война. Либо как в Крыму – почти стрелять не пришлось. Либо как в Грозном – кровью захлебнулись, спасибо, что напомнил. Это зависит в том числе и от тебя, а ты занимаешься какими-то е-рефлексиями вместо того, чтобы работать.

– Спасибо.

– Пожалуйста! Теперь второе. Не мне тебе говорить, что происходит в Киеве и в Украине в целом. Идет криминальная война. Уровень преступности возрос в разы. Людей на улицах среди бела дня грабят, режут, убивают. И в этом не виноваты ни ты, ни я. Мы все начинали одинаково – в девяносто первом. И каждый пришел туда, куда шел. Ни ты, ни я не увольняли из украинской ментовки последних людей, которые реально что-то делали, а не набивали собственные карманы. Ни ты, ни я не кидали камни в «Беркут». Ни ты, ни я не начинали войну на Донбассе, не вскрывали оружейные склады, не создавали добробаты, не пытали людей на подвалах. Ни ты, ни я не принимали закон Савченко и не выпускали под него из тюрем сотни рецидивистов и воров в законе. Ни ты, ни я не брали взятки и не беспределили под милицейской формой. Это все делали сами украинцы. Они сами построили страну, в которой невозможно жить, а можно только выживать – как в Чечне в свое время. И ты тоже выживаешь, как и они. Хочешь выжить – мозг не дрочи, а тупо следуй. Все понял?

Да понял я. Все понял. Кроме одного.

Меня вряд ли можно назвать человеком, сведущим в политике или в истории, – но я все же видел своими глазами и Ельцина, и Путина, и Горбачева даже немного застал, хотя и в самом нежном возрасте. Да и тут, на Украине, а может быть, и в Украине я многое вижу своими глазами и могу делать выводы. И главный из них заключается в том, что мало есть чего на свете такого же омерзительного, как постсоветский национализм.

Есть люди, которые сравнивают его со столетней давности европейской «весной народов», когда распалась Австро-Венгрия и многие народы получили независимость, сумев создать собственные национальные государства, но сравнение явно хромает. Это все равно что сравнивать законный брак с педофилией. Во время весны народов произошла кардинальная смена элит, во главе новообразованных стран встала интеллигенция, которая до этого строила страны, отправлялась в сельскую местность, записывала слова и фольклор, чтобы потом сделать из этого национальный язык и национальное искусство. В бывшем Советском Союзе вроде то же самое было – интеллигенция, фольклор, – но суть совсем другая.

Постсоветский национализм шел не снизу, он шел сверху как попытка местных элит, феодальных баронов, уже при Брежневе ощутивших себя хозяевами на своей земле и при Горбачеве потребовавших своих, чисто баронских прав и вольностей, найти другую религию на место явно банкротящегося коммунизма. И ее нашли – москали зъили наше сало! Ну или шпроты, или там хлопок весь повывезли – хотя Средняя Азия-то как раз сидела в те годы на попе ровно, голосовала за того, за кого скажут, а Назарбаев даже пытался что-то спасти. Новая религия не отрицала буржуазные пережитки – а строго наоборот, развивала и культивировала их: жадность, равнодушие, черствость и глухость души. Все это сопровождалось проповедью национальной исключительности, доходящей до абсурда: украинцы – древнейшая нация в мире, белорусы победили москалей под Оршей, предками казахов были казахантропы трех метров роста. Самое главное – в новой реальности место находилось всем. Бывшие первые секретари республиканских компартий становились президентами, часто пожизненными, и отцами наций, секретари обкомов – губернаторами, их сыновья – послами или олигархами, бывшие преподаватели научного коммунизма – цветом интеллигенции, работниками институтов национальной памяти, то открывающими крышку гроба, то вбивающими в нее последний гвоздь. Спецслужбисты, которые пестовали Народные фронты, становились руководителями спецслужб независимых государств и часто очень богатыми людьми, на месте оставались менты и почти все чиновники до единого, дети прокуроров шли на юридический, дети железнодорожников – в дорожный, и все было как прежде.

И взаимоотношения власти с народом можно было описать одним невеселым анекдотом, когда отец с сыном беседуют после повышения цен на водку. Папа, значит, ты теперь будешь меньше пить? Нет, сынок, это ты теперь будешь меньше есть.

А для того чтобы в который раз кинутый и обворованный народ сидел на попе ровно и не питюкал, новые власти начали расчесывать национальное эго и расчесали его до невероятных размеров. Во всем виноваты они, москали – и даже после того, как мы обрели независимость – все равно виноваты они! И, что самое удивительное, – народ ведется на это раз за разом, охотно вступает в бессмысленные, вязкие, годами длящиеся дискуссии о том, кто такой Бандера, сколько раз белорусско-литовцы ходили на Москву или сколько человек вымерло от голодомора – и в ходе дискуссии не замечают, как чьи-то ловкие руки шарят по их карманам…

Постсоветский национализм по виду похож на обычный национализм, который развивался в Европе сто лет назад – но это только по виду, изнанка совсем другая. Нет того единения всех частей и групп общества, которые забывают старые обиды и распри и начинают строить страну – теперь уже свою страну. Нет новой национальной элиты, для которой это ее земля, ее страна, ее народ. Нет, эти тоже любят свой народ – но как фермер любит свой скот, от которого он получает молоко и мясо. Нет интеллигенции, озабоченной судьбой страны, – постсоветская интеллигенция озабочена лишь тем, чтобы научно обосновывать бредни власти и получать от нее за это теплые местечки в институтах и комиссиях. Нет народа, который нутром ощущает, что это их земля и их страна, и готов впахивать за будущее детей, которым в этой стране жить. Нет ничего – есть только шизофренический бред в виде идеологии и где подспудное, а где открытое разжигание ненависти по отношению к русским – только для того, чтобы лавина ненависти не обрушилась на власти предержащие.

Жить так нельзя. Но мы живем. Тридцать лет уже живем на руинах великой страны под названием СССР. И судя по тому, что происходит, отпущенное нам время подходит к концу.

Почему? А потому, что если взрослое поколение относится к бредням про самый древний народ в мире с циничной усмешкой, как в свое время с циничной усмешкой встречали уверения в том, что уже нынешнее поколение советских людей живет при коммунизме, – то те, кого пичкали ненавистью с школьной скамьи, – они в это по-настоящему верят. И в то, что украинцы выкопали Черное море, и в то, что белорусы побеждали москалей, и в весь тот бред, который в них вложили. Для них уже недостаточно слов – они хотят действовать. И действуют. Разнося в клочья тот неприютный, уродливый, но хоть как-то позволяющий жить мир, оставшийся только после 1991 года. Терять им нечего. Жалеть им некого и нечего, они не умеют жалеть, в принципе. Украина – не первая и не последняя. На могиле, где в сорок пятом году наши деды и прадеды схоронили фашизм, не поставив креста, уже шевелится земля…

И фашизм, его зарождение, становление, развитие не может быть делом одной только Украины, это – общее дело. И с этим надо бороться сейчас, пока снова не загорелись когда-то потушенные рукой советского солдата печи в крематориях гитлеровских лагерей смерти. Потом поздно будет, потом с этим можно будет справиться лишь ценой многих миллионов жизней. А мы вместо этого пытаемся разобраться в сортах говна…

– Все понял?

– Да.

– Не слышу?

– Понял. Так точно.

– Вот и хорошо. Баба есть?

– То есть? – не понял я.

– Чего не понял? Я конкретный вопрос задал.

– Постоянной нет.

– Оно и видно. Найди себе какую-нибудь малолетку и дери ее на здоровье. На Украине это легко, тем более что ты почти что олигарх. К тебе в очередь встанут. А мне мозги сношать не надо. У меня тут и так полно мозголюбов-затейников.

– План оперативной работы по этой… водке – завтра. Крайний срок – послезавтра.

– Есть.

– Тогда все. Отбой.

Генерал отключился. Я смотрел на экран какое-то время… потом тоже отключил связь.

Холтофф ищет кабинет Штирлица. 

Наконец он находит заветную дверь, та открыта настежь. 

Холтофф, робея, заходит. Кругом дым столбом, вокруг валяются окурки, разбитые бутылки, короче, полный бардак. 

Холтофф офигевает все больше. Идет дальше. 

На диване лежит оттраханная секретарша Штирлица. 

Кругом еще больше пустых бутылок и окурков. 

Наконец он видит бесчувственного Штирлица. 

Штирлиц небрит и в стельку пьян. Всколоченная голова уткнута в салат. 

Холтофф замечает скомканную телеграмму в бесчувственной руке Штирлица. 


Центр – Юстасу. 

Операция прошла успешно. Можете немного расслабиться. 

А вы думали как?


В прокуратуру Анна вернулась ближе к вечеру. Заехала к вокзалу… там все оцеплено было.

В холле стоял телевизор, по нему передавали обращение президента. Обращение было столь же грозным, сколь и бестолковым – обвинили в произошедшем террористическую группу донецких партизан. Понятно было, что все это бред – взрыв произошел несколько часов назад, так быстро установить виновных невозможно.

Если только СБУ не вела террористов и сознательно не дала им совершить теракт. Зачем? А хотя бы для консолидации нации перед выборами. Украинский народ легко на такие штуки покупается…

Потом по экрану, на фоне сине-желтой заставки, поползли имена – список погибших при взрыве. Анна смотрела на экран машинально… и тут ее как обухом ударили по голове.

Берестов Сергей Петрович! 


Пришла в себя она в биндейке охраны… над ней бестолково суетились. Она встала… опираясь на стол.

– Где моя сумка…

– Анна…

– Мне надо идти. Где моя сумка?


Надвигающаяся ночь окатила ее страхом…

Город не спал. По улицам сновали машины… светились огни витрин, ресторанов и кафе… все было как всегда, и все было по-другому. Она шла быстро, то и дело оглядываясь. Ей казалось, что за ней идут.

Одновременно погибли Барышник и Берестов. Оба раза были взрывы, в последнем случае целый вокзал взорвали. Это никак не случайность…

Взорвали и Вадима, последний раз, когда она интересовалась, раскрытием и не пахло. Скорее всего, это те же самые люди. Они наверняка подложили бомбу в машину Игната Сергеевича и взорвали ее, когда он был на заправке.

Это произошло, когда она снова открыла дело. Когда она прикоснулась к делу об отравлении дяди Вахтанга.

Теперь она – единственная, кто остался. И точно единственная, кому не наплевать.

Машины нет. Дома ее могут ждать – наверняка ждут. Берестова – единственного, кто стал бы ее защищать, – тоже нет.

Идти некуда.

И тут она поняла, куда ей надо идти…


О взрыве на вокзале в Киеве я узнал дома, вечером. Новость сенсационная – но не для меня. Я только головой покачал…

Мы сами все выбрали. В девяносто первом. Когда мы хотели джинсы и пятьдесят сортов колбасы – в нагрузку нам полагалось и это. Широкий спектр проблем – от безработицы до терроризма. И мы все это выбрали, потому что террористы – где они… а колбаса – вот она, на витрине.

А Украина сделала еще один выбор – в 2014 году. Когда, находясь в здравом уме и трезвой памяти, сознательно отринула любую возможность социального компромисса. Собственно, сам второй Майдан проходил под лозунгом: нам надоели компромиссы, мы хозяева этой земли и хотим, чтобы было по-нашему здесь и сейчас, и только так, как мы хотим. Такая позиция не оставила для всех, кто не вписывался, никакой другой возможности, кроме как взяться за оружие. И украинцы взялись – легко и даже с какой-то радостью, как европейцы сто лет назад, в лето года 1914-го от Р.Х., уходили на «освежающую войну». Они никак не думали, что все на несколько лет растянется…

А потом произошло то, что произошло в Ираке и Афганистане: загнанные режимом в угол люди, которые не имели ни малейшего шанса победить нормально, мирно, без кровавой бойни, научились побеждать, как получится. А потом им понравилось – побеждать…

Как там…


И опять… 
Все готово для того, чтобы рвать… 
Как легко наполняются яростью наши сердца… 
И плевать… 
Что никто не хотел умирать… 
Нам не жалко себя, а тем более слов и свинца [86] 

Я припарковал машину, привычно огляделся. Никого. И ничего. Можно идти…

Дома поставил кофе, кинул в микроволновку пиццу. У меня еще ковбаса есть, фермерская, но бутеры резать лениво. Пойду лучше посмотрю чутка, чего в Украине и мире делается. Кто опять чего сказал – как в воду пернул, простите. Кто чего украл…

И вот тут… за ноутом я и узнал о том, что произошло в стольном граде Киеве. Вокзал рванули. Наверное, я узнал об этом одним из последних, просто у меня нет настроенного новостного канала в телефоне, и я не слушаю радио в машине. И то и другое отвлекает…

Мешанина роликов… машины «Скорой»… какие-то грязные, в пыли и грязи, с повязками, люди, рассказывающие, как это было, некоторые подставные, а некоторые нет. Гладкорожие депутаты Рады, спикер МВД – жирный боров, дежурные «две минуты ненависти» – это сделали они, вот результат Минских соглашений, все надо по…ить, Донбасс к ногтю, зачистить, чтобы ни один не ушел… Слава Украине… Героям слава… ну и так далее, и тому подобное.

Грустно. Мерзко. И ожидаемо.

Примирение начинается в душе. С покаяния за войну, с осознания пагубности ее, преступности всего содеянного. С обеих сторон. Мы не могли, не должны были поставлять оружие и технику, заводить инструкторов, поливать бензином и так хорошо горящий пожар. Это наши, бляха, соседи! И не просто соседи – это братская страна, братский народ, и не они, заметьте – мы сами это говорим. Так если мы сами это говорим – где наши братские поступки? Почему мы толкаем оступившегося брата, а не подаем ему руку?

Список того, что должны осознать и за что покаяться украинцы, намного длиннее. Они жгли людей заживо в Одессе, били «Градами» по Донецку, «Точкой-У» по Луганску, это из-за них в Луганске, в двадцать первом веке, умирали от голода беспомощные старики. Но нет покаяния. И прощения нет. Нас просто примирили. Навязали нам мир, худой мир. А ненависть в душе осталась. И вопросы остались. А раз остались вопросы – то и ответы на них рано или поздно обязательно найдутся. Не бывает вопросов без ответов.

Но я не поверил, что вокзал взорвали террористы из ЛДНР. Ни на секунду не поверил. Не то это. Скорее это неонацисты местные. В семидесятые в Италии современные чернорубашечники взорвали вокзал в Болонье, погибло несколько десятков человек. Причина? Попытка свалить все на левацкие «Красные бригады», попытка дестабилизировать ситуацию в стране. Тут – тоже скоро выборы в Раду. И полно тех, кто хочет ввести режим чипка[87], чтобы их сорвать.

Давно тренькнула микроволновка, извещая, что пицца готова, – а я сидел и смотрел… читал имена убитых и смотрел на людское горе. Будь оно все проклято.

Потом пошел на кухню – все-таки надо поесть. И на полпути меня перехватил звонок в дверь…

Я открыл.

– Я…

Я посторонился.

– Проходи…

– Пиццу будешь? Остыла, правда…

С причудами сегодня жизнь: только днем Бояркин говорил, что мне надо найти женщину, – и вот женщина. Сама пришла. Только вряд ли Бояркин думал, что это будет сотрудник прокуратуры, ведущая мое дело. Игра с огнем – для нас обоих теперь…

Смешно… как давно у меня не было женщины. Когда было последний раз, я даже не п


убрать рекламу







омню. Лет десять точно…

Нет, в смысле секса у меня все нормально – и там, в России, было, и здесь, в Нэзалэжной. У ментов с этим всегда проще. Любая мамаша знает, что менты могут закрыть ее богадельню в одно мгновение ока. И потому предоставляет ментам лучших своих девочек по первому звонку и совершенно бесплатно. Ну и… певички разные в ресторанах… стриптизерши – тоже наш контингент. Они нуждаются в защите, а никто не защитит лучше, чем мент, который легально носит оружие и может закрыть кого угодно. И если этот мент готов часть платы за крышу принимать натурой – то девушка этому бывает только рада.

Но это нельзя назвать «у меня была женщина». Это отправление физиологической потребности, точно такая же, как работа на туалет. И не более того. И к этому приходит большинство. Кто-то сразу или почти сразу, как я. Просто сознательно лишая себя части того, что делает человека человеком – семьи, детей. Кто-то – пройдя через развод…

Но с Аней было не так. И я это сразу понял.

Она была достаточно взрослой, чтобы не быть юной дурочкой, про которую хочется сказать: ну и о чем с тобой трахаться. Достаточно опытной для того, чтобы понимать, что мужчина хочет от нее и что она хочет от мужчины. И достаточно беззащитной – одинокой женщиной в звериной грызне политических и спецслужбистских разборок. Женщиной, которая в свое время поверила, что что-то можно изменить.

– Ты не устаешь? – спросила она, лежа рядом.

– Сейчас устал, – искренне ответил я.

Она толкнула меня в бок:

– Я не об этом. Ты не устаешь от… всего, что происходит?

– А что происходит?

– Да… ты же…

– Москаль?

– Я не это хотела сказать.

– Но подумала. Верно?

– Нет. Просто ты… ты же берешь?

– Брал, – поправил я, – а ты – нет?

– Нет… – как-то задумчиво сказала она, – дура я, наверное…

– Дура, – согласился я.

– У меня сегодня друг погиб. Он брал… как и ты. Тоже ментом был.

– Только не полковником.

– Как погиб?

– На вокзале. Слышал?

– Да, – я насторожился, – читал. Как его звали?

– Берестов его звали. И еще один человек сегодня погиб. На заправке взорвался. Мой начальник. Игнат Сергеевич Барышник. Я подумала, что сейчас убьют и меня. Показалось, что за мной следят на улице. Потому и пришла… боялась идти домой.

Аня вздохнула и повторила:

– Зря, наверное. Дура я…

– Нет, – сказал я, – не дура.

– Дура…

Она встала с кровати. Через окно светила луна, шторы не были задвинуты, и я любовался ею…

– Ванная у тебя где?

– Дальше по коридору…


В ванной – все как положено, плитка метлахская, финская мини-сауна, душ, большая ванна, больше похожая на бассейн, – она сунула голову под холодную воду, потом врубила горячую. Потом снова холодную. Выключила воду, посмотрела на себя в большое, в полный рост зеркало. Скептически усмехнулась.

Ей вдруг показалось, что за спиной кто-то стоит. Она резко повернулась – никого.

Ну и что дальше, мать? 

Насмешливый голос Берестова прозвучал в ушах. Сам Берестов был мертв, его взорвали на вокзале… но она слышала его голос, как будто он сам был в этой ванной.

Только мужчины способны менять этот мир… 

Она где-то прочитала это. Только мужчины способны изменить этот мир.

С Игорем она познакомилась на баррикадах Майдана – тогда они искренне верили, что людским порывом, энергией масс могут что-то изменить, сделать зрадника патриотом, вора – честным человеком. С Берестовым она познакомилась уже в полиции… он избивал задержанных, брал взятки, когда давали, а когда не давали, вымогал их, никогда не пропускал возможности воспользоваться корочками и получить что-то на шару… но при этом он давал раскрываемость больше, чем любой мент, которого она знала. И вот теперь беглый московский полковник УБОЗа, ментовской мафиози, делец и воротила, смотрящий на «Лексусе» с полным багажником оружия.

Падаем все глубже и глубже.

С другой стороны – если она хочет не только раскрыть это стремное, стремительно становящееся кровавым дело, и не просто раскрыть, а остаться в живых, то ей нужны союзники. Любые. И единственный реальный союзник, который вряд ли предаст, – этот самый русский. Потому что его отравили едва ли не насмерть. С этого все началось. И он, как никто, должен быть заинтересован в раскрытии этого дела.

Ну и…

Она подмигнула себе.


Киев, Украина

06 марта 2022 года

И мы знаем, что так было всегда, 
Что судьбою больше любим 
Кто живет по законам – другим… 

Виктор Цой 

С очень давних времен я хреново сплю. Редко когда удается выспаться, что называется, до отвала. Просыпаюсь еще до шести утра… в пять сорок, пять сорок пять обычно – и потом сна ни в одном глазу. Потом день на энергетиках, хорошо, когда одной банкой удается обойтись… а то и не удается.

Это называется жизнь на износ. Но умереть молодым мне не грозит, и я сам так решил…

Так и сегодня… я проснулся рано утром, вышел на балкон… прохладно, не лето еще. Курить не стал – не курю я давно уже. Просто стоял и смотрел на просыпающийся Киев.

Зачем она ко мне пришла – я хорошо понимал. Испугалась – женщинам, когда они боятся, свойственно искать защиты у мужчины, хотя они никогда не признаются в том, что им страшно, и словами не попросят помощи. У меня была выписка из ее личного дела… должен же я был знать, кто ведет дело о моем отравлении… вот подогнали по дружбе. Университет, судебная карьера, Майдан, затем «нова полиция». В разводе, бывший муж – участник АТО, наркоман, только что погиб. Дура, которая решила, что лично может что-то изменить.

Вот только все те мальчики и девочки, которые мазали лица желтой и синей гуашью, и задорно кричали «Панду геть!», и пели «Горела шина, пылала…» – и не представляли себе, что такое настоящая мясня. И что будет, когда они, их страна привлекут внимание настоящих волков. Которые рвут на запас, прячут – чтобы потом было. И никогда, ни на секунду не щадят.

Б…, в день в Киеве уже по пять-семь убийств, втрое – тяжкого вреда, столько же износов (это только то, что регистрируется, там скрытого в несколько раз больше), двадцать-тридцать угонов машин, а разбоев и грабежей столько, что их и регистрировать не успевают, не говоря о том, чтобы раскрывать. Как в конце восьмидесятых в Москве были Люберцы – так в Киеве на левом берегу уже образовались районы, откуда гопота по вечерам ездит на правый берег хищничать… любера нового времени. Подрезают мобилы, планшеты, бумажники, могут куртку отобрать и даже шапку – у нас чего-чего, но вот одежду отбирать уже лет двадцать как перестали. И это еще что – вот протянут четвертую ветку метро[88] (свежо предание) на Троещину, то-то повеселимся…

И со всем с этим должны справляться няшки в американской форме на «Приусах» и вот такие вот дуры в качестве следачек.

Что же делать…

То, что она мне успела рассказать, сильно смахивало на правду. И заставляло нервничать. Три взрыва. Собственная машина с ее мужем. Ее контакт в уголовке. И ее начальник. Неизвестные не остановились перед тем, чтобы подложить бомбу на вокзал, зная про возможное количество жертв и резонанс этого теракта.

Следят ли за ней…

Достал телефон, новый, до этого никогда не использовавшийся. Вставил мобилу, набрал номер.

– Кто?

– Зимор, шеф…

Так-то его Зимородком погоняют, но почти всегда употребляют короткое Зимор.

– Твои сейчас дежурят?

– Ага.

– Не ага, а так точно. Распустились. Происшествия.

– Никаких.

– Сидельцы?

– Сидят, куда денутся. Пайку хавают.

Скоро у меня тут филиал Лукьяновского СИЗО будет.

– Выдвигай два экипажа в город.

– Есть.

– Отзвоню.

Достал уже свой телефон, включил. После десяти гудков ответили.

– Всем стоять, работает Почта России…

В ответ раздался смех.

– Ты так не шути, а то мои технари молоко за вредность просить будут.

Дядя Федор был бывшим сотрудником СБУ, довольно высокопоставленным. Ушел после Оранжа, когда назначенный на СБУ подонок, депутат Турчинов, приказывал массово уничтожать оперативные разработки СБУ по связям лидеров Оранжевой революции с организованной преступностью, по поездкам на Брайтон-Бич, по связям с такими мастодонтами криминального мира, как Сема Могилевич и Вячеслав Япончик, по преступной деятельности президента Украины Ющенко в бытность того главой НБУ – финансирование сепаратизма в Крыму, допечатывание купоно-карбованца с обменом его на рубли, а потом на доллары через ММВБ, манипуляции с валютным курсом гривны, аферы с фальшивыми авизо и тому подобное[89]. Уничтожал все это лично Турчинов и генерал СБУ Кожемякин.

Тогда дядя Федор ушел вместе с группой сотрудников и организовал что-то вроде детективного бюро. Почти сразу его услуги приобрели известную популярность, хотя и стоили дорого. Дело в том, что после «пленок Мельниченко»[90] Киев накрыла волна политической шпиономании… одни прослушивали конкурентов, другим надо было убедиться, что их не прослушивают. Так что бывшие эсбэушники нашли свою нишу – теперь у дяди Федора было больше пятидесяти человек только в штате, не говоря о многочисленных фрилансерах. И кризис его никак не коснулся, потому что у тех, кто занимается в Украине политикой, деньги никогда не переводятся…

Со мной у дяди Федора были хорошие отношения – не у меня с ним, а у него со мной, разницу понимаете, да? Он отчетливо понимал, кто я есть. И понимал, что если я что-то говорю, то это надо делать. Прошли те веселые времена 2014–2015 годов, когда в ответ на запросы из Москвы присылали по факсу стишки про Путина – х…о. Сейчас все снова стало на свои места, как и должно быть. Москва – главная, какие бы времена ни были. И иметь возможности решать какие-то вопросы в Москве, хоть и через третьи руки, дорогого стоило.

Что касается сегодняшнего состава СБУ, то у него с дядей Федором отношения были натянутые и прохладные – как у конкурента с конкурентом. Но никто ни из СБУ, ни из МВД тронуть дядю Федора не мог – он был нужен слишком многим в политическом бомонде, слишком многие пользовались его услугами, и слишком много на него было завязано. По этой же причине ему позволялись и контакты с Москвой.

После пары ничего не значащих фраз я перешел к делу:

– Человечка одного пробить надо.

– На предмет?

– Кто, с кем встречается. Отдельная тема – не следит ли кто за ней.

– За ней?

– Прокурорская следачка.

– Спецсубъект…

– Он самый. Но проблем не будет, на машине жучок будет, я сам поставлю.

– Случайно, не твоя…

– В смысле? – обалдел я и даже оглянулся.

– Ну дело твое ведет, я слышал.

– А… ну да.

Дядя Федор был человеком умным, ловил моменты.

– А что, и другое что-то есть?

– А что, ты только по утрам такой умный или всегда такой?

– Да как сказать… – Дядя Федор сдал назад. – Это на сколько дней?

– Пока на сегодня. И встретиться надо вечером.

– Не вопрос.

– Тогда я тебе скину сейчас.

– Лично отдашь.

– Хорошо. Пусть твои орлы меня в городе наберут, я им поводок отдам.

– Добро.

– Ну бывай…


Кофе в постель я подавать не стал – не стоит женщин приучать к хорошему, садятся на шею – причем все и быстро. Аня появилась на кухне, когда я пил молоко (чтобы хоть немного спасти желудок от энергетиков).

– Как спалось…

– Отлично…

С ней было легко.

– Запасных ключей у меня нет…

– А ты хочешь…

Я посмотрел ей в глаза.

– Да, хочу.

Она смутилась. Села напротив меня.

– Знаешь… я ведь не простая.

– Простых женщин я не встречал. Поверь моему опыту.

– А большой у тебя опыт?

– Смотря в чем. Жить с женщиной под одной крышей – совсем нет, так что учитывай.

Ее взгляд метнулся на мою руку

– Ты что, никогда не был женат?

– Нет.

Она налила себе кофе.

– Нет, потому что не хотел делать никому больно, – уточнил я, – а менты по-другому не могут. Не получается из нас… примерных семьянинов.

– Ты уверен?

– Не хочу проверять. Больно – будет.

– Но я хочу, чтобы ты осталась… – сказал я.

– Учитывая, что ты мне вчера рассказала, пешком тебе по городу передвигаться нельзя, – я перевел тему, чтобы не было некомфортно молчать ни мне, ни ей, – возьмешь мою машину, так нормально будет.

– А ты на чем?

– На другой машине. У меня их несколько. И возьмешь пистолет.

– У тебя их несколько? – съехидничала она.

– А ты как думала? – вопросом на вопрос ответил я.

Ане я дал ключи от «БМВ Х5» второго выпуска, стоявшей на подземной стоянке, – машина старая, но крепкая еще и уважение на дороге внушает. Там был маяк…


Если честно, она чувствовала себя растерянной. Она сделала шаг – и жизнь повлекла ее за собой с мощью весеннего талого потока…

«БМВ» на дороге стоял совсем не так, как их с Игорем машина, – уверенно, солидно, глотал все неровности, почти не было слышно никакого шума. Боевая машина вора – так их называли. Турецкая «беретта 8000» – у нее был предохранитель, как у «макарова», на кожухе цевья – приятно оттягивала сумку.

Стреляй, пока противник не упадет – так сказал он.

Она вдруг снова задумалась над тем, кто он, кем был в прошлом. От Берестова она слышала, что в Москве расклады совсем не такие, что там нет единой коррупционной системы, а есть несколько мощных кланов мафиозного типа, и, в отличие от украинской полиции, они не терпят конкурентов в виде бандитов и давят движение на корню. Если в Украине пришли к власти донецкие бандиты, то в Москве – чекисты и силовики. А они к ворам испытывают просто инстинктивное отвращение…

Она вспомнила Берестова… как-то, напившись, он зло сказал – вот увидите, развалили ментовку, блатные вас еще насадят на кукан. Постепенно, работая в системе, она начала понимать, что это так и есть.

Ее путь лежал к Лукьяновскому СИЗО – легендарному месту Киева, старому, еще дореволюционной постройки тюремному учреждению, откуда большевики бегали. Сейчас Лукьяновка была переполнена, состояние ее было таково, что само содержание людей в таком месте международными организациями признавалось как пытка. Лукьяновское СИЗО находилось в таком месте, что в нормальной стране правительство пустило бы эту землю под застройку с аукциона, а на вырученные деньги где-то на окраине построило бы современный и недорогой тюремный комплекс. А в некоторых городах – по-моему, в Дании такое есть – из старой тюрьмы сделали бутик-отель и деньги с туристов берут. Но только не в Украине. Лукьяновку никто не ремонтировал, а если деньги на ремонт выделялись, то сразу «роскрадались», о переносе речь только заводили – и замолкали. Потому что понимали, что честным аукцион по такой земле не будет по определению, деньги опять роскрадут, а правоохранительные органы не были заинтересованы в нормальной, современной тюрьме, потому что если в СИЗО будут человеческие условия существования, то сразу упадет процент раскрываемости. Так все и шло – изо дня в день, из года в год…

– Затриманный Волыняк… вчера поступил.

– Сейчас…

Дежурный пролистал журнал.

– Га. Так его ж выпустили.

У Анны что-то оборвалось внутри.

– Как выпустили?

– Вот… решение суда… копия… все честь по чести…


В «БМВ» была трубка… из машины она позвонила в суд, подруге. Подруга удивилась.

– Ань, ты чего? Твой же начальник вошел с ходатайством…

Анне показалось, что она сходит с ума.

– Мой… начальник?

– Ну… да. Сейчас посмотрю. Вот… Игорь Орловский… прокурор…


В прокуратуре все стояли на ушах. Она свернула в первый попавшийся кабинет – там сидел следователь Ткач, добрый дядька, трудяга, дослуживающий до пенсии. Увидев ее, он выпучил глаза.

– Ивонина? Ты где была?! Сейчас оперативка была, про тебя спрашивали.

– В Луке была. Кто такой Орловский?

– Ты уже знаешь? Начальник наш новый. Только с утра представили. Сам Беленко приехал и еще… с ним.

– Уже?!

Ни для кого не было секретом, что должности в прокуратуре, как и в любом правоохранительном органе Украины, продавались и покупались, часто за них устраивали конкурсы между разными кланами, кто больше даст. Потому назначение нового начальника отдела Генеральной прокуратуры – дело не легкое и не быстрое, иногда человек месяцами ходит с приставкой и.о. А иногда и.о. бывает один, а назначают совсем другого – значит, кто-то больше дал или не срослось. Но в один день назначить…

– Кто он такой? Пробивали уже?

– Не. Но тебя поминали, почему на рабочем месте нет.

Ясно…


– Разрешите?

С кабинета Барышника уже сняли табличку и повесили новую. Приставки и.о. тоже не было. Быстро… кто-то с самого верха.

– Следователь Ивонина…

Орловский не понравился сразу – лет сорок с чем-то, аккуратный. Одет не в форму, а в гражданский костюм. У приставного столика сидел еще один тип – блеклый какой-то, невысокого роста.

От Орловского пахло ментом, прокурор и мент – это разные категории служителей правопорядка, в прокуратуре все же силен гражданский дух, в ней все с высшим образованием, в то время как от мента всегда пахнет… псиной, что ли. Что касается второго – то от него пахло не псиной, а чем похуже.

– Проходите, Ивонина, садитесь. Всем сотрудникам отдела я уже представился, но если вы не изволите являться по утрам на работу, представлюсь вам лично, так сказать. Игорь Леонидович Орловский, начальник отдела с сегодняшнего дня.

– Я утром сразу поехала в СИЗО, – пошла в наступление Ивонина, – там был мой задержанный. Волыняк. Он был освобожден утром по решению суда, причем инициировали его вы…

– Не можете объяснить…

– Объяснить должны мне вы, Ивонина, – заговорил Орловский, – почему вы считаете возможным не бывать утром на рабочем месте, почему вы самовольно открываете производство по делам. Что касается Волыняка – да, я подписал представление. Вы с Берестовым задержали врача, оказали на него давление и выбили из него самооговор. Вы считаете, это нормальные методы следствия?

– Вы разобрались с делом меньше чем за день?!

– Анна Владиславовна! – проговорил второй из присутствующих в кабинете, невзрачный. – Смотрю, вы машину сменили? Хорошая машина. Икс-пятый.

– Это не моя.

– Конечно, не ваша…

– Анна Владиславовна! Не знаю, какие методы работы исповедовал покойный Барышник, но я не терплю расхлябанности. До конца дня я жду от вас отчета по всем делам, которые находятся у вас в производстве. А сейчас – свободны.

Анна повернулась и вышла.


Когда Ивонина покинула кабинет, Орловский вопросительно посмотрел на гостя.

– Она на самом деле на Х5 ездит?

– На самом деле. Только подъехала.

– Чья машина?

– Пробиваем пока.

– А мне что делать?

– Пока просто будь осторожнее.

Всем, кто готовит какой-то заговор, можно дать один простой совет – не старайтесь. Все равно получится не то, что вы задумывали. И чем сложнее план – тем больше шансов, что кто-то что-то сделает не так и все пойдет под откос, а вам придется иметь дело с последствиями.

Из прокуратуры Кобыльчак выехал на нервах. Дело об отравлении удалось пока приостановить, но это все – пока. Непонятно, насколько. Ему не понравилось то, что Ивонина – кто бы мог знать, что эта дура такой настырной окажется, – приехала в прокуратуру на неизвестно откуда взявшемся у нее джипе. Когда ее пробивали, старший из службы НН сказал с презрением – эта честная, не берет. И вот – джип. И не абы какой. Это могло означать, что у нее появились покровители, которые подогнали джип. И это намек, чтобы держались от следачки и дел, которые она ведет, подальше.

Ему надо было доделать кое-какие дела, а потом он встречался с контактом с Банковой – уже в Киеве…

И только он поехал от Генпрокуратуры, как с ним связался старший смены наружного наблюдения – полковник замкнул его напрямую на себя, потому что дело было не совсем чистым…

– Евген Михайлович… разрешите доложить… тут карусель какая-то.

– Что значит – карусель? Докладывай нормально.

– Есть. Приняли под наблюдение объект Синица, объект выехал из здания на автомобиле типа джип черного цвета. Следуем за ней, отмечено наличие других групп наблюдения.

– Других групп наблюдения?!

– Так точно.

– Евген Михайлович… нам сворачиваться?

– Нет. Веди… и попробуй пробить остальных. Ты уверен, что групп наблюдения – не одна?

– Так точно… целый хоровод.

Что за…

Тем временем Денис Эдуардович Плохенко постучал в дверь кабинета на Банковской и, не дождавшись ответа, тихонько приоткрыл ее.

Президент был на месте…

Это был не президентский кабинет… президентский был соседний – а тут было что-то вроде комнаты отдыха, но с отдельной приемной и с отдельным входом. Перепланировку сделали совсем недавно, установив негласное правило: официальный кабинет использовался для официальных мероприятий, а для работы использовалась бывшая комната отдыха, меньше по размеру и обставленная в менее официальном стиле. Еще там был солидный бар, и если президент занимал свой неофициальный кабинет – то это значило, что он либо уже в дрезину пьян, либо собирается напиться.

Пьян он был и сейчас – но немного, пара стаканов максимум. Плохенко определил это наметанным взглядом – у него в охране был человек, который сообщал, когда стоит идти к президенту, а когда не стоит.

Шестой президент Украины был одновременно и кадровым чиновником, и выдвиженцем Майдана – на Украине это нормально, тут даже угнетатель имеет право бороться за права угнетенных[91]. Перескакивая из партии в партию, он стал в конце концов лидером парламентского большинства, а потом и президентом Украины.

Игнатенко, будучи представителем правящей элиты, продолжил и творчески развил политику предшественника, но получалось плохо. Хуже, чем было. Дело в том, что как ни крути, но его предшественник был крупным политиком и хозяйственником и умел управлять людьми, а отжатые им активы как-то использовались, принося доход. А вот Игнатенко был скорее политиком, птицей-говоруном. Если предыдущий гарант сам принимал в работу отжатые активы, то новый передавал «своим людям», которые отжимали их досуха, а потом бросали, потому что – не свое, не жалко. России он был мало интересен, потому что в России наверху сидели люди с мышлением все же бизнесовым и очень конкретным – а с новым украинским гарантом говорить было просто не о чем. Запад тоже мало интересовался Украиной – просто надоело все. Страна потихоньку загибалась, а гарант потихоньку спивался. Вот и весь итог. Curriculum vitae…

– Роман Васильевич…

– А… заходи…

Гарант смотрел футбол на планшетнике – в записи…

– Во, посмотри. Ну куда он бьет, куда он бьет… кривоногий.

Футбол у украинцев был почти что неофициальной гражданской религией. Когда в России был чемпионат мира – вся Украина болела. За Россию, конечно…

Про футбол пришлось говорить минут двадцать, и только после этого Плохенко осмелел и выложил на стол черновик документа, с которым пришел. Президент посмотрел исподлобья.

– Ты чего мне суешь?

– Роман Васильевич… указ о назначении генерала Моршака… председателем Государственного таможенного комитета…

Президент пытался поймать мысль, но это ему плохо пока удавалось. Футбол и выпитое отвлекали.

– Моршак… а это еще что за х…

– Роман Васильевич… генерал Моршак из СБУ… я докладывал.

– А… это тот…

Президент попытался еще раз сфокусироваться на документе.

– Сколько занес?! – спросил он.

Плохенко поморщился:

– Роман Васильевич… я же докладывал…

– Да помню, помню… таможня… не жирно будет? Такой кусок…

– Через полгода решим. С Винниченко все равно не убудет… тем более что он за год столько нахапал… пора бы и честь знать… Потом изымем.

Президент взял ручку, вывел подпись.

– Ладно, вали. Но деньги с него все же собери. И так поступления упали…

Плохенко облегченно выдохнул и, забрав документ, выскользнул из кабинета…


Но добраться до своей машины, стоящей во дворе, Плохенко не успел. Уже на первом этаже его догнал адъютант президента, белый как мел.

– Денис Эдуардович… Роман Васильевич… вас требует…

Плохенко выругался.

– Кто у него?

– Сосновский.

Ах ты, с…а.

Сосновский был министром внутренних дел Украины, но главное – он был ставленником другого клана. Его пост – как и некоторые другие – это плата за то, что в Раде до сих пор хоть как-то держалась коалиция. Одиозный человек, ранее бывавший в международном розыске, он неожиданно приобрел немалую власть, собрав под свое крыло силовиков – как старых, так и новых, пообещав им безнаказанность в обмен на верность. Дело зашло уже настолько далеко, что поговаривали о восстании ментов, о государственном перевороте. Сосновский с президентом был в плохих отношениях – но перед выборами они вынужденно объединились.

И, возможно, это объединение имело свою цену.

– Что там случилось? – Плохенко быстро пошел назад. – Как Сосновский попал туда?

– Через основную. Роман Васильевич… ругается… кричит – в коридоре слышно.

«Истерик чертов, – отвлеченно подумал Плохенко, – везет Украине с президентами, однако…»


– Ты кого мне подсовываешь?! – заорал президент, едва только Плохенко переступил порог. – Кого мне подсовываешь, а?

Плохенко сдержался, сел напротив Сосновского, который был одет по форме и походил в новой полицейской форме на эсэсовца.

– А что произошло? – спокойно спросил он.

– Кадровая политика у нас ни к черту, вот что произошло!!!

– Сегодня утром поступил срочный запрос от полиции Германии, – заговорил Сосновский, – и точно такой же запрос от Интерпола. В Германии – перехвачено несколько фур со спиртным, машины на украинских номерах. Содержимое бутылок опасно для жизни, и его употребление может привести к массовым смертям.

Плохенко пожал плечами:

– Контрабанда, ну и что?

– В качестве организатора контрабанды указывают сотрудников СБУ, в частности, генерала Моршака и полковника Кобыльчака.

Плохенко озлобленно посмотрел на Сосновского – вот же гнида. Скорее всего, сам слил информацию немцам, и сделал это для того, чтобы подставить конкурентов. А сам занимается тем же самым, только с русскими!

– Запрос составлен в непривычно жестком тоне, запрашивается приезд в Киев следственной бригады…

– А мы этого твоего генерала-контрабандиста начальником таможни назначаем! Давай сюда указ!

– Давай сюда указ!!!

Побледнев, Плохенко открыл папку и передал президенту только что подписанный листок. Клочки взлетели в воздух.

– Вот!

Плохенко почувствовал, как колотится сердце и темнеет в глазах.


Перед тем как идти в машину, Плохенко заскочил в оборудованный в здании медпункт – там ему поставили укол. Немного полегчало…

Президент был человеком настроения и, как и любой алкоголик, быстро все забывал, в том числе и свои обещания. Сейчас в несколько минут он перечеркнул целую неделю работы. Будет звонить этот… источник, непонятно какой, – и что он ему скажет? Что гарант в последний момент передумал?

Тянуть время… только так. Больше ничего не остается.


Кобыльчак оставил машину в проулке, сказал ждать его на месте. Взял чемоданчик, похожий на те, с которыми ходят мастера-телевизионщики, нырнул в сырой киевский весенний день…

Это была изнанка Киева… неприглядный старый квартал, куда не дотягивалось богатство и связанная с ним роскошь. Старые пятиэтажки, раскатанные машинами до состояния хляби газоны, исписанные стены.

Лозунги были самые разные – от «Динамо чемпион» и «Слава Украине» до АСАВ[92]. Бандитский район…

Вышка сотовой связи стояла там, где и должна была стоять – на крыше высотного здания. Вскрыв замок подъезда, Кобыльчак поднялся наверх, выбрался на крышу, начал подключать аппаратуру. Изначально инженер-электронщик, он отлично разбирался в способах ухода от прослушки и знал, что если физически подключиться к вышке, то можно исказить сигнал так, что ни одна система не отследит.

Воткнув провода в ноутбук, он пристроил на голове гарнитуру и набрал на клавиатуре номер…

Ответили после небольшой задержки.

– Алло… минутку подождите.


В машине Плохенко показал водителю – останавливайся и выметайся из машины…


– Я по моему запросу. Вопрос решен?

– Такие дела так быстро не делаются… все будет подписано до конца недели.

Кобыльчак работал в спецслужбах не первый день и даже не первый год и с первых слов просек – лжет. Его собеседник лгал.

– Нам надо бы встретиться и обсудить…

– Пока не сделаете то, о чем договорились, – никаких встреч! – отрезал Кобыльчак и прекратил разговор.


Отключив аппаратуру, он спустился вниз, вышел во двор. Что же произошло?

Он понимал, что ставит на кон все – подсиживание начальника, тем более со сливом компромата, нигде и никем не поощрялось. Принцип был простой – сегодня подчиненные сольют тебя, а завтра – меня. Но доказы у него были железные, и в самом деле содержащие угрозу власти. Почему же на Банковой их проигнорировали?

Могло быть и так – тот, кому он слил компромат, просто пошел и договорился с Моршаком – тоже возможно. Но почему тогда Моршак до сих пор ничего не предпринял – ведь источником компромата могло быть всего несколько человек, и для Моршака вычислить утечку – как два пальца. Почему же генерал спокоен?

Не поверили? Вряд ли.

Тогда что делать? Следующий шаг – сливать все в прессу, но тут последст


убрать рекламу







вия могут быть совсем непредсказуемыми.

Надо ехать в СБУ. Напроситься на прием к генералу и посмотреть на его реакцию. Он вряд ли сумеет скрыть, что ему только что звонили.

Кобыльчак и не заметил, как дошел до своей машины.

– На Владимирскую, – бросил он.

И тут, последней каплей… последним звонком – был звонок генерала Моршака. По защищенной линии, по установленному в машине телефону.

– Ты сейчас где?

– Еду на работу, Василь Василич.

– А ты знаешь, что произошло?

– Вы о чем?

– О том! – вдруг взорвался Моршак. – О бухле! Ты хоть знаешь, где оно?!

– Так точно, в Германии.

– Хрена два!!! Его полиция задержала!!!

У Кобыльчака начало сосать под ложечкой.

– У нас есть еще две партии. Отправим…

– Заткнись, придурок! Хрен ты чего отправишь! Они все знают!

У Кобыльчака внутри все оборвалось.

– Что знают?

– Про то, что ты, умник, в водяру намешал!

Вообще-то, придумал намешать в водку сам Моршак, но, как и любой советский начальник, он благополучно об этом забыл и при провале свалил все на подчиненного. Твои победы – это мои победы, а вот твои проблемы – это твои проблемы.

– Там уже сдох кто-то! Через Интерпол пришел запрос, в нем все черным по белому. И имена там – мое и твое, крупным шрифтом. Мне уже с Банковой звонили!

На самом деле умерли двое водителей, которые решили в ожидании полиции опробовать левую водку, которую они везли, – все равно немцы выльют. Плохо им стало в полицейском участке, спасти их так и не смогли. 

Еще через несколько часов умер один из полицейских – бывший казахский немец, теперь гражданин Германии, он не смог удержаться и прихватизировал пару бутылок из изъятого. На свою беду. 

Особую пикатность делу придавал тот факт, что переупаковать часть бутылок, добавив в них отраву, решили не где-нибудь, а на том самом спиртзаводе, принадлежащем ДУС – Администрации президента Украины. Просто это было самым очевидным решением на тот момент – сделать на «своем» заводе. И теперь, когда все это начало всплывать, немцам оставалось только установить, где именно в водку был подмешан яд. После чего почти неизбежным становилось объявление Украины террористическим государством и прекращение любой ее поддержки. 

Перед самыми выборами. 

А про завод ДУС знали или могли догадаться многие… 

– Можно на русских…

– Хрен ты на русских! Русские это все и слили! Остается только понять, как они все это узнали, мать твою! Может, ты слил?!

– Да вы что…

– Ублюдки, мрази, с…и, с…е племя! – Моршак не стеснялся в выражениях. – Думаете, я за вас теперь свою ж… подставлю. Не дождетесь…

….

– Давай в Управление – мухой!

Кобыльчак откинул на сиденье трубку, противно пищащую. П…ц теперь.

– Евген Михайлович… вам плохо?

– Не… – непослушными губами сказал он, чувствуя как внутри разгорается боль. – Давай… на Владимирскую… живо.

Водитель рванул машину с места.

Это и стало последней каплей в цепи событий, которые сорвали всю лавину с места…

Поняв, что произошло что-то неладное, водитель гнал служебную «Шкоду» почти на пределе ее возможностей. А улицы в Старом городе Киева коварны… очень коварны. Узкие… горбатые из-за того, что Киев на холмах построен, еще и с плохим асфальтом – из-за чего водители, объезжая ямы, часто выезжают на встречку. Вот и тут… водитель «КрАЗа» ехал немного ближе к центру дороги… а водитель «Шкоды» на опасном участке привычно вильнул рулем, объезжая рытвину. Последнее мгновение – как ожог – надвигающийся бампер самосвала…


Кобыльчак не понял, что произошло, – он ушел в себя, проигрывая дальнейшие варианты действий (а нормальных не было – взрывы, теперь и тут провал), – и тут удар, хлопок подушек безопасности, боль в ушах, в груди и звенящая тишина…

И тем не менее он был жив и даже не поломан. «Шкода» – а теперь это группа «Фольксваген» – делает отличные, крепкие машины, способные спасти жизнь водителя не хуже куда более дорогих. Все заложенные в конструкцию машины возможности сработали идеально, и там, где на месте той же «девятки» была бы смятка и как минимум один труп – даже водитель не был серьезно ранен…

Кто-то подскочил к машине… уже выламывали дверь. Поддерживая под руки, полковника СБУ вытащили наружу… тут же был водитель «КрАЗа», он серьезно перетрухал и громко оправдывался, непонятно перед кем.

Мелькнула мысль – убить хотели, с…и.

Убийство путем инсценировки автомобильной катастрофы – довольно распространенная в Украине вещь, так погибли глава народного РУХа Черновол, глава Укрспецэкспорта Валерий Малев, едва не погиб в автокатастрофе бывший премьер-министр и кандидат в президенты Украины Евген Марчук. ДТП, в которое они попали, было действительно случайностью, – но полковник СБУ не верил в случайности. Особенно когда такие дела стремные делаются… такие мутки мутятся – и он в самом их центре.

– Осторожно…

– Кладите его…

– Там второй еще.

Он дернулся. Начал вырываться… его отпустили.

– Сейчас «Скорая» приедет…

– Да пошли вы все! – заорал Кобыльчак, выплескивая все, что было в душе.

После чего он бросился на тротуар… и побежал… сам не зная куда…


Только у своего тайника он успокоился.

Полковник Кобыльчак начинал в одном киевском институте… он был известен еще со времен Советского Союза и занимался связью и защитой информации… то есть прослушиванием и защитой от прослушивания. Мания прослушки в Киеве была связана в том числе с этим – была школа, настоящая, советская еще…

Неподалеку от института был высотный дом, он поднялся на крышу – ключ он всегда носил с собой и никто не знал, от чего он – от люка на чердак. Там он, отсчитав шаги, разбросал ногами крошку-утеплитель и извлек кейс со сложным замком и системой самоуничтожения. Там был его неприкосновенный запас – вся та грязь, которую он за долгие годы собрал как на высокопоставленных сотрудников СБУ, так и на киевский истеблишмент. Материалы прослушек, переснятые материалы оперативных проверок, которые закончились бы возбуждением уголовных дел в любой нормальной стране, закрытые уголовные дела, переснятые копии свидетельств о праве собственности на имущество, отрисованные схемы дербана, переснятые оперативные съемки – в общем, полный набор.

Это его билет на волю.

Информация к размышлению 

Документ подлинный

… И вот имеем ситуацию: сын министра Авакова – фигурант аферы с хештегом «рюкзаки Авакова». Сын генпрокурора Луценко – убил человека в ДТП. Сын председателя СБУ – работник прокуратуры – представлял обвинение в суде против участников Евромайдана, где суд цинично «шил» патриотам дела по этим самым представлениям. В случае с сыном Авакова дело должна была расследовать прокуратура, но она этого не делала (сегодня этим делом и, похоже, с тем же успехом занимается НАБУ). Но разве будет Юрий Луценко допрашивать сына Арсена Авакова, который посредством своих подчиненных сделал все возможное, чтобы замять дело об убийстве в ДТП человека, погибшего от столкновения с авто сыном нынешнего генпрокурора, а на момент трагедии – главы парламентской фракции БПП? И уж точно проходимцы Аваков и Луценко не будут требовать люстрации сына председателя СБУ, демонстрирующего феерическую карьеру после назначения его отца во главе спецслужбы. Потому что это – не бизнес. А принципов у перечисленных персонажей не было никогда. 

Повторюсь: это скандалы только последних месяцев. Каждый из этих скандалов в цивилизованном государстве повлек бы отставку его фигурантов, публичное расследование и тюремные сроки. Но – никакой реакции со стороны ни Петра Порошенко, ни Владимира Гройсмана, ни, конечно же, марионеточных глав ГПУ и СБУ, ставленников Порошенко. Вообще ничего – тишина. 

В результате такого вот «господарювання» мерзавцев, пришедших к власти на крови Майдана и обмане миллионов сограждан, государство Украина стремительно становится страной «третьего мира», где уже возможно все: безнаказанно обворовывать бюджет, стрелять в сограждан из наградных «стволов», публично с телеэкранов лгать согражданам об отсутствующих «успехах», годами обещать «безвиз» уже завтра, красть миллиарды и клянчить у Запада миллиарды же в долг, за три года войны не построить ни одного патронного завода, врать про судебную реформу, прогуливать заседания в Раде, гадить на законы Украины и стремительно богатеть на фоне войны. 

И пока «лучшие люди» страны уничтожают Украину как государство, не теряют время даром и их подчиненные: например, подготовку к закрытию уголовного дела экс-министра Дмитрия Саламатина осуществляет военная прокуратура. Прокуратура, которую возглавляет пламенный патриот Украины Анатолий Матиос с портретом Кобзаря в кабинете… 

И так – едва ли не по всей управленческой вертикали: «низы» видят воровской тренд «верхов» и следуют ему. 

Цинизм властной верхушки при президенте Порошенко уже превзошел цинизм «семьи» Януковича. При Януковиче наиболее одиозных казнокрадов хотя бы сажали, при Порошенко же в тюрьму не сел никто; хуже того: все, кто сел за коррупцию при Януковиче, досрочно вышли на свободу при Порошенко. 

Простые граждане страны наблюдают все это с брезгливостью и растущей ненавистью; в обществе ширятся разговоры о самосуде, введении в стране смертной казни, реприватизации и последнем «разговоре по душам» с олигархами, сделавшими Украину такой, какая она есть сегодня. 

Но порошенки, аваковы, яценюки ведут себя так, словно они не собираются и жить в нашей стране: все крадется подчистую, как в последний раз, словно вся надежда – «на последний самолет» в час Х, чтобы остаток дней своих провести в спокойном, защищенном, цивилизованном мире. Мире, который они в силу своих нижайших человеческих качеств, узости кругозора, жлобского, преступного менталитета не смогли построить в своей стране. Да и была ли Украина вообще для них Родиной?.. 

Возвращаясь к заявлению Андрея Билецкого по поводу сепаратистов в руководстве Нацгвардии: это дешевый трюк. Зная, как осуществляется так называемая «спецпроверка» и что из себя представляет СБУ, вполне возможно присутствие сепаратистов в руководстве НГУ – равно как и в руководстве любого другого силового ведомства Украины. Да у нас Медведчук с Порошенко регулярно общается, чего уж тут… 

Но это заявление депутата-прогульщика Верховной Рады последовало в разгар скандала с раздачей Аваковым наградного оружия своим сторонникам (напомним, сотни «стволов», два из которых вручены лично Билецкому). Скандал с раздачей «наградного» оружия накладывается на ширящуюся правдивую информацию о том, что именно «орлы Авакова» контролируют игровой бизнес в масштабах Украины, равно как и проституцию, и т. д. Понятно, что реальные факты активно раскручивают в СМИ пиар-службы Порошенко, уничтожая политическое реноме и Авакова, и всего «Народного фронта». Чтобы перебить негативный тренд, человек Авакова, Билецкий, дает старт новому скандалу, где «злодеями» выступает уже президентская сторона – ведь Нацгвардия подчиняется Главнокомандующему и ее возглавляет ставленник президента. 

Поскольку Аваков на посту главы МВД – едва ли не последний кадровый козырь группировки Яценюка, биться за него (а точнее – за деньги в государственной «кормушке») «Народный фронт» будет «до последнего патрона»… 

Но в этом диком действе нет интересов ни 40 миллионов простых граждан Украины, ни Украины как государства. 

Георгий Семенец. «Аргумент» 

Киев, Украина

Вечер – ночь на 07 марта 2022 года

С дядей Федором мы встретились «как обычно» – то есть на набережной Днепра. Недалеко от Острова – места дислокации ГУР МО Украины, туда же сейчас из здания СБУ Украины съехала резидентура (станция) ЦРУ, и там же стоит аппаратура, обеспечивающая слежение за всеми абонентами подвижной связи и всеми пользователями Интернета по всему Киеву и области – тоже американская. В это сложно поверить, но это так. Сорок лет назад мы устанавливали прослушку в Вашингтоне – а теперь американцы устанавливают аппаратуру слежения в Киеве, Харькове, Одессе…

Что-то с этим надо было делать, но никто не знал что.

Есть люди, которые предпочитают встречаться в людных местах, а кто-то, наоборот, в безлюдных. Я предпочитал последнее. Что менты, что киллеры – не стесняются работать в людных местах, особенно менты. А вот у прикрытия руки скованы.

Я сидел в «Патруле» и проверял оружие. Проверил, снял с предохранителя и расстегнул кобуру, чтобы в случае чего. Поправил микрофон.

– Левый, Правый, здесь Папа.

– Левый, позицию занял.

– Правый, на подходе. Минуты три… тут пробка.

Один перекрывает выезд. Второй снайпер. В случае чего они дадут мне уйти. А случаи могут быть разные, особенно в оккупированном Киеве. Оккупированном криминалом.

– Папа, двигаюсь…

На набережной… грязища. Какая-то фриковатого вида телка подняла футболку и показывает водителям сиськи – бухая или укуренная. Спасибо, не надо такого.

Сворачиваю. Мне вряд ли будет видно, едут за мной или нет, – а вот группа наблюдения хвост, если он есть, скорее всего, увидит.


Горела шина, пылала… 
Горела шина, пылала… 

– Левый, движения нет.

– Правый, все чисто. Встал.

– Папа, всем внимание…

С другой стороны появляется микроавтобус – черная «Каравелла», дядя Федор покупает те же машины, что и СБУ. И даже номера из той же серии, что выделяют СБУ – что гарантирует отсутствие внимания ментов…

– Вижу черный бус справа.

– Предположительно, свои. Ждать.

– Есть.

Бус останавливается.

– Правый, подозрительная «Хонда», идет к вам, светлая, номер не вижу, грязь.

Дядя Федор вряд ли меня сдаст, но варианты разные могут быть.

– «Хонда» останавливается. Остановилась.

– Внимание на «Хонду».

– Один человек вышел из «Хонды». С водительского места. Лет пятьдесят, лысый.

– Свои…

Это дядя Федор…


Дядя Федор прибыл не в бусе, он взял свою машину. Я знал, что он меняет машины не раз в год, а раз в месяц и у него постоянно их две-три. Во избежание. Как он сам говорит – лучше остаться в живых в дешевом «Опеле», чем быть взорванным в дорогом «БМВ».

Какая-то правда в этом есть.

Сошлись на середине между машинами. Я кивнул назад:

– Твои?

– Ага. Там аппаратура подавления, глушит все, от мобилы до спутника. А то шагу не ступить, везде закладки.

– Кто бы говорил.

Обнялись.

– Готово?

– Так, по твоей. – Дядя Федор вытер лоб, достал толстый пакет из крафт-бумаги. – Ну и задал ты нам задачку. Предупреждать надо.

– У меня простых тем не бывает.

– Да, но настолько…

– Проблемы?

Дядя Федор невесело усмехнулся:

– Еще какие. Твою пасут сразу три службы.

Я присвистнул.

– Какие?

– Одна наружка наша. Уровень… средний, так сказать. Как на фигуранта ОПГ. Вот эти машины…

Я перебирал фото из конверта. «Мазда», «девятка», «Форд». Машины СБУ. Теперь я понимаю, почему Аню до сих пор не убрали, с таким-то эскортом. Если за одним объектом идут сразу несколько служб, любой из них сделать что-то весьма затруднительно, так как это все будут видеть другие.

– Вот эти вот – какие-то дилетанты. Но мне они не понравились.

– Чем?

– Одна машина проявилась и сразу в сторону. Всего пару часов поводили. Мне кажется, искали подход.

Я кивнул. Искали подход – готовят или покушение, или похищение. Могли еще готовить угон машины – но подержанная «БМВ» не такая машина, чтобы готовить угон с предварительной разведкой.

– Фото есть?

– Да, сделали. Только одного, он в ларек бегал.

– В ларек бегал?!

Не профи. Но тем и опасны. Деятель этот мне не понравился. Молодой, почти лысый. Ветеран АТО наверняка. Дешевая киллерская сила – у таких, как он, хватает ума устраивать перестрелки в центре города, как недавно в Харькове перестрелялись…

Вот с этим надо реально что-то делать, и быстро. Сдать, что ли? Позвонить ментам, дать наколку на машину, пусть проверят, что за душой.

– Ну а третьи…

Дядя Федор как-то странно посмотрел на меня:

– Я думал, это твои.

– Что значит – мои?

– Это люди на подсосе у российского посольства. Бывшие менты.

Е…

Других и слов-то нет – е…

А россиянам-то что потребовалось тут, а?

– Ты уверен?

– Мог бы не спрашивать. Я этих козлов наперечет знаю – донецкие, раньше у себя шакалили-беспределили, сейчас сюда перебрались. Работают под таксистов. Точно не твои?

– Твоих кто-то видел? – спросил я.

– Нет.

– Уверен?

– На сто. Маяк плюс мы квадратно-гнездовым работали. Такое не просекается.

Квадратно-гнездовой метод – редко применяемый метод слежки, когда у клиента есть сильное контрнаблюдение. При этом методе слежки несколько машин не едут за клиентом, а пытаются просчитать его маршрут, опережают его и встают на улице так, чтобы клиент как бы сам ехал к ним. Вычислить наблюдателей практически невозможно, мало ли машин стоит у обочины. Этот метод позволяет отлично выявить слежку за клиентом.

– Вот, отчет, там флешка и фотографии, – дядя Федор почти насильно вручил мне конверт, – а теперь извини, но я в сторону. Мне на ровном месте проблемы отримать как-то…

Я достал бумажник, «розрахувался», добавил тысячу сверху. Информации было более чем достаточно для начала.

– Рахмат, не забуду. Ты мне лучше за жизнь расскажи, что в политике слышно?

– А чего слышно. На носу досрочные выборы, страна разворована под ноль, народ безмолвствует все громче, политиканы готовятся грызться за Раду. Все понимают, что это будут за выборы. Дальше надо рассказывать?

Да нет, не надо. Собственно, если кто-то и верил когда-то в какие-то идеалы Майдана – то теперь таких дураков не осталось. Восток осмелел, видя явное поражение Майдана, и готовится проголосовать за самых антиукраинских и пророссийских кандидатов, какие только выставят свои кандидатуры, – назло. Запад готовится оборонять то немногое, что еще осталось после победы 2014 года. Все как во время выборной кампании 2009/2010, – только стволов на руках на два порядка больше.

А те придурки, которые сейчас придумывают лозунги и платформы, как другие придумывают слоган для нового шампуня, не понимают, сколько в народе накопилось ненависти к политикам. Не к каким-то политикам, левым или правым, а к политикам как к биологическому виду. И те, кто призывает бить Запад или убивать Восток, не понимают, что если начнется – то бить будут всех без разбора. И уже не отговориться словами, не откупиться деньгами. Бить и убивать будут не за что-то конкретное, а за так – за жирную ряху, за наглый вид, за записанный на жену «Майбах» – и откуда деньги на него, всех будет волновать в самой малой степени. Как вон член аттестационной коллегии судей бухнул – поверьте, я на свой «Майбах» честно заработал[93]. Так вот это никого уже волновать не будет, честно – нечестно. Все едины и все – едино.

– А если конкретнее? По лицам?

Если даже не будет ничего конкретного – пригодится для отчета.

Дядя Федор задумался, решая, какую дозу правды он мне может выложить. Информации у него было больше, чем у любого политического аналитика, то, что политические аналитики могли лишь предполагать, он знал точно, потому что слушал половину Киева, а другую половину – обеспечивал от прослушки. Но, с другой стороны, украинская политика бесстыдна, и в ней часто говорят вслух то, о чем лучше было бы промолчать. В конце концов, я ведь мог просто почитать газеты.

– Ну если конкретнее, то ситуевина следующая. Есть две большие группы – презик и оппозиция, как обычно. Гарант наш – как обычно, растоптал и отжал всех, кого обещал не трогать, обманул всех, кому что-то пообещал, и загреб столько власти, сколько смог. Так что врагов он нажил очень даже немало. Тем не менее у него на будущее большие планы и он единственный, кто может профинансировать свою избирательную кампанию сам от начала до конца. Идут они тремя колоннами. Основная – блок имени себя любимого, потом «Антикоррупционный фронт». Это молодежь, которую они подгребли под себя и должным образом пропиарили, вложились. Они идут отдельно, чтобы не дискредитировать себя принадлежностью к пропрезидентским силам, но это одно и то же все. Им позволена критика «отдельных недостатков» и личностей. Хочешь голосовать за «змины» – голосуй.

Хочешь, жни, а хочешь, куй – все равно получишь … 

Поражает в этом во всем знаете что? Как быстро молодежь находит, с какой стороны бутер икрой намазан. Казалось бы – вот оно. Нет советского наследия, это поколение не знало Советского Союза с его тотальной ложью, когда говорили одно, думали другое, а делали третье. Но нет – почти тридцать лет прошло, а если что и изменилось, то только в худшую сторону. Это те же самые комсомольские активисты, только еще более лживые и циничные, которые четко понимают, что они хотят – места повыше в пищевой цепочке – и идут к этому. Проблема в том, что комсомольцы продвигали мир, труд и Май – а эти продвигают межнациональную ненависть и антироссийскую истерию – не более искреннюю, чем когда-то осуждение пороков капитализма и империализма. Они четко осознают, что будет кровь, – и все равно продвигают. 

– …Третье крыло создается для Востока – «Наша страна». Это те же регионалы переметнувшиеся, коммунисты. На Банковой к ним никаких вопросов нет – засылайте в Киев и живите, как жили. Им тоже позволен… легкий флер сепаратизма, так сказать.

Проблема только в том, что те, кто прошел АТО, полутонов не различают. И рука быстро «до автомата» тянется… 

– …что касается остальных, то если не брать в расчет личные проекты, которые пытаются преодолеть пятипроцентный барьер и потом подороже продаться тушками, – то есть объединенная оппозиция. Это прежде всего «Родина» и «Блок змин», остальные группируются около них. В них вкладываются практически все олигархи, которые еще остались в этой стране, потому что Гарант всех отжал досуха. У них же есть позиции в МВД, СБУ и армии, но сильнее всего их позиции в МВД. Пятипроцентный барьер они без вопросов преодолевают, но с каким результатом – вопрос. Все деятели изгвазданы почище президентских, их первая леди – как гимназистка после съемки в порнухе. Вот и весь расклад.

– Россия?

– Ну Россия какие-то выводы сделала и сейчас хорошо живет с оппами, хотя ставит на действующих, как всегда. В общем, России всегда есть что предложить. ЕС и американцев мы конкретно достали, помощи не будет… только если словами. Денег нам уже давно никто не дает, и правильно делает. Есть еще Польша – они ставят на конкретных несистемных, типа Савченко. Но они сами по себе и просто налаживают связи на будущее.

– А переворот? Возможно такое?

Дядя Федор расхохотался:

– Какой переворот, ты чего? Это только страшилки для публики, ну и для Кремля тоже. Какой переворот, ты где переворотчиков увидал? Чтобы сделать переворот, надо что-то за душой иметь, какой-то смысл, помимо наворованного бабла. А таких уже давно нет. Менты крышуют игорный бизнес, проституцию, пограничники – контрабас, военные оборонный бюджет пиляют и на Востоке долю снимают, СБУ берет со всех понемногу… а у Банковой ко всем один вопрос – а где наша доля? Какой переворот, ты чего? Переворот… это же прыжок в новое, а попробуй, прыгни, стоя по уши в говне. Тут только бы не захлебнуться, когда волны от прыжка пойдут…

Ясно.

Я протянул руку:

– Благодарствую. Береги себя.

Дядя Федор пожал руку – со смыслом пожал:

– И ты… берегись.


– Как день прошел?

Когда я вернулся домой, меня уже ждал не только кофе, но и ужин – настоящий, а не из микроволновки. Это плохо – так и привыкнуть могу.

– Плохо, – отозвалась Аня, она тоже пила кофе, сидя на пуфе и поджав ноги под себя… понятия не имею, как женщины это делают, – а у тебя?

– Отлично, а у тебя, что плохо?

– У меня новый начальник. Он подписал запрос на освобождение Волыняка, которого я весь день задерживала и оформляла в СИЗО. А потом он спросил, где я шляюсь в рабочее время.

– И ты этим удивлена?

– Это было, есть и будет. Такое г…о. Там, где людям нечем заняться, они начинают выяснять, кто круче, и мериться, извините, одним местом. Клюй ближнего, гадь на нижнего, смотри в задницу верхним.

– Спасибо, что поддержал.

– Да, пожалуйста. Просто надо однажды посмотреть на мир трезво и назвать вещи своими именами. Вот и все.

– А в полиции не так? – съехидничала она.

– В полиции не так, – ответил я, – по крайней мере, внизу. Мы, менты – в отличие от вас, прокурорских, рискуем жизнью. И ходим между молотом и наковальней – молот – это бандитская заточка или пуля, а наковальня – это надзирающий прокурор и несколько лет в Нижнем Тагиле за неправильное применение оружия.

– Спасибо. Я пойду тогда.

Я успел перехватить.

– Да сиди ты…

– Пусти.

– Не пущу.

– Ладно, пусти…


Второй раз получился еще лучше, чем первый… потом мы заснули. А потом резко прозвенел звонок – в дверь. Часы на тумбочке показывали три часа ночи, четвертый.

И я не ждал гостей.

Я сунул руку под кровать и выдернул из прицепленной там на липкую ленту кобуры пистолет. У меня было много пистолетов, больше десятка в разных местах, но этот отличался тем, что был легальный. Потому что наградной. Министерство внутренних дел Украины раздавало наградное оружие направо и налево, попасть в список тогда, когда в него попадал я, стоило пятнадцать тысяч долларов, сейчас и за десятку можно было договориться[94]. Я встал в список и стал обладателем дорогого и очень качественного Walther PPQ navy sd – пистолета калибра 9 мм, который был разработан фирмой «Вальтер» специально для германских боевых пловцов. У него был ствол с подготовкой под глушитель, лазерный прицел и глушитель шли в комплекте. Верхом цинизма было то, что меня засунули в наградной список вместе с военными, и я получил наградной пистолет за особое мужество, проявленное при защите государства Украина в зоне АТО.

Так что этот пистолет я мог носить совершенно легально и потому выбирал с особой тщательностью. Он всегда был заряжен, смазан и готов к бою. На рельсе внизу я установил блок из лазерного прицела и фонаря американского производства.

Включился лазерный прицел, красная точка побежала по подвесному потолку, перебежала на дверь.

– Кого-то ждешь?

Анна покачала головой. И я никого не ждал.

Я достал из-под кровати еще и магазин, зажал так, чтобы можно было быстро перезарядить. Тридцать шесть патронов – все к вашим услугам.

– Открой дверь спальни, – попросил я, – и сразу назад.

Иногда бывает и такое – звонят в дверь, когда уже проникли. Человек идет к двери, возможно, даже с оружием – но он психологически настроен на то, что угроза за дверью, а здесь он в безопасности. А это оказывается не так…

– Открывай, – негромко сказал я, – и в сторону.

Тук-тук…

Анна открыла дверь. Дальше шел коридор – длинный, прямой и сразу упирающийся в дверь. Он мне сразу не нравился – но квартиру проектировал не я.

Луч фонаря разрезал темноту. Анна шагнула следом.

– Я открою.

– Не надо.

У меня было две камеры только в подъезде – одна открытая, другая скрытая. Люди обычно видят камеру, выводят ее из строя и успокаиваются, а про вторую даже и не думают. Но тут работали обе камеры, а перед дверью ждал человек, которого я там ожидал увидеть меньше всего на свете…

Я видел это на экране ноутбука, к которому были подцеплены выводы с камер. Это было так необычно, что я переключился на систему наблюдения дома (никто не знал, что мне без спроса подключили ноут еще и к системе охраны всего дома) и начал переключать с камеры на камеру, пытаясь определить, не ждет ли рядом с домом группа спецназа в качестве болельщиков. Но спецназа не было, а был живущий на третьем этаже министр-полуночник, водитель которого пытался и его удержать на ногах, и закрыть дверь шикарного «Бентли».

Да, зря я в юности мечтал быть пограничником, зря. Надо было мечтать о министерском кресле. Тогда ездил бы на «Бентли» и заявлялся бы домой в три часа ночи в дрезину пьяный.

– Кто там?

Я снова перескочил на изображение с двери.

– Знаешь его?

– Нет.

– Иди в комнату, закройся и жди там.

– Нет.

Я знаю – спорить с женщинами бесполезно. К сожалению.

– Хорошо, стой здесь и смотри на экран, – я перевел изображение в режим шестнадцати каналов, то есть шестнадцать картинок на экране одновременно, – посмотришь, если увидишь движение резкое, спецназ там – крикнешь мне.

– Что крикнуть? – не поняла Аня.

– Что хочешь. И не показывайся, не светись, чего бы ни происходило.


За дверью был Кобыльчак. Вот чего я не ожидал – что он припрется ко мне домой в три ночи. На нем была какая-то дрянная куртка и брюки, вроде как с чужого плеча.

Я поставил дверь на стопор. Есть у нее и такая функция. Поставил – снаружи ничего не видно, это не цепочка, но больше чем на десять градусов она не откроется.

– Что надо?

– Пустите…

– А хуху не хох … – грубо сказал я, – я гостей не жду.

– Пустите. У меня есть важная инфо


убрать рекламу







рмация.

У Кобыльчака и в самом деле была сумка. Спортивная какая-то.

– Что за информация?

– Пустите…

Я решился – разблокировал стопор и тут же направил на эсбэушника пистолет.

– Руки на виду. Все делать медленно.

– Сумку опусти на пол. Дверь закрой… она сама захлопнется… просто спиной.

– Так. Под рукой слева выключатель. Нажми. Просто нажми.

Свет залил прихожую.

– Вы один?

Кобыльчак кивнул.

– Я избавился от одежды… в ней могли быть жучки. Эту купил у бомжа.

Я показал стволом пистолета:

– Раздевайтесь.

– Что?

– Что слышал! Одежду снимай.

Кобыльчак начал неуклюже раздеваться. Я смотрел.

– Трусы тоже! Ну!

Кобыльчак скинул и трусы.

– Молодец. Теперь в ванную.

– Что?

– Идешь за мной и вопросов не задаешь, б… Пошел!


Ванная. Ванная у меня одна, но большая, в хрущобах комнаты меньше, чем здесь ванная. Здесь и большая ванна, почти мини-бассейн, и душ, и финская мини-сауна. Сортир, простите, – отдельно, за стенкой. Не могу понять архитекторов, которые делают ванную и туалет в одном пространстве. Может, я старомодный…

Я показал пистолетом направление:

– Пошел в душ. Дверцу не закрывать.

– Воду включай.

– Какую?

– Любую, пофиг. Хочешь горячую, хочешь холодную.

Если еще не поняли, рассказываю. На одежде могут быть жучки – подслушивающие устройства. Сейчас устройство размером с рисовое зерно можно купить в интернет-магазине. Видеокамера скрытая – чуть побольше. И засунуть или наклеить спецоборудование можно куда угодно, в том числе и на тело. Но вот воды оно гарантированно не выдерживает. А шум душа окончательно лишает возможности прослушать или записать разговор на пленку.

– Рассказывай, зачем пришел.

– Мне больше некуда идти. Меня пытались убрать… и уберут в ближайшие дни. Или автокатастрофа, или затримают за хабари и в СИЗО задавят. Я готов перейти на вашу сторону. Есть документы… записи… много записей. Меня точно уберут… уже сейчас заказали. Я могу быть вам полезен.

– А нам – это кому?

Вода лилась… брызгала на пол, оставляя лужи. Плевать, потом уберу.

– Не прикидывайтесь! ГРУ… ФСБ… на кого вы там работаете.

О как…

Ну это может быть и правдой – а может не быть. Всякое бывает – и рак свистит, и бык летает. Поиграем…

– Ты чего, дядя… але…

– Ты в ту дверь зашел? А? Я, между прочим, громадянин Украины, паспорт отримал. У меня даже корочки участника АТО есть, настоящие. Это теперь моя родина. А ты мне такую заподлянку предлагаешь – к Путину тебя отвезти. Я в такие игры не играю…

– Я не шучу!

– Я тоже. Вы знаете про взрыв на вокзале?

– И?

– Я знаю, кто все это устроил. Знаю, почему.

– И почему меня это должно интересовать? Это ваше дело.

– А базы данных «Эльбрус-Белуги»[95] вас заинтересуют?

Я выдохнул.

– А если поподробнее?


Когда через час я вышел из ванной, Аня уже включила свет… напрасно, с улицы видно. Шмот Кобыльчака она перебрала, документы, деньги, сотовый лежали на столе.

– Свет верхний выключи, – сказал я, – вон там ночник.

Сам я раскрыл мобилу… Симки не было, мобила новая совсем. Молодец, хотя я бы совсем не брал.

– Что он рассказал?

Я подошел к сейфу, спрятанному в стене, достал пачку денег, бросил на стол.

– Бери «БМВ» и уезжай, сейчас же. Езжай в Борисполь, там сядешь на первый же рейс до Минска. Встретимся там.

– Я никуда не поеду.

– Вали отсюда, дура! – психанул я. – Пока цела. Думаешь, у нас может что-то быть? Спасибо и до свидания! Забери деньги!

– Можешь говорить что хочешь, но я никуда не поеду.

И она наставила на меня пистолет – как я потом понял, она нашла пистолет в вещах Кобыльчака.

– Дальше что?

– Дальше послушай меня. Я слышала, о чем вы говорили в ванной. Не все, но слышала. Его надо допросить.

– Допросить, а дальше? А что скажет твой новый босс? Он тоже его из Лукьяновки достанет! Или…

– Пистолет-то опусти.

– Задействуем прессу, – не сдавалась Анна, – они не смогут замять.

– Сама-то веришь?

– Вывезем его из страны. Заставим заговорить там. Когда заговорил Мельниченко – это многое изменило.

– Ань, ну что за глупости. Кому это все нужно – очередная порция дерьма. Когда заговорил Мельниченко – он сказал что-то новое. А этот, что может сказать? Что воруют? Так это и так всем известно.

– Что убивают!

– И это известно.

– Это моя страна, а не твоя!

Молчание, воцарившееся после этой фразы, прервал Кобыльчак. Он неуверенно зашел в комнату, попросил:

– Одеться можно?


Украина

06–07 марта 2022 года

О том, что происходит что-то не то, генерал СБУ Моршак узнал еще утром…

Кобылу давно надо было убирать, он хреново выполнял поручения, какие ему давали, и еще, как докладывали подведенные к нему источники, постоянно шакалил на сторону. Генерал это терпел, потому что если человек крысит и шакалит, то он чувствует себя виноватым, и с таким проще разговаривать. Но в последнее время все стало переходить грань… хотя его и так пришлось бы убирать рано или поздно. Человек, который слишком долго в активе, и знает слишком много. А насчет этого в кругах оных ходит меткая и точная поговорка – ты такой умный, что нам с удовольствием будет тебя не хватать…

Но убирать его было нельзя, пока не реализуется «Созвездие» – провокация с отравленным спиртным, с которым генерал связывал большие надежды в самом широком политическом смысле. Скандал, который можно раскручивать на уровне рейса МН-17, обсуждение в Европе, санкции, благосклонность на Банковой. Активка как активка.

К реализации этой активки генерал готовил и другую активку, среди посвященных известную как план «Луна». План предусматривал провокацию массовых беспорядков в Москве и серию терактов в разных городах России. Что не знали на Банковой – после реализации первого этапа наступал второй – участие украинской разведки в плане «Луна» должно было быть раскрыто. После чего должны были наступить оговоренные и просчитанные последствия.

Как и у всех украинских генералов, у Моршака в Чапаевке был роскошный коттедж на четыреста квадратных метров, но в том доме он почти не появлялся. Опасаясь ареста, провокации или чего бы то ни было, генерал как травленый волк постоянно менял квартиры в Киеве… и делал это так успешно, что подосланные конкурирующими группировками спецы не могли даже подслушивающую аппаратуру поставить.

Генерал считался человеком Хорошенко, олигарха и бывшего директора СБУ с пророссийскими симпатиями, – но на самом деле он был всегда сам по себе, пройдя путь от простого опера до генерала и заместителя председателя СБУ. Начинал он в веселые времена Марчука, когда почти не было компьютеров, а прапор на входе отрывал о край стола корешок временного пропуска. При Деркаче начал быстро подниматься, сметливого опера приметили и отправили едва ли не на единственное направление СБУ, на котором можно было реально чему-то научиться, – оперативное обеспечение торговли оружием. Так Моршак, тогда еще не генерал, с головой сунулся в змеиное кубло постсоветской оружейной торговли. В Украине было две конкурирующие группы в оружейной торговле – военные, которые распродавали то оружие, которое им выдали для защиты Родины, и связанные с оружейными КБ и заводами спецэкспортеры[96]. Которых редко было по одному – чаще всего их было больше, по количеству конкурирующих групп во власти.

И все хотели кушать.

Сметливый опер быстро разобрался, ху из ху, и пошел вверх по карьерной лестнице. Он начинал как человек Деркача – легендарного председателя СБУ времен расцвета кучмизма, потом стал и самостоятельной фигурой.

Но с самого начала он понял, что для успешного продвижения надо иметь связи, которых больше нет ни у кого. И начал нарабатывать эти связи.

После первого Майдана на какое-то время пришлось уйти в тень – но ненадолго, а вот второго Майдана он серьезно испугался. Все-таки это был срыв… вожжи вырвало из рук, телегу понесло невесть куда. Тем не менее он собрал в кулак все свое мужество и остался, когда все бежали, – и, как потом оказалось, не прогадал. Майдан бездарно слился, и так же быстро, как быстро и героически он победил. А люди, которые знают, как извлекать деньги из системы, были нужны любой власти.

Тогда же генерал Моршак плотно познакомился со специалистами ЦРУ США, которые в постмайданное время плотно обсели украинские спецслужбы – он даже читал для них курс в рамках подготовки по вопросам взаимодействия. Церэушники разочаровали его – больше они походили на каких-то служащих… налогового ведомства, что ли. Любой его опер… да что там его опер – любой прохаванный мент из уголовки, который в связке со знакомыми адвокатами доит целую стаю уголовных, – любую фору даст американцам по цинизму, подлости и изворотливости. Но одному у американцев генерал все же научился – как работать с общественным мнением за границей, какие темы «сыграют», а какие нет, и как правильно запускать активки в прессу. Тогда-то он и задумал «Созвездие» и «Луну» как многослойные операции, в которых каждый должен сыграть свою роль…

Первый звонок раздался из бюро Интерпола – там у него не было конкретно его человека, но его знали и искали возможность оказать услугу.  Которую генерал, конечно же, не забудет.

– Виктор Васильевич…

Охранник молча передал трубку генералу – сам генерал сотового никогда не носил.

– Кто?

– Слепченко.

– Кто?

– Слепченко, из Интерпола.

– Что случилось?

– На вас пришел запрос, думаю, вы хотели бы узнать…

– Что за запрос?

– Это сложно по телефону…

Генерал взглянул на часы.

– Через полчаса устроит? – Он назвал место.

– Да, конечно. И еще.

– Там еще одна фамилия.

– Кто?

– Кобыльчак…

Генерал моментально поверил… вот же, б…

Через полчаса автомобиль генерала отъехал с улицы, на которой находилось национальное представительство Интерпола Украины. Генерал расстался с двумя тысячами евро и был зол как черт.

Провал…

Тогда-то он и позвонил Кобыльчаку и наорал на него.

– Виктор Васильевич…

– На работу?

Моршак прикинул:

– Нет. Давай в госпиталь.


В госпитале генерала осмотрели и выписали больничный – в связи с сердечной недостаточностью. Теперь он мог на законных основаниях не появляться некоторое время на работе, и все это время его не могли уволить. Начальник управления СБУ – такая же работа, как и все другие, и как и все, она регламентируется Трудовым кодексом.

Из госпиталя генерал поехал в центр Киева, чтобы угостить обедом одного человечка в Администрации президента. Человечек так себе – но он отвечал за безопасность здания и по должности слышал многое.

– Ну как там наш гарант… – спросил генерал, смотря, как его контактер кушает за его счет. Не лопнул бы…

– А чего ему сделается… Как говорится, пьяных бог бережет.

– Это да…

– Про меня что-то было?

– Орал.

– Сильно?

– Еще как, чуть дверь не вылетела…

Контактер часто торговал инсайдерской информацией с Банковой и совершенно не стеснялся…

– Назначение ваше полетит теперь. Дорого было?

– Какое назначение? – не понял генерал.

– На таможню… – непонимающе глянул контактер, – уже подписано было.

У генерала едва глаза на лоб не полезли, но он быстро справился с собой.

– Подписано, говоришь, было? А кто занес?

– Плохенко.

О как.

– И где сейчас этот документ?

– Так алкаш наш порвал…

– Там к нему Сосновский зашел, потом мне пришлось Дениса Эдуардовича внизу догонять. Этот Сосновский… он на всех стучит.

– Это да… – генерал отпил зеленого чая, – это да…


Из машины генерал набрал номер одного из своих контактов в СБУ по Киеву и Киевской области. Назвал номер, на который перезвонить, – номер отеля, куда он тупо зашел и ждал звонка.

– Витя, ты? Да, я. Пробей – кто там у нас… должен был быть указ о моем назначении… у Плохенко. Какова его судьба. Ага, дякую…

Понятно, что Плохенко, как и любой начальник, сам печатать не станет, и… в общем, все тайное становится явным.


Еще через час ему отзвонили. Все подтвердилось.

Он только что чуть не стал председателем Государственного таможенного комитета Украины, при этом он сам об этом ничего не знал.

Должность козырная, за нее всегда шла драка – уж очень велик с нее навар. Но генерал чувствовал опасность, смертельную причем опасность.

В тридцать седьмом – тридцать восьмом высокопоставленных чекистов перед тем, как арестовать, назначали на должности, где они отрывались от системы НКВД и уже не могли защитить себя. Только потом следовал арест.

Плохенко – конфидент президента, и если его вопросом занимался Плохенко – значит, они что-то знают. Вопрос – что.

И кто слил.

Генерал набрал еще один номер…


Следующая встреча состоялась в одной из киевских галерей… небольшой камерный зал, где выставлены работы молодых художников, которые через десять лет могут вырасти в цене в несколько раз. Генерал вошел в зал – и моментально нашел глазами седовласого, подтянутого, с жесткой щеткой усов господина, рассматривающего картину про войну на Востоке.

Он притворился, что тоже смотрит картины. И с каждой картиной он и этот господин оказывались все ближе, пока не встретились у одной из них.

– Красиво, не так ли?

– Картина? Полная чушь.

– Не скажите. Впечатляющая эстетика. Украина вообще очень эстетичная страна, здесь красиво все. Пейзажи, женщины, картины. Или вот эта. Она называется «Одиночество». Не хотите купить?

– Зачем?

– Повесить дома.

Генерал разозлился:

– Вам она пойдет лучше.

Вместо ответа его контактер достал телефон.

– Моя Дашка… – с нежностью и гордостью сказал он, – в третий раз меня дедом делает…

Генерал подавил злость.

– Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о картинах или внуках.

– Вам виднее, зачем вы сюда пришли.

Собеседник генерала был… ну, скажем так, неофициальным послом России на Украине. Есть официальные – а вот этот человек был неофициальным, частично подменяя как посла, так и резидента СВР, которого на Украине, кстати, никогда не было[97].

Через него решались вопросы. Самые разные. Начиная от судьбы частного российского имущества на Украине и украинского в России и заканчивая долгами за газ и темами международной политики. Решали вопросы также и спецслужбисты. Несмотря на риторику с обеих сторон, все понимали, что Россия никуда не денется, и Украина никуда не денется, и вопросы решать надо по-любому.

Проблема была в другом. Это понимали не только в Киеве, но и в Москве. Россия могла выбрать самый разный тон и голос в общении с Украиной, но раз за разом выбирала тон мафиозного пахана. Короткий миг 2014 года, когда многие начали действительно задумываться, а что такое Россия, что такое русский народ, каковы цели и задачи русских и русского на Украине, был давно в прошлом, и на его место пришло привычное «делание дел». Со всеми. И несмотря ни на что. Вопросов теперь было только два: кто отвечает за базар и где наша доля…

– Мы, кажется, с вами договорились обо всем.

Действительно, договорились. И конкретно договорились. Проблема – для России – была и в том, что не только Россия влияла на Украину, но и Украина – на Россию. Украина была своего рода полем для масштабного эксперимента – возможны ли новые девяностые, и возможно ли масштабное силовое перераспределение собственности и потоков. Россия тоже стояла на перепутье, для нее девяностые никуда не делись, они были рядом, за углом, за ближайшей дверью. Массово выходили на свободу те, кто в начале нулевых получил большие сроки за тяжкие и особо тяжкие – понятно, что они не изменились и не исправились. За границей отсиживались наиболее удачливые братки, готовые вернуться. Внутри страны были люди и группы людей, которые опоздали к бесплатному дележу самых лакомых кусков, а денег, чтобы купить, у них не было. Вот и получалось, что украинский вариант – когда сотня-другая вооруженных и готовых на все людей решают дела, которые не решить за деньги, которые отжимают предприятия, запугивают суды и позволяют нагло, с вызовом говорить даже с властью, – имел в России своих сторонников. Многие из которых уже вступили на путь предательства.

– Договорились о чем? О том, что мы будем решать ваши дела?

– Нет, о том, что мы…

Генерал вовремя прикусил язык.

– У меня сбежал человек, – зло сказал он, – полковник Кобыльчак. Его, скорее всего, принял и прячет вот этот человек.

Резидент посмотрел на фотографию:

– Это не наш.

– Мне плевать, ваш он или нет. Но мне нужен Кобыльчак. Если нет, все договоренности расторгаются.

Несмотря на то что резидент был осведомленным человеком, информации о том, что Моршак капитально влип и его акции на Банковой скатились чуть ли не до нуля, у него не было.

– Мне нужна информация как можно быстрее. Желательно – немедленно.

Моршак понизил голос:

– Кобыльчак многое знает. Если его взяли не ваши – не мне вам объяснять, чем это может грозить. Всем нам.

– Куда вам перезвонить?

Моршак продиктовал чистый номер.


Резидент перезвонил через два часа.

– Это не наш.

– Точно не ваш?

– Он от ментов работает. У них там своя свадьба.

– Мне он нужен. Мой человек у него?

– Да, он его попытается вывезти.

– Куда?

– У него ход через Ростов. Он бухлом торгует – оптом.

– Это я знаю. Когда?

В трубке раздался смешок

– Это твоя страна. Ты и выясняй…

Генерал отключил телефон:

– На вторую базу.

Информация к размышлению 

Документ подлинный

За всеми этими словами и предметами совершенно другой смысл – или вообще никакого смысла. Когда-то я написал на грузинском эссе «Ковер». Я просто перескажу. Представьте, что у вас есть ковер United Kingdom. Там все понятно: вот, как в считалочке, парламент, который принимает законы, вот законы, которые влияют на общество, вот полиция, которая соблюдает законы, вот бандиты, которые борются с хорошими людьми, вот налоги, которые платятся, вот министры, вот профессора… 

Если вы переворачиваете этот ковер, с изнанки вы видите блеклую картину, но такую же. Королева – она и с изнанки королева, поменьше, может быть, ее роль, но существенно не отличается. Вот парламент, вот полиция, вот министры – те же, на тех же местах. Какие-то могут быть несоответствия, но в целом вы понимаете, что картина та же. А в России – и не только в России, конечно, в Украине то же самое, в Грузии частично то же самое – если вы ковер переворачиваете, то видите совершенно другую картину. Изнаночная сторона вообще никакого отношения не имеет к изображенному на лицевой. Вы думали, у вас там полиция, тут бандиты, но перевернули – а там какая-то единая сеть, которая захватывает еще и парламент, и правительство… 

Каха Бендукидзе. Из книги В. Федорина «Дорога к свободе» 

От автора: так как автор неплохо знает работу правоохранительных органов, и украинских в частности, – поясню изложенное на примере работы уголовной полиции и правоохранительной системы в целом. 

Как и в нормальной стране, в Украине есть полный набор функций и систем, обеспечивающих правоохранительную деятельность. Есть полиция, которая разыскивает и задерживает совершивших преступления лиц, есть прокуратура и следователи, которые расследуют дела, есть прокуратура, которая поддерживает обвинение по уголовным делам в суде, и есть адвокаты, которые защищают обвиняемых в судах. Есть судьи, которые выносят приговоры, и есть, конечно же, сами преступники, которые совершают преступления и получают наказания. Все как везде. 

С изнаночной же стороны ковра все выглядит совсем иначе. Преступник совершает преступление, полиция его задерживает – но дальше начинается совсем не по УПК. Адвокат встречается с ним и говорит, сколько надо внести за освобождение. Причем если денег нет – деньги внесет сам адвокат, но с условием, что обвиняемый, выйдя на свободу, отдаст эти деньги. Чаще всего у него нет иного способа отдать, кроме как совершить новое преступление, – но адвоката это не волнует. Адвокат передает большую часть денег дальше, он в связке со всей остальной частью системы, и именно адвокат, лицо по закону неприкосновенное, коррумпирует ее и вкладывает деньги в обеспечение бесперебойности криминального процесса. Он уже больше чем посредник между бандитом и следователем в передаче взятки, он – инициатор процесса и своего рода криминальный инвестор, так как решает, в кого надо вкладывать деньги, а в кого нет – не отдаст. Криминалитет выбирает адвоката так же – не по красноречию в суде, а по соотношению цена/качество криминальных услуг. В свою очередь, следователь или опер УГРО сам может порекомендовать задержанному, к какому именно адвокату ему нужно обратиться, если не хочет сидеть. 

Обратите внимание вот на что: в данной схеме ее инициатором и ключевым звеном является адвокат, но предъявить ему мало что можно – если не считать дачи взятки. Он просто очень хорошо защищает интересы своего клиента, а клиент очень хорошо за это платит. Нельзя сказать, что адвокат провоцирует новые преступления – хотя по факту так оно и есть. Он ведь не знает, из каких средств ему будут отдавать долг. И не обязан знать. 

Это уже совершенно новая форма коррумпированности, не факт, что еще где-то встречающаяся. Бизнес на преступности, систематический, продуманный, саморазвивающийся. Это не мафия, мафия – это структура, а тут не структура, тут саморазвивающаяся раковая опухоль. Криминальное инвестирование, трудно доказуемое, практически не искореняемое – пока есть преступники и есть адвокаты, и есть эта схема, все равно кто-то да начнет это делать. Изнанка ковра, совершенно не похожая на его узор. И с этим мы все живем. 


Киевская область, Украина

07 марта 2022 года

Кобыльчака надо было вывозить, и вывозить как можно быстрее. Его уже должны были искать, он был самым лакомым куском для любой спецслужбы – руководитель среднего звена, непосредственно организовывавший острые акции. Генералы чаще всего не знают и половины того, что их подчиненные творят, они только бумажки подписывают. Исполнители внизу – не видят картины в целом. Кобыльчак же был на таком месте, с которого видно все. И он имел большой пакет информации – приданое, как говорят в спецслужбах. Долгими годами он готовился к тому дню, когда вынужден будет бежать. И рванул он отнюдь не с пустыми руками…

Еще потемну мы покинули «Дипломат» и выехали к моему дому в области – я, Аня, Кобыльчак. По пути нас не тронули. Видимо, информация еще не успела разойтись. В качестве примитивного отвлекающего маневра я «потерял» на улице Киева телефон Кобыльчака – ищут прежде всего по телефону, и это даст несколько часов форы – в лучшем случае.

На базе собрал пацанов – всех, кого мог. Сказал как есть. Что шагнул за флажки, что травить нас сейчас будут как бешеных зверей и надо уходить. Выдал всем зарплату за два месяца вперед и сказал – воля вольному. Все остались со мной.

Прорываться решили по нескольким путям – на Кировоград и на Полтаву. Дальше по обстановке – Харьков, Луганск или Донецк. Пацаны поедут первыми, будут сообщать обо всем, что происходит на трассе.

Еще через полчаса подъехал Ищук, которому я отзвонил со своего мобильного. Грохнул на стол большую, лязгнувшую металлом сумку – даффлбэг, который имел лямки, чтобы при необходимости носить ее как рюкзак. Расстегнул молнию, достал оттуда АКМ с подствольником ГП-25. На дне сумки были плотно уложены и прихвачены ремешками больше десятка пулеметных магазинов РПК, часть были перемотаны желтой изолентой, часть – красной. Увидев мой взгляд, Ищук пояснил:

– Желтые – с охотничьими, лося валят. Красные – обычные, двойной красный – бронебойные…

– Ты в курсах?

– Нет.

– Рассказываю – видел того затертого на дворе? Это Кобыльчак, полковник СБУ. Виновный в самом разном г…е, начиная от терактов в Киеве и заканчивая нашим отравлением. А сейчас он решил когти рвать. За ним охота идет. У него в голове – полный расклад на последние несколько лет, изнанка всего украинского политикума. Как мочили, как разводили – знает он не все, но очень многое.

– И что ты от меня хочешь?

– Хочу услышать ответ. Реально – что делать. Ты знаешь, я в этой стране чужой, хоть и с украинским паспортом. А ты – свой. И вот – че делать? Скажи.

Ющук задумался.

– Говорить ему тут не дадут, так?

– Да.

– Тогда – только за кордон.

– В Россию, – уточнил я.

– Да пофиг куда! – зло сказал Ющук. – В Россию так в Россию. Здесь уже краев не видят! Власть хуже врага. Уже по… пусть хоть Россия будет… только не это…

Думаете, я юродствую сейчас? Не… Это – своего рода воспитание чувств…

– Поможешь?

– Так, общее внимание…

– Всем постам плюс!

– Сокол плюс.

– Лидер – плюс, мы на подходе. Две минуты.

– Донецк, плюс.

– Донецк, что видишь?

– Движения на территории нет!

– Сокол, подтверди.

– Забор высокий, подтвердить невозможно…

– Информация такая – дозвил есть, работаем жестко. Если видите человека с оружием – доклад и работа. Лидер – работаешь с подхода, Сокол – перекрываешь пути отхода. Донецк – наблюдение и контроль. Как принято?

– Всем плюс!

– Сокол плюс.

– Лидер плюс.

– Донецк плюс.

Несколько черных пикапов «Тойота Тундра» с ходу подкатили к стенам, на них перебросили штурмовые лестницы. Еще несколько секунд – и уже с десяток вооруженных альфовцев оказались во дворе.

По связи зазвучали доклады, повторялось одно и то же… чисто… чисто… чисто…


Выслушав общий доклад, начальник штаба выругался, приказал всем оставаться на местах, набрал номер сотового.

– На связи.

– Товарища генерала.

– Передаю…

– Товарищ генерал, это Листвицкий.

– Докладывайте.

– Адрес взяли, там пусто. Ни одной машины в гараже, на дворе что-то жгли, документы какие-то, и два компа раскуроченных. Отбой… и еще. Там на подвале люди сидят, кто – неизвестно…

– Товарищ генерал…

– Сейчас подъедут мои люди, передашь все им. И отбой.

– Есть.

Свидетели Моршаку тоже были не нужны.


Только отзвонился Листвицкий, поступил звонок с одного из постов на трассе. Его принял помощник, обернулся к генералу:

– На Харьков прошел наш «Патруль».

Вот оно!

– Останавливай! Давай за ними!

– Есть…


Аня была за рулем – другого выхода просто не было, людей было мало. Я справа, на переднем. Кобыльчак сзади…

– Сзади…

Я обернулся. С…а, так и есть. Черный «Фольксваген Каравелла» шел по полосе, упорно настигая нас. Движок явно форсированный.

СБУ. Нашли-таки…

Минута есть – не больше.


И опять 
все готово для того, чтобы рвать. 
Как легко наполняются яростью наши сердца. 
И плевать, 
что никто не хотел умирать, 
нам не жалко себя, 
а тем более слов и свинца… 

Меня всегда удивляло, почему клиенты НКВД в тридцать седьмом не оказывали сопротивления. Почти никогда – и это при том, что это часто были военные с табельным оружием. Но – никогда. Когда к ним приходили – они если и стреляли, то в себя…


нам не жалко себя, 
а тем более слов и свинца… 

Эти – все те же, как бы они ни назывались. НКВД, КГБ, СБУ. Одного поля ягоды. Только вот мы – уже другие.

– Аня, слышишь меня?

– Да, – напряженно отозвалась она.

– Он сейчас обгонит нас и попытается остановить. Делай, как я говорю. Поняла?

Я посмотрел – она была пристегнута.

– Поняла.

Я потянулся назад – там был тяжелый «Вепрь-308» с длинными американскими магазинами. Патроны НАТО, пулеметные, со стальным сердечником, не гражданские – контрабас из Боснии. С двухсот метров прошивает насквозь канализационный люк.

Стрелять по колесам они не будут, не рискнут. Слишком велика скорость, и никому не нужны проблемы на оживленной трассе. Обгонит и начнет тормозить.

– Обходит…

Черный бок «Каравеллы» показался слева, машина упорно обгоняла нас. Я положил левую руку на руль.

– Ослабь руль, не держи – я держу.

«Каравелла» начала тормозить, вспыхнули красные огни.

– Ногу немного с газа – не тормози, просто ослабь газ. Вот так…

Скорость быстро падала. Эсбэушники могли сделать одно из двух – и оба решения были бы глупыми. Потому что мне терять было нечего.

– Еще немного отпусти.

Скорость ушла ниже пятидесяти и продолжала падать.

Есть!

Эсбэушники начали разворачивать машину поперек дороги, чтобы перекрыть нам ход и возможность маневра.

– Газу! – заорал я и повернул руль. Восьмицилиндровый мотор рыкнул – и «Патруль» всем своим трехтонным весом на разгоне врезался аккурат в боковую дверь эсбэушной «Каравеллы»…

Удар был страшным.

Я довернул руль так, чтобы бампером ударило аккурат в середину двери – но при этом чтобы удар был вскользь, чтобы машину отбросило с нашего пути, а нам не пришлось иметь дело с двигателем в салоне.

Получилось все ровно так, как я и ожидал.

Хлопнули поду


убрать рекламу







шки безопасности, ударило по ушам – но тем в «Каравелле» было еще хуже. Их ударило об отбойник, заблокировало дверь – покинуть машину они не могли. Вряд ли они были пристегнуты, так что сейчас их только так поломало…

– Тормози!

Аня, тоже оглушенная подушкой, нажала на тормоз не сразу – но так было даже лучше. Джип протащило вперед метров двести, и только тогда он остановился. Я отбился кое-как от подушки безопасности, открыл дверь и вывалился наружу, тут же падая на колено.

Как я и подозревал, «Каравелла» была не одна. Вторая держалась сзади, чтобы заблокировать, – и поспела как раз в тот момент, когда первая, с искореженным ударом боком, остановилась.


Жил мальчик Колокольчик 
В городе Динь-Динь. 
Купил он молоточек, 
Весь день им колотил. 
Шум стоял в округе — 
Хоть уши затыкай: 
«Звени, мой колокольчик! 
Звени, не умолкай…» [98]

Ну, что, с…и, потанцуем?

Альфонсы – а там наверняка была украинская «Альфа» – были профи только по названию, потому что профессионализм дается годами и годами специальных операций, а не охраной начальственных тел в гостинице «Краматорск». Они не прошли Кавказ, не брали Грозный и Гудермес, не наводили порядок в Ботлихском районе Дагестана. Им надо было сделать одно из двух – либо сдавать назад, выходя из зоны поражения, либо, наоборот, – что есть дури давить на газ, сокращая расстояние, а там надеяться на то, что кодла зайцев льва побила. Но вместо этого они остановились рядом с покореженным первым бусом – и тем самым решили для себя все.

Первая пуля вынесла лобовое со стороны водителя, на нем появилось отверстие с кулак – готово. Вторая пробила радиатор и блок двигателя. Третья свалила первого высадившегося спецназовца, он как будто поскользнулся – и с размаха упал на бегу, перекрывая ход и остальным.

Я открыл беглый огонь в быстром темпе, дырявя и дырявя черную тушу микроавтобуса и тела в бронежилетах, если те попадали в прицел. Двадцать пять ушли в одно мгновение, я сменил магазин и продолжил вести огонь, не давая противнику ответить.


Черный «Круизер» генерала СБУ Моршака появился минут через пять, когда все было кончено.

Зрелище, которое они увидели, было страшным – тела в бронежилетах на дороге, стоящие на ободах микроавтобусы. Один уже горел с одного бока.

Этих учить было не надо: оценив ситуацию, водитель «крузака» резко сдал назад, прячась за расстрелянными машинами, двое стрелков выскочили из «Круизера», занимая позиции на прикрытие. Но все здесь было уже сделано…

– Можно.

Генерал вышел. Прошел до машин… уже скапливались люди, останавливались машины… водилы в ужасе смотрели на бойню…

Это была не «Альфа». Это был спецбатальон «Азов», который влили в состав СБУ. Бойцы «Азова» считали себя мастерами ближнего боя. Именно их генерал отправил на захват, возможно, понимая, что дело стремное и этих, в случае чего, не жалко. Расходный материал, их все равно рано или поздно в расход как свидетелей того, что творилось в АТО и кто отдавал приказы.

Кто-то из бойцов был еще жив – но генералу было плевать.

– За ними! Дальше по трассе перехватим! Сообщайте на все посты!

Подчиненные переглянулись. Но не исполнить приказ не смогли.

«Крузер», снеся дорожное ограждение, попер по обочине, обходя пробку.


– Вон он!

Впереди был пост – пост на границе Украины и «территории со специальным административным режимом». Все как обычно: бетонные блоки, часть раскрашена в желто-синий, стоящий в капонире БТР. Прямо на трассе задом стоял «Патруль».

Тот самый.

– Давай туда!


Затримали, значит… 
Затримали-таки. 
Сейчас все решим. 

«Круизер» подкатил, обходя небольшую очередь, и резко остановился. Генерал выскочил из машины, почти на ходу – и тут из-за «Патруля» появились двое. Один с автоматом Калашникова, второй – с какой-то непонятной штурмовой винтовкой, тяжелой.

– Лежать, с…а! Рылом на землю! Рылом на землю, сказал!

Один из телохранителей генерала, не успевший покинуть машину, хлопнул по плечу водилу:

– Давай назад!!!

«Круизер» рванул назад – и в этот момент ударили автоматы. Не проехав и десятка метров, «Круизер» остановился.

– Ты что творишь, с…а?! – заорал генерал.

– Ложись, Моршак!

Моршак повернулся и бросился бежать.

– Стой!

– Тебе говорят, стой!

Четко стукнул выстрел, и генерал споткнулся на бегу…


Моршак был мертв… седые волосы и кровавая каша вместо затылка. Я даже не стал проверять… я повернулся и посмотрел на Ющука.

– Ты что, охренел? Живым надо было.

– Это не я!

Я посмотрел в сторону блока…


– Тридцать хватит?

– По рукам…

Я отсчитал деньги, вложил в руки украинскому капитану. Тот кивнул:

– Добре. Будете в наших краях…

Я посмотрел на него:

– Я же просил – живым. Зачем…

Капитан пожал плечами:

– На него как раз ориентировка пришла. Живым или мертвым.

С…а. А мертвым, конечно, лучше – минус лишний свидетель твоей коррумпированности.

С…а.

– Ладно, капитан, – сказал я, – ни пуха тебе. Зарабатывай.

– Ага, дякую. И вас пусть Исус хранит.

Бога бы не поминал. Скотина коррумпированная.


Киевская область, Украина

Таращанский район

10 марта 2022 года

– А че потом было?

– Потом? Ну потом Дюха мне кричит: «Сивый, это вообще не хач, это жидовская морда!»

Все заржали…

После напряженного учебного дня вышкила все, как и полагается, собрались в лесу у костра, попеть песни под гитару, попить чайку с дымком. Здесь, у костра, все эти молодые неонацисты даже выглядели нормальными людьми… хотя нормального в них не было уже ничего, ни с человеческой, ни даже с националистической точки зрения. Ведь можно ли назвать нормальным националистом человека, который тренируется, сидит за одним столом, принимает помощь от тех, кто объявил, что он ненавидит его нацию, его народ и будет делать все, чтобы его уничтожить. Но эти русские «националисты» были настолько странными, что даже охотно подпевали под песни «убей москаля».

Кстати, про песню. Один из инструкторов взял гитару, тронул струны, потом заиграл бодренький мотивчик:


Морква на городі, 
У саду бджола. 
Жаба на болоті 
Крила розвела. 
Хоче полетіти, 

Тихо каже "Ква!" 
Але в небо взмити 
Не дає Москва. 
Знають, знають хитрі 
Кляті москалі 
Те, що у повітрі — 
Жаби – королі. 
Що, розкинув крила, 
Мов зелений птах 
Цілий день парила б 
Жаба в небесах… 

И всем было весело. Очень весело.

До колик весело.

– А че, старший где? – спросил у инструктора один из курсантов, малость захмелевший. – Два дня его не видать.

– Где-где. Ты меньше вопросов задавай, целее будешь…

– В Киеве он. По делам уехал…

И тут все услышали, как кто-то бежит… бежали от здания…

– У ворот менты!!!

И, словно отвечая на этот крик, из темноты заговорили пулеметы и автоматы. Первый бронетранспортер, снеся острым носом ворота, вломился на территорию бывшего пионерского лагеря…


Территория со специальным административным режимом

Донецк 14 марта 2022 года

Донецк…

Край степей и терриконов… Донецк – это уголь, Донецк – это сталь, Донецк – это люди, смотрящие вдаль. Уникальный регион не только по меркам Украины, но и по меркам всего постсоветского пространства. Регион, где жили и живут гордые, очень гордые люди. Нас никто не ставил на колени, и никому поставить не дано – это как раз про Донецк. Первая же попытка обернулась такой кровавой бойней, что мы еще десятки лет будем расхлебывать то, что тут натворили.

Но Донецк – это не только уголь и не только сталь, это еще и химический «Стирол», и табачный «Хамадей», и ликеро-водочный «Олимп», и сложнейший баланс интересов. Между ними, нами, и не совсем нами, и совсем не нами…

Полным ходом идет выполнение Минска и Минска+ – соглашения о вводе на территорию конфликта миротворческих сил. Миротворцы – миротворят, предприниматели – предпринимают, Россия и Украина о чем-то договариваются как открыто, так и из-под полы. У местных своя свадьба – идет торг за деньги на восстановление, за должности, идет разбирательство на тему, кто у кого что отжал и должен ли возвращать или, наоборот, – не должен. В основном разборки идут между донецкими и… донецкими же. Когда началась война – почти все, кто держал темы и активы, из страны дрыснули, а вернувшись, обнаружили, что и