Харников Александр Петрович. Дунайские волны читать онлайн

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Харников Александр Петрович » Дунайские волны.





Читать онлайн Дунайские волны. Харников Александр Петрович.

Александр Харников

Русские своих не бросают. Дунайские волны

 Сделать закладку на этом месте книги

© Александр Харников, 2019

© Максим Дынин, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019


* * *

Авторы благодарят за помощь и поддержку Олега Васильевича Ильина 



Пролог

 Сделать закладку на этом месте книги

1 (15) октября [1] 1854 года. Царское Село, Екатерининский дворец. Танцевальный зал 

Капитан медицинской службы Гвардейского Флотского экипажа Синицына Елена Викторовна 

Танцевальный зал Екатерининского дворца всегда был моим самым любимым из всех роскошных покоев двух императриц – Елизаветы Петровны и Екатерины Великой. Ажурные золотые плетения по стенам, фальшивые зеркальные окна-обманки, в которых отражаются и зал, и галерея, создавая иллюзию бесконечного пространства, а на противоположных им стенах – окна настоящие, большие, в два яруса; великолепный паркет. Но сейчас, когда в зеркалах отражались многочисленные свечи, а золотые узоры пылали в свете искусно размещенных бра, я впервые увидела его во всем его неземном великолепии. Конечно, я старалась из-за всех сил соответствовать: на мне красовалось новое, специально пошитое платье, а на нем – красный бант и орденский знак Святой Екатерины. Хоть мне и привычнее зеленый врачебный халат или форма военного медика, но каждой женщине хочется хоть иногда, но покрасоваться. И то, что я увидела в одном из ростовых зеркал зала, даже мне понравилось. Даже посмею утверждать, что я была просто неотразима. Хотя для кого она, эта неотразимость? Муж мой и детки остались там, в далеком будущем, откуда наш «Смольный», а также несколько других кораблей, в недавний июньский день были в одночасье перенесены в 1854 год, и личная жизнь моя оборвалась – как я полагаю, навсегда.

Но именно нашей эскадре суждено было разгромить англо-французский флот на Балтике. Именно с нашей помощью захватчиков вышвырнули из Крыма. И теперь осталось лишь главное – закончить эту войну так, чтобы заставить врага надолго забыть дорогу к нашим берегам, после чего нас ждет следующая задача – сделать все, чтобы Россия стала самой передовой и сильной державой нашего – да, теперь уже нашего – времени. И основание Елагиноостровского университета – «начало большого пути».

Мой кавалер на сегодняшний вечер бережно усадил меня на место за императорским столом, на котором стояла табличка «капитан Синицына», и только потом сам сел напротив меня. Это был единственный гость, который не принадлежал ни к эскадре, ни к императорской семье, но который был одним из немногих, кто оказался посвящен во все наши секреты.

Высокий, с лихими кавалерийскими усами и буйными седеющими кудрями, это был не кто иной, как герой войны 1812 года, друг Пушкина и Карла Брюллова, храбрый полководец и блестящий дипломат, генерал от кавалерии Василий Алексеевич Перовский, недавно назначенный министром иностранных дел Российской империи.

Мы с Василием Алексеевичем познакомились случайно – по настоятельной просьбе его заместителя, главы Службы безопасности эскадры Березина, он прибыл на обследование в Елагиноостровскую клинику. Ведь умер он в нашей истории в 1857 году от сердечной недостаточности. Как со всеми пациентами мужского пола из этого времени, обследовали его врачи-мужчины. Но когда я проходила мимо, меня зазвали в кабинет и представили новому министру. Оказалось впоследствии, что мы с ним в некоторой мере земляки – родилась я в столичном микрорайоне Перово, в «хрущобе» на Перовской улице, тогда как Василий Алексеевич получил свою фамилию в честь имения Перово, принадлежавшего его отцу, графу Алексею Разумовскому; на его месте и возник наш микрорайон. Василий Алексеевич был холост, и мы незаметно подружились – без намека на какую-либо романтику, что меня вполне устраивало. И сегодня именно он «вывел меня в свет».

Рядом со мной сидел адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов, командир нашей эскадры, пардон, Особой эскадры Гвардейского Флотского экипажа, а напротив – его заместитель, капитан 1-го ранга Олег Дмитриевич Степаненко. В XXI веке я была весьма дружна с Олегом Дмитриевичем и с его супругой, и мне было очень его жаль – его жена тоже осталась в будущем, и, хоть он этого старался не показывать, в его глазах с тех пор затаилась неизбывная грусть.

Далее пустовало четыре стула. В конце стола располагались полковник Березин, глава Службы безопасности Эскадры, и подполковник Васильев, его заместитель. Первый из них одновременно являлся заместителем Василия Андреевича, а второй занимался реформированием местной жандармерии.

За другими столами, накрытыми в основном в галерее, сидели многочисленные курсанты и немногие пока еще доценты.

На сцене у дальней стены расположился сводный оркестр Эскадры, собранный «с миру по нитке» из моряков и курсантов, прибывших сюда из далекого 2015 года. Кто-то вдруг дал отмашку, оркестр заиграл гимн Российской империи «Боже, царя храни», и мы встали. Через галерею проходили хозяева этого прекрасного дворца – император Николай Павлович вел под руку супругу и мою пациентку, императрицу Александру Федоровну, а великая княгиня Елена Павловна чинно шествовала под руку с профессором Владимиром Михайловичем Слонским, ректором нашего нового университета.

Когда царь с царицей, великая княгиня и профессор заняли свои места – император при этом оказался от меня по правую руку, – оркестр заиграл неофициальный гимн Эскадры «Прощание славянки».

«Да, – подумала я, – сколько наших ребят сейчас там, на юге, в Крыму, в Одессе, либо на судах, проходящих по Березинскому водному пути. Ник Домбровский, Саша Николаев, Юра Черников, Саша Сан-Хуан… Да и из тех, кто здесь, на Балтике, далеко не все смогли приехать на этот праздник – кто в Свеаборге, кто в Бомарзунде, кто в Риге».

После шампанского – пили мы «Абрау-Дюрсо» из неприкосновенного запаса на борту «Королева» – с торжественной речью ко всем собравшимся обратился сам император. Начал он свою речь с привычных для этих времен приветствий, а затем продолжил:

– Мы знаем, как все наши старания мирным путем добиться справедливого решения ситуации на Святой земле неожиданно послужили поводом для Османской империи, Соединенного королевства и Французской империи начать войну против нас. Их политику поддержала и Австрийская империя, которую мы недавно спасли от мятежа венгров, и Сардинское королевство. Ни одна страна не пришла к нам на помощь, и никто даже не поднял голос в нашу защиту. Прав был мой внук, сказавший в вашей истории: «У России есть только два союзника – ее армия и флот».

И когда на Черном море, на Балтике, на Тихом океане и на Белом море появились сильные англо-французские эскадры, а тысячи солдат готовы были высадиться на нашей земле, Господь внял нашим молитвам и прислал на помощь наших потомков – вас, дамы и господа.

Да, вы не были моими подданными, вы были гражданами другой России. Но именно вы спасли нашу державу сначала на Балтике, а потом и в Крыму. Именно с вашей помощью, если это будет угодно Господу нашему Иисусу Христу, мы сможем окончательно разгромить неприятеля и принести нашему многострадальному Отечеству столь желанный мир.

Но как сказал профессор Владимир Михайлович Слонский: «Недостаточно выиграть войну – нужно преобразовать сегодняшнюю Россию, развить нашу промышленность, отменить крепостное право, ввести всеобщее образование, принести процветание каждой российской семье». Конечно, создание нового университета – это только первый шаг на этом тернистом пути. Но мы верим, что с Господней помощью Владимиру Михайловичу и всем нам удастся дойти до заветной цели.

Профессор Слонский поклонился августейшей чете и заговорил:

– Ваши императорские величества, ваше императорское высочество (тут он склонил голову перед своей визави, которая тепло ему улыбнулась), дамы и господа! С сегодняшнего дня Елагиноостровский Императорский университет начинает свою работу.

Первый семестр послужит большей частью лишь для становления нашего нового учебного заведения. Необходимо не только оборудовать помещения, лаборатории, общежития, но и составить программы, по которым наш университет будет работать, и подготовить преподавательский состав; многие из будущих доцентов – сегодняшние старшекурсники. Уже сейчас те из них, кому оставалось совсем немного до получения диплома в XXI веке, занимаются по ускоренным программам, чтобы сдать соответствующие экзамены в июне будущего года. Ведь практически все подали прошение, чтобы им разрешили поучаствовать в боевых действиях либо в обеспечении наших операций на юге. А многие уже находятся там, и возвратятся в Петербург только после нашей победы. Дай Боже, чтобы они вернулись все, целые и невредимые.

Для тех, кто пока еще здесь, либо чье прошение было отклонено, действуют языковые курсы, а также курсы подготовки младшего медицинского персонала, которыми руководит декан медицинского факультета, капитан медицинской службы Гвардейского Флотского экипажа Елена Викторовна Синицына. Со следующей недели мы займемся еще одной первоочередной задачей – начнут работать курсы подготовки учителей, которые будут стажироваться в новой Елагиноостровской школе, где будут заниматься и спасенные нами британские юнги, и российские дети всех сословий.

Одновременно, уже в этом месяце мы создадим Научный совет, к участию в котором мы намерены привлечь многих известных российских и зарубежных ученых, и Промышленный совет – с участием крупнейших предпринимателей Российской империи. Сам же университет откроется для всех категорий курсантов в следующем семестре – ориентировочно в конце февраля. А в начале лета будет проведен набор новых студентов для следующего года. Именно тогда Елагиноостровский Императорский университет превратится в полноценное учебное заведение.

Кроме того, мы организуем экспертные группы политологов, экономистов и военных: они будут участвовать в реформах, которые так необходимы нашей с вами Родине.

Но это все впереди. А пока давайте отпразднуем официальное открытие нашего с вами будущего дома!

«Да, – подумала я, – нелегкая это работа – из болота тащить бегемота… Если многие ребята из Службы безопасности могут послужить и политологами, то человек с полноценным экономическим образованием и опытом работы у нас ровно один – Ник Домбровский, который здесь занимается всем чем угодно, только не экономикой. Он теперь и журналист, и снайпер. Так как у него есть опыт работы в банке, я предложила его кандидатуру для реформы банковской системы – то-то он обрадуется, когда вернется с войны… Конечно, кое-какие знания по экономике есть и у некоторых курсантов, но на уровне „спрос и предложение“, не более того…

Вот с медициной у нас будет получше – Елагиноостровская клиника уже действует, хотя многие наши врачи, теперешние и будущие, находятся кто в Крыму, кто в Одессе, а вскоре, если Бог даст, окажутся на территориях, до того принадлежащих Турции. Да и немало тех, кто проходит наши ускоренные курсы, вот-вот отправятся на юг, кто в составе Крестовоздвиженской общины сестер милосердия, кто просто медсестрой либо медбратом…»

От моих глубокомысленных размышлений меня отвлек Василий Андреевич, сказав с улыбкой:

– Елена Викторовна, отвлекитесь от дум ваших, пора отдать должное искусству дворцовых поваров!

Ужин был приготовлен по рецептам XXI века. Должна признать, что многое – тот же салат оливье – было намного вкуснее, чем у нас в будущем, все-таки качество продуктов в XIX веке не сравнить. Вина были тоже «нашими», инкерманскими, из «закромов Родины» – из запасов, которые мы везли в подарок венесуэльским друзьям. Кстати, вина Василию Андреевичу не очень понравились – здесь сейчас в моде более сладкие вина, а инкерманские практически сплошь сухие.

А потом были танцы. Дискотеку мы решили не устраивать – не поймут-с, тем более у нас бал, а не хрен знает что. А еще несколько дней назад императрица попросила у меня разрешения потанцевать – ведь совсем недавно она жестоко страдала от туберкулеза. Но теперь болезнь была позади, дыхание ее восстановилось, здоровье резко улучшилось, да и обстановка была намного менее формальной, чем императорский бал… Подумав, я разрешила ей сделать два круга вальса.

Заиграл «Севастопольский вальс» – после нашей победы в Крыму ставший хитом сезона. Танец начала императорская чета, потом к ним присоединилась великая княгиня с Владимиром Михайловичем, и, наконец, остальные пары. Меня поразило, как красиво и элегантно танцевал профессор Слонский – а ему далеко за семьдесят! Впрочем, и Василий Алексеевич вел меня так, что я чувствовала себя королевой бала – но краем глаза внимательно следила за моей пациенткой. Впрочем, никаких особых причин для беспокойства я не обнаружила.

Потом, по моей просьбе, Александра Федоровна пропустила несколько танцев. Тем более, они ей были незнакомы. Смотрела она на танцующих с восхищением, а потом попросила меня, забавно грассируя:

– Елена Викторовна, прошу вас научить этим танцам и меня! Конечно, не все из них можно исполнять публично, но выглядят они очень красиво.

– Конечно, ваше императорское величество, – улыбнулась я, лихорадочно соображая, кто из наших девочек сможет ее этому научить. Да и кто будет учить императора – не будет же императрица танцевать одна.

После того как мы смогли излечили царицу от туберкулеза, между ней и мною сложились весьма теплые и доверительные отношения – настолько, насколько этикет XIX века это позволял. Кстати, я уже воспользовалась этим – по моей просьбе Александра Федоровна пусть с трудом, но смогла получить согласие императора пройти медицинское обследование «сразу после победы». В нашей истории он умер в 1855 году, и, хоть официальной причиной смерти называли воспаление легких, вполне возможно, что сыграли роль старые травмы либо болезни, которые никто не диагностировал. А чем больше я знакома с царем и царицей, тем больше мне хочется, поелику возможно, продлить их жизнь.

Оркестр заиграл еще один вальс, доселе неизвестный здешней публике. И император вновь подал руку супруге, приглашая ее на танец. Исполняли «Дунайские волны», в честь последнего рубежа, отделявшего нас от неприятеля. Дай-то Бог, чтобы все у нас получилось!


2 (16) октября 1854 года. Петербург, Зимний дворец 

Генерал-майор Гвардейского Флотского экипажа Березин Андрей Борисович, советник Министерства иностранных дел Российской империи 

Вчера мы праздновали и танцевали на балу в Царском Селе. А на сегодняшнее утро император Николай Павлович пригласил меня и генерал-адъютанта Перовского в свой кабинет для откровенной беседы о внешней политике Российской империи, которую (политику, а не империю) предшественник Василия Алексеевича граф Нессельроде завел в тупик. Закончилось все Крымской войной, в которой у России не осталось союзников в Европе.

Император считал, что такого больше повториться не должно. Но для того, чтобы определить дальнейшее направление российской внешней политики, следовало бы разобраться, какие ошибки совершил предшественник генерала Перовского. И из-за чего, собственно, началась эта проклятая Крымская война. Император попросил меня подготовить небольшой доклад о том, что именно толкнуло британцев и французов на объявление войны России. Тему «святых мест» в Иерусалиме Николай Павлович предложил оставить за скобками. Все политики были людьми достаточно циничными и прекрасно понимали, что споры православных и католиков по поводу Храма Гроба Господня и ключей от этого храма вряд ли стали тем самым «казусом белли», после которого вооруженное противостояние между Францией и Россией стало неизбежным. Равно как и обиды Наполеона III и королевы Виктории хоть и сыграли определенную роль, но вряд ли это было бы достаточным в отсутствие более весомых факторов.

Я посадил ребят из Службы безопасности порыться в книгах, электронных и бумажных, и они подготовили мне достаточно толковый доклад. Его мне осталось лишь пересказать своими словами – более подробно все излагалось в письменном варианте, который я потом вручу и императору, и Перовскому.

– Ваше императорское величество, – начал я, – основная ошибка канцлера Нессельроде заключалась в том, что он считал тот расклад сил, который сложился в Европе после Венского конгресса, незыблемым и ожидал, что все государства будут соблюдать сложившийся в 1815 году миропорядок. То же самое касалось и Священного союза, который оказался непрочным из-за аппетитов Австрии на Балканах. Пруссия же не простила России поддержку Австрии в борьбе между Берлином и Веной за влияние в Германии.

– К сожалению, все было именно так, – кивнул император, – я убедился, что своекорыстные интересы оказались выше торжественных обещаний, которые дали друг другу европейские монархи после победы над Наполеоном.

– Ваше императорское величество, – сказал генерал-адъютант Перовский, – я вижу во всем произошедшем злокозненную роль Британии, которая издавна стравливала между собой народы, чтобы на их взаимной вражде заработать побольше денег. Это нация торгашей, которым чуждо рыцарство и чувство благодарности.

– И с Британией не все так просто, Василий Алексеевич, – мне не хотелось рассказывать своим собеседникам про азы политэкономии, но похоже, все же придется это сделать, дабы они поняли, что в этом мире многие вопросы решают не только монархи, но и те, кто обладает огромными состояниями.

– Как говорят в народе – хлеб всему голова. Торговля зерном на юге России шла через Одессу. И если в конце прошлого века Россия экспортировала в среднем 0,84 миллиона гектолитров зерна…

Император вопросительно посмотрел на меня, и я добавил:

– Один гектолитр, государь, равен 3,6 четверика. Так вот, это зерно практически все покупала Турция. Но уже в 1816–1820 годах объем годового экспорта зерна достиг 5,8 миллиона гектолитров, из которых треть шла в Южную Европу. И это несмотря на то, что цены на зерно росли из года в год.

А в 40-х годах, когда в Северной Европе из-за эпидемии фитофтороза почти полностью погиб урожай картофеля, экспортный объем продаж русского зерна увеличился вдвое. В 1847 году он достиг максимума – 12,4 миллиона гектолитров. Вот тут Британия, которая пострадала от неурожая картофеля едва ли не больше всех, поспешила отменить все свои ограничения на ввоз хлеба. Главным поставщиком хлеба в Британию стала Россия. Это-то и переполошило сильных мира сего из Туманного Альбиона.

Английские торговцы стали активно закупать зерно, выращенное в САСШ, а также в Дунайских княжествах. Из Молдавии и Валахии в Британию ежегодно отправлялось 1–2 миллиона гектолитров пшеницы и кукурузы.

Один немецкий эмигрант, живущий в настоящее время в Британии, писал: «Англия не может допустить, чтобы Россия постепенно поглотила придунайские страны, значение которых как хлебной житницы все возрастает; она не может позволить, чтобы Россия закрыла судоходство по Дунаю. Русский хлеб и теперь составляет слишком важную статью в потреблении Англии; присоединение же к России этих производящих зерно пограничных с нею стран поставило бы Великобританию в полную зависимость от России и Соединенных Штатов и превратило бы эти две страны в регуляторов мирового хлебного рынка».

– Интересная мысль, – кивнул император, – скажите, Андрей Борисович, а как зовут этого немца?

– Зовут его Карл Маркс, – ответил я. – Он женат на единокровной сестре нынешнего министра внутренних дел Пруссии Фердинанда фон Вестфалена. Я потом расскажу вам о нем более подробно, сейчас же отмечу, что этот человек сделал еще одно верное замечание – насчет судоходства по Дунаю. Британцев весьма беспокоил контроль России над устьем Дуная. Тем самым вы, государь, перекрывая эту важнейшую европейскую транспортную артерию, смогли бы серьезно влиять на экономику и политику всей Европы.

Вот, посмотрите, – я развернул карту, лежавшую на столе в кабинете императора. – Это Дунай, самая большая река в Европе – после Волги, разумеется. Она судоходна почти на протяжении двух с половиной тысяч верст. Из Черного моря по Дунаю можно добраться до Баварии, и даже до вюртембергского Ульма, пересекая при этом множество богатых и густонаселенных земель. Вена, Будапешт, Белград, Пресбург[2], все эти города стоят на берегах Дуная. А притоки Дуная расходятся по всей Европе.

Это самая большая и самая оживленная транспортная артерия Старого Света. Дунай практически не замерзает – судоходство по нему прекращается обычно на один – два месяца, а в теплые зимы суда по Дунаю ходят круглый год.

Контролируя западную часть Черного моря, Россия перехватывала все три основных гирла – так именуются устья Дуная: Килийское, Георгиевское и Сулинское. Вот этого-то и боялась Британия, и не только она. Отсюда и недоброжелательное отношение к России и Австрии, мечтающей завладеть всем течением Дуная.

– Что ж, в этот раз, когда этот молокосос Франц-Иосиф окончательно очистит занятые его войсками Дунайские княжества, мы возьмем под строгий контроль все эти гирла, построим сильные крепости у впадения Дуная в Черное море, чтобы даже мышь мимо них не проскочила, – сказал император.

– А почему Британия проявила такую активность во время кризиса, связанного со святыми местами в Иерусалиме? – спросил Перовский. – Ведь спор между православными и католиками англиканской церкви не касался.

– Тут, Василий Алексеевич, следует вспомнить то время, когда Россия оказалась на Босфоре и подписала с Османской империей Ункяр-Искелесийский договор. Ведь по Андрианопольскому мирному договору 1829 года, заключенному с Турцией после победоносной войны, Россия получила право свободного, без турецкого досмотра, прохода торговых судов через Проливы. А по Ункяр-Искелесийскому договору 1833 года Турция обязалась вообще не пропускать военные корабли других стран в Черное море.

Этот договор привел в ярость Британию. Фактически Россия и Турция могли теперь контролировать судоходство на Черном море. А ведь помимо того, что четверть импорта в Турцию составляли английские товары, так, ко всему прочему, и вся английская торговля с Персией велась тогда через черноморский порт Трапезунд (Суэцкий канал еще не построен). С большим трудом английской дипломатии при попустительстве канцлера Нессельроде удалось добиться отмены Ункяр-Искелесийского договора. Британия стала наращивать поставки своих товаров в Персию: если в 1842 году через Дарданеллы проследовало 250 английских судов, то в 1851 году их было уже 1741!

Все это, вместе взятое, и стало поводом для британцев к началу войны против Российской империи. Ради этого они пошли на союз со своим старым врагом – Францией. Правда, французские солдаты нужны были англичанам в основном в качестве пушечного мяса. Как вы знаете, особыми успехами британцы на поле боя похвастаться не могут. Следует ожидать, что французы по достоинству оценят коварство своих союзников и первыми выйдут из войны. Для этого надо активизировать работу наших дипломатов, ведя с противником переговоры сепаратно.

– Знаете, Андрей Борисович, – улыбнулся Перовский, – действительно, я получил донесения от своих доверенных лиц, живущих в некоторых европейских столицах, о том, что к ним обратились агенты неких влиятельных британских неофициальных кругов, предложившие начать консультации – пока приватные – о прекращении боевых действий и о начале мирных переговоров.

– Вполне вероятно, что за ними стоят определенные круги в британском парламенте, либо даже в Министерстве иностранных дел, – сказал я. – Но и нынешний премьер, и министр иностранных дел настроены на войну до победного конца. Более того, там до сих пор сильны надежды на реванш на Черном море – ведь союзный флот до сих пор превосходит российский даже без учета турецких кораблей, да и во Франции ныне набирают новую и весьма многочисленную армию. Кроме того, там и в Англии лихорадочными темпами строят новый флот и набирают для него моряков. Есть сведения, что агенты Адмиралтейства действуют и в британских колониях в Америке, и в Голландии, и даже в портах Североамериканских Соединенных Штатов, предлагая морякам хорошие деньги за службу в Королевском военно-морском флоте.

– Что ж, господа, – император подвел итог нашей сегодняшней беседе, – вряд ли полноценные переговоры уместны на данный момент, но неплохо бы разузнать, что именно эти «неофициальные круги» готовы нам предложить, и на основе этого подготовить наши встречные предложения. Они должны быть максимально жесткими, ведь тот, кто напал на Россию или решится на это в будущем, должен впредь знать – она строго спросит за это!


Историческая справка

Как царь Николай султана спасал 

Так уж случилось, что за всю свою многовековую историю России пришлось не один раз воевать с Турцией. Только в XIX веке были четыре русско-турецкие войны. И все они, за исключением неудачного для Петра I Прутского похода, закончились для Турции военным поражением и подписанием мирных договоров, выгодных для России. Одна из таких войн закончилась в 1829 году переходом русских войск через Балканы, за что командующий этими войсками граф Иван Иванович Дибич стал Дибичем-Забалканским.

Перед русской армией лежал Стамбул, который фактически был беззащитен. Но Турция запросила пощады, и в Адрианополе был подписан мир, по которому к России перешла большая часть восточного побережья Черного моря, включая города Анапу, Суджук-кале (будущий Новороссийск) и Сухум, а также дельту Дуная. На Кавказе Турция признала переход к России Грузии, Имеретии, Мингрелии, Гурии, а также Эриванского и Нахичеванского ханств.

А уже через всего три с лишним года после подписания Адрианопольского мирного договора, русские войска высадились в окрестностях Стамбула, а русский флот прошел Босфор и по-хозяйски расположился в Проливах. Причем все это произошло без стрельбы и кровопролития. Наоборот, султан Махмуд II слезно умолял своего царственного брата Николая I побыстрее послать русскую армию и флот в Стамбул. Что же произошло такое, что заставило султана обратиться со столь необычной просьбой к русскому царю?

А случилось вот что… В 1831 году в Египте поднял мятеж вассал турецкого султана, хедив (наместник Египта) Мухаммед Али-паша. Хедив Мухаммед провел ряд реформ, реорганизовал подчиненные ему войска по европейским стандартам, превратив Египет в мощное государство. Он захватил Северный Судан и решил получить полную независимость от Турции.

Поводом для восстания стало требование султана заплатить ему внеочередной налог в турецкую казну. Если учесть, что еще со времен русско-турецкой войны 1829–1830 годов хедив прекратил платить дань Махмуду II, требование султана было принято в штыки.

Египетская армия, состоящая из 30 тысяч прекрасно обученных и вооруженных солдат, оснащенная 50 полевыми орудиями и 19 осадными мортирами, захватила Газу, Иерусалим и ключевую крепость Сен-Жан д’Акр, заняв всю турецкую Сирию.

Командовал египетской армией приемный сын Мухаммеда Али Ибрагим-паша. Но фактически всеми военными действиями против Турции руководил, как бы сейчас назвали, «военный советник», скрывавшийся под псевдонимом «полковник Иванов». Но для многих не было секретом, что этим «Ивановым» был участник войны с Наполеоном, герой сражения при Кульме генерал Александр Иванович Остерман-Толстой. Правда, он находился в составе армии Ибрагим-паши, скажем так, неофициально. За что позднее получил выговор от императора Николая I. А вот у египтян он пользовался таким уважением, что после взятия Дамаска ему было разрешено въехать в ворота покоренного города верхом на коне. А ведь по тамошнему обычаю все немусульмане должны были у ворот Дамаска спешиться и входить в город, ведя лошадь в поводу.

Но как бы то ни было, под командованием Ибрагим-паши и «московского паши» египтяне в пух и прах разгромили турецкие войска у Бейлана и под Коньей. В ходе последнего сражения в плен попал великий визирь Рашид-паша, командовавший турецкой армией. Путь на Стамбул был открыт. У султана Махмуда II осталось в наличии всего около 25 тысяч воинов, деморализованных непрерывными поражениями. И тогда султан запросил помощи европейских держав…

Но кто мог реально оказать помощь Турции? Франция, которая помогла Муххамеду Али реорганизовать египетскую армию и скрытно поддерживала хедива, рассчитывая укрепить свои позиции в Египте? Англия, которая в свое время заверяла султана в полной поддержке, но ничего реального для спасения султана так и не сделала?

Оставалась лишь Российская империя, с которой Турция совсем недавно воевала. Но делать было нечего. Султан вспомнил турецкую пословицу, в которой говорилось, что утопающий хватается даже за змею, и написал письмо в Петербург русскому царю Николаю I с мольбой спасти его трон и саму Османскую империю.

К тому времени египетский флот уже загнал турецкую эскадру в Мраморное море и заблокировал Дарданеллы. Еще немного, и египтяне пройдут через Проливы, захватят турецкие корабли и высадят у Стамбула свой десант. Ну а египетская армия под началом Ибрагим-паши и без того была всего в нескольких днях пути от столицы Турции.

В Стамбуле царила паника. Махмуд II готовился бросить город на произвол судьбы и бежать в Анатолию. И тут пришло спасение…

Русский император Николай I молниеносно отреагировал на просьбу султана. В начале февраля 1833 года из Севастополя вышла эск


убрать рекламу


адра под командованием прославленного адмирала Михаила Петровича Лазарева, в составе четырех 80-пушечных линейных кораблей, трех 60-пушечных фрегатов, корвета и брига. Она взяла курс на Босфор.

8 (20) февраля 1833 года русская эскадра подошла к Золотому Рогу и высадила десант в составе двух пехотных полков, казачьей конницы и нескольких артиллерийских батарей. Известие о появлении русской эскадры в Босфоре вызвало панику в английском и французском посольствах. Европейская дипломатия теперь уже реально пытались остановить египтян, после чего султан попросил бы русские войска и флот удалиться. Но им помешали взаимные подозрения и попытки перехитрить друг друга.

А Ибрагим-паша продолжил свое движение на Стамбул. Чтобы угомонить не в меру воинственных египтян, Николай I послал к Босфору подкрепления. Вскоре мощная русская группировка – 20 линейных кораблей и фрегатов и более 10 тысяч воинов – располагалась на азиатском берегу Босфора, в районе Ункяр-Искелеси.

24 апреля (6 мая) 1833 года в Стамбул прибыл личный представитель царя Алексей Орлов. Он должен был убедить Ибрагим-пашу увести свои войска, а также подписать с Турцией новый договор. Оба поручения Орлов выполнил блестяще.

Русский дипломат убедил Ибрагим-пашу увести свою армию за хребет Тавр. А 26 июня (8 июля) 1833 года в местечке Ункяр-Искелеси был подписан договор о мире, дружбе и оборонительном союзе между Россией и Турцией. Договор предусматривал военный союз между двумя державами в случае, если одна из них подвергнется нападению. Дополнительная секретная статья договора разрешала Порте не посылать войска на помощь России, но требовала закрытия проливов для кораблей любых держав (кроме России). Орлов действовал ловко, быстро, и так умело давал взятки, что в британских и французских дипломатических кругах шутили, что Орлов купил всех, кроме султана, да и то лишь потому, что ему это показалось уже ненужным расходом.

Это была блестящая дипломатическая победа России. Безопасность Русского Причерноморья была обеспечена, а Черное и Мраморное моря закрыты для потенциальных врагов. С южного стратегического направления Россия теперь была неуязвима. К тому же возникала угроза положению Англии и Франции в Средиземноморье – ведь договор позволял русским кораблям беспрепятственно выходить из Черного моря в Средиземное. До этого Россия была вынуждена в случае военной необходимости перебрасывать в Средиземноморье корабли из Балтийского моря, в обход всей Европы.

8 октября 1833 года Англия и Франция выразили совместный протест. Они заявили, что если Россия вздумает ввести в Османскую империю вооруженные силы, то обе державы будут действовать так, как если бы Ункяр-Искелесийский договор «не существовал».

Николай I ответил просто и грубо. Он заявил Франции, что если турки для своей защиты призовут на основе договора русские войска, то он будет действовать так, как если бы французского протеста «не существовало». Англии ответили в том же духе.

Благодарный султан Махмуд II наградил медалями всех участников похода на Босфор, от рядового до главнокомандующего. Правда, подарки понравились не всем. Адмирал Лазарев в письме другу так оценил подаренную ему медаль: «Один камушек порядочный, и ценят ее до 12 000 рублей… Чеканка дурная, но зато золота много, не дураки ли турки, выбили медали, в которых весу по 46 червонцев». Но как известно, дареному коню… Кстати, все русские офицеры получили в подарок от турецкого владыки по отличной лошади.

Договор с Турцией был заключен на восемь лет. Правда, дипломатия Николая I не смогла воспользоваться теми возможностями, которые содержались в этом договоре, и он так и не был пролонгирован. Но это уже совсем другая история.


4 (16) октября 1854 года. 

Санкт-Петербург. Екатерининский канал 

Студент Елагиноостровского университета Апраксин Сергей Юрьевич 

– Серый, гля, а вот тут я жил! – Вася показал мне на желтое здание у канала. – В этом самом доме. Видишь, угол Спасского переулка и канала Грибоедова, или как он у них тут именуется. То ли Елисаветинский, то ли Екатерининский, хрен его знает…

– Прикольно. А куда мы идем-то? Ты ж сказал, что знаешь эти места.

– Ну, знаю – это в наше время. Что здесь сейчас находится – это другой вопрос. Только слышал я, что на Садовой у них куча клевых кабаков была. А по дороге мне захотелось на родные места посмотреть.

– То есть мы только для этого сделали крюк?

– Да какой на хрен крюк? Посмотри, вот уже Сенная. Е-мое, а что это за церковь такая красивая? Прямо какой-нибудь Растрелли[3]!

– Кто расстрелян?

– Растрелли, дебил. Архитектор был такой. Зимний дворец, Екатерининский в Царском Селе, Строгановский на Невском. Только этой церкви в мое время тут не было. Была станция метро, там еще бетонный козырек в 90-е упал и кучу народу раздавил. А вот и Садовая. По ней мы и пойдем, солнцем палимы. Ну, или дождем орошаемы… Сам знаешь, какая у нас погода в Питере.

– Это что, те самые места, по которым Мойдодыр бежал? «По Садовой, по Сенной?»

– Дерёвня! Не Мойдодыр, а бешеная мочалка! Да, именно здесь все и было. Только в моем времени тут машин было полно – не протолкнуться, а сейчас, видишь, экипажи рассекают. И лавок полно разных. Прямо как у нас в 90-е. Смотри, нищие тут везде шастают. А глаза у них так и шныркают. Ты, Серый, за карманами приглядывай – вокруг Сенной, я слышал, такие места были, что не только кошелек, но и голову легко потерять.

Давай лучше зайдем куда-нибудь, перекусим. Вчера нам стипуху выдали, так что можно кутнуть маленько. Надо взглянуть, где здесь трактир имеется поприличней.

– А почему трактир? Может, лучше в ресторан заглянуть?

– В ресторане все, наверное, дорого. А деньги надо беречь. Вдруг что-нибудь купить захочется. В трактирах же, как мне рассказывали, и на полтинник можно наесться, до отвала…

Да, Вася из Питера. А я – гопота из Ростова. После школы попал на флот, там образумился и понял, что мне нравится электроника. Поэтому и поступил в Поповку. Но вот в самом Питере бывал только на Московском вокзале и на экскурсиях для курсантов. В Поповке я и сдружился с Васей, чьи предки были СНС в каких-то институтах.

Шпану же я чуял за версту. Вот и здесь с ходу приметил троицу, очень уж внимательно нас осматривавшую. Я пристально посмотрел на того, кто, по моему разумению, был у них старшим. Тот чуть кивнул мне – мол, понял, не дурак – и дал знак своим «пристяжным», после чего те мгновенно испарились. А Вася, не заметив ничего, увлеченно вещал дальше:

– А вон твой однофамилец – Апраксин двор, «Апрашка», по-нашему. Клевое место… Говорят, что здесь можно было в наше время купить все, даже атомную бомбу, правда по частям.

– Не, Вася, мне тут как-то не по себе. Пойдем лучше по каналу ближе к Невскому. Там вроде и народ поприличней, и кабаки не такие убогие.

И мы пошли по гранитным плитам Екатерининского канала в сторону Невского проспекта. По дороге к нам пытались присоседиться несколько девиц, чей внешний вид недвусмысленно говорил о том, чем они занимаются.

– Ваше благородие, – одна из здешних «путан» схватила меня за рукав, – угостите даму винцом. Я справлю вам удовольствие.

Заметив мой нехороший взгляд, она кокетливо поправила изрядно затрепанную вуаль и попыталась меня успокоить:

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие, я чистая, у меня билет есть, и у врача я недавно была.

Я выругался, подхватил остолбеневшего от такого напора Васю и прибавил шагу. Выйдя на Невский у Казанского собора, мы облегченно вздохнули и огляделись по сторонам.

– Серега, смотри, – Василий толкнул меня в бок локтем. – Видишь, там, где у нас гостиница «Европейская» была, здание стоит. А на нем вывеска «Ресторан». С твердым знаком даже! Давай зайдем. Хрен с ними, с деньгами, гулять так гулять.

И мы перешли на другую сторону Невского. Оказалось, что в здании находится две ресторации: дорогая – французская, и дешевая – немецкая. Мы решили зайти в немецкую. Тем более что «халдей», с почтением встретивший нас у входа, заявил, что только у них в заведении можно выпить настоящего немецкого пива.

Ну, пиво – значит, пиво. Мы заказали несколько бокалов баварского светлого, а к ним блюдо с жареными сосисками и колбасным салатом.

Вася отхлебнул пышную белую пену с бокала, втянул ноздрями запах, исходящий от сосисок, и с мечтательной улыбкой произнес:

– Ну что, Серый, устроим маленький «Октоберфест»?

– А то!

Краем глаза я заметили, что за соседний стол уселась парочка усатых мужиков, общавшихся друг с другом на каком-то языке, похожем на русский, но с большим количеством шипящих. Но пиво было преотличное, а сосиски такие вкусные, что мы не обратили на них внимания. И, как оказалось, зря.

Выпив литра полтора пива и съев все, что нам подали, мы рассчитались с официантом (похоже, что он нас чуток обсчитал – слишком уж заулыбался, когда мы оплатили счет, да еще и отстегнули ему щедрые чаевые) и вышли на свежий воздух. Мы решили продолжить прогулку по Санкт-Петербургу XIX века. Свернув на Казанскую улицу, мы пошли по ней в сторону Гороховой. Неожиданно я почувствовал что-то твердое, уткнувшееся мне в спину. Хриплый голос произнес прямо мне в ухо:

– Цо, панычи, прогуляемся мы с вами трохэ. Не балуйте, то пистолеты, и мы умеем их ужи вать.

– Что вам надо? Деньги? – испуганно запричитал Вася.

– И дзеньгы тоже, – мерзко хихикнул собеседник.

Краем глаза я разглядел, что это был один из той «сладкой парочки», что сидела в ресторации за соседним столом и пялилась на нас. Из чего я сделал гениальное умозаключение – за мной стоит второй бандюган.

– А пока рот замкнуть, а то буду стрелял! – прошипел мне на ухо налетчик. – Пошли, пся крев! Вон туда, – и он левой рукой махнул в сторону трехэтажного дома с портиками из восьми колонн и треугольным фронтоном. Я огляделся по сторонам, но, как на грех, поблизости не было ни одной живой души.

– Стуй! Пришли. Не оборачиваться! – И поляк (видите, какой я умный – смог-таки понять, к какому племени принадлежат эти разбойники) постучал в дверь подъезда. Три раза, пауза, два раза, пауза, один раз.

Дверь распахнулась, на пороге появился человек с усами, только не вислыми, как у «сладкой парочки», а лихо закрученными вверх. Мой польский конвойный скомандовал:

– Вовнутрь, пся… – но почему-то не успел закончить свое любимое ругательство. Всхлипнув, усатый схватился руками за промежность и плавно стек по стенке дома на тротуар. Поляк, открывший дверь, попытался ее захлопнуть, но словно из-под земли появившийся человек в мундире махнул рукой, будто кошка лапой, и поляк влетел в парадную, как футбольный мяч в ворота. Еще несколько людей – эти были в штатском – вихрем ворвались в дом, откуда вскоре раздались истошные вопли.

Наш спаситель тем временем деловито связал пластиковыми стяжками двух еще не очухавшихся поляков, забил им кляпы в рот, и лишь потом посмотрел на нас. Он ухмыльнулся и сказал:

– Ну, что, «гиляровские», начитались «Трущоб Петербурга»[4]? И кому из вас в голову пришло побродить по Сенной? Вы бы еще в «Вяземскую лавру»[5] сунулись. Оттуда даже мы не смогли бы вас вытащить.

Мы понурили головы, а он продолжал читать нравоучения:

– Вам что, не говорили на инструктаже, что в подобные районы лучше не соваться?

– Да я же питерский, – пробормотал Вася. – Из этих самых мест.

– Из этих, да не из этих. Здесь не место для студентов.

– Так мы пойдем?

– А куда спешить-то? Посидите тут, расслабьтесь чуток.

– Мы что, арестованы?

– Вот уж делать нам нечего, арестовывать каких-то балбесов. Опросить вас надо будет, чтобы разобраться с этими поляками. Сами они на вас вышли, или их кто-то навел… Да и вообще, прогулки по подобным районам Питера придется временно отменить, после таких-то страстей-мордастей. Лучше уж вернетесь вместе с нами.


4 (16) октября 1854 года, вечер. 

Санкт-Петербург. Елагин остров 

Мейбел Эллисон Худ Катберт, она же Алла Ивановна. 

Студентка и преподаватель Елагиноостровского Императорского университета 

В дверь постучали. Так как я жила в особнячке, выделенном доктору Елене Викторовне Синицыной, декану медицинского факультета нашего университета, а также капитану медицинской службы Гвардейского Флотского экипажа, то это мог быть только один человек – моя радушная хозяйка, сама предложившая мне поселиться в ее доме, ведь «для меня одной места слишком много».

– Да, Леночка, – сказала я по-русски.

Та зашла ко мне в комнату и с улыбкой протянула мне листок бумаги с текстом по-английски, где было написано:

«Darling, we are at Moscow’s Petersburg Station. Leaving soon. Arriving tomorrow around six AM. Love and kisses. Nick»[6].

Я завизжала от радости и заключила Лену в объятия.

– Пусти, Аллочка, а то еще задушишь, – пропищала она.

Аллочка… Я машинально достала из-за пазухи золотой крестик – подарок моей крестной, великой княгини Елены Павловны – и поцеловала его.

Когда я узнала, что мой Ник скоро приедет, то решила не медлить и как можно скорее перейти в православие. Меня первым делом спросили о моем теперешнем (сейчас уже бывшем) вероисповедании. Пришлось объяснять, что епископальная церковь Америки – это та же англиканская церковь, но под другим названием. Тогда мне было предложено два варианта: либо заново принять обряд Святого Крещения, либо ограничиться обрядом миропомазания. Подумав, я все же решила выбрать первое – это ознаменует мое новое рождения в качестве русской и подданной Российской империи.

И представьте себе мое изумление, когда моей крестной вызвалась стать сама великая княгиня Елена Павловна, приехавшая в университет на заседание Попечительского совета, а крестным – Владимир Михайлович Слонский, наш ректор. И позавчера я с целой делегацией отъехала в Ораниенбаум, а вчера с раннего утра я пошла в Дворцовую церковь Ораниенбаума, переоделась в шелковую крестильную рубашку – подарок Владимира Михайловича – и в какой-то момент службы очутилась в теплой воде купели.

«Крещается раба Божия Алла во имя Отца, аминь, – и священник чуть надавил на мою голову, заставив меня на секунду погрузить ее в купель, – и Сына, аминь, – и опять, – и Святаго Духа. Аминь».

Алла – это теперь я. Зовут меня Мейбел Эллисон, и мне было предложено несколько крестильных имен на выбор, но я предпочла именно Аллу – очень красивое имя, оно мне сразу понравилось. Потом была литургия, в ходе которой я впервые причастилась Святых Таинств по православному ритуалу – не из чаши, как это делалось у нас, а с ложечки. Затем Елена Павловна устроила мне праздник, в ходе которого я потолстела, наверное, килограмм на пять (что соответствует примерно одиннадцати американским фунтам – я уже отвыкла от наших мер длины и веса и привыкла к метрической системе, которая используется и на Эскадре, и в моих учебниках).

И тут я решилась попросить о том, о чем давно мечтала, но боялась получить отказ.

– Ваше императорское высочество…

– Алла Ивановна, зовите меня просто Елена Павловна, – улыбнулась та. – Ведь духовное родство столь же близко, сколь и кровное. А я теперь ваша крестная мать.

– Елена Павловна, дозвольте мне вступить в Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия!

Великая княгиня с удивлением посмотрела на меня:

– Аллочка, а зачем это вам? Вы будущая студентка, подающая, по словам Владимира Михайловича, большие надежды, и одновременно преподаватель английского…

– Елена Павловна, я возьму с собой учебники по всем предметом, и смею надеяться, что смогу подготовиться к первому семестру.

– Да, но зачем это вам?

– Если я хочу стать настоящим врачом, то мне необходима практика. Ну а где ее лучше получить, как не в полевом госпитале? А то получится, как с новым набором сестер милосердия – они хоть и состоят теперь при госпитале Елагиноостровского университета, да пациентов для практики там сейчас совсем немного, тем более раненых, среди которых остался разве что мой брат Джеймс.

– Знаю. Ко мне уже приходила одна из сестер и умоляла разрешить ей помолвку с вашим братом. По ее словам, он согласен.

Я с удивлением посмотрела на великую княгиню. Однако… Так-так-так… Вот, оказывается, почему Джимми согласился заместить меня на посту учителя на время моего отсутствия! Да и вообще в последнее время он говорил, что не хочет пока возвращаться в Саванну, разве что только для того, чтобы навестить родных. Хорошо еще, что он пока что не может обходиться без костылей, да и рука у него все еще на перевязи. Иначе, боюсь, он уже давно бы подал прошение о зачислении его в российскую армию, как он не раз уже мне намекал. Тем более, если его невеста поедет в те же края…

А ведь сердце его до недавнего времени было свободно. С девушкой с соседней плантации, которую ему в свое время подобрали наши родители в невесты, Джимми расстался полюбовно – ни он ей, ни она ему не нравились. Вышла она замуж, как я слышала, за какого-то плантатора из Атланты. Была, конечно, еще кузина Альфреда Черчилля, Диана, только она погибла у Бомарзунда от ядра французской пушки. Так что ни с кем никакими обязательствами он не связан.

Но так как нашей мамы рядом нет, то придется мне взглянуть, что это за невеста такая у него нарисовалась. На мой вопрос Елена Павловна рассмеялась:

– Не бойтесь, Алла Ивановна. Девушка она хорошая, да еще и с графским титулом. А вот как ее зовут… Пусть лучше вам об этом расскажет брат.

Я мстительно подумала, мол, все мне выложит, куда он денется, а мы еще посмотрим на эту графиню. Ведь мы с братом в последнее время стали близки, как никогда; Америка далеко, да и никого из наших английских друзей у Джимми не осталось – почти все они погибли при гибели яхты. Все, кроме Альфреда. Но после того, как я мягко сообщила тому, что дала согласие стать женой другого, и «давайте останемся друзьями», он жутко разозлился и на меня, и на Джимми, а вчера отплыл на пароходе в Копенгаген, хоть ему и советовали еще немного подлечиться и подождать, пока будет готов протез. Мы пришли к нему попрощаться, а он взял и выставил нас за дверь, наговорив кучу гадостей про «проклятых азиатов» и «вероломных янки». Мы, конечно, не янки, да и русские в большинстве своем не азиаты, но все равно обидно…

И вот сейчас я держала в руках телеграмму, а Леночка продолжала, уже по английски – все-таки по-русски я говорю пока еще не очень хорошо:

– Юра Черников сообщил мне, что сам поедет встречать своего питомца, так что тебе там быть необязательно. Хотя, зная тебя, я уверена, что ты все равно туда помчишься. Имей в виду, был какой-то инцидент со студентами в городе, и теперь нужно получать увольнительную – это разрешение на выход в город. Если хочешь, я за ней схожу. А ты подумай пока, что завтра наденешь…

– Леночка, ты самая лучшая на свете подруга, – сказала я и поцеловала ее в щеку. Та засмеялась и вышла из комнаты, бросив на прощание:

– Юра поручил передать тебе, что катер отходит от причала в двадцать минут шестого – смотри, не опаздывай! Он ждать никого не будет. Я разбужу тебя в половине пятого.

А у меня в животе, как говорится у нас, порхали бабочки. Наконец-то… Сколько раз я плакалась Лене, что он не пишет, а когда пишет, то весьма скупо. И она каждый раз меня успокаивала, что, мол, он на войне, что радиограммы передаются через несколько промежуточных станций и потому идут медленно; и, главное, что – «да, он тебя любит». И я верила ей на слово. Ну что ж, завтра увидим, так это или нет. А вдруг нет? И от этой мысли я горько зарыдала.


5 (17) октября 1854 года. Деревня Слободка, дом профессора Николая Ивановича Лобачевского 

Николишин Артемий Александрович, ассистент Елагиноостровского Императорского университета 

– Здравствуйте, – человек в поношенном сюртуке сделал полупоклон, подслеповато щурясь на мою визитную карточку, которую передал ему пожилой слуга.

– Здравствуйте, Николай Иванович, – приветствовал я его. – Позвольте представиться, Николишин Артемий Александрович. Спасибо за то, что вы согласились меня принять.

– У меня в последнее время мало визитеров, – невесело усмехнулся мой собеседник. – Разве что ученики мои иногда приезжают… Супруга с детьми в отъезде, я сейчас совсем один. Не угодно ли чаю? Прохор, не надо, я сам, – добавил он, повернувшись к слуге.

– Благодарю вас, Николай Иванович, не откажусь, – ответил я. Увидев, что тот практически на ощупь пытается поставить чашку под краник самовара, мягко добавил:

– Позвольте мне.

Я налил по чашечке ароматного чая, а Лобачевский спросил:

– И чем же я обязан вашему визиту, господин Николишин?

Решив начать прямо с места в карьер, я сказал:

– Николай Иванович, мне поручено предложить вам место профессора в Елагиноостровском Императорском университете. Вот письмо от его императорского величества. А вот – от ректора Елагиноостровского Императорского университета, профессора Владимира Михайловича Слонского.

Лобачевский схватился за сердце. «Ну вот, – подумал я, – дурак ты, Тема. Тебе было поручено привезти великого ученого в Петербург, а не довести его до инфаркта».

Но хозяин дома неожиданно улыбнулся и ответил:

– Артемий Александрович, я давно уже не занимал никаких официальных постов. Меня лишили практически всех должностей еще восемь лет назад, да и здоровье у меня, увы, уже не то. Зрение, опять же, сильно ухудшилось в последнее время…

– Николай Иванович, первое, что случится, когда вы приедете в Петербург – вас осмотрят наши врачи и сделают все, чтобы спасти ваше зрение и восстановить здоровье. Поверьте, они это сделают, если это вообще возможно. И если вы согласитесь, то займете эту должность, вне зависимости от состояния здоровья. Вам и вашей семье будет предоставлено бесплатное жилье на Елагином острове, либо тысяча рублей квартирных в год, если вы решите сами найти жилье. Всей семье гарантируется бесплатная медицинская помощь и пенсия. Ваши дети смогут бесплатно учиться в новосозданной школе при Елагиноостровском университете. А оклад ваш будет составлять восемьсот рублей в месяц.

Лобачевский вздрогнул и посмотрел на меня внимательно, а я добавил:

– Обо всем об этом написано в письме профессора Слонского. Кроме того, император выделил вам из собственных средств премию в две тысячи рублей, – и я протянул ему конверт с вензелем Николая I, добавив: – Это за ваши заслуги в науке. Премию можете оставить себе, даже если вы отклоните наше предложение.

– Артемий Александрович, голубчик… Вы ведь знаете, что меня уволили от должности по указу Сената. К тому же в бытность мою профессором и даже ректором оклад мой составлял не более четырех тысяч рублей в год… А тут вы привозите мне такую сумму и такое предложение… Интересно, почему государь признал мои заслуги именно сейчас? Неужто… Скажите, Артемий Александрович, вы знакомы с моими трудами?

– Конечно, Николай Иванович. Изучал в университете. Да и теория относительности…

Я запнулся. Ну ты даешь, Тема… Ведь ее откроют только в XX веке. Да, на основании геометрии Лобачевского, но хрена ты о ней упомянул…

Где-то месяц назад нас, новоназначенных ассистентов Университета, собрал Владимир Михайлович и поручил готовиться к тому, чтобы лично посетить выдающихся русских ученых, как уже признанных, так и тех, чьи заслуги в нашей истории имели место в будущем.

Тех, кто находился в Петербурге, Владимир Михайлович посетил лично. Нас же отправили в Москву и другие города страны. Меня с Надей Веселовской – откуда, интересно, Владимир Михайлович узнал, что я к ней неровно дышу? – послали в Казань. Сейчас она обрабатывает Варвару Лобачевскую, супругу Николая Ивановича, которая в конце лета уехала в город, где и находится в данный момент. А я поехал к одному из моих кумиров, которым он является с тех пор, как я еще в детстве познакомился с его геометрией – к самому Николаю Ивановичу.

Владимир Михайлович, покуда нас с Надей вводили в курс дела, рассказал, что, когда император узнал, что человек, к коему он до того, из-за информации, полученной от «доброхотов» из Академии наук, относился весьма прохладно, оказался одним из гениальнейших ученых, лично назначил ему премию и оклад, а также собственноручно написал письмо. Такой чести были удостоены немногие. Впрочем, и стандартный оклад для будущих профессоров был определен в пятьсот пятьдесят рублей, плюс квартирные, что превышало жалованье в любом другом университете.

А сейчас великий математик, странно посмотрев на меня, перешел вдруг на профессорский тон:

– Артемий Александрович, недавно и до нас дошли сведенья о победах на Балтике и в Крыму. Пишут, что появились какие-то новые люди на неизвестных доселе кораблях, которым и принадлежит сия заслуга. Кроме того, я, должен сказать вам, знаю практически всех ученых, которые могли бы претендовать на пост ректора любого университета. Так вот, фамилия Слонский мне решительно незнакома. Скажите, Артемий Александрович, вы с профессором Слонским имеете отношение к этой неизвестной эскадре?

Я глубоко вздохнул и произнес:

– Да, Николай Иванович, имеем.

– И вы, как я догадываюсь, не из нашего времени? Сейчас мое имя практически неизвестно, а то, что мои теории получили какое-либо применение, для меня весьма неожиданно. Хоть и чертовски приятно.

– Именно так, Николай Иванович. Я родился в 1988 году в Нижнем Новгороде. Ваш земляк. Отец мой был профессором математики в университете имени Лобачевского – именно так в нашей истории назвали Нижегородский университет. А я учился на военного инженера-электронщика, что подразумевало в том числе и углубленное изучение математики…

– Надеюсь, вы расскажете мне по дороге в Петербург, что это за профессия такая, – улыбнувшись, сказал Лобачевский. Надо признать, что он хорошо держится; ведь не каждый день встречаешься с людьми из будущего.

– Расскажу, Николай Иванович. Кроме того, у меня для вас есть небольшой подарок. – Я сходил в прихожую и принес оттуда сумку. – Вот учебник неевклидовой геометрии, по которому учился и я. Вот здесь – кое-что про теорию относительности. А здесь – ваша биография в нашей истории, в серии «Жизнь замечательных людей».

Лобачевский взял последнюю, поднес ее поближе к лампе, сощурившись, пролистал и вдруг побледнел.

– Выходит, что я умру в 1856 году…

– Надеюсь, что этого не произойдет. В Казани нас ждет моя коллега, Надежда Викторовна Веселовская – ассистент медицинского факультета. Она и проведет ваш первичный осмотр. Не беспокойтесь, о медицине она знает больше, чем любой врач в вашем времени. Эта наука всегда шагала у нас вперед семимильными шагами…

– А что насчет моей семьи?

– После вашего осмотра мы ее возьмем с собой – они же сейчас в Казани? – и отправимся в Тверь на пароходе, а далее в Петербург по железной дороге. Там вас для начала определят в Елагиноостровскую клинику, к профессору медицины Елене Викторовне Синицыной. Именно она излечила государыню от чахотки.

Лобачевский тяжело вздохнул.

– Ах, как жаль, что вы не прибыли двумя годами раньше. Мой Алеша…

– Да, тогда мы, наверное, смогли бы спасти вашего сына, он ведь умер от той же болезни…

– Ничего уже не сделаешь, увы. Что случилось, то случилось. Вы же, полагаю, пока не умеете воскрешать мертвых… А что будет потом?

– Мы надеемся начать подготовительный семестр уже в феврале следующего года. Но до того, первого декабря в Петербурге намечается съезд русских ученых при Елагиноостровском университете, где для вас уготовано место в президиуме. Кстати, зарплата будет начисляться уже с первого ноября. Во время подготовительного семестра будет пониженная нагрузка на новых профессоров, зато будут читаться курсы по известным нам научным достижениям в самых разных сферах, в том числе и математике.

Я не стал говорить, что два курса буду читать лично, второй из которых – именно по геометрии по учебнику Сергея Петровича Новикова. Кроме того, мне предстоит защитить диплом и начать работу над диссертацией. Но это все в будущем… Конечно, было несколько боязно, как отреагирует Лобачевский на то, что какие-то юнцы будут его учить. Но у того вдруг загорелись глаза, и он с жаром произнес:

– Артемий Александрович, знаете, что для меня самое важное? Мои дети и моя супруга, конечно, на первом месте. А вот на втором – именно возможность самому поучиться, ведь математика в вашем времени, я полагаю, активно развивалась. Почести же и деньги – дело третье и не столь важное. Так что я вам бесконечно благодарен, Артемий Александрович. Вам, профессору Слонскому и, конечно, государю. Не откажетесь переночевать сегодня у меня? Мне надо будет отдать некоторые распоряжения и уладить кое-какие дела. А завтра с утра мы с вами сможем отправиться в Казань.


5 (17) октября 1854 года. 

Кабинет в Зимнем дворце 

Подполковник Гвардейского Флотского экипажа Смирнов Игорь Васильевич 

– Василий Андреевич, познакомьтесь, – Андрей Березин представил меня моложавому генералу в мундире, увешанном орденами, и с лихо закрученными усами, чуть тронутыми сединой. – Это подполковник Игорь Васильевич Смирнов, глава Внутреннего управления Особой службы Эскадры, мой заместитель.

Усатый орденоносец пожал мне руку и в свою очередь представился:

– Генерал-адъютант Василий Андреевич Перовский. Андрей Борисович вкратце рассказал мне, что у вас для меня имеются весьма любопытные сведения. Поэтому-то он и предложил вам встретиться со мной в столь ранний час, перед нашим совещанием с императором.

От напоминания о том, что часы во дворце пробили всего шесть часов, мне нестерпимо захотелось зевнуть. Прикрыв ладонью рот, я с труд


убрать рекламу


ом сдержался и произнес:

– Ваше превосходительство…

Перовский слегка поморщился. Видимо, он уже знал о том, что мы, люди из будущего, с трудом привыкаем к титулованию во время общения со своими предками.

– Игорь Васильевич, поскольку беседа наша приватная, то вы можете обращаться ко мне просто по имени и отчеству.

– Хорошо, Василий Андреевич. Так вот, мои люди, совместно с сотрудниками департамента графа Орлова, занимались разработкой нескольких подозрительных личностей. Сначала нам удалось выйти на группу, которая, как оказалось, работала на англичан, хоть и состояла в основном из поляков. Но как и предполагалось, они такие оказались не единственные. Два дня назад мы обнаружили еще одну явку в доме на Казанской улице. Кстати, в том самом, в коем еще в царствие императора Александра Павловича жил польский поэт Адам Мицкевич.

– Я знаю этот дом, – кивнул Перовский. – Да и с Мицкевичем имел честь быть знакомым. Кто ж знал, что он станет таким ярым ненавистником нашего отечества…

– Так вот, – продолжил я. – Нам повезло, что в доме напротив пустовала квартира, которая принадлежала одному приятелю штабс-капитана Новикова, моего напарника из ведомства графа Орлова. И вчера майор Васильев и его группа увидели, как двое поляков, которые уже бывали в том доме, привели с собой двух молодых людей. Мы узнали в них наших курсантов. Им пришлось выручать этих охламонов и начать штурм здания намного раньше, чем мы собирались.

– А зачем было ждать-то? – полюбопытствовал Перовский.

– Дело в том, что нам очень хотелось понаблюдать за теми, кто заходит в этот дом и посещает явочную квартиру. Да и кое-какие разговоры мы смогли подслушать – есть у нас аппаратура, считывающая человеческую речь с оконного стекла…

Перовский покачал кудрявой головой и с некоторым сомнением посмотрел на окна кабинета, в котором мы находились.

Андрей улыбнулся:

– Не бойтесь, Василий Андреевич, кроме нас, ни у кого такой аппаратуры в этом мире нет. Да и к чему вас здесь подслушивать? Тем более, в кабинете, выходящем во внутренний двор Зимнего, где просто негде ее разместить. Продолжай, Игорь Васильевич.

– Интересным оказалось то, – сказал я, – что разговоры в квартире на Казанской велись на чистейшем французском языке. И при штурме здания мы смогли задержать не только пятерых поляков, включая похитителей наших ребят, но и одного француза, который выдавал себя за немца, так как учился в Гейдельберге и в совершенстве выучил тамошний язык. Это некто граф де Козан. Граф же сей, хоть и был самых что ни на есть голубых кровей, так перепугался, увидев наших ребят, что рассказал нам много такого, о чем он, вне всяких сомнений, теперь сожалеет.

В частности, мы узнали, что многие из его подчиненных уже давно окопались в Петербурге, а де Козана прислали еще в конце прошлого года из самого Парижа. До этого он сеял разумное, доброе и вечное в Алжире. И он решил, что мы такие же дикари, как и тамошние туземцы-бедуины, эрго, можно по отношению к нам пользоваться теми же приемами, а именно, захватывать местных обитателей с последующим «потрошением» – так мы именуем допрос с использованием методов, которые не считаются приемлемыми в цивилизованном мире.

В подвал вела замаскированная дверь с тремя камерами и глухой комнатой, обитой войлоком, где на столах были разложены пыточные инструменты. На полу этого застенка, равно как и на самих инструментах, мы обнаружили следы крови. По словам одного из поляков, который был главным «дознателем» в их шайке, замучено было семь человек, в числе которых оказались и две женщины. Трое из тех, кому не посчастливилось попасть в руки этих изуверов, включая одну из женщин, были, согласно его показаниям, дворянского сословия. После допроса их убили, а трупы положили в мешки с камнями, вынесли ночью из дома и утопили в Мойке.

Посмотрев на нахмурившегося Перовского, я продолжил:

– Де Козан поначалу утверждал, что ему ничего не известно ни про пытки, ни про убийства. Но мы сумели найти в его апартаментах тайник с собственноручно им зашифрованными записями. Шифр этот мы с помощью наших… э-э… вычислительных устройств быстро сломали. Записи оказались черновиками отчетов, протоколов допросов, а также донесений де Козана в Париж. Эти бумаги в данный момент изучаются моими людьми.

Узнав о том, что мы нашли и смогли прочитать его документы, де Козан стал молить о пощаде и обещал всемерно сотрудничать с нами. В частности, он сообщил, что ни один из «туземцев», как он назвал свои жертвы, ничего стоящего не рассказал, а разгром союзников на Балтике и особенно новости о нашей победе в Крыму сподвигли его на попытку похищения кого-нибудь с нашей эскадры. Ведь его особо интересовал вопрос, кто мы такие и откуда появились в этом мире.

– В голове не укладывается, господа, что нация, считающая себя культурной, способна на такое варварство, – покачал головой Перовский.

– Да у них вся история кровавая: не только убийства королей и резня в Варфоломеевскую ночь, но и их революция, с гильотиной и истреблением крестьян в Вандее, – грустно усмехнулся Андрей.

А я продожил:

– Окажись их затея удачной, то они бы смогли узнать много такого, чего им знать абсолютно не нужно. Боюсь, что наши курсанты не выдержали бы жестоких пыток и рассказали бы им все, что они знают, и даже то, чего не знают.

– А как так получилось, что вам попалась именно эта парочка? – поинтересовался Перовский.

– Чисто случайно. Двое их «боевиков» увидели наших балбесов, которых потянуло на приключения. Поляки проследили, куда они идут, и подкараулили их, тем более что улица оказалась безлюдной…

Мы допросили всех шестерых задержанных – поляков и француза. У нас сложилось впечатление, что это была вся их группа. Явных противоречий в показаниях допрошенных не было, к тому же они выдали тех, от кого получали информацию.

– И все их шпионы оказались поляками? – спросил Перовский.

– В том-то и дело, что не все. Кое-кто из их информаторов служил в министерстве иностранных дел, некоторые в полицейском управлении, и даже в военно-морском ведомстве – эти все были поляками. А еще было четверо негоциантов – двое русских, один немец и один подданный Нидерландов. У всех четверых оказались подряды военного и военно-морского ведомств. Оба иностранца постоянно ездили по делам за границу. Вот вам и канал связи.

Кстати, мы с сегодняшнего дня наложили запрет на свободный выход в город для всех студентов. Любоваться достопримечательностями Петербурга теперь можно будет лишь в составе группы и в строго определенных для прогулок районах. Любые другие поездки в город – только со специальным разрешением.

– Ладно, Игорь Васильевич. Скоро уже семь, и нам надо не опоздать на совещание у императора. Знаю, что ты всю ночь работал, но будет нелишне, если ты там все же поприсутствуешь вместе с нами…

Мечты о мягкой подушке и хотя бы двух часах сна мгновенно испарились, и я лишь обреченно вздохнул:

– Так точно. Буду…


5 (17) октября 1854 года, 06:30. 

Николаевский вокзал, Санкт-Петербург 

Штабс-капитан Домбровский Николай Максимович, журналист и снайпер, а также жених 

– Господа, Санкт-Петербург! Прибываем через полчаса, – услышал я голос заглянувшего в наш вагон кондуктора.

Я посмотрел в окно. Действительно, поля и леса, которые еще несколько минут назад проносились мимо нас, сменились городской застройкой вдоль железной дороги. Дома выглядели небогато, ведь мало кто из людей состоятельных захочет жить в жилищах с закопченными от угольного дыма окнами и стенами, где по нескольку раз на дню приходится вдыхать копоть паровозных труб и слушать гудки паровозов не только днем, но и ночью…

– Значит, это и есть ваша столица, мой капитан, – улыбнулся принц Плон-Плон, сидящий напротив меня на мягком, обитом плюшем диване. – Признаться, я ожидал нечто более экзотическое. Такое, как ваша Москва, где обилие золотых куполов церквей и много красивых деревянных домов…

– Мон женераль, – улыбнулся я в ответ. – Это, наверное, самая неказистая часть города. Подождите, скоро вы увидите Невский проспект и Дворцовую площадь, а также многое другое… Полагаю, что если Петербург и несколько моложе Парижа, то по красоте он ему ни в чем не уступит.

За несколько дней пути мы, как ни странно, немного сдружились с принцем. Он неплохо говорил по-английски, хоть и с уморительным акцентом а-ля инспектор Клузо из фильмов про розовую пантеру. Но по сравнению с моим французским это было как небо и земля.

А началось все так. Несколько дней назад ко мне заглянул Саша Сан-Хуан и сказал:

– Ник, генерал Хрулёв, адмиралы Корнилов и Нахимов, и я, грешный, едем в Петербург по приглашению императора Николая Павловича. Если хочешь, поезжай с нами; увидишь, наконец, свою единственную и неповторимую. Ну и заодно поработаешь по профессии – не все же тебе французов отстреливать и ружьем как дубинкой размахивать, – будет у нас собственный журналюга, который сохранит все происходящее для потомков – то есть для нас. – Хулиович сардонически улыбнулся. – Да, чуть не забыл, с нами поедет в Питер принц Плон-Плон, которого тоже хочет увидеть император. Можешь сделать с ним интервьюшку. Он, кстати, неплохо говорит по-английски.

– А сколько времени продлится все это путешествие?

Капитан, пардонне-муа, уже полковник Сан-Хуан наморщил лоб и стал считать:

– Полдня до Херсона, четыре или пять дней на курьерских до Москвы, ночь в поезде, итого…

– Четыре или пусть даже пять дней на курьерских?! – испуганно воскликнул я. – Да меня растрясет по дороге!

– Ничего, ничего, – «успокоил» меня Хулиович, – всего-то какие-то там тысяча четыреста километров. Россия страна маленькая, можно сказать, что все у нас под рукой. Сто верст – не расстояние. А если ты боишься, что растрясет – возьми с собой пуховую подушку и сунь ее под зад.

– И что, обратно мне так же ехать? – обреченно произнес я.

– Тебе – нет. – Хулиович успокаивающе похлопал меня по плечу. – Назад ты отправишься вместе с адмиралом Нахимовым в еще один осенний круиз по рекам России. Впрочем, особого экстрима на этот раз не обещаю. Все должно быть тихо и спокойно.

– Ты что, хочешь меня в тыл отправить?! Совесть-то у тебя есть? – возмутился я.

– Какой еще нафиг тыл? – хмыкнул Сан-Хуан. – Я тебя прикомандирую к частям, которые пойдут на турок с севера; там тоже будут наши ребята, и снайпер-берсерк им не помешает. Так что не бойся, не догонит тебя Маша по числу зарубок на прикладе. Тем более что как раз ее на эту войну я не пущу. Будет сидеть либо в Севасе, либо в Одессе. А с десантом отправится Женя Коган.

– Так точно, господин полковник, есть отправиться с вами! – я браво щелкнул каблуками, изображая старательного служаку.

До Херсона мы добрались на «Рапторе» – решили, что нефиг гонять «Дениса Давыдова» почем зря. Было еще жарко и солнечно, как будто это был не октябрь по новому стилю, а самый что ни на есть июль либо август.

Перед посадкой меня представил принцу Плон-Плону сам генерал Хрулёв как «мсьё лё капитен Николя Домбровски», с ударением на «и». Тот сказал мне что-то по-французски, на что я попытался ответить по французски и вспомнил лишь «voulez-vous vous coucher avec moi ce soir?»[7], но эта фраза, по вполне понятным причинам, в данной ситуации была явно неуместной. Так… Же не манж па сис жур… Нет, тоже не то, да и грамматически неправильно. И вдруг меня озарило:

– Мсье ле пренс, пардонне-муа, же не парль па франсе[8]

– Do you speak English? – осведомился принц.

– Да, конечно, – ответил я на этом языке.

– Мсье ле капитен, если б я не знал, что вы русский, я бы подумал, что вы родом из Североамериканских Соединенных Штатов.

– Так и есть, мсье ле пренс, я действительно там родился и вырос.

– Но вы же русский?!

– Да, я и русский, и американец, мсье ле пренс.

– Зовите уж меня мистер Бонапарт, – улыбнулся он. – Американцев я видел много, русских тоже, но русского американца вижу впервые. Познакомьтесь, это мой адъютант, капитан Фэ. Мой капитан – это капитан Домбровски.

Тот посмотрел на меня не очень приязненно и сказал что-то типа «очень приятно» по-французски, что явно не соответствовало выражению его лица. Потом капитан с самой короткой фамилией добавил не самым вежливым тоном, что, дескать, по-английски он не говорит. Впрочем, насильно мил не будешь. Сидел бы он в своей разлюбезной Франции, лакал бы сейчас бургундское и слышал только свое французское кваканье.

А Плон-Плон заинтересовался моей персоной и начал меня расспрашивать, откуда я и как давно в России. Я рассказал правду, попутно следя за языком, чтобы не сболтнуть лишнего. А вот про место рождения все же пришлось соврать – принц, по моему первому впечатлению, совсем не дурак, и если я ему расскажу, что родился в Калифорнии, то он явно что-нибудь заподозрит. Он и так смотрел на меня довольно-таки странно.

Впрочем, скоро мы вышли из Севастопольской гавани, и «Раптор», поднимая за кормой пышный бурун, взял курс на Херсон. На палубе было находиться небезопасно – запросто можно было загреметь за борт, – и потому мы направились в салон. Усевшись в кресла, мы продолжили нашу беседу. Оба наших французских «гостя» время от времени посматривали в иллюминатор, с изумлением глядя на пролетающие мимо морские пейзажи.

А потом началась самая экстремальная часть нашего путешествия – на курьерских тройках. Насчет «пуховой подушки» Хулиович, как оказалось, дал правильный совет. Вот только мне не хватило ума им воспользоваться. Представьте себе – летите вы со скоростью километров под пятьдесят (все зависело от качества дороги – на ухабистой приходилось снижать скорость), вдыхая полной грудью ядреную дорожную пыль, и все это под палящим солнцем.

Я мстительно радовался, наблюдая, как физиономия Хулиовича приобретала восхитительный салатный оттенок, хотя, конечно, хреново было всем, и мне в том числе. Вот разве что Степан Александрович Хрулёв и оба адмирала, а также капитан Фэ перенесли поездку стоически. Принц старался не показывать усталости, но не был в состоянии разговаривать даже во время остановок, так что возможности продолжить нашу беседу пришлось подождать.

Где-то под Брянском солнце спряталось за облака, и стало легче, но ненадолго – не успели мы доехать до Калуги, как зарядил мелкий противный моросящий дождик, и вместо пыли из-под копыт и колес полетели липкие комья грязи, а скорость наших тарантасов резко уменьшилась.

И вот, наконец, Москва. На утренний поезд мы опоздали, и нас шагом прокотили по Первопрестольной, дав нам и нашим французским гостям насладиться красотами древней русской столицы. Даже ворчун Фэ открыл рот от удивления при виде древнего Кремля, храмов и монастырей, прекрасных особняков… Я не преминул напомнить нашим французам, что Москва была еще красивей до пожара 1812 года, когда войска дядюшки Плон-Плона разграбили и сожгли здесь все дотла. Принц только развел руками и произнес:

– À la guerre comme à la guerre.

Капитан же дипломатично промолчал.

Нас быстро покормили и отвезли на Петербургский вокзал, где нам выделили вагон первого класса в хвосте поезда, подальше от нещадно дымившего паровоза. А еще через несколько минут я услышал свисток кондуктора и звон станционного колокола. Наш железный конь начал свой путь в Петербург. Как говорится, «со скоростью в шестьдесят километров в час, но очень быстро».

«Эх, – с грустью подумал я, – где же вы, „Сапсаны“, или хотя бы „Красная стрела“»?

Разместились мы на мягких диванах на двоих. Спальных мест не было, и ночь пришлось коротать полусидя, набросив на себя теплые пледы – отопление в уже прохладные октябрьские ночи отсутствовало даже в вагонах первого класса. Удобств в этом вагоне тоже не было никаких – в туалеты и для того, чтобы набрать холодной или горячей воды, приходилось выскакивать на крупных станциях во время стоянки поезда.

Кондуктор разбудил нас в половине шестого – надо было наскоро собраться и привести себя в порядок. Светало, и скоро стали видны деревья, а потом и дома. И вот, наконец, поезд сбавил ход. Через три минуты мы уже подкатили к перрону. Я распрощался с начальством, раскланялся с Плон-Плоном и, когда пришла моя очередь, схватился было за багаж, но кондуктор, стоявший у двери, с удивлением посмотрел на меня и спросил:

– Господин штабс-капитан, что вы? Ведь есть же носильщики-с. Все ваше доставят в лучшем виде-с!

Так что вышел на перрон я налегке, держа в руках только портфель с документами и ноутбуком. Так как я был последним пассажиром, то встречающих было ровно двое – Юрий Иванович Черников, мой шеф по журналистской линии, и моя несравненная и любимая Мейбел.


5 (17) октября 1854 года. 

Санкт-Петербург. Зимний дворец 

Генерал-майор Гвардейского Флотского экипажа Березин Андрей Борисович, советник министра иностранных дел 

– Ваше императорское величество, – произнес Перовский. – С вашего позволения я хотел бы рассказать вам о новостях, поступивших в мое министерство и касаемых военных действий, которые ведет русская армия против англичан и французов.

Николай кивнул, и министр продолжил:

– Вчера посланник Пруссии господин фон Бисмарк сообщил нам, что в Санкт-Петербургский порт на зафрахтованном голландском корабле пришел груз – пятьсот ружей системы Дрейзе – подарок вам от короля Пруссии Вильгельма. Вместе с ружьями прибыли инструктора и большое количество боеприпасов.

Пруссия также готова на дальнейшие поставки этих ружей и боеприпасов к ним по вполне умеренным ценам. Причем пять тысяч стволов могут быть доставлены немедленно, а оплата за них может быть получена в рассрочку. Я уже переговорил с Василием Андреевичем Долгоруковым[9], и мы пришли к общему согласию, что сие предложение весьма своевременно, и что этим оружием необходимо вооружить те войска, кои будут участвовать в Дунайской кампании.

– Прошу вас поблагодарить герра фон Бисмарка и дать согласие на предложение пруссаков. Продолжайте, Василий Андреевич.

– Кроме того, делегация прусских промышленников на днях отправилась в Россию, чтобы обсудить возможность взаимных поставок, а также более тесного сотрудничества с нашими фабрикантами и заводчиками. Фон Бисмарк прибудет сегодня в мое министерство для обсуждения этого визита. Кроме того, он просит вас принять его при первой же возможности.

– Полагаю, – добавил я, – что прусских промышленников интересует не только сотрудничество с нашими промышленниками, но и возможность заполучить некоторые технические новинки, которыми буквально нашпигованы корабли нашей Эскадры. Тут следует за ними внимательно приглядывать и не давать им возможности совать свой любопытный нос туда, куда не следует.

– Это само собой, – улыбнулся император. – Следует внимательно проследить за нашими гостями и время от времени напоминать им о правилах приличия. А что касается вас, Василий Андреевич… Я попрошу вас сообщить прусскому послу, что буду рад принять его завтра в девять часов утра. Надеюсь, что и вы, Василий Андреевич, и вы, Андрей Борисович, сможете при этом присутствовать.

– Так точно, государь! – кивнул Перовский и продолжил: – Князь Горчаков доложил из Вены, что император Франц-Иосиф сообщил ему о том, что уже начат вывод австрийских войск из Дунайских княжеств согласно нашим договоренностям, а также отвод большей части имперских войск из Галиции и Трансильвании. Кроме того, вчера вечером в Петербург прибыл новый посол Австрии, уже известный нам Карл-Людвиг граф фон Фикельмон, который сегодня утром прислал в министерство просьбу об аудиенции для вручения вам, ваше императорское величество, верительных грамот.

Император чуть улыбнулся – все-таки фон Фикельмон был другом России, да еще и женатым на русской немке, Дарье Федоровне фон Фикельмон, урожденной графине Тизенгаузен, которая к тому же была внучкой фельдмаршала Кутузова. Причем иначе как политиком-тяжеловесом его не назовешь – он уже успел побывать министр-президентом[10] Австрийской империи, пока его не вынудили подать в отставку во время памятных событий 1848 года. «Неплохой ход со стороны фон Рехберга»,[11] – оценил я.

– Сообщите графу Фикельмону, что я буду рад видеть старого друга и его очаровательную супругу сегодня в четыре часа пополудни. Надеюсь, что вы сможете присутствовать и при этом событии, Василий Андреевич.

Перовский кивнул и продолжил:

– Кроме того, мы получили сведения о том, что Луи-Наполеон и королева Виктория намереваются встретиться в ближайшие дни, чтобы обсудить продолжение боевых действий против России. О мире они и не думают…

– Я в этом и не сомневался, господа, – усмехнулся император.

– Более того, – сказал Перовский, – мы уже докладывали вам, государь, об активности британской шпионской сети в Петербурге. Работая по ее обезвреживанию, мы обнаружили и другую сеть – французскую, которая давно уже резвилась в Петербурге. Впрочем, более подробно вам об этом доложит подполковник Смирнов – именно ему принадлежит заслуга их разоблачения.

Игорь прокашлялся и произнес:

– Ваше императорское величество, три дня мы держали под наблюдением дом на Казанской улице. Некоторые из подозреваемых нами личностей были замечены входящими и выходящими из этого дома. Вчера же они попытались захватить двух студентов Елагиноостровского университета – то есть молодых людей из будущего. Мы пресекли эту попытку, а заодно задержали всю их шайку, равно как и несколько других людей, связанных с этой группировкой. Боевой состав группировки – поляки. Их же соотечественниками оказались чиновники различных министерств, которые шпионили в пользу Франции. Кроме того, с ними сотрудничали коммерсанты, как русские, так и иностранцы; последние также использовались для связи с Парижем, равно как репортеры некоторых западных изданий. А руководил всем этим некто граф де Козан.

Выяснилось, что студентов намеревались под пытками допросить о происхождении нашей эскадры, а также получить у них как можно больше прочей информации.

– Под пытками? – недоверчиво переспросил Николай. – Господин подполковник, вы в этом уверены?

– В подвале дома мы обнаружили самую настоящую пыточную, в которой мы обнаружили следы крови на полу и на инструментах для пыток. По словам одного из душегубов, выполнявшего роль палача, там уже побывало семь человек самых разных возрастов и сословий, включая двух женщин. Но людей из Эскадры они смогли заполучить впервые.

После допросов трупы своих жертв они ночью топили в Мойке. Кто именно стал жертвой французов и поляков, мы пока не знаем. Но мы обнаружили тайник с записями, частично сделанными рукой де Козана. Нам удалось подобрать ключ к шифру, и мои люди в данный момент изучают обнаруженные бумаги. А де Козан сначала кричал, что он-де иностранный подданный и мы не смеем его задерживать. Но в свете неопровержимых улик, когда до него дошло, что ему грозит смертная казнь, он вдруг запросил пощады и теперь активно рассказывает о своих «подвигах» так, что мои люди не успевают записывать.

– Это черт знает что! – неожиданно взорвался Николай. – У меня в столице орудует шайка убийц и похитителей людей, и возглавляет все это какой-то французский авантюрист! Господа, я обещаю, что все эти душегубы угодят на каторгу пожизненно! Я не буду настаивать на их повешении, хотя они этого вполне заслужили. Пусть эти мерзавцы сгниют в Сибири, каждый день желая побыстрее попасть в ад. Пытать и убивать женщин – это вообще ни в какие ворота не лезет!

Смирнов с полупоклоном сказал императору:

– Государь, граф Орлов подготовил проект указа о выдворении определенных категорий иностранцев из Санкт-Петербурга и Москвы, а также губернских городов. Отдельно к указу будет приложен список людей, подлежащих высылке за пределы Российской империи. Его светлость проведет негласную проверку чиновников в ряде министерств на предмет выявления вражеских агентов и потенциальных предателей. Кроме того, там идет речь и о тайном надзоре над иностранцами, пребывающими в Петербурге, кроме, конечно, дипломатов. Мы с графом собирались просить вас об аудиенции, но раз уж я здесь, то позвольте вам передать документы, подготовленные в канцелярии графа, – и он протянул Николаю кожаную папку.

– Благодарю вас, Игорь Васильевич, вас и Алексея Федоровича. Не соблаговолите вы вместе с ним сегодня посетить меня, скажем, в восемь часов вечера? Я за это время ознакомлюсь с проектом, и мы сможем его обсудить. – Тон Николая был внешне ровным, но в нем чувствовалась скрытая ярость.

– Будет исполнено, государь! Я сообщу об этом Алексею Федоровичу сразу после окончания заседания.

– Боже мой, какие канальи! – Император снова вспылил.

Тут я подумал, что пора ковать железо, пока оно горячо – никогда я еще не видел Николая столь разгневанным, и та идея, которую я не знал, как и подать, сейчас была как нельзя кстати.

– Ваше императорское величество, – осторожно начал я. – Французский император Луи-Наполеон на самом деле узурпатор без тени легитимности. Более того, он, насколько мне известно, даже не родственник Наполеона – мать зачала его в тот период, когда она уже не сожительствовала с его отцом, принцем Луи Бонапартом. Зато она крутила шашни сразу с тремя любовниками, а именно: голландским адмиралом Веруэллом, неким Эли Деказом и шталмейстером двора Шарлем де Биланом. Без сомнения, отцом Луи-Наполеона является один из них, тем более что на Луи Бонапарта Луи-Наполеон внешне совсем не похож.

– Мне это известно, Андрей Борисович.

– А вот принц Наполеон Жозеф Шарль Поль Бонапарт – законный сын Жерома Бонапарта, брата Наполеона I. Человек незаурядных способностей, немалого личного мужества, и при всем при том он честен.

– Да, я имел удовольствие познакомиться с ним лично, когда был в Крыму, – кивнул император. – Вообще-то я хотел ему предложить стать посредником между Россией и Францией, но он мне прямо сказал, что подобная затея не увенчается успехом из-за характера Луи-Наполеона. Кстати, он должен сегодня прибыть в Петербург; я распорядился выделить для принца гостевые покои Зимнего дворца.

– Ваше императорское величество, – сказал Смирнов. – Перед нашим совещанием мне доложили, что принц Наполеон, а также адмиралы Корнилов и Нахимов, генерал Хрулев и сопровождающие их лица только что прибыли на Николаевский вокзал.

– Благодарю вас за эти сведения, Игорь Васильевич. Андрей Борисович, извините, что я вас перебил.

Я чуть поклонился и продолжил:

– Принц Наполеон-Жозеф поначалу поддерживал своего мнимого кузена во всех его начинаниях. А вот с его планами войны с Россией он не был согласен и уехал на войну не только для того, чтобы показать свое личное мужество, но и ввиду охлаждения отношений с кузеном из-за разногласий по этому вопросу. И, несмотря на поражение, после того как Наполеон-Жозеф договорился о почетных условиях капитуляции, пленные французские солдаты в Крыму его просто боготворят.

Государь, нам кажется, что принц Наполеон-Жозеф был бы намного лучшим императором Франции, нежели Луи-Наполеон. Тем более что он уже вряд ли когда-нибудь поднимет меч против России.

Николай задумался. Он подошел к окну кабинета, потом зачем-то поправил висевшую на стене картину с морским пейзажем, и лишь после этого повернулся ко мне и спросил:

– Да, но как вы собираетесь этого добиться?

«Ага, – подумал я с радостью. – Императору наша идея понравилась».

– Я предлагаю освободить принца Наполеона и всех французов, плененных при Бомарзунде, Севастополе и Евпатории, при условии, что они дадут честное слово никогда больше не воевать с Россией. После чего мы их сможем высадить, например, в Штеттине, договорившись с пруссаками о перевозке их по железной дороге до западных границ Пруссии. Там их можно будет вооружить устаревшим оружием тех частей, которые мы перевооружили, либо трофейными штуцерами. Ведь сейчас во Франции, после разгрома под Бомарзундом и под Севастополем, уже началось брожение недовольных императором Наполеоном III – и вполне вероятно, что по дороге в Париж армия Наполеона-Жозефа будет разрастаться, как снежный ком.

– Да, но согласится ли Пруссия на транзит французов, пусть и безоружных, через их территорию?

– А вот здесь, как мне кажется, пруссаки могли бы полюбовно договориться с Наполеоном-Жозефом о предоставлении независимости Эльзасу и частям Лотарингии, о которых мы не так давно говорили с генералом фон Герлахом. Примерно так же, в нашей истории, сардинцы отплатили французам за поддержку в войне за объединения Италии Ниццей и Савойей. Полагаю, что то же может получиться и в данном случае. Ну, это уже дело фон Бисмарка и принца Наполеона. Мы к этому не должны иметь никакого отношения. «Я – честный маклер» – так когда-то сказал Бисмарк о себе.

– Ну что ж, Андрей Борисович. Поговорите с принцем и посмотрите, согласится ли он на подобное предложение. Вот только про Эльзас и Лотарингию пусть ему лучше скажут пруссаки.


5 (17) октября 1854 года. Санкт-Петербург 

Мередит Катриона Худ Катберт, мать и путешественница 

Эх, чувствовало материнское сердце беду. Как мне не хотелось отпускать Джимми в Европу… Но Джонни высмеял мои страхи и сказал, что не все же время им держаться за материнскую, сиречь мою, юбку. И я, увы, с огромной неохотой, но согласилась. Все-таки, подумала я, Джимми уже не тот круглоголовый увалень, который так трогательно собирал для мамы полевые цветы, бегал наперегонки с детьми наших невольников и играл с ними в бейсбол… К тому же мне пришла в голову мысль – пусть возьмет с собой сестру. Ведь жених ее умер, а нового в наших патриархальных краях было не так-то и просто найти. По крайней мере, нашего сословия.

В Англии, как я слыхала


убрать рекламу


, неженатых молодых людей из хороших семей хоть пруд пруди. По крайней мере, об этом мне писал мой троюродный брат, которого тоже звали Джон. Он пообещал, что его сын, Алджернон, познакомит мою дочь со своими друзьями. Мы с супругом, подумав, решили, что благословение на брак может дать и Джимми – ведь не обязательно ждать ответа с другой стороны Атлантики.

Конечно, нас встревожили сообщения газет о том, что на Балтике начались боевые действия. Джонни даже купил атлас, и оказалось, что Балтика достаточно далека от Англии. Так что мы немного успокоились. И когда у нас в газетах написали про победу русских над англичанами, мы даже обрадовались – пусть у нас с Джонни предки и из Англии, но мы не забыли ни войны за нашу независимость от их тирана, ни двенадцатый год, когда они сожгли Вашингтон, ни недавние страсти с нашим Орегоном[12], от которого они сумели оттяпать половину.

А пятнадцатого сентября нам пришло письмо от моего кузена, в котором он сообщил нам, что Алджи, Джимми и Мейбел ушли в море на яхте некоего Альфреда Черчилля. Они решили отправиться на Балтику, и, по рассказам очевидцев, их яхта была уничтожена во время боев при какой-то крепости с варварским русским названием Bomarsund. Яхтсмены, которые предпочли держаться подальше от места, где велись боевые действия, разглядели в подзорные трубы, что русские выудили кого-то из воды. Но что с ними стало потом, неизвестно. Мы даже представить себе не могли, что русские сделают с нашими детьми, попадись Джимми и Мейбел к этим извергам в руки. Ведь они, как нам написал кузен, азиаты, и им не свойственны такие чувства, как сострадание к ближнему или бескорыстие.

Я потребовала, чтобы муж отпустил меня в Россию. Мне почему-то показалось, что именно я сумею вытащить наших детей из русских застенков, если они, конечно, живы. Он чуть подумал и сказал:

– Хорошо. Только с одним условием – мы едем в Россию вместе.

Мы попросили моего папу позаботиться о нашем имении и наших младшеньких. Хлопот, как мы прикинули, у него будет немного – наш управляющий, Леонард, вполне со всем справится, даром что невольник.

Семнадцатого числа мы с Джоном отчалили на грузовом судне из Саванны. Второго октября мы уже были в Ливерпуле, откуда поехали ночным поездом в Лондон. Кстати, несмотря на то что мы ехали в первом классе, кто-то украл портмоне мужа и мой ридикюль, но нам повезло – деньги, которые мы везли для выкупа наших детей, были предусмотрительно зашиты в мой корсет…

В Лондоне, к нашему счастью, кузен Джон оказался на месте. И тут мы впервые услышали хорошую новость – Альфред Черчилль, тот самый, кому принадлежала яхта, каким-то образом сумел прислать из России родителям письмо, из которого следовало, если отбросить все диатрибы в адрес «проклятых русских», что Алджи, увы, погиб, но «некоторые другие пассажиры выжили и находятся там же, где и я». Что за пассажиры, он не счел нужным написать, но мы сразу же купили билеты на пароход до Копенгагена – так именуется столица Дании, – чтобы попробовать хоть как-нибудь пробраться в это «царство зла», как назвал Российскую империю кузен.

В Дании народ отнесся к нам весьма прохладно, но как только люди узнавали, что мы не англичане, а граждане Североамериканских Соединенных Штатов, все тут же становились весьма дружелюбными. Нам рассказали, что наши английские «кузены» дважды уничтожали их столицу, причем во второй раз, в 1807 году, даже несмотря на отсутствие войны между обеими странами. Да, подумала я, хорошо, что мы отвоевали свою независимость от этих разбойников.

Североамериканские Соединенные Штаты никогда так себя не поведут, сказала я себе, хотя мне почему-то вдруг вспомнилось, что мы не очень хорошо поступили с Пятью цивилизованными племенами при президенте Эндрю Джексоне[13], а также с мексиканцами в 1848 году, когда мы отобрали больше половины их территории.

В Копенгагене мы узнали, что после того, как русские очистили Балтику от англичан и французов, пароходное сообщение до Санкт-Петербурга полностью восстановлено. Нам помогли купить билеты на один из пароходов, и, наконец, рано утром мы прибыли в морской порт этого, нужно признать, необыкновенно красивого города, хотя нам, как вы понимаете, было не до его красот. Куда обращаться, что делать, мы не знали, но услышав, что мы ищем детей, таможенник улыбнулся и сказал нам по-французски:

– Не бойтесь, мадам, здесь никто не тронет граждан Североамериканских Соединенных Штатов – ведь мы с вашей страной не воюем. И если бы даже воевали, к гражданским лицам это не относится. А вот где бы узнать о ваших детях… Попробуйте навести справки в канцелярии обер-полицмейстера. Она находится в двух шагах от Дворцовой площади. Вам надо будет войти под большую арку с бронзовой квадригой наверху и пройти по улице, которая называется Большой Морской – канцелярия будет слева.

Вы сразу узнаете дом обер-полицмейстера – это большое четырехэтажное здание, на крыше которого установлена каланча и мачта оптического телеграфа. Приемная находится на третьем этаже, и именно там вы сможете попробовать получить информацию о судьбе ваших детей. Впрочем, вы можете спросить о том, где находится дом обер-полицмейстера, у любого прохожего. Очень многие жители Петербурга неплохо изъясняются по-французски. Мадам, мсье, желаю вам удачи и надеюсь, что с вашими детками все в порядке.

И вот мы стоим на самой красивой площади, какую я когда-либо видела в своей жизни. И знаменитые площади в Саванне, и даже Трафальгарская площадь в Лондоне выглядели по сравнению с ней площадками для торга в рыночные дни в какой-нибудь захолустной деревеньке. Я повернулась к парочке, прогуливавшейся недалеко от причала, и хотела было спросить, как пройти к дому обер-полицмейстера, но пока я мучительно подбирала слова по-французски, девушка, гулявшая под руку с каким-то молодым человеком, вдруг радостно заверещала:

– Здравствуй, мамочка! Здравствуй, папочка! Как я рада вас видеть!

Она бросилась к нам и стала обнимать по очереди меня и Джона, несмотря на все понятия о приличиях. Если вы еще не догадались, то да, это была моя Мейбел.


5 (17) октября 1854 года. 

Российская империя. Кронштадт 

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов 

Я мечтал об этой встрече с того самого момента, когда мы все по неведомой до сих пор причине угодили в XIX век. Еще немного, и я их увижу – легендарных адмиралов Нахимова и Корнилова, моих кумиров с молодости. Самых настоящих, что называется, во плоти.

Павел Степанович и Владимир Алексеевич прибыли в Петербург вчера на курьерских, по вызову императора.

А началось все с того, что, вернувшись в столицу из Севастополя, Николай переговорил со мной, рассказав о положении дел в Крыму и Тавриде. Из сообщений наших радистов я в общих чертах уже знал о том, что происходило в тех местах. Но из уст императора мне довелось услышать подробный и обстоятельный рассказ о славных делах наших ребят, стараниями которых французский флот был разбит, а английский, потеряв несколько кораблей, бесславно бежал от Крыма, «позабыв» там не только французов и турок, но и часть своего экспедиционного корпуса.

Еще до его крымской поездки, узнав обо всем происходящем из донесений Александра Хулиовича Сан-Хуана, Николая Максимовича Домбровского и других офицеров, мы обсудили дальнейшие наши планы. Император согласился с нашими доводами о том, что нужно не дать противнику перегруппироваться и подтянуть свежие резервы из метрополий. А это можно было сделать, только устроив «продолжение банкета», то есть перенести боевые действий на западное побережье Черного моря и начать новую кампанию, которая должна будет завершиться полной нашей победой и взятием Константинополя.

Император сообщил мне, что он решил назначить генерала Хрулёва командующим операцией, и что капитан – простите, уже полковник Гвардейского Флотского экипажа – Александр Хулиович Сан-Хуан предложил осуществить дерзкую десантную операцию для захвата порта Бургас, который в нашей истории превратился в столицу южной части болгарского Причерноморья. Бургас контролировал дорогу вдоль берега моря, и он мог послужить отличным плацдармом для последующего удара небольшого, но хорошо подготовленного отряда в тыл туркам, охраняющим Шипкинский перевал. Это позволило бы русским войскам перевалить через горы и начать победоносное наступление на Адрианополь, либо нанести удар на Люлебургаз и далее на Константинополь.

Тут-то я и рассказал императору о том, до чего додумались мои орлы, пока он был в отъезде. Капитаны 2-го ранга Борисов и Сергеев – их тоже повысили в чине за участие в сражениях на Балтике – после окончания боевых действий маялись от безделья. Их корабли стояли на Кронштадтском рейде и в море не выходили. Экипажи занимались боевой учебой, а командиры о чем-то кумекали, засев за карты, полученные из Военного министерства. Похоже, что они задумали какую-то каверзу для французов и британцев.

Неделю назад они пришли ко мне, заговорщицки улыбаясь.

– Дмитрий Николаевич, – сказал командир десантного корабля «Мордовия» Николай Иванович Сергеев, – мы тут с моим тезкой подумали, прикинули, и вот что решили. Вы не в курсе, планируются ли десантные операции на Черном море?

Я осторожно ответил Сергееву, что точно мне ничего не известно, но разговоры на этот счет были.

Борисов и Сергеев торжествующе переглянулись.

– Дмитрий Николаевич, – с улыбкой сказал командир сторожевика «Выборг» Николай Михайлович Борисов, – мы полагаем, что наши корабли там могли бы весьма пригодиться. Особенно «Мордовия», которая может высадить на необорудованный берег десантников с боевой техникой. А мой «Выборг» своей артиллерией разнесет в щепки любой неприятельский боевой корабль.

– Все это так, – согласился я. – Только как «Мордовия» и «Выборг» попадут на Черное море? По воде им это сделать невозможно, а посуху корабли ходить еще не научились.

– А как попал на Черное море «Денис Давыдов»? – вопросом на вопрос ответил Сергеев.

– Николай Иванович, – я недовольно посмотрел на командира «Мордовии», – но вы ведь прекрасно знаете, что «Денис Давыдов» сумел вписаться в габариты Березинского канала. А ваши корабли для него великоваты. Так что – увы и ах…

– А вот тут вы не совсем правы, Дмитрий Николаевич, – с хитрой улыбкой сказал Борисов. – Мы тут с Николаем Ивановичем посидели, померили, и пришли к выводу, что пройти нашим кораблям по Березинскому каналу и попасть потом по Днепру в Черное море вполне возможно. Трудно – да, рискованно – да, но возможно. Вот, посмотрите…

Он разложил на столе моей каюты карты и стал мне докладывать, водя по ней указкой.

– По Западной Двине наши корабли пройдут без особых проблем. Конечно, с них следует снять все лишнее и по максимуму облегчить их. К тому же для сохранения топлива и моторесурса лучше будет вести их на буксире.

Когда же мы подойдем к шлюзам, то первой по каналу пойдет «Мордовия». Николай Иванович, расскажите, как вы будете форсировать эту водную систему.

– Дмитрий Николаевич, – сказал Сергеев, – вы прекрасно знаете, что «Мордовия» – это корабль на воздушной подушке. А сие означает, что он может двигаться не только по воде, но и по суше. Причем ему доступны даже препятствия, не превышающие по высоте полтора метра. Потому глубина канала для «Мордовии», собственно, не имеет особого значения. Если же корабль не будет вписываться в канал по ширине, то он может просто обойти по суше узкий участок. Для этого надо только убрать вдоль его берегов все препятствия. Специальный отряд будет следовать впереди «Мордовии», спиливая деревья и все мешающее ее движению. Бензопилами мы этот отряд обеспечим, а насчет рабсилы – я думаю, этим нужно озаботить местное начальство.

Я понимающе кивнул.

– Как только император вернется в Петербург, я немедленно подниму этот вопрос, и, насколько я успел его узнать, проблем с помощью рабсилой не будет. Ну, хорошо, допустим, нам удастся «пропихнуть» «Мордовию» до Березины и Днепра. А вот как нам быть с «Выборгом», Николай Михайлович?

Капитана 2-го ранга Борисов улыбнулся и ответил:

– Насчет «Выборга» я тоже все продумал. Для начала мы его максимально разгрузим. Все лишние вещи и грузы, без которых можно обойтись во время перехода по Березинской водной системе, следует складировать на баржи и вести на буксире за «Выборгом».

Конечно, скорость передвижения моего корабля по каналам будет помедленней, чем у «Мордовии». Но мои ребята проанализировали информацию о глубине канала и шлюзов, переданную с «Дениса Давыдова», и мы теперь абсолютно уверены в том, что «Выборг» сумеет протиснуться сквозь шлюзы и проползти над мелями, используя понтоны, подведенные к борту корабля для уменьшения его осадки. Здесь эта штука хорошо известна со времен императора Петра Алексеевича. Называются они камели. После закрепления парных понтонов, заполненных водой в качестве балласта, под днищем корабля, балласт откачивали с помощью ручных помп, и камели вместе с кораблем всплывали. В таком состоянии корабль был готов к проводке по мелководью. Выйдя на глубокую воду, балласт в камелях заполнялся снова, и корабль снимался для самостоятельного плавания. В России с помощью камелей выводились в Балтийское море корабли, построенные на Ладоге и на Свири.

Николай Иванович, ознакомившись с нашими выкладками, согласился, что «Выборг» вполне можно провести в Черное море. А там тот скажет свое веское слово во время проведения десантных операций и блокирования Босфора.

Вот такой случился у меня разговор с двумя Николаями. А теперь я докладывал о его результатах третьему Николаю – императору. Сообщив ему о предложении командиров «Мордовии» и «Выборга», я добавил, что следует на все время войны приостановить любые коммерческие перевозки по Березинской водной системе, чтобы какой-нибудь плашкоут случайно (или не случайно – противник наш не дремлет!) не затонул на подходе к одному из шлюзов и наглухо не закупорил стратегически важный для нас путь «из варяг в греки».

Царь выслушал мой доклад и, немного подумав и ознакомившись с расчетами – все-таки он по образованию был военным инженером, причем неплохим, – согласился с моими доводами. Он обещал запретить на время военных действий все коммерческие перевозки по каналам Березинской системы, а также обязать губернаторов тех местностей, по территории которых осуществляются перевозки грузов в Причерноморье, оказывать нам всяческое содействие и помощь.

– И пусть только какая-нибудь каналья попробует помешать вашим перевозкам! – неожиданно воскликнул самодержец. – Я его, мерзавца, в Сибирь упеку, или еще куда подальше!

– Эх, Дмитрий Николаевич, – заметив мой удивленный взгляд, уже спокойно произнес Николай, – если бы вы знали, как порой бывает трудно сдержать себя, когда узнаешь о безобразиях и воровстве подданных. Хочется иной раз вспомнить деяния моего великого предка Петра Великого, который вешал казнокрадов на площадях и рубил им головы.

Император махнул рукой и отвернулся в сторону, видимо, пытаясь совладать со своими эмоциями. Я индифферентно поглядывал по сторонам, делая вид, что не заметил вспышки монаршего гнева.

– Дмитрий Николаевич, – лицо Николая снова стало строгим и спокойным, – полагаю, что было бы неплохо вызвать в Петербург адмиралов Корнилова и Нахимова, а также генерала Хрулёва, чтобы они, наконец, лично встретились с вами и оценили возможности кораблей вашей эскадры. Боевые действия сейчас на Черном море пока не ведутся, а двигать Дунайскую армию вперед невозможно – австрийцы еще не очистили занятые ими Дунайские княжества. Так что недели две, которые они проведут в пути и здесь, в Петербурге, никак не отразятся на наших делах в Крыму. Думаю, что и присутствие полковника Сан-Хуана также будет кстати, ведь он – самый опытный сухопутный командир вашей эскадры. А генерал Хрулёв сможет затем отбыть в Измаил, который и станет местом сосредоточения наших войск. Вы согласны с моим предложением?

– Так точно, ваше императорское величество!

– Тогда я свяжусь с Севастополем по рации, – тут Николай весело улыбнулся, уж очень нравилось ему это слово, – и приглашу их на совещание.

И вот теперь я стоял под моросящим дождем и смотрел на катер, который резво мчался по свинцовым водам Маркизовой лужи к борту БДК. Все было готово к торжественной встрече дорогих гостей…


17 октября 1854 года. 

Пивная «La Mère Catherine» 

Генри Ричард Чарльз Уэлсли, лорд Каули, посол Соединенного королевства в Париже 

Когда-то это здание принадлежало местному монастырю, который прекратил свое существование во время их проклятой Французской революции. Впрочем, еще наш Генрих VIII решил, что монастыри нам без надобности, и упразднил их всех, попутно резко пополнив государственную казну. Так что по бывшему французскому монастырю на месте «мамы Катерины»[14] я плакать не буду – впрочем, я даже не знаю, как он назывался.

А вот ресторан получился на славу – темное дерево, которое повидало множество поколений монахов. Неброское освещение, неплохая еда и пиво, которое, конечно, не сравнится с нашим «горьким»[15], но которое, в отличие от большинства местных сортов, пить вполне можно. А главное – наличие отдельных кабинетов на втором этаже, которые ранее служили кельями для монастырского начальства. Именно поэтому я назначил встречу тут, в этом укромном месте. Конечно, здесь еще и раза в четыре дешевле, чем, например, в Ля Куполь – а в месячном отчете я укажу именно ту сумму, которую потратил бы там.

Я прибыл минут за пятнадцать до назначенной встречи. Знакомый еще с детства (когда послом в Париже был мой покойный отец) пожилой официант сервировал стол на двоих, и принес по моей просьбе напитки: неплохого (но не самого дорогого) вина, коньяка трехлетней выдержки и, на всякий случай, кувшин с пивом. Но мсье поляк – будь все эти восточные европейцы прокляты – появился только спустя четверть часа после назначенного времени. Более того, пришел некий молодой человек, а не тот, которого я ожидал увидеть.

– Милорд[16] Каули? Меня зовут князь Владислав Чарторыйский.

Интересно, подумал я. Сын самого Адама Ежи Чарторыйского. А вслух сказал:

– Но я ожидал увидеть генерала Дембинского…

– Генерал болен и приносит свои извинения. Он просил передать вам это письмо.

Хотя я с генералом никогда не встречался, почерк его был мне знаком, и письмо было определенно написано его рукой. Из него я узнал, что генерал и в самом деле приболел, но сыну его старого друга князю Чарторыйскому я могу доверять, как ему самому. А почерк-то не похож на почерк тяжело больного человека… Понятно… Если что-нибудь пойдет не так, то генерал «ничего не знал», а молодой человек мог «неправильно понять» то, что я ему скажу.

Как и полагалось, мы сначала пообедали, причем я заметил, что принц ел быстро и жадно, как будто он успел оголодать. А потом, за коньяком, я перешел к деловой стороне нашей встречи.

– Мой принц[17], мы с огромным уважением относимся к стремлению великой польской нации к свободе и готовы оказать посильную помощь в этом благородном деле. Надеюсь, что отель «Ламбер»[18] не откажется от сотрудничества.

– Милорд, я так понимаю, что сотрудничество это вы афишировать не хотите, иначе мы с вами встречались бы не в этом заведении в здании, которое по праву должно быть монастырем, а либо в вашем посольстве, либо у нас в отеле «Ламбер».

«А он не дурак, – подумал я. – Или ему растолковали, что к чему?»

– Скажем так, мой принц, негласное сотрудничество может принести нам больше выгод.

– И что же вы можете нам предложить?

– Финансовую помощь – ее можно будет завуалировать под кредиты либо деловые контакты.

Усмешка на лице моего визави показала мне, что он в курсе, как делаются подобные дела. И я продолжил:

– Поддержка дипломатическими и другими методами. Поставка вооружений – частично в кредит, частично в дар великому польскому народу. Разведывательная информация.

– Милорд, все это нам, конечно, не помешает, и польская нация вам будет очень благодарна. Но мне с трудом верится, что подобные предложения обусловлены лишь благотворительностью с вашей стороны. Понятно, что вам хотелось бы новой редакции событий тридцатого года. Но вряд ли это единственное, что вас интересует.

– Вы весьма проницательны, мой принц, – с вымученной улыбкой ответил я – молодой человек и в самом деле оказался весьма проницательным. – Во-первых, во французском правительстве нет министров-поляков[19], зато поляки есть на ряде ключевых должностей как в министерствах, так и в армии и флоте.

Чарторыйский чуть заметно кивнул.

– Так вот. На данный момент меня устраивает политика вашего императора. Тем не менее после поражения в Крыму нам стало известно, что среди ваших военных появились люди, которые, скажем так, хотят примириться с русскими.

– И не всегда довольны действиями англичан, – продолжил Чарторыйский. – Да, такие люди есть. И не только среди военных.

– Нельзя ли было бы получить список таких людей?

– Боюсь, милорд, что он будет слишком уж длинным, – горько усмехнулся тот. – Многие недовольны как тем, что произошло в Крыму, так и известными вами событиями на Балтике. И их предысторией.

«Намекает, паршивец, на плохое обращение с их солдатами на борту наших кораблей, – подумал я. – Увы, намек вполне справедлив».

– Если мы получим хоть частичный список, мы сможем предоставить эту информацию императору.

– Да, будет, наверное, лучше, если эта информация попадет к нему не через наших людей. Тем более, он до сих пор в полной уверенности, что недовольных его политикой во Франции нет. Но я полагаю, это не единственное, что вас интересует.

– Вы правы, мой принц. Второе – нам необходимо знать о любых готовящихся правительством либо другими влиятельными центрами силы событиях. Начиная с того, что еще не подлежало бы огласке.

Чарторыйский вновь чуть наклонил голову:

– Хорошо, милорд, эту информацию мы можем вам предоставить немедленно – а также ставить вас в известность, как только нам станет известно о каких-либо новых планах такого рода.

– Благодарю вас, мой принц. И, наконец, нам бы очень хотелось познакомиться с людьми, которым можно было бы поручить некие… скажем так, весьма деликатные задания.

– О которых отелю «Ламбер» лучше не знать, правильно я вас понял, милорд?

– Именно так, мой принц.

– Да, милорд, такие люди есть среди польской эмиграции, хотя они не связаны с отелем Ламбер.

– Но вы их знаете, мой принц.

– Лично я с ними не знаком, но у нас есть общие знакомые. Полагаю, что они не откажутся от встречи с вами.

– Хотелось бы это сделать в достаточно скором времени.

– Полагаю, что это можно будет организовать. Надеюсь, что представитель ваших людей сможет посетить вас…

– Здесь же, послезавтра, в то же время?

– Хорошо. Об оплате их услуг вам придется договариваться с ними напрямую. А вот нам будет срочно нужна определенная сумма денег – причем указанные вами выше методы займут слишком много времени. Хотелось бы получить их наличными, и еще до вашей встречи с паном… впрочем, пока не знаю, с кем именно.

– Ее мы могли бы провести как одноразовый бонус. Например, положить ее на ваш счет в банке Ротшильдов. Либо на счет любого частного лица.

Чарторыйский покачал головой:

– Мне кажется, ни в ваших, ни в наших интересах, чтобы Ротшильды узнали о подобной сделке. А их это заинтересует. Мы предпочли бы наличные. Их мой человек мог бы забрать по любому названному вами адресу.

Я, подумав, указал адрес одного ирландца, который хоть и считается сторонником ирландской независимости, но уже давно работает на нас.

– Пусть ваш человек скажет, что он от мсье О’Даффи.

– Хорошо, – ответил Чарторыйский и дописал на той же бумажке пятизначное число. Я ожидал, что аппетиты моих новых польских друзей будут нескромными, но не до такой же степени… Я переправил первую пятерку на двойку, на что тот заметил:

– Милорд, мы с вами – люди благородного происхождения, а не торгаши. Увы, мне придется настоять на первоначальной сумме. Причем если вас это не затруднит, «наполеонами»[20].

– Ясно, мой принц, – сказал я со вздохом. – Договорились. Сумму я запомнил.

– Да, милорд, – улыбнулся тот одними губами. – Один из нас навестит вашего знакомого завтра, скажем, в два часа пополудни. А информацию, о которой мы договорились, вам доставит мой знакомый и передаст при вашей встрече.

После чего принц поднес бумажку к пламени свечи, поджег ее и бросил в медную пепельницу, стоявшую на столе.


5 (17) октября сентября 1854 года. 

Севастополь. Здание Морской библиотеки 

Даваева Ольга Кирсановна, невеста 

Это красивое, выстроенное из белого инкерманского камня трехэтажное здание с недавних пор стало чем-то вроде кают-компании, где собирались офицеры кораблей Черноморского флота и частей Севастопольского гарнизона, дабы разделить радость или горе, сообщить полученную новость или просто увидеться с товарищами. Поэтому именно сюда отец пригласил наших друзей и знакомых, чтобы объявить о моей помолвке.

– Дамы и господа, имею честь представить вам свою дочь Ольгу. А это – ее жених, поручик Александр Николаев, хирург. – Папа́ сделал полупоклон Саше, который в этот раз был в новом парадном мундире, построенном одной знакомой портнихой, которая сшила и мой сиреневый кринолин. Сашин мундир сидел на нем как влитой, и любимый выглядел в нем элегантно. Папа́ между тем продолжил:

– Господа, я благодарен поручику Николаеву за то, что он спас мне жизнь. Да-да, именно спас. Ведь если бы он не сделал мне вовремя операцию, то я бы сейчас здесь с вами не разговаривал. Впрочем, дочь моя его полюбила не только за это. Что я могу сказать? Только одно – совет вам да любовь. Но помните, поручик, если вы обидите мою дочь, то пеняйте на себя! – тут папа́ улыбнулся, показывая, что это всего-навсего шутка. Но как любит говорить Александр, в каждой шутке есть доля правды, и я не сомневаюсь, что, приди я к родителю жаловаться на Сашу, то папа́ вспомнит про гордые традиции калмыков, и Саше несдобровать. Именно поэтому я никогда не буду ябедничать на него отцу.

Саша поклонился папа́ и сказал:

– Господин есаул, я клянусь перед Богом и перед людьми, что всегда буду любить вашу дочь, и сделаю все, чтобы она была со мной счастлива.

Тут он достал из кармана коробочку с бриллиантовым колечком и надел его мне на палец. Я охнула – настолько камень вдруг заиграл и заискрился в лучах солнца. Гости зааплодировали.

А потом папа́ взял нас за руки, вывел на улицу, где его денщик развел костер, и три раза провел нас вокруг огня. Да, конечно, он был православным, но костер – непременный атрибут всех калмыцких свадеб, а папа́ гордится тем, что в его жилах течет кровь кочевников, сражавшихся когда-то под знаменами самого Чингисхана. Ведь он происходил из племени тургаутов – гвардейцев дневной стражи «потрясателя вселенной». Об этом мне рассказывала бабушка, мама отца.

Впрочем, это стало единственным, что напоминало о калмыцких традициях – почти все гости с нашей стороны были хоть и казаками, но не калмыками. Со стороны жениха присутствовали его коллеги-врачи (милейший Иван Иванович Кеплер играл роль названого отца жениха), поручик Витольд Домбровский с супругой Анастасией и несколько других офицеров, во главе со штабс-капитаном Гвардейского экипажа Павлом Филипповым. Увы, Сашин лучший друг, Коля Домбровский, уехал недавно в столицу, а другой, Юра Черников, вчера отправился в Одессу вместе с госпиталем доктора Пирогова.

Само же венчание будет еще нескоро. Послезавтра мой Сашенька тоже уезжает в Одессу; ему дали отсрочку на три дня для нашей помолвки. Я попросила у Юры, чтобы он зачислил и меня в сестры милосердия. Он-то согласился, да вот родительского благословения я так и не получила. Папа́, услышав мою просьбу, сердито буркнул:

– Нечего барышням по войнам шастать. Не женское это дело, даже и не проси.

А потом я узнала, что доктору Кеплеру, который рвался в Одессу, тоже было отказано в его просьбе с указанием, что флот скоро примет участие в грядущих баталиях, и что Иван Иванович нужен будет здесь, в Севастополе. После этого они с Сашей набросали программу дальнейшего обучения врачей. А еще было там написано про открытие курсов для барышень по уходу за ранеными, тем более что одна из девиц Крестовоздвиженского сестричества, княгиня Лыкова, перенесла такую же болезнь, как и мой папа́, и было решено оставить ее в городе. Она уже кое-что умеет делать по медицинской части и вполне может нас этому научить.

К моему великому удивлению, когда я побежала к отцу и рассказала ему обо всем, он, подумав, согласился отпустить меня на эти курсы, правда, покачал головой и пробормотал при этом:

– Авось перебесится.

«Ага, а вот и нет, – подумала я. – Скоро есаулу Даваеву будет дозволено после излечения вернуться в свою часть. И тогда я первым делом попрошусь отправить меня туда, где будет находиться мой сердечный друг, милый Сашенька. Эх, поскорее бы!»

Когда мы вошли обратно в зал Морской библиотеки, то увидели, что там уже расположился небольшой оркестр, и в его составе был сам Игорь Шульгин, кумир молодых севастопольских девушек. Игорь поклонился, поцеловал мне руку, дружески обнялся с улыбающимся Сашей и вдруг запел под звуки музыки:


Тихо плещет волна,
Ярко светит луна…

И Саша закружил меня под мелодию этого прекрасного вальса. Сначала мы танцевали одни, но постепенно к нам присоединился Иван Иван


убрать рекламу


ович со своей супругой, немолодой, но все еще стройной Луизой Мартыновной. Ну, а потом то один, то другой из приглашенных гостей приглашал даму на танец и вел ее в центр залы. И даже Витя Домбровский, все еще на костылях, стоял вместе с Настей и делал крохотные шажки.

А Игорь все пел и пел своим божественным баритоном:


Севастопольский вальс,
Золотые деньки;
Мне светили в пути не раз
Ваших глаз огоньки.
Севастопольский вальс
Помнят все моряки.
Разве можно забыть мне вас,
Золотые деньки!

Саша вдруг шепнул мне:

– Вот так и твоих глаз огоньки будут мне светить в пути…


5 (17) октября 1854 года. 

Российская империя. Кронштадт. 

Борт БДК «Королев» 

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов 

Командир БДК капитан 1-го ранга Алексей Иванович Сомов отдал команду сыграть «Большой сбор», чтобы достойно встретить высоких гостей. Экипаж «Королева» выстроился на верхней палубе, наготове был почетный караул, а вместо оркестра наши специалисты из БЧ-4 приготовились запустить «Встречный марш» и гимн «Боже, царя храни» по корабельной трансляции. Все должно было быть в полном соответствии с Корабельным уставом ВМФ.

Оба адмирала были выше меня по чину и, тем более, по старшинству. Поэтому я приготовился лично встретить их. Вот катер подошел к правому трапу «Королева», и сигнальщик протрубил «Захождение». Корнилов и Нахимов ловко перескочили с борта катера на трап и помогли генералу Хрулёву, который, как все сухопутные военачальники, немного робел, попав на военный корабль. Я, как положено по уставу, подал команду «смирно!».

Когда высокие гости ступили на палубу БДК, заиграл «Встречный марш», а я, приложив ладонь к фуражке и чеканя шаг, направился к адмиралам. Скажу по-честному – было весьма волнительно увидеть тех, кого раньше знал лишь по картинам, посвященным обороне Севастополя. По их лицам я понял, что и они сильно взволнованы и с любопытством осматривают БДК, так не похожий на привычные им парусные фрегаты.

– Господин вице-адмирал, – отрапортовал я старшему по должности Владимиру Алексеевичу Корнилову, – экипаж большого десантного корабля «Королев» для встречи построен. Командующий эскадрой контр-адмирал Кольцов.

Я опустил руку, то же самое сделали адмиралы и генерал Хрулёв. Но тут над палубой зазвучал гимн Российской империи, и все снова приложили руки к головным уборам.

Потом мы все вместе прошли перед строем и в сопровождении командира БДК капитана 1-го ранга Сомова отправились в кают-компанию. Там и должно было пройти наше совещание, на котором мы обсудим, как нам далее воевать против англичан и французов.

– Да, Дмитрий Николаевич, – покачал головой Корнилов, когда мы расселись на стульях вокруг большого стола. – Если бы я не знал, что такое может быть на самом деле, то, увидев ваш корабль, непременно бы подумал, что мне все это снится. Однако замечательные корабли научились делать у нас в России в XXI веке.

– В XX веке, Владимир Алексеевич, – ответил я. – Военно-морской флаг был поднят на «Королеве» 5 января 1992 года. С тех пор он достойно представлял его на многих морях и океанах. А в вашем времени наш корабль славно повоевал, спасая от захвата противником крепость Бомарзунд.

– Мы наслышаны-с о ваших подвигах на Балтике, – вступил в разговор адмирал Нахимов. – Это ж надо такое – разгромить объединенный англо-французский флот, да так, что почти все его корабли спустили флаги-с и сдались на милость победителя!

– Павел Степанович, – я посмотрел на прославленного героя «севастопольской страды», – тут все просто – разве враг мог устоять против оружия, о котором в этом мире никто еще даже и не слыхал? К тому же отлично поработали наши морские пехотинцы, которые с помощью гарнизона Бомарзунда пленили французский корпус генерала Барагэ д’Илье. Ну, и вертолеты – вы их уже видели в деле.

Адмиралы дружно закивали, а генерал Хрулёв сказал, что с такими чудо-богатырями, как наши морпехи, он готов отправиться хоть в ад, чтобы пленить там самого Сатану.

Не скрою, мне было приятно выслушать похвалы от столь храбрых людей, которые до конца защищали Севастополь в нашей истории. Но пора было заканчивать с комплиментами и поговорить о делах насущных. Я взял, что называется, быка за рога.

– Господа, у нас есть несколько предложений по ведению боевых действий на Черном море. Да, противник потерпел поражение в Крыму, но война еще не закончилась. Англия и Франция – сильные в военном отношении державы. Одна – на море, вторая – на суше. К тому же против нас воюют еще и турки. Пока мы окончательно не разгромим наших противников и не заставим их запросить мира, о нашей полной победе не может идти и речи.

– Полностью согласен с вами, Дмитрий Николаевич, – кивнул генерал Хрулёв. – И поскольку объединенный флот союзников вряд ли теперь осмелится появиться на Черном море, основные сражения будут на суше. Как в Дунайских княжествах, так и на Кавказе.

– Я бы не стал спешить с таким выводом, Степан Александрович, – ответил я. – Как ни крути, а у союзников осталось еще достаточно кораблей, чтобы добиться перевеса над нашим Черноморским флотом. К тому же французы попытаются использовать последний козырь – ввести в бой творения своего талантливого кораблестроителя Дюпюи де Лома – плавучие броненосные батареи. Император Наполеон III отдал приказ об их строительстве, и на верфях Франции уже вовсю идет работа. Учитывая сложившуюся обстановку, французы могут форсировать работы над ними, и вполне вероятно, что к началу будущего года три из них – «Лавэ», «Тоннант» и «Девастасьон» – могут быть готовы к бою.

– Дмитрий Николаевич, – спросил Корнилов, который был энтузиастом строительства паровых кораблей, – а что представляют собой эти корабли? В свое время я был знаком с мсье Дюпюи де Ломом. Два года назад он был назначен французским императором главой Корпуса корабельных инженеров. Помнится, при той нашей встрече он горячо убеждал меня, что боевые корабли должны быть защищены броней, которая спасет их от снарядов бомбических пушек. Значит, он осуществил свою идею?

– В общем, да, – ответил я. – Правда, выглядят его творения довольно неказисто и ползут по морю, как черепахи – со скоростью три с половиной узла. Но борта их защищены стальными брусьями толщиной четыре с половиной дюйма. И вооружены они восемнадцатью орудиями в семь с половиной дюймов. В нашей истории три такие «черепахи» расстреляли батареи крепости Кинбурн. И хотя наши артиллеристы добились почти двух сотен попаданий во французские корабли, броня их так и не была пробита.

– Да-с, господа, – тяжело вздохнув, произнес адмирал Нахимов, – с такими бронированными батареями ни один наш корабль не справится. Похоже, что век парусного флота действительно подходит к концу. А как вы собираетесь бороться с этими стальными «черепахами», Дмитрий Николаевич? Вы научились находить управу на броненосные корабли противника?

– Для того, чтобы окончательно переломить ход боевых действий на Черном море в нашу пользу, я предлагаю перебросить туда с Балтики два корабля. Первый – сторожевой корабль «Выборг» с трехдюймовым орудием, способным стрелять с удивительной точностью до шести миль и своим снарядом пробивать броню французских «черепах». Второй – десантный корабль «Мордовия», который может двигаться по морю до 60 узлов.

Тут адмиралы, не сговариваясь, переглянулись, и удивленно покачали головами.

– Да-да, господа, вы не ослышались – до 60 узлов. К тому же корабль может двигаться не только по морю, но и по суше, правда, не так резво. Он неплохо вооружен и может нести в своем чреве до пятисот человек десанта.

Услышав от меня все это, адмиралы и генерал Хрулёв возбужденно стали обсуждать фантастические по здешним временам тактико-технические характеристики «Мордовии». Я же тем временем развернул на столе большую карту Черного моря и приготовился продолжить свой доклад.

– Значит, ваш быстроходный десантный корабль может высадить сразу две пехотные роты? – спросил генерал Хрулёв. – Но этого же очень мало для того, чтобы дать генеральную баталию противнику. Пехоту почти сразу же сомнут, прижмут к берегу и уничтожат.

– Если это будут обычные две роты пехоты, – ответил я, – то, скорее всего, именно так все и произойдет. Но при Бомарзунде наши морские пехотинцы сумели разгромить двенадцатитысячный неприятельский корпус, высадившись с «Мордовии». Конечно, нам помог и гарнизон крепости, совершивший вылазку и ударивший в тыл врага. Так и на Черном море мы рассчитываем на помощь ваших войск, Степан Александрович. На паровых кораблях флота и на реквизированных частных пароходах к месту высадки авангарда подойдут подкрепления, и десант, поначалу добившийся тактического успеха, превратит его в стратегический прорыв в тыл противника. Вот, посмотрите на карту.

И я продемонстрировал присутствующим суть нашего плана. Моряки, похоже, не сразу поняли, в чем там фишка, но генерал Хрулёв быстро просчитал в уме возможные варианты дальнейшего развития боевых действий и одобрительно крякнул.

– А что, очень даже неплохо придумано! – воскликнул он. – Мы выходим на равнину, и, оставив заслоны против турецких крепостей, прямым ходом движемся на Адрианополь. Если же нам и флот еще поможет, то мы выйдем к Босфору, заблокируем Проливы и окажемся прямо под окнами султанского дворца. Скажите, Дмитрий Николаевич, а государь одобрил ваш смелый план? Если нет, то я буду при встрече с ним отстаивать его.

Я успокоил присутствующих, сообщив им, что с замыслом будущей операции император согласился, и именно потому их и вызвали в Петербург.

– Господа, – сказал я, – давайте отобедаем, после чего я покажу вам корабли моей эскадры. Думаю, что вы хотели бы познакомиться с ними поближе.

Все дружно согласились с моим предложением.


17 октября 1854 года. 

Франция. Замок Компьень, к северу от Парижа 

Майер Альфонс Джеймс де Ротшильд, сын банкира Джеймса (Якоба) Майера де Ротшильда 

– Да здравствует император! – приветствовал я вышедшего мне навстречу французского монарха.

– Здравствуйте, Альфонс, – кивнул мне Наполеон. – Рад вас видеть. Как здоровье моего друга Якоба?

– Сир, отец чувствует себя хорошо, вот разве что его подагра дает о себе знать. Он прислал вам в подарок вот это – и я передал Наполеону прекрасной работы деревянный ящик. Император заглянул внутрь и достал одну из находившихся там бутылок.

– О-ля-ля! «Шато Лафит» сорок шестого года! – воскликнул он. – Лучший год для Бордо за последние сто лет, лучшие виноградники во всей Франции! Вы не представляете – даже мне не удалось найти хотя бы одну бутылку этого божественного напитка, хотя я и император. Это действительно подарок, достойный монарха!

– Сир, удачно ли прошла ваша охота? – поинтересовался я.

– Да в общем-то неплохо. Шесть фазанов, два оленя, один кабан. Альфонс, жаль, что вы не любите охотиться.

– Для большинства ваших гостей, сир, я – в первую очередь еврей и ростовщик, и лишь во вторую – барон. Мне это неоднократно давали понять. Так что лучше уж мне не мозолить им глаза.

– Увы, Альфонс… – император был немного сконфужен. – Благодарю вас за то, что вы так быстро откликнулись на мою просьбу и навестили меня. Надеюсь, что Якоб наделил вас всеми полномочиями. Ведь если бы приехал он, то весь мир бы задался вопросом, зачем мы с ним встречаемся.

– Да, сир, именно так; ведь мой приезд вряд ли кого-либо заинтересует. Все считают, что я слишком молод, чтобы иметь хоть какой-либо вес в мире финансов. Но как вы и просили, я уполномочен решать любые вопросы.

– Итак, вашему отцу, вероятно, известно о наших поражениях при Бомарзунде и в Крыму? – поинтересовался Наполеон.

– Именно так, сир, – я постарался изобразить печаль на лице.

– И как он представляет себе дальнейшее развитие событий? – спросил император.

– Отец поручил мне сообщить, вам, сир, что он, конечно, опечален всем произошедшим. Тем не менее он считает, что мы проиграли битву, но не войну. Он готов профинансировать постройку новых боевых кораблей, в том числе паровых бронированных плавучих батарей, а также подготовку и вооружение новых полков. Более того, мой кузен Натаниэль передал, что он тоже выделит дополнительные средства для нужд английских армии и флота. Мы не можем допустить усиления русских, которые…

– Которые, как новоявленные фараоны, угнетают и обижают бедных евреев – это вы хотели сказать, – усмехнулся Наполеон. – А кроме того, они отказываются брать деньги у ваших банков, что, с вашей точки зрения, совсем уж непростительно.

– Сир, как вы можете так говорить?! – я попытался изобразить оскорбленную невинность.

– Многие французы требуют прекращения войны, Альфонс, – вздохнул император. – Даже в нашей прессе нет-нет, да и проскальзывает мнение, что, дескать, Россия не претендует на французские земли, а поражение турецкого султана, который то и дело беспощадно истребляет христиан, в интересах всего цивилизованного мира.

– Мой император, – попытался возразить я, – но ведь как раз к евреям турки относятся весьма лояльно! Да и к христианам, если они не устраивают мятежи…

– Успокойтесь, Альфонс, – Наполеон махнул рукой, – это говорю не я, это говорит пресса.

– Отец поручил вам также передать, сир, – продолжил я, – что он был бы весьма опечален преждевременным миром с Россией – нашим заклятым врагом.

– Не беспокойтесь, Альфонс, – император подошел ко мне и воинственно встопорщил свои усы, – я и не собирался ни просить царя Николая о мире, ни принимать какие-либо предложения перемирия от этого азиатского варвара. Так и передайте Якобу.

– Хорошо, сир, я передам ваши слова отцу.

– А насчет условий финансирования… – Наполеон вопросительно посмотрел на меня.

– Насчет необходимых сумм, – я тяжело вздохнул, пытаясь изобразить на лице всю вековую скорбь еврейского народа, – пусть нам составят детальный список. Насчет же процентов – мы готовы согласиться на те же условия, что и раньше. Хоть это нам и будет достаточно тяжелым бременем…


5 (17) октября 1854 года. 

Российская империя. Кронштадт. Большой рейд 

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов 

После обеда я вместе с адмиралами и генералом Хрулёвым перешел на катер и совершил обход всех наших кораблей, стоявших на якорях рядом с круглым фортом «Александр I». В наше время его называли еще «Чумным», так как в конце XIX – начале XX века в нем располагалось учреждение с длинным и немного пугающим названием: «Особая комиссия для предупреждения занесения чумной заразы и борьбы с нею в случае ее появления в России» (КОМОЧУМ).

Мины, которые были выставлены рядом с фортом, уже вытралили и частично уничтожили. Наш катер начал обход с ПСКР «Выборг». Он в данный момент готовился к переходу по внутренним водным коммуникациям на юг, и на нем царила суета. Моряки сгружали на стоявшую рядом с «Выборгом» большую баржу все тяжелые предметы, которые не понадобятся кораблю во время перехода по каналам и рекам. Необходимо было его максимально облегчить, чтобы он не чиркал дном по мелям и камням, рискуя повредить винты и обтекатель ГАС.

Внешне «Выборг» не произвел особого впечатления на Нахимова и Корнилова. Размеры его были довольно скромными – всего пятьдесят метров, – он был даже меньше пароходофрегата «Владимир», на котором любил выходить в море адмирал Корнилов. К тому же вооружение его показалось адмиралам недостаточно серьезным – всего-то одна башня с орудием калибра 76 миллиметров. Не вызвала у них восторг и маленькая башенка шестиствольной установки АК-630. Правда, когда я им сообщил, что эта «пукалка», как уничижительно назвал ее Нахимов, может вести огонь со скорострельностью четыре тысячи выстрелов в минуту, адмиралы и генерал «зависли» на минуту. И потом с уважением поглядывали на шестистволку, пытаясь понять, как можно стрелять так быстро из такой маленькой пушечки, которую зачем-то запихнули в похожую на грибок башенку.

Потом мы посетили «Мордовию». Вот тут эмоции поперли через край. Для начала Нахимов сравнил МДК с котлетой, позади которой зачем-то поставили три мельницы. Действительно, корабль на воздушной подушке немного смахивает на котлету. И лопасти трех маршевых двигателей, если напрячь фантазию, похожи на крылья ветряной мельницы.

Забравшись на палубу корабля, мы бочком-бочком нырнули в дверь на борту корабля и отправились осматривать внутренние помещения. Капитан 2-го ранга Николай Иванович Сергеев, предупрежденный мною о визите героев обороны Севастополя, находился в ходовой рубке. На МДК тоже был аврал – его готовили к дальнему походу, когда кораблю придется двигаться не только по воде, но и посуху. Все лишнее сгружали на баржу, а корпус МДК максимально облегчали.

Топливо для двигателей, которые были весьма прожорливыми, везли на двух деревянных баржах, в мягких и эластичных резервуарах для горючего. Их обнаружили на контейнеровозе «Надежда» во время генеральной ревизии его грузов.

Мы вышли на крыло мостика МДК, где Нахимов и Корнилов с удивлением разглядывали палубу «Мордовии» и его «юбку», с помощью которой корабль мог парить над морскими волнами и даже над сушей. А генерал Хрулёв завороженно разглядывал поднятые над палубой 22-ствольные установки залпового огня «Огонь». Когда ему рассказали, что одним залпом этих потомков конгревовских ракет был начисто уничтожен лагерь французского десантного корпуса под Бомарзундом, он охнул и попросил разрешения подойти к установкам поближе, чтобы хорошенько рассмотреть их.

А адмиралов больше всего удивила возможность «Мордовии» с огромной скоростью двигаться по мелководью, выкатываться на берег и высаживать там десант, который, буквально не замочив ног, сразу может пойти в бой.

– Дмитрий Николаевич, – недоверчиво переспросил Корнилов, – это правда, что сей чудо-корабль может лететь над водой и даже выбираться на сушу?

– Именно так, Владимир Алексеевич, – ответил я. – Вот и Николай Иванович это подтвердит. – И я указал на командира «Мордовии», который молча слушал наш разговор.

Похоже, что он был впечатлен сегодня не меньше своих гостей, потому что увидел вживую тех, о ком читал в учебниках по военно-морской истории во время учебы во «Фрунзенке»[21], и чьи фамилии были выбиты на мраморных досках, висевших на стенах его училища.

А сторожевой корабль, или, как принято с некоторых пор стало называть корабли этого класса, корвет «Бойкий», я оставил для адмиралов на десерт. Пусть они оценят боевые возможности этого корабля и выслушают мое предложение по использованию его уникальных боевых возможностей. Есть у меня один план, правда, довольно рискованный. Но в случае осуществления он давал нам огромный шанс победоносно закончить войну. Я вчерне обсудил его с императором, но он, малоопытный в морских делах, честно сказал мне об этом и посоветовал обсудить мое предложение с людьми более сведущими – Нахимовым и Корниловым. Ведь в случае успеха мы поставим на уши надменную «владычицу морей» Британию…


5 (17) октября 1854 года. 

Петербург, Елагиноостровский госпиталь 

Джеймс Арчибальд Худ Катберт 

Я с любовью и нежностью смотрел на сидящую напротив меня Евгению Кречетникову. Каштановые волосы, зеленые глаза, матовая кожа… И даже мешковатое черное платье сестры милосердия Крестовоздвиженской общины неспособно скрыть ее красоту.

Познакомился я с ней в середине сентября, когда ее и других сестер второго набора общины по просьбе великой княгини Елены Павловны послали на трехнедельный курс по обучению основам ухода за больными. На тот момент больных в госпитале хватало, а вот раненых было всего двое – Альфред Черчилль и ваш покорный слуга, плюс из смежных областей еще две девушки с аппендицитом. Альфреда, понятно, никто и не спрашивал, а вот ко мне подкатила моя дражайшая сестричка с просьбой послужить наглядным пособием. Я подумал и согласился – все же потом сестрам милосердия придется заботиться именно о мужчинах, а не о девушках.

Не буду скрывать – это было довольно приятно: многие девушки оказались весьма и весьма привлекательными, симпатичнее даже наших южанок. А потом я увидел бездонные глаза Евгении и понял, что из них мне не выплыть… К счастью, и ей я тоже вроде показался. Потом она то и дело оставалась у меня чуть подольше, и я вдруг осознал, что это тот человек, с которым я хочу связать всю свою жизнь. До сегодняшнего дня я ни разу не обмолвился ей о своих чувствах. Но дня три назад я попросил одного из врачей купить золотое колечко. И сегодня я собирался вручить его ей, предложив руку и сердце.

Конечно, у меня в палате мы никогда не уединялись, но при больнице было небольшое помещение, именуемое почему-то «кафе», прямо как кофе по-французски. И когда я попросил ее после осмотра посидеть там со мной, отпраздновать то, что только что, с ее участием, с моей ноги, наконец, сняли гипс, она неожиданно согласилась. Но не успел я достать коробочку с колечком из кармана, как вдруг открылась дверь, и я увидел Мейбел.

Мы с сестрой с детства были не разлей вода. Даже в то время, когда я учился далеко от дома, в колледже Нью-Джерси, мы проводили все мои каникулы вместе. Уже тогда я замечал, что сестра намного способнее меня. Но увы, для девушек у нас нет ни единого университета, есть лишь несколько «женских академий» в Новой Англии и курсы во многих городах.

Именно на таких курсах она и училась в Саванне, но ей там было ужасно скучно. Зато когда я приезжал домой на рождественские каникулы и привозил с собой учебники по предметам, по которым я «плавал», Мейбел, чуть пролистав учебник, объясняла мне все так, что оценки у меня были одними из лучших в моем году выпуска.

Да и сейчас Мейбел, по отзывам наших общих знакомых, таких как доктор Синицына, подает большие надежды – она ей прочит стать светилом либо в медицине, либо в других естественных науках. И когда она решила уехать на фронт с Крестовоздвиженской общиной, все, от ректора университета и до меня, пытались отговорить ее от этого неожиданного шага. Но она только попросила меня продолжить на время ее отсутствия преподавание английского языка. Я тут же сказал ректору, профессору Владимиру Слонскому, что смогу преподавать еще и латынь, и греческий – от последнего профессор отказался, сказав, что его еще нет в программе, а вот латынь ему пригодится. А на вопрос, смогу ли я передвигаться, я ответил, что завтра – то бишь уже сегодня – с меня снимут гипс, и передвигаться, пусть и на костылях, я как-нибудь смогу. На том и порешили.

Мы с Мейбел здесь, в Петербурге, стали еще ближе друг другу, ведь других знакомых из англоязычного мира у нас не осталось. Ник, ее жених и мой друг, уехал на Южный фронт, а эта скотина Альфред, после того как Мейбел объявила ему, что собирается замуж за Ника, а ему дала от ворот поворот, страшно разозлился и возненавидел не только русских (коих, если сказать честно, он не любил и до того), но и всех «янки». Хотя какие мы, южане, «янки»…

Пару дней назад, перед его отбытием в Копенгаген и далее в Лондон, когда мы с Мейбел зашли к нему попрощаться, то вместо положенных в таком случае наилучших пожеланий и сожалений по поводу разлуки, получили в ответ порцию оскорблений. Он даже отказался взять с собой наши письма для родителей и для дяди Джона. Ну что ж, семь футов под килем. Хорошо все-таки, что Мейбел не выйдет замуж за этого «джентльмена», больше похожего на надутого индюка.

Да, мы с Мейбел всегда были близки. Но вот сейчас она могла бы подождать чуток – все-таки хоть в кафе мы с Евгенией не единственные, но другие нам не мешают. Я обернулся недовольно, а Мейбел выглянула в коридор и кому-то крикнула:

– Да, он здесь!

Тут в кафе вошли… мои мама и папа. Мама, как будто я еще маленький, при всех обняла меня, а папа лишь пожал мне руку – ну хоть на этом спасибо. Евгения вдруг испарилась, да так, что я и не заметил. Коробочка в моем кармане так и осталась не врученной… Но радость при виде родителей затмила и эту проблему – ничего, мы еще успеем с ней объясниться.

Потом я услышал про их долгий путь из Саванны в Петербург; про то, что они приехали нас с Мейбел выкупить, а выкупа, как выяснилось, не понадобится; про то, что они остановились в гостинице «Лондон», что рядом с Дворцовой площадью, и что им там очень нравится. Ну и вопросы последовали – мол, что за девушка была с тобой, когда мы пришли? Я с чистой совестью ответил, что она – всего лишь сестра милосердия, которая за мною ухаживает, но мама так посмотрела на меня, что я понял – она ничуть мне не поверила. Мейбел вдруг сказала, что она, оказывается, еще и графиня, и у меня вдруг сердце ушло в пятки – зачем графине такой, как я?

Меня отругали за то, что я им не писал. Мы с сестрой отправили письма и в Саванну, и родителям кузена Алджи, которые должны были переслать через Копенгаген тогда же, когда и письмо Альфреда. Но то письмо почему-то дошло, а наши – нет…

А далее последовали вопросы про Ника, с которым они успели познакомиться и который помог им устроиться в гостиницу, а также пригласил их на ужин в ресторан «Париж», расположенный неподалеку от их гостиницы. Впрочем, маме понравился тот факт, что он учился там же, где и я (я не стал им говорить, что было это полутора столетиями позже). А вот папа, как я и ожидал, отнесся к потенциальному зятю более чем критически, когда услышал, что «этот янки», как он выразился, «щелкопер». Но узнав, что я уже дал согласие на помолвку, он скривился, но ничего не сказал.

Я с удивлением посмотрел на сестру. Когда я с ним познакомился, ее жених был вполне штатским увальнем. Моя сестра присовокупила, что он сейчас находится у своего шефа по журналистской линии, Юрия Черникова, после чего собирается зайти ко мне. Эх, поскорее бы мне выздороветь; не хочу я в Саванну, по крайней мере пока. И если Ник может служить у русских, то почему бы и мне этим не заняться? Глядишь, и Евгения – простите, графиня Кречетникова – мною тогда заинтересуется, пусть я и не титулованный дворянин…


6 (18) октября 1854 года. Одесса 

Мария Александровна Широкина, журналист 

Мы сошли с парохода последними. Перед нами открылся великолепный вид – Потемкинская лестница, а где-то там, сверху, крохотная фигурка Дюка Ришелье – бывшего одесского градоначальника и прапраправнучатого племянника кардинала Ришелье. А перед лестницей, в конце пирса, стоял немолодой человек в мундире жандармского вахмистра.

– Похоже, это по нашу душу, – усмехнулся Костя Самохвалов. – Ведь никого больше нет. Ну что ж, пойдем представимся.

Вахмистр отдал честь Косте и сказал немного неуверенно:

– Ваши благородия, вахмистр Самойленко…

Тут он выпучил глаза, глядя на меня, одетую в легкомысленное для середины XIX века летнее платье:

– Барышня… А вы… тоже с его благородием?

Костя ответил ему:

– Любезный, перед тобой штабс-капитан Самохвалов и госпожа Широкина. Я так полагаю, что ты должен нас встретить?

– Мне было поручено встретить офицера Гвардейского Флотского экипажа…

– Ну, я и есть этот офицер, – усмехнулся Константин. – А дама – репортер. Она вместе со мной. Ну что ж, веди нас.

Вахмистр чуть усмехнулся – мол, не маленькие, знаем, почему господин офицер с дамой – и показал на открытый экипаж, стоявший у пирса. Я еще раз посмотрела на лестницу, которая, как мне показалось, уходила прямо в небо, и неожиданно для себя сказала:

– Господин вахмистр, если вы не возражаете, то давайте мы пройдем по Потемкинской лестнице и придем в отель пешком? Вроде это недалеко отсюда… А то мы сиднем сидели на корабле с самого Севастополя. Хочется размять ноги и заодно посмотреть на ваш прекрасный город.

– Барышня, о какой Потемкинской лестнице вы говорите?

Я указала глазами на ту, которая была перед нами. Вахмистр улыбнулся:

– Так это же Воронцовская лестница, барышня! Ваше благородие, а вы что скажете?

Костя кивнул. Самойленко чуть поклонился.

– Так точно, ваше благородие, и вы, барышня! Только погодите, я дам команду доставить ваш багаж в отель.

Наши вещи погрузили в экипаж, и мы пошли вверх по ступенькам. Идти оказалось совсем недалеко – сразу после лестницы, где вахмистр с гордостью показал нам «памятник дюку Арманду де Ришелье – основателю нашего города», оказавшийся не таким уж и маленьким, располагалась гостиница «Лондонская». Я про себя подумала, что ее название очень подходит к нашей миссии.

Нас повели в нее, чтобы показать наши номера. Я услышала краем уха, как вахмистр вполголоса сказал кому-то:

– И смотрите, чтобы ничего у наших гостей не пропало!

– Да разве мы не знаем, господин вахмистр… Все будет в лучшем виде.

Номера были неплохими и довольно уютными, если не считать того, что «удобства» находились не в номерах, а в отдельных туалетных и ванных комнатах. Нам разъяснили, что «если господа захотят принять ванну, то просим сообщить об этом за полчаса, чтобы успеть нагреть воду». На мой вопрос, как сообщить, лакей посмотрел на меня с удивлением, а затем указал на колокольчик, стоявший в прихожей на тумбочке:

– Вы, барышня, позвоните в него, к вам сразу же придут и спросят, что вам угодно!

«Ну что ж, это даже удобнее, чем звонить на ресепшн по телефону», – подумала я. Тем более что телефонов здесь еще нет. Я решила ковать железо, пока горячо, и сразу же заказала ванну.

Через полчаса я уже нежилась в теплой воде, стараясь не думать о делах насущных. Но это было примерно так же просто, как соловьевскому ростовщику Джафару было «не думать об обезьяне»…

А началось все с того, что несколько дней назад ко мне пришел Самохвалов и сказал:

– Мария Александровна…

– Зовите меня просто Маша, – перебила я его. – И можно на «ты».

– Хорошо, Маша,


убрать рекламу


тогда и я для тебя Костя. Не хотела бы ты нам помочь? Сразу предупреждаю – на этот раз не «винторезом», а твоим пытливым умом. И, возможно, пером.

– А кто вам сказал, что у меня пытливый ум? – полюбопытствовала я.

– Не «вам», а «тебе», ведь мы же договорились, – поправил он меня. – А сказал это Коля Домбровский. Говорит, ты девушка не только смелая, но и вельми разумная. И, кроме того, умеешь держать язык за зубами, что у вас, красавиц, бывает не часто.

– Ну, если это Коля сказал, – улыбнулась я, – то, значит, так оно и есть. А что, собственно, от меня нужно?

– Нам нужно, Маша, пропихнуть супостату дезу. Ты что-нибудь знаешь про операцию «Mincemeat»?

– Ну, кроме того, что это в переводе с английского «фарш», нет, не знаю. Но мы тут, надеюсь, будем обсуждать не кухонные рецепты?

– У нас своя кухня, – подмигнул мне Костя. – А операция «Mincemeat» – это стратегическая деза, которую британцы подкинули нацистам. Надо было готовить операцию по высадке войск союзников в Сицилии, причем сделать так, чтобы немцы и итальянцы ждали высадку англо-американского десанта в совсем другом месте.

И вот к франкистам, которые симпатизировали гитлеровцам, попал труп некоего английского майора. Он плавал в море, а к руке его стальной цепочкой был прикреплен портфель с документами. Франкисты решили, что это труп британского офицера, летевшего в Гибралтар на самолете, о крушении которого на днях писали британские газеты. В портфеле майора франкисты обнаружили секретные документы, из которых следовало, что союзный десант будет высажен на Сардинии. Испанцы поспешили поделиться информацией с немцами, и те сняли все свои боеспособные части с Сицилии и перебросили их на Сардинию. То, что им подсунули дезу, гитлеровцы поняли лишь тогда, когда началась операция «Хаски» – высадка союзного десанта на Сицилии.

– Понятно, – сказала я. – То есть ты хочешь подобным же образом подкинуть дезу британцам?

– Надо заставить их думать, что наше наступление пойдет по уже накатанной и привычной схеме – удар по Бабадагу, осада Кёстендже (так именуется здесь Констанца) и Силистрии. Только как подкинуть эту информацию британцам? Причем так, чтобы они не посчитали ее дезой. У меня есть на этот счет кое-какие идеи, но…

– Да уж… – я покачала головой. – Если все дело в трупе, то его можно взять из здешнего морга, или, как тут его называют, мертвецкой. Только как его подкинуть, чтобы он был обнаружен у западного побережья? Можно теоретически предположить, что он упал с корабля, да только кто пошлет человека с секретными документами на морскую прогулку вдоль турецкого берега? А течением его туда не вынесет, далековато больно, да и документы в портфеле размокнут, и их никто не сможет прочитать. Впрочем, а что если?..

– Да, Маша? – Самохвалов мгновенно, словно натасканный спаниель, принял охотничью стойку.

– Где именно находится штаб наших войск?

– В Одессе.

– Ага, и в Одессе, насколько я помню из литературы, обитает в большом количестве разного рода криминальный элемент, вроде Мишки Япончика и Соньки Золотой Ручки.

– Ну, скажем, Сонька и Япончик пока еще и не родились, но подобного элемента действительно хоть отбавляй. И, кстати, нам известно, что агентура Англии и Франции имеет с ними кое-какие контакты.

– Вот и отлично. А что если одесские жулики сбондят портфель с документами, которые, например, некий курьер повезет из Севастополя в Одессу? А этот курьер прихватит с собой и даму. И пройдет он по не самым лучшим районам города по направлению к штабу. Может, зайдет по дороге в ресторан, а портфель поставит рядом со столиком… Или что-нибудь в этом роде.

– Интересная идея. Она мне нравится.

– А потом в местных газетах появятся объявления с обещанием выплатить солидное вознаграждение тому, кто вернет потерянные документы. Мол, забыли их там-то и там-то. Тогда местные мазурики точно предложат их наглам либо лягушатникам за большие деньги.

– Маша, да ты гений! Не зря Ник тебя хвалил…

Предавшись воспоминаниям, я не сразу заметила, что вода успела остыть. Выскочив, как пробка, из мраморной ванны и растеревшись приготовленным для меня жестким полотенцем, я поскорее оделась, и вскоре мы с Костей вышли из гостиницы и отправились в штаб, весело болтая и, казалось, не замечая ничего вокруг.

Город был прекрасен – нечто вроде Питера, не столь роскошный, зато с южным колоритом и под ярким солнцем. Повсюди росли деревья. Знаменитая белая акация уже отцвела, а с каштанов падали на землю вызревшие коричневые орехи.

Мы старательно делали вид, что нас абсолютно не интересует вьющаяся вокруг нас пацанва весьма подозрительного вида. Часть из них была славянского происхождения, часть – евреи или греки, а может, и болгары.

Я чуть заметно подмигнула Косте, он поставил портфель на землю и полез в карман мундира, якобы за портсигаром. Один из маленьких мазуриков шустро подскочил к нему и схватил портфель. Он тут же перебросил его другому, тот – третьему, а этот третий нырнул в ближайшую подворотню. Костя схватил первого за руку, но тот неожиданно заорал благим матом:

– Ой-ой-ой!. Больно-больно-больно! Ваше благородие, что вы такое делаете? За что хватаете маленького, за что обижаете?

Тут, словно из-под земли, появилось несколько мужичков явно уголовного вида, которые обступили нас с Костей. Один из них, видимо главный, нехорошо посмотрел на нас и сказал:

– А ну пусти мальца, ваше благородие! Пошто детишек обижаешь?!

Костя весьма натурально разыграл возмущение:

– А ты что за заступник такой?! Он украл мой портфель! Может, и ты с ним в доле?!

– Так где же он, портфель, твое благородие? – пахан нагло, прямо в лицо рассмеялся Косте.

– Он передал портфель другому.

– Вот когда найдешь того, другого, тогда мы с тобой и поговорим. А пока отпусти мальца по-хорошему.

– Я сейчас полицию позову! – Костя решил припугнуть пахана.

– Только попробуй – и глазом не успеешь моргнуть, как получишь ножичек в бок! Порежем и тебя, и твою дамочку, – пахан, похоже, не шутил – в его руке неизвестно откуда появился внушительных размеров нож.

Костя решил изобразить испуг и стал уговаривать пахана:

– Слушай, любезный! Мы вам заплатим, если твои архаровцы вернут мне портфель!

– Сколько дашь? – похоже, что пахану понравилось предложение моего спутника.

– Пятьдесят рублей! – выпалил Костя.

– Однако, ваше благородие… – озадаченно почесал лохматую голову пахан. – Что у тебя там такое было? Золото?

– Да нет, бумаги разные…

– Интересные бумаги! Ну что ж, если найдем, то вернем. А теперь…

И тут мы услышали трель полицейского свистка. Пахан спрятал нож и заорал:

– Шухер!

В один момент вокруг нас стало пусто. К нам подбежал запыхавшийся будочник, козырнул и спросил:

– Что-нибудь случилось, ваше благородие?

Мы пошли в околоток, где рассказали о случившемся, причем Костя напирал на то, что украденные документы «секретные» и дело государственной важности – найти их как можно скорее. Потом мы заглянули в редакции нескольких газет и разместили там объявления о пропаже. Затем мы вернулись в «Лондонскую», где заказали отдельный кабинет в ресторане. И только там Костя тихо сказал:

– Похоже, клюнули…


6 (18) октября 1854 года. 

Санкт-Петербург, Зимний дворец 

Филонов Федор Ефремович, герой-любовник 

– За ваше отсутствие никакого присутствия не было! – вытянувшись во фрунт, дурашливо доложил я Жене Васильеву.

– Так, а баба твоя?

– Ты знаешь, – я вдруг стал серьезным, – жалко мне ее почему-то. Знаю, что свидомая до безобразия, знаю, что предательница и сволочь редкая, но по-человечески жалко. Одинокая она очень, потому и кидается на каждого мужика. Только у меня такое впечатление, что сейчас довольна до уср… ну, до этого самого, и не хочет больше совокупляться со своим лимонником, или кто он там на самом деле. Подкатила уже ко мне, «что скажешь, дорогой, ежели мы уедем из „этой страны“»?

– «Мы» – так и сказала?

– Именно «мы». Причем дала мне понять – придется ей там мужа найти, но это ради статуса и денег. А я ей, видите ли, для любви нужен.

– Что ж, как говорят в народе – совет вам и эта самая любовь-морковь.

– Ну хоть ты, Максимыч, не подкалывай! – ответил я фразой из известного анекдота.

– А я серьезно. Дело вот какое. Вас с Лизонькой наглы хотят в самое ближайшее время умыкнуть. И переправить в Польшу, а оттудова в свою Наглию.

– Дык она и сама поскачет впереди паровоза, зачем ее умыкать-то?

– Им более интересна не она, а ты. Ведь те данные, которые их так заинтриговали, приходят от тебя. Мы думали, что они не будут убивать курицу, несущую золотые яйца, но они, видимо, услышав от Лизы о несостоявшемся похищении студентов французами, решили, что чем они, мол, хуже лягушатников… Так что готовься.

– Жень, ты что?! Я на такое не подписывался. На хрена мне эта их Лимония? Тем более, эти суки против нас на Донбассе воевали. Сам нашел труп одного такого, бритая голова, татуировка с какими-то цифрами – четырнадцать на сколько-то там, а в кармане паспорт со львом, единорогом и короной. И письмо от какой-то, блин, Мейбел, прямо как наша южанка.

– А если Родина тебя попросит?

– Да зачем я вам так нужен в этой самой Мелкобритании?

– Нужен, и очень. Все для того же, для чего и сейчас. Необходимо будет слить весьма важную дезу. Только предупреждаю, сначала тебя будут всячески проверять, возможно, даже пытать. Все же джентльмены. Хотя, думаю, несильно – ты им нужен и потом, а пытки так, для проверки.

– А на кону что?

– Наша победа.

Я задумался, а потом кивнул. Назвался груздем…

– А что от меня будет нужно?

– Во-первых, легенда твоя остается та же. Недалекий студент, попал в «Поповку» по блату, звезд с неба не хватаешь, любишь женский пол. К Лизе у тебя нежные чувства, но далеко не эксклюзивные – готов трахать все, что двигается.

– Э-э-э, нет, согласен только на женский пол! – сказал я совершенно серьезно.

– Ну ладно, хоть так. Кстати, выдадим мы тебе на всякий случай антибиотики… А то потеряешь потом нос либо еще что-нибудь от сифилиса – а это не нужно ни нам, ни тебе. Далее. Насчет происхождения – говори как есть, что, мол, из Петрозаводска или откуда ты там.

– Архангельск.

– Ну, еще лучше. Вот насчет будущего… Придется, вероятно, признаться и в этом – но в том, что было в наше время, ты ни хрена не смыслишь. А вот что можно говорить… Обдумаем этот вопрос и еще раз обсудим.

– Ладно.

– И, наконец, о делах не столь давно минувших дней. Ты слышал краем уха, что наши собираются брать Силистрию. И вроде зимой, а когда именно, не знаешь. А потом пойдут и на Рущук.

– Это там, где Кутузов туркам люлей дал в 1811 году?

– Ага, но его по итогам той войны опять отдали туркам.

– Ладно, соображу. А больше я ничего не знаю? Не поверят мне, хотя если я курсант, то больше мне знать не положено. К тому же я все по бабам бегаю…

– Угу. Вот именно. Да, и если вдруг выплывет, что наши корабли засветились в Атлантике, можешь тогда «припомнить», что кто-то из твоих друганов вдруг исчез, обмолвившись, что, мол, уходит в море. Куда, не знаешь. Не бойся, ты и так для них будешь кладезем информации, они с тебя пылинки сдувать будут.

– Ты ж мне про пытки вещал.

– А одно другому не мешает. Но опять же, если не проколешься, то это будет кратковременно. Ну что, согласен?

Я обреченно вздохнул и отчеканил:

– Так точно.

– Ну и наконец о модалитетах. Завтра Лизу попросят привести тебя на смотрины. Когда именно, еще не знаю. Мы тебе выдадим кое-какие девайсы – сам понимаешь, что рацию мы тебе дать не сможем, ее на раз найдут. А вот крестик… Отдашь его и колечко, которое носишь с ним на цепочке, нам на сохранение, а сегодня ночью устроишь Лизе «хенде хох» – мол, куда ты мой крестик подевала? А завтра «купишь» новый. С секретом. Не бойся, мы его освятим, чин по чину. А твой мы тебе отдадим, когда вернешься.

– Если вернусь.

– Да вернешься, не боись. Мы, если что, весь их Тауэр с Букингемским дворцом в придачу перетряхнем, но тебя вытащим. Мы своих на войне не бросаем.

– Хорошо, если так. Ну а если чего случится – не поминайте лихом. Жить, конечно, хочется, но нашей победы хочется еще больше.


19 октября 1854 года. 

Британия. Дуврский замок 

Виктория, королева Объединенного королевства, и Наполеон III, император Франции 

– Здравствуйте, ваше величество, – с гримасой, которую лишь при большой фантазии можно было бы назвать улыбкой, сказала Виктория, подав руку Луи-Наполеону – так она его до сих пор про себя называла. – Надеюсь, вы благополучно добрались до берегов Британии?

– Да, ваше величество, – император, как опытный бонвиван, надел на лицо лучезарную улыбку. – Погода хорошая, не штормило, и мы пересекли Ла-Манш за каких-то три часа. Благодарю вас за ваше гостеприимство, – и он посмотрел на нее томным взглядом, напомнившим те далекие времена, когда он ей очень даже нравился. Эх, кто знает, будь он чуть родовитее, может быть, она и согласилась бы. И совершила бы серьезную ошибку – новоиспеченный император ныне известен своей блудливостью. Если в первый свой приезд, в далеких тридцатых, он еще держался в рамках приличия, то во второй свой лондонский период он стал альфонсом при богатой, но безродной дамочке по имени Гарриет Говард, к тому же не чураясь связями на стороне, вроде актриски Элизы Рашель Феликс.

Но как бы он ни был ей неприятен, он был ее союзником. И поэтому королеве приходилось терпеть общение с новоиспеченным императором.

– Ваше величество, полагаю, что будет уместным, если мы сначала поговорим тет-а-тет, – подкручивая острые, как шпаги, усы произнес Наполеон.

– Оставьте нас наедине, – понимающе кивнула Виктория и сделала небрежный жест своим министрам. Те вежливо откланялись. Вслед за ними к двери потянулись и французские министры.

Когда они остались одни, Виктория произнесла:

– Давай не ходить вокруг да около. Русские нанесли нам большой урон, как Ганнибал Риму в начале Второй пунической войны. Но мы помним, что в конце концов победил Сципион, а Карфаген, как этого страстно желал зануда Катон, был разрушен. Именно этих принципов мы и должны придерживаться в отношении русских.

– Но, Виктория, если бы ваш флот не бежал из Евпатории, то мы до сих пор были бы в Крыму.

– Каким образом, Луи? – Она знала, что император ненавидел, когда его так называли, причем сказано это было с немалым сарказмом. – Вы потеряли флот у Севастополя, ваши солдаты подняли руки кверху и сдались на милость победителя. Примерно как ваш же экспедиционный корпус у Бомарзунда.

– Который ваш флот транспортировал в трюмах, как скот, Александрина.

Виктория ненавидела свое второе имя, данное ей в честь крестного отца – русского императора Александра I. Ненавидела она его с тех пор, как этот мужлан Николай запретил своему сынку, тоже Александру, жениться на Виктории. И никакой Луи не имеет права ей напоминать про это имя. Она посмотрела на императора-выскочку ледяным взглядом и процедила:

– Не знаю, что там было, но опять же, ваши солдаты не снискали славы ни на Балтике, ни на Черном море. Более того, именно все они оказались в плену. Ну или почти все, что дела не меняет.

– Но ведь именно наша база подверглась вероломному нападению русских, с нарушением всех возможных правил ведения войны… То же случилось и у Бомарзунда.

– Назови мне хоть одно правило, которые русские нарушили.

– Ну… э-э-э… – растерянно заблеял Наполеон.

– Вот именно. У них оказалось более мощное оружие, нежели у нас. Но тем не менее у нас до сих пор сохраняется преимущество как по кораблям, так и по сухопутным войскам. Даже на Черном море. Кроме того, насколько я помню, у вас строятся плавучие батареи.

Наполеон вздрогнул. Да, Дюпюи де Лом давно уже носился с этой идеей, но одно дело идея, а другое – воплощение в жизнь этой идеи. И постройка батарей держалась под строжайшим секретом. Во-первых, о них не должны знать русские. Ну, и неизвестно, как долго англичане еще будут союзниками Франции. Вики сейчас оказалась еще большей стервой, чем тогда, когда она спросила его, правда ли это, что он сожительствует с Гарриет. Видимо, у этих «лимонников» есть шпионы, от которых она узнала даже про эти еще не построенные плавучие батареи. Но пока что у них общий враг – проклятый азиат, посмевший так унизить его после коронации, приходится терпеть ее выходки. И он решился:

– Да, Виктория, три из них должны быть готовы не позднее февраля-марта, а первая из них – «Девастасьон», возможно, уже в декабре. После чего мы отбуксируем их на Черное море. Вряд ли русские смогут хоть что-нибудь противопоставить этим кораблям – их броню ни одна русская пушка пробить не сможет, в этом вы можете быть уверены.

И он тут же пожалел о последних своих словах – лицо Вики резко изменилось; похоже, она тоже подумала о том, что рано или поздно эти батареи могут быть направлены и против Англии. Но вслух сказала совсем другое:

– А как у вас с финансами?

– Имеются. Полагаю, у вас тоже? И, вероятно, из того же источника?

– Приходится, увы, терпеть этих проклятых евреев, – хмуро усмехнулась Виктория. – Ведь почему-то только у них можно раздобыть деньги на военные нужды. Но это еще не все, Луи. Твой дядя – тут на лице ее появилась издевка – в начале века захотел поставить Британию на колени путем так называемой Континентальной блокады. Так почему бы нам не устроить подобную блокаду против русских?

– А как это сделать? – с удивлением спросил Наполеон.

– У русских сейчас только два выхода в открытое море – Датские проливы и Босфор с Дарданеллами. Конечно, есть еще и Белое море, но оно сковано льдами с ноября по апрель, да и после этого можно будет закупорить его горловину. А на Тихом океане у них только Петропавловский порт, и адмирал Прайс, скорее всего, уже взял его. Был еще Охотск, но он давно уже захирел. Да и нет у русских наземного сообщения с тамошними портами – разве что в Охотск еще можно добраться за несколько месяцев, путешествуя по непроходимой тайге и болотам. А в Петропавловский порт кроме как по морю не попадешь.

Босфор с Дарданеллами надежно закупорены, кроме того, в узких местах мы поставим береговые батареи. Остаются Датские проливы. И вот тут-то мы и потребуем у датчан присоединиться к блокаде и запретить проход не только военных кораблей, но и любых грузов из России либо для России, вне зависимости от порта приписки корабля, перевозящего эти грузы.

– Но датчане настроены вполне дружественно к России. Ведь именно Россия вмешалась в войну Дании и Пруссии, послав в Скагеррак свою эскадру. И русские стали гарантами территориальной целостности Дании.

А про себя он подумал, что Франция и Англия тоже являются гарантами нерушимости датских границ.

– Посмотрим, как они запоют, когда у Копенгагена появится наша эскадра, – ухмыльнулась Виктория. – Наш флот даст понять датчанам, что либо они делают то, что мы от них хотим, либо мы «копенгагируем» их столицу в третий раз. Время на размышление – сутки. Можно даже сделать залп-другой, чтобы они прониклись.

– Но датчане после этого нас возненавидят.

– Oderint, dum metuant[22], – похоже, королева вспомнила сегодня уроки латыни, которую она изучала в совсем юном возрасте. – Они и так нас ненавидят лютой ненавистью. А вот что-либо против нас сделать – кишка тонка. Да и морковок[23] им можно подбросить – торговых преференций, например. А когда разберемся с датчанами, поработаем с пруссаками, голландцами и бельгийцами. Вряд ли они будут настроены на активное противостояние нам. Преференции, кстати, можно оставить для голландцев и бельгийцев… Так ты сможешь прислать хотя бы несколько кораблей? Чтобы датчане сразу поняли, что надеяться им не на кого.

– А как быстро это нужно сделать?

– Видишь ли… Промедление может привести к появлению русского флота у берегов Дании. Поэтому действовать надо как можно быстрее, прямо сейчас. В Портсмуте уже готова эскадра для этой операции. Она выходит в море уже послезавтра.

– Тогда могу помочь только тем, что у меня в Кале, – Наполеон огорченно развел руками. – Только я боюсь, что это оголит наше северо-восточное побережье…

– А кого вам бояться? Русских не будет, с нами и нашими бывшими заокеанскими колониями у вас хорошие отношения, испанцев и португальцев можно не брать в расчет, да и у голландцев флот уже не тот. Тем более, как я слыхала, у вас скоро появится несколько десятков новых кораблей.

Наполеон кивнул.

– Хорошо, Виктория. А что насчет Черного моря? По моим агентурным данным, австрийцы уже начали вывод войск из Дунайских княжеств. Как только они уйдут, русские снова туда вернутся. Полагаю, что их операция начнется в течение месяца.

– У меня такая же информация. Вероятно, они опять возьмут Толче, и далее будут осаждать Силистрию. Возможен и удар по Бабадагу и оттуда по Кёстендже. Либо вдоль Дуная на Рущук.

– Предлагаю усилить гарнизоны этих городов нашими войсками и артиллерией. Тем более что турки уже просили об этом.

– Хорошо, пусть будет так. Если вы позаботитесь о Силистрии и Рущуке, то мы усилим гарнизон Кёстендже и переведем туда часть флота из Варны.

– Согласен, Виктория. И как ты блестяще разбираешься во всех этих военных вопросах! – Наполеон не смог сдержать восхищения. – Если бы ты не была бы королевой, то из тебя получился бы отличный полководец.

Виктория скромно потупила взор и таинственно улыбнулась, после чего сказала:

– Ну, тогда давай позовем наших сопровождающих. Ведь все, что нам было нужно, мы обсудили. Дадим и им блеснуть свои красноречием…


19 октября 1854 года. 

Париж, пивная «La Mère Catherine» 

Игнаций Качковский, «Польша молодая» 

Мой дед, Игнаций Качковский, был офицером армии Наполеона. Вместе с ней, он ушел в 1812 году в поход против России, где и остался лежать под Малоярославцем. А в Париже у него остались жена и сын, Анджей Качковский, мой будущий отец.

Отец пошел по стопам деда и тоже стал офицером. После двух ранений в Северной Африке его отправили лечиться на родину, в Париж. Тогда же он женился на моей маме, и у них родились сначала я, а потом и моя сестра. Но когда в 1830 году началось Ноябрьское восстание в Польше, он, несмотря на ранения, уехал воевать с русскими, где погиб в битве при Остроленке. Как потом рассказал один из его сослуживцев, его попросту бросили на поле боя. Когда его наконец подобрали русские, было уже поздно что-либо сделать, хотя они и попытались. Умер он не от ранения, а от того, что его при бегстве затоптали копытами обезумевшие от страха уланы.

Хоть маме деятели эмиграции и обещали назначить пособие за погибшего отца, ни сантима она так и не увидела. Зато получила небольшую пенсию от французского государства, как вдова офицера, раненного во время боевых действий. Тем не менее средств постоянно не хватало, и маме пришлось продать дом на окраине Парижа и переехать в один из пригородов, а также открыть швейную мастерскую, где ей помогала сестра. После этого у нас появились хоть какие-то, но деньги, и меня отправили в школу.

Через несколько лет мама вышла замуж за какого-то польского поэта. До свадьбы он дарил ей и нам подарки, обещал составить мне протекцию в будущем при поступлении в высшее учебное заведение, уверял маму, что его поэзия столь гениальна, что ей не придется работать. Но не успели они пожениться, как мне было объявлено, что на мое дальнейшее обучение денег нет.

Мне было шестнадцать лет, и я пошел служить в армию по контракту, став зуавом. После ранения в Алжире я ушел в запас в чине сержанта. Но когда я приехал домой, то обнаружил, что мама до сих пор работает, сестра ей помогает, а ее новый муж лишь лежит на оттоманке и пишет стихи. Более того, и у мамы, и у сестры на лицах были свежие синяки, а на сестру ее «папочка» бросал столь откровенные взгляды, что я заподозрил худшее. Но стоило мне лишь открыть рот, чтобы возмутиться, как «великий поэт» попросту выгнал меня из дома, а мама присовокупила, что больше я ей не сын.

Какие-то деньги у меня оставались, и я решил не спешить с поиском службы. Память отца и жгучее желание отомстить русским привели меня в «Коло Польске», кружок, созданный генералом Людвиком Мерославским для подготовки новой освободительной войны с азиатскими варварами. Через два-три месяца ко мне подошел некто Михал Коморовский и попросил меня остаться после одного из собраний. Он расспросил меня про отца, про службу в армии – ему почему-то понравился тот факт, что я был чемпионом своей части по стрельбе. А потом он вдруг спросил:

– Готов ли пан отдать свою жизнь за свободу Польши?

– Да, готов.

После чего он мне рассказал, что при кружке есть тайная организация, «Польша молодая», которая готовится к участию в войне с русскими. Часть ее уже действует в логове врага, а другая будет готовиться здесь, в Париже, попутно выполняя определенные «акции». Готов ли я в них участвовать?

– Да, готов! – сказал я без тени сомнения, так и не решившись спросить, что он подразумевает под словом «акции».

К моему удивлению, мне сразу начали выплачивать неплохие деньги, вначале ничего не требуя взамен. Примерно через месяц мне поручили убить некоего поляка из отеля «Ламбер», которого подозревали в работе на русских. Я проследил за ним и вскоре узнал, что у него есть невеста, но он любит иногда захаживать в «дома терпимости», некоторые из которых находились на окраине Парижа. В один прекрасный день – точнее, в одну прекрасную ночь – я выстрелил ему в голову в тот момент, когда он выходил из одного из них и проходил под газовым фонарем. Полагаю, что он умер счастливым…

Последовала еще парочка подобных «акций», а потом мои задачи изменились. Моим командиром так и остался Коморовский. Впрочем, я не знал более никого из организации в лицо. Жалованье мое, однако, удвоилось. Теперь я занимался отбором новых кандидатов – всегда по наводке шефа – и координацией «акций». Каждый новый рекрут должен был быть повязан кровью. Кстати, по моей настоятельной просьбе, второй жертвой мне разрешили назначить маминого мужа.

Покушения проходили без сучка и без задоринки – насколько я понял, кто-то из наших был достаточно высокопоставленным чином в сыскной полиции, а убитые все были эмигрантами, поэтому дела никто особенно и не расследовал. Но третий кандидат не смог заставить себя убить намеченную жертву. Незадачливого «акционера» потом нашли повесившимся у себя дома – тяжелый был, кабан… А приговоренного к смерти застрелил следующий новичок.

Кроме того, мне один раз было поручено собрать информацию по неким французским чиновникам. С задачей я справился очень быстро; Коморовский сначала не поверил, но, выслушав весь мой доклад, сказал:

– Нет, то, что пан теперь робит – не дело для пана. У пана замечательная память и способность замечать подробности. Пан довудца[24] как раз просил меня подобрать кандидатуру на должность в его штабе. Мыслю, что это место для пана.

Вскоре я начал работать лично с Людвиком Мерославским. Вначале мне было откровенно скучно. Да, мое пособие снова выросло, но мне поручали банальные задания – принеси это, отнеси то… Как, например, вчера, когда меня послали по какому-то адресу, поручив получить без всякой расписки двести гиней и принести их по адресу, в данный момент являвшемуся нашей штаб-квартирой и располагавшемуся над вполне респектабельной мастерской в девятнадцатом районе Парижа.

А когда я принес эти деньги, мне выдали несколько бумаг и поручили выучить их содержимое, после чего пан Людвик лично проэкзаменовал меня по их содержанию – ведь иметь такие бумаги на себе в случае, если я попаду в руки жандармов, будет весьма и весьма опасно.

– Пане Игнаций, завтра в семь часов вечера вы отправитесь к «Маме Катерине» и встретитесь там с неким милордом Каули. Он – посол Соединенного королевства в Париже. Ваши инструкции будут следующими…

– Господин посол? – спросил я у молодого, но уже обрюзгшего человека, сидевшего за столом. Я обратил внимание на то, что он даже не удосужился встать, как это принято в цивилизованном обществе. Росбифы, подумал я по-французски, а вслух продолжил:

– Меня зовут Ежи Ковальский. Мсье принц сказал мне, что у вас есть некое предложение для нашей… организации.

– Да, я ожидал вас, – ответил тот весьма высокомерным тоном и указал мне на стул. Я, конечно, не пришел сюда есть или пить, но на столе не было вообще ничего, кроме рюмки коньяка, из которой англичанин время от времени делал глоточки. Мне он ни коньяка, ни чего-нибудь другого даже не предложил – английское гостеприимство во всей красе… Росбиф еще раз взглянул на меня и процедил:

– Ваш принц пообещал мне определенную информацию.

– И сейчас вы ее получите.

Я достал несколько листов бумаги и карандаш и начал писать.

– Вы не могли подготовить это заранее? – желчно спросил милорд.

– Если бы меня остановили с этими бумагами, то для меня это могло бы кончиться плохо. Но что более важно для вас лично, вы не получили бы запрошенную вами информацию. Вас же никто задержать и тем более обыскать не посмеет, вы посол. Не беспокойтесь, информация будет исчерпывающей.

Тот посмотрел на меня еще более неприязненно, но я, не обращая внимания, писал дальше. Но когда я передал ему листки и он начал читать, его лицо разгладилось, хотя он и сказал что-то типа «вы, конечно, что-нибудь наверняка забыли».

– Нет, милорд, ничего не забыл. Так я могу идти, или у вас есть к нам еще дело?

– Подождите, мсье, – сказал тот. – Надеюсь, что мсье принц рассказал вам, что нам, возможно, нужны будут… действия определен


убрать рекламу


ного рода.

– Именно.

– У вашей организации есть… доказательства вашей эффективности?

– А какие доказательства вас устроят? – усмехнулся я. – Могу лишь сказать, что отель «Ламбер» нами вполне доволен.

Был ли он доволен или не был, я не знал – но этого не мог знать и Каули. Тот подумал и сказал:

– Резонно. А какие у вас расценки?

– Ну, во-первых, каждые три месяца нам потребуется базовая сумма. Сумма, соответствующая половине той, которую вы заплатили отелю «Ламбер». Стоимость самой же акции зависит от ее характера и от того, кто будет вашей… целью.

– Например, русский шпион.

– Если это рядовой шпион, то, как правило, в два раза больше базовой суммы. Конечно, если до него будет трудно добраться, то сумма возрастет.

– А если это, например, их дипломат? Либо французский чиновник?

– Зависит от ранга дипломата или чиновника, а также от некоторых других факторов. Но в любом случае намного больше. Точные расценки я вам смогу доставить через сутки после получения запроса.

– Нет, пока этого не понадобится. Но трехмесячную плату я смогу внести прямо сейчас.

И он достал из портфеля и протянул мне кошель с деньгами. Я удивился, что у него там содержалась именно эта сумма, но на всякий случай пересчитал ее. Каули смотрел на меня с иронией, но ничего не говорил, а потом сказал:

– Как я с вами свяжусь, если нам придется воспользоваться услугами вашей… организации?

– По следующему адресу, – и я написал ему адрес одной пожилой дамы, которая ни сном ни духом и не подозревала, кем мы являемся, но которая даст знать нашему человеку. – Запомните адрес и сожгите бумагу. Сообщите ей, что вы хотели бы видеть мсье Ковальского, она вам ответит, что он переехал, и назовет адрес, по которому вам ровно через сутки сообщат о требуемой сумме и возможных сроках исполнения.

– А если мне это понадобится… срочно?

– Тогда скажите ей, что вам надо связаться с мсье Ковальским к такой-то дате. В таком случае вы получите наш ответ через три часа, а акция произойдет не позднее названного вами дня. Вот только сумма возрастет вдвое или более, в зависимости от срока.

– Хорошо, мсье Ковальский, – сказал тот задумчиво. – Рад был познакомиться.

Я поклонился и покинул кабинет.


8 (20) октября 1854 года. Санкт-Петербург 

Бирюкова Елизавета Тарасовна, будущая леди либо гранд-дама 

– Здравствуйте, Елизавета. Вы, как всегда, очаровательны. Не представите ли меня своему спутнику?

– Джон, познакомьтесь, это Федор Филонов, мой коллега, о ком я вам так много рассказывала. Федя, это Джон. Именно он нам поможет выбраться из этой страны.

Когда Джон пожимал руку Федору, мне не очень понравился его взгляд. Мой второй муж, оставшийся, к счастью, в будущем, разделял «европейские ценности»; другими словами, у него среди партнеров были представители обоих полов. Так что я хорошо знакома с тем, как такие «голубцы» смотрят на потенциальных партнеров. Взгляд Джона был из той же оперы. Я вспомнила, что мне порой казалось, что и у них с Шендзеляжем отношения не только как у начальника и подчиненного.

Но Федя, к счастью, даже не заметил его масленый взгляд, и у меня отлегло от сердца. Я предполагала, что Федя не будет хранить верность только мне, но надеялась, что он не из «этих». Мне стало легче на душе, когда я увидела, что это действительно так. Джон, поняв, что его призыв не нашел отклика, чуть посмурнел и спросил у меня:

– Господа, прежде чем принять положительное решение о вашей отправке в Англию, мой начальник захотел встретиться с вами лично. Он находится на загородной даче, куда мы сейчас с вами и поедем.

– А когда мы вернемся обратно? А то мы приглашены еще и на помолвку.

– Думаю, час туда, часа два в гостях, час обратно. Потом мы вас доставим туда, куда вам нужно.

«Да, – подумала я мстительно, – ну, заяц, погоди. Точнее, не заяц, а пиндос и баба евонная. Я вам такое устрою на вашей помолвке, что закачаетесь. И если мы немного опоздаем, то не все ли равно?»

А Джон продолжал:

– Ну, если все в порядке, тогда давайте в карету. Мне придется сесть рядом с кучером, чтобы показать ему, куда ехать. А вам составят компанию пан Шендзеляж и пан Ковальский.

Шендзеляж с извинениями задернул окна шторками – мол, «простите, мадемуазель, и вы, мсье, но местонахождение дома, куда мы едем, тайна даже для меня», – и мы поехали. Сначала я пыталась следить за тем, куда именно мы направлялись, но карета сделала столько поворотов, что я бросила это бесполезное занятие. Тем более что Шендзеляж развлекал нас, как мог – он рассказывал нам одну историю за другой, и мы делали вид, что нам смешно, хотя на самом деле ничего интересного в его историях не было. Я увидела, как Федя начал клевать носом, да и мне отчаянно зевалось и хотелось спать.

Вдруг, в середине рассказа о том, как сослуживец Шендзеляжа по фамилии Дуда выпил аж пятнадцать кружек пива в сельском трактире, оба поляка синхронно выхватили из карманов какие-то тряпки и резко наклонились к нам. Сильно запахло эфиром. Прежде неизвестный мне спутник Жендзеляжа, пан Ковальский, прижал тряпку к моему рту и носу, одновременно придавив меня другой рукой к спинке сиденья. Я вдыхала через тряпку пропитанный эфиром воздух и чувствовала, что все вокруг плывет перед глазами. А через пару секунд я почувствовала, как проваливаюсь в пустоту, и потеряла сознание…


8 (20) октября 1854 года. 

Окраины Санкт-Петербурга 

Филонов Павел Ефремович, пленник 

Как и предупреждал меня Женя Васильев, нас похитили быстро и нежно, без особого насилия. Правда, я не ожидал, что поляки применят эфир или хлороформ для того, чтобы на какое-то время погрузить нас в нирвану. А в общем все логично – мы засыпаем, карета с похищенными и похитителями выезжает за городскую черту, границы которой, в отличие от Петербурга XXI века, находятся от центра не так уж и далеко. Далее, как предположил наш особист, нас, скорее всего, переправят в Великое княжество Финляндское. Оттуда по тропам контрабандистов, инглизы, которые главные на всей этой кухне, могут без особого труда перебросить нас в Норвегию, откуда рукой подать до Британии.

Перед тем как отправить меня на встречу с английским резидентом, Женя Васильев вместо моего крестика вручил мне другой, нехилого размера, который выполнял роль радиомаячка. Для его активации нужно было нажать на три его конца в определенном порядке. Наши орлы определят место, где я нахожусь, и проведут операцию по моему освобождению. Только это будет означать полный провал попытки внедрить меня в английскую разведку и установить канал по дезинформации противника.

Так что я не делал резких движений, тем более что это было практически невозможно. Пока я был в отключке, поляки связали меня по рукам и ногам, забили в рот кляп и завязали глаза. Так что из всех чувств у меня более-менее действовали лишь слух и обоняние. По звуку колес и топоту копыт я смог сделать вывод, что карета давно уже двигалась по обычной грунтовке, и что мы, судя по всему, находимся за чертой города. А обоняние говорило, что от кого-то сидящего рядом пованивает мочой. Похоже, что Лизонька от избытка впечатлений «подтекла». Ну, что ж, для женщины такое вполне простительно. На войне иные мужики порой тоже не удерживаются и «дают сок». Вот только эти долбаные пшеки, когда нас привезут на место, пусть дадут ей возможность переодеться и сполоснуться. Ведь женщины, в отличие от нас, мужиков, более чувствительны к телесной чистоте и запахам, исходящим от них.

Через какое-то время лошади стали, и я услышал польские ругательства. Потом повеяло запахом воды и водорослей. Видимо, мы остановились на берегу Финского залива. Меня схватили под мышки и, словно репку с грядки, выдернули из кареты. Рядом со мной пискнула женщина – похоже, что подобную операцию проделали и с Лизой.

Меня куда-то поволокли, словно пьяного гусара, «шпорами по земле». Вскоре я почуял запах смолы, дегтя, угольного дыма. Ясно, теперь мы продолжим свое подневольное путешествие на борту парохода. Меня смайнали вниз по трапу, да так, что я своими ребрами пересчитал все ступеньки. Потом уложили на пол, или, как говорят у нас на флоте, где я служил срочную, на палубу. Она слегка покачивалась – это означало, что пароход все еще стоит у пирса.

Наверху я услышал возню и голоса. На этот раз говорили не по-польски. «Сатана перкеле!» – ну, все ясно, наверху готовятся отвалить от причала несколько «горячих финских парней». Где-то рядом запыхтела паровая машина, и качка усилилась. Мы вышли в плаванье. Надеюсь, что не в дальнее.

Оно и в самом деле продолжалось недолго. Видимо, пароход пересек Финский залив и причалил где-то в районе Зеленогорска, в XIX веке известного как Териоки, или в районе Рощино, в это время именовавшегося Райвола. Меня снова подняли на палубу – при этом на моем теле вскоре должны были появиться несколько новых синяков – и выволокли на берег, где и бросили на какую-то чухонскую телегу. Рядом плюхнулось еще что-то мягкое, «благоухавшее» как ночная ваза; наша несостоявшаяся «Мата Хари» тихонько постанывала, прижавшись ко мне, причем «влага» ее платья начала проникать и в мою одежду.

«Эх, Елизавета, – подумал я, – зря ты влезла в мужские игры. Тут совсем другие законы, без всяких скидок на половую принадлежность. Секретные службы – это не пансионы для благородных девиц, и работают в них лихие ребята, совсем не похожие на мать Терезу. Но ты сама выбрала свой путь, так что не обессудь…»

Мы двинулись в путь. Слава богу, время злых карельских комаров уже прошло. Но лежать неподвижно под открытым небом было неудобно и зябко. «Скорей бы нас привезли, – промелькнула мысль, – а то ведь так недолго и простудиться». А лекарства здесь самые примитивные, вон, ртутью всех лечат, пиявки ставят и кровь пускают.

Долго ли мы ехали, коротко ли – я так и не понял. Связанные руки и ноги затекли, кляп от слюны разбух и распяливал мне рот. Наконец, наше путешествие подошло к концу. Телега остановилась, и меня аккуратно опустили на землю. Кто-то попытался развязать мои узлы, но, видимо, путы настолько глубоко врезались в кожу, что сделать это было весьма проблематично.

– Лепей вежь нуж[25], – сказал чей-то хриплый голос. Польского я не знал, но понял, что речь идет о ноже. Действительно, веревки неожиданно ослабли, а чья-то рука выдернула изо рта кляп. Чтобы проверить, не пропал ли у меня дар речи, я завернул замысловатое ругательство, услышанное на Донбассе от одного старого шахтера.

– Молчи, курва, – произнес тот же хмурый голос, и я получил сильный тычок в бок. Мне развязали ноги и сняли повязку с глаз. Я ожидал, что лучи солнца ослепят меня, но оказалось, что небесное светило уже скрылось за горизонтом, и вокруг меня царил полумрак. Я похлопал глазами, и, когда фигуры вокруг обрели ясные очертания, я увидел Ковальского и еще двоих поляков, Елизавету, лежавшую ничком на земле, и щегольски одетого мужчину явно западноевропейского вида, стоявшего в нескольких шагах от меня вместе с двумя здоровенными мужиками, которых я мысленно окрестил мордоворотами, и человеком в строгом костюме, похожего на дворецкого. Я еще успел удивиться – уж очень не вписывались ни щеголь, ни дворецкий в это забытое богом место.

– Добро пожаловать, господин Филонов, – сказал денди на неплохом русском языке. – Я полагаю, что нам с вами есть о чем поговорить. Пройдемте в дом…


8 (20) октября 1854 года. 

Санкт-Петербург. Мраморный дворец 

Юрий Иванович Черников, посаженый отец 

Много раз я бывал в Питере, но ни разу так и не удосужился посетить Мраморный дворец. Раньше в нем был музей Ленина, в наше же время здесь располагался филиал Русского музея, где проводились выставки современного искусства, которое я не очень жалую. Со двора утащили в Артмузей броневик, с которого якобы выступал Ленин, а на его место установили памятник императору Александру III работы Паоло Трубецкого.

Бог с ним, с памятником, хуже, что вокруг бронзового императора разместили какие-то дебильные уродливые скульптуры, которые имели бы немалый шанс попасть в каталог выставки «Творчество умалишенных».

В общем, сейчас всего этого пока еще нет, и Мраморный дворец, который любвеобильная императрица Екатерина II построила для своего фаворита Григория Орлова, в данный момент принадлежит великому князю Константину Николаевичу. Он привел дворец в порядок, отремонтировал и сегодня разрешил попользоваться им для проведения в Мраморном зале помолвки нашего американца с его американской же невестой.

С Леной Синицыной и Ником мы поднялись по великолепной парадной лестнице и вошли под звуки оркестра в необыкновенной красоты зал, стены которого были облицованы уральским, карельским, греческим, итальянским мрамором и прибайкальским лазуритом. Там нас уже ждали хозяева и гости: великий князь Константин Николаевич с супругой Александрой Иосифовной и великая княгиня Елена Павловна, ради сегодняшнего празднества прибывшая из Ораниенбаума. Здесь же были адмиралы и офицеры нашей эскадры, друзья и сослуживцы жениха и невесты, родители и брат последней. Половина зала была заставлена столами, а вторая половина предназначена для танцев – все-таки на дворе XIX век. В углу расположился небольшой духовой оркестр.

Невеста была одета в чудесное шелковое платье цвета аквамарин – я не большой спец по женским нарядам, но вроде такие именуются «кринолинами» – с декольте, подчеркивавшим красоту ее груди. Ник подошел к своей суженой, встал на колени и протянул ей маленькую коробочку. Та открыла ее и завизжала, увидев кольцо с огромным бриллиантом. Американки – они всегда американки. Даже в XIX веке они визжат от восторга, тогда как в России принято выражать свой восторг не так эмоционально и бурно.

Как объяснил мне Ник, обычай дарить обручальное кольцо с бриллиантом появился в Америке только после Второй мировой войны в результате рекламной кампании фирмы De Beers. Но он, видите ли, не смог отказать себе в этом удовольствии, поэтому и потратил практически все свои деньги на это кольцо. Хорошо еще, что севастопольский грек-ювелир сделал для него нехилую скидку, как другу Саши Николаева, который, как оказалось, вытащил с того света кузена ювелира.

Помедлив несколько секунд, Ник спросил по-английски:

– Мейбел Эллисон Худ Катберт, согласны ли вы стать моей женой?

– Да, любимый, согласна! – ответила девушка, надела кольцо на палец и при всех обняла и поцеловала жениха. Это, конечно, для нынешних строгих нравов было совершеннейшим моветоном, но девице, похоже, было все равно. К тому же нравы XXI века потихоньку перебирались в XIX век.

«Да, красивая получилась пара… Лишь бы они были счастливы», – подумал я. Ведь свадьба состоится только после того, как они оба вернутся с войны. Ник уже через два дня отправляется в армию, а Мейбел в скором времени последует туда же в составе второго набора Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. А для меня Ник был не просто подчиненным, но и почти что сыном. Впрочем, и другой мой сын в этом времени, Юрий-младший, тоже в тех же местах, трудится хирургом в полевом госпитале. Спаси и сохрани их, Господи!

Три дня назад Ник приехал в Питер. Я его не сразу и узнал – он постройнел, лицо стало более серьезным. А еще он хромал, но когда я его спросил, не ранен ли он, засмеялся и ответил, что ранен, но в руку, а с коленом у него – банальный тендинит. Мы договорились, что я отпущу его погулять с Мейбел, а сам заберу его багаж, но чтобы в три часа был у меня в Гвардейском экипаже, как штык. Тем более что остановился он тоже там.

То, что они с Машей Широкиной и Женей Коганом сделали в Севастополе, выше всяких похвал – их статьи в «Голосе Эскадры» создали де факто стандарт для наших новоявленных СМИ, а их севастопольская газета «для населения» вообще оказалась гениальным ходом – мы решили перенять их опыт и создать нечто подобное и для Питера.

А вот его подвиги мне понравились гораздо меньше. Как говорит Саша Сан-Хуан, наша цель – не погибнуть за нашу родину, а заставить врага погибнуть за свою. Размахивать ружьем, словно бейсбольной битой, равно как и отстреливать вражеских офицеров, понадеявшись на бесшумность оружия – самый простой путь сыграть в ящик. Мы долго обсуждали его действия в обоих случаях, после чего я все равно обнял его и сказал, что горжусь им, но пусть вызубрит все то, что я ему написал. А Хулиовичу потом вставил клизму из скипидара пополам с патефонными иголками за то, что тот плохо тренировал своего снайпера, на что наш «кабальеро» пообещал, что перед началом боевых действий тренировки будут, и еще какие. «Будет скакать у меня, как кенгуру!» – жизнерадостно пообещал Хулиович. Конечно, он не сам отправится в Измаил, но даст задание своим подчиненным позаниматься с Ником так, чтобы тот, наконец, понял, что такое военная служба и с чем ее кушают.

Помолвку для наших американских голубков мы с Леной Синицыной организовали по просьбе Мейбел. Великий князь Константин Николаевич, расщедрившись, предоставил для этого дела свой дворец, присовокупив, что «штабс-капитан Гвардейского Флотского экипажа господин Домбровский как-никак мой офицер!» В качестве подарка он пообещал позаботиться об угощении и оркестре.

Но изначальный замысел пришлось несколько откорректировать, когда в Питер как снег на голову свалились родители невесты из самой что ни на есть Джорджии – той, которая на юге САСШ. Тогда мы, чтобы их не смущать, решили устроить не помолвку российского образца, а самую ординарную американскую engagement party, то есть все то же самое, но без русских ритуалов. Ничего, мстительно подумал я, венчание-то будет наше, русское, православное…

Единственное, кого из приглашенных не было, к моему удивлению (если, конечно, не считать тех, кто находился в Крыму либо Свеаборге и приехать не мог просто по времени) – это Лизы Бирюковой и Феди Филонова. Конечно, я заметил, что Лиза, услышав про приглашение, помрачнела, но все же обещала прийти. Ну и ладно, не хочет, так и не надо, была бы честь предложена.

За обедом нас с Леной, как посаженых отца и мать жениха, посадили, извините за каламбур, рядом с родителями Мейбел. Лена с Мередит сразу же зачирикали о своем, о девичьем. А Джон, сначала сидевший с весьма недовольным лицом, поинтересовался, что за форма на женихе и за что он получил награды. При словах, что жених – штабс-капитан, что он награжден за храбрость и что Георгиевский крест – самая почетная боевая награда русской армии, лицо его прояснилось, и он пробормотал: «А я-то думал, что он – всего-навсего репортер».

Оказалось, что отец Мейбел тоже успел повоевать – в Мексике, в составе полка «Пальметто» из Южной Каролины, откуда была родом его матушка, и что он тоже награжден медалью, но как он сказал: «Медаль „Пальметто“ давали всем, а не то чтобы я как-либо отличился». После этого он стал намного более приязненно смотреть на жениха.

А потом вдруг открылись двери, и вошли… император и императрица собственной персоной. Царь извинился, что пришел так поздно, и пошутил:

– Надеюсь, не прогоните?

– Нальем штрафную, – пошутил кто-то из наших, но его быстро одернули. А Николай сделал вид, что не расслышал несколько вольную шутку.

Начались танцы, и оркестр вдруг заиграл новомодный в этом сезоне «Севастопольский вальс». Сначала в танце закружили Ник и Мейбел, потом к ним присоединилась августейшая пара. Оказалось, что императрица танцевала во второй раз за долгие годы, получив особое разрешение от Леночки. Потом с невестой потанцевал император – краем глаза я заметил, как старый ловелас с вожделением поглядывал на красавицу Мейбел – после чего, сославшись на дела, императорская чета ушла, но с лица Мередит еще долго не сходило изумление.

Но часов в семь праздник закончился – у родителей невесты завтра рано утром уходил пароход в Копенгаген.


8 (20) октября 1854 года. 

Петербург, Зимний дворец 

Генерал-майор Гвардейского Флотского экипажа 

Березин Андрей Борисович, советник Министерства иностранных дел Российской империи 

Обстановка в этом зале была намного более роскошной, чем там, где мы обычно встречались с императором во время наших рабочих завтраков, обедов и ужинов. Белоснежная скатерть на заставленном яствами столе, обитые красным бархатом резные позолоченные стулья, мраморные стены, картины в тяжелых золотых рамах, по крайней мере в одной из которых мне почудился Рембрандт, а в другой – кто-то из итальянского Ренессанса. Сразу после нас в зал вошел император, а с ним тот человек, на которого у нас были большие планы – Наполеон Жозеф Шарль Поль Бонапарт, известный еще как принц Плон-Плон. Невысокий, чуть полноватый, но лицом очень похожий на своего великого дядю, и с умными и цепкими глазами.

Мы поклонились, а император сказал, обращаясь к Плон-Плону:

– Ваше императорское высочество, хочу познакомить вас с генерал-адъютантом Василием Перовским, моим министром иностранных дел, и с генералом Андреем Березиным, его советником.

Плон-Плон пожал нам руки с поклоном, сказав Перовскому, что наслышан о нем и почтет за честь познакомиться с таким известным человеком. А потом посмотрел на меня внимательно, но сказал лишь про un grand plaisir de faire v tre connaissance – «огромное удовольствие завязать с вами знакомство».

Ужин был великолепен – Плон-Плон потом заметил, что так вкусно он не ел даже во Франции. Впрочем, я полагаю, что если он и кривил душой, то самую малость – я успел побывать пару раз в трехзвездочных французских ресторанах, но так, как здесь и сегодня, я не питался никогда. Каждое блюдо было симфонией вкусов, каждое вино как нельзя лучше подходило к блюду, к которому оно подавалось… На столе были вина из Франции, Германии, Италии… Вот только Крыма не было вовсе; тамошнее виноделие пока еще находилось в зачаточном состоянии.

За обедом, «бойцы вспоминали минувшие дни» – Перовский рассказал про свое участие в Бородинском сражении, плен и путешествие под конвоем до самого Парижа. Потом Василий Алексеевич поведал о своем недавнем походе на Хиву. Император же расспрашивал Плон-Плона про Крым, а я был тем самым Васькой, который «слушал, да ел». Принц время от времени бросал на меня заинтересованные взгляды, но я был величиной неопределенной, про генерала Березина здесь не слышал никто, или почти никто, и что я собой представлял, Наполеон-Жозеф явно не знал.

Потом подали кофе, а не чай, который обычно предпочитал император, а к нему – воздушные пирожные и неплохой французский коньяк. И тут император вдруг сказал:

– Ваше императорское высочество, вы не будете против, если я оставлю вас в компании моих генералов?

– Конечно, нет, ваше императорское величество, – улыбнулся Плон-Плон. – Сочту за честь пообщаться с двумя храбрыми русскими военачальниками.

Когда Николай вышел, я предложил:

– Ваше императорское высочество, не хотели бы вы попробовать русского коньяка?

– Не отказался бы, мой генерал. Никогда в жизни не пробовал напитка, сделанного из винограда, выращенного в вашей северной стране.

– Тогда давайте пройдем в соседнюю гостиную, там нам будет более удобно беседовать и дегустировать этот божественный напиток.

Я велел лакеям принести туда рюмки для коньяка, нарезанный лимон и шоколад, а сам пошел к себе и взял одну из бутылок, которые я вез в подарок своему знакомому в Венесуэлу. Тот, побывав в России, пристрастился к хорошему армянскому коньяку, и я решил подарить ему пару бутылок самого лучшего. В магазине, куда я заскочил перед отходом, была всего одна бутылка двадцатилетнего «Наири» и одна пятнадцатилетнего «Васпуракана». Я купил обе, а теперь решил пожертвовать «Васпураканом» ради нашей встречи. Тем более что Плон-Плон мне откровенно нравился – хоть я с ним практически и не разговаривал, но из того, что я услышал, он показался мне умным, проницательным и практически лишенным сословных предрассудков, что в данном времени было скорее редкостью, хотя это касалось в определенной мере и Василия Андреевича.

– Мой генерал, а откуда этот коньяк? – спросил Плон-Плон, взяв бутылку в руки.

– Из русской Армении, ваше императорское высочество, – улыбнулся я.

– Мой генерал, мы же здесь все свои. К чему эти «высочества»? Я такой же генерал, как и вы.

– Хорошо, мой генерал. А насчет коньяка… Знаю, что у вас во Франции коньяком называется только то, что делают в районе города Коньяк. Но думаю, вам понравится и этот напиток.

Попробовав «Васпуракан», принц встал и сказал торжественно:

– Такой божественный напиток можно пить только стоя. Здоровье Его Императорского Величества Николая!

Мы все встали и, чокнувшись, отпили из наших бокалов. Я заметил, что Плон-Плон проигнорировал и лимон, и шоколад, и запоздало вспомнил, что это вроде только русская традиция. Этому коньяку ничего подобного, если честно, и не требовалось – он был необыкновенно мягким, с изумительным букетом и вкусом; я впервые пил именно пятнадцатилетний.

В ответ Василий Андреевич провозгласил тост за здоровье всех присутствующих, после чего посмотрел на каминные часы и сказал сокрушенно:

– Прошу меня извинить, мои друзья. Дела!

Распрощавшись с ним, мы уселись на удобные кресла. Плон-Плон посмотрел на меня и сказал с улыбкой:

– Мой генерал, полагаю, что и вы из той же эскадры, что и мой недавний спутник капитан Домбровский. Причем, в отличие от него, вы, если я не ошибаюсь, занимаетесь примерно тем же, что делал ваш фельдмаршал Барклай де Толли вдобавок к своей полководческой карьере.

Я ответил с чуть заметной усмешкой:

– Мой генерал, вы же знаете, что если бы это было действительно так, то я бы никогда вам в этом не признался, – улыбнулся я. – Но вы правы в одном, я действительно из той же эскадры, что и Николя Домбровский.

– Но если принять то, что я сейчас сказал, то наше сегодняшнее знакомство, без сомнения, неслучайно. И, скорее всего, это означает, что мой кузен не собирается останавливаться на достигнутом и хочет отправить на смерть еще не один десяток тысяч французов.

– Вы правы, мой принц – позвольте вас так называть? У нас есть информация, что его посетил сын барона Ротшильда, и что они договорились о дополнительных кредитах. Кроме того, вчера он должен был встретиться с королевой Викторией. О чем они договорились, мы еще не знаем, но вряд ли разговор между ними шел о прекращении войны.

– Ваш император предложил мне поговорить с моим кузеном о мире, но я ему честно сказал, что Луи-Наполеон известен в нашей семье своим ослиным упрямством и не согласится закончить войну, даже если ему предложат весьма почетные условия мира. Вот если бы он победил, то, вероятно, не преминул бы блеснуть великодушием.

Впрочем, пока императором в России Николай, Луи-Наполеон будет и дальше всячески искать способы отомстить ему за то, что ваш император назвал его в поздравительной телеграмме другом, а не братом. И из-за этого Франция долго еще будет страдать. А если ее армия и флот будут уничтожены, то не удивлюсь, если наши нынешние союзники на другом берегу Ла-Манша наложат руку на наши карибские и прочие заморские владения.

Да и другие соседи подсуетятся. Полагаю, что к сардинцам уплывет моя прародина Корсика, а может быть, и Антибы с Каннами. Эльзас и Лотарингия – к какому-либо германскому государству; да и бельгийцы с испанцами, хоть они и слабы, наложат лапу на те территории, которые считают своими. Ужасно видеть, как моя милая Франция медленно, но верно сползает к краю пропасти. Видеть и знать, что ты бессилен ей помочь.

– Мой принц, я вижу одно решение, которое позволит Франции выйти из войны в скорейшем времени, сохранив практически все.

Плон-Плон задумался и вдруг, решившись, сказал:

– Вы имеете в виду новое издание «Ста дней»?

– Именно, мой принц, именно. Тем более что ваш кузен, скорее всего, Бонапартом на самом деле не является. В отличие от вас.

Наполеон ничего не сказал, но попросил налить еще коньяка, заметив:

– Давайте выпьем за мир между моей многострадальной Францией и великой Россией, столь щедро принимающей меня, несмотря на то что я незваный гость, который, как говорит ваша пословица, хуже татарина…

– Ну, по матушке я татарин, мой принц. А вы здесь именно званый – и желанный – гость.

Наполеон опять понюхал букет коньяка, блаженно улыбнулся, но вдруг посерьезнел и сказал:

– Скажите, только честно – вы желаете, чтобы я стал новым императором Франции?

– Именно так, мой принц. Хотя у моей родины есть причины не любить вашего дядю, но то, что он был великим человеком, тоже никто не оспаривает. В ваших жилах течет кровь Бонапартов, и талантом вы пошли в дядю.

Наполеон чуть поклонился:

– Увы, вы мне явно льстите.

– Я просто констатирую факт. Возможно, что Франция под вашим началом нашла бы другой исторический путь, не связанный с завоеваниями, которые, как мне кажется, приведут лишь к нескончаемым бедствиям французов. Нам с Францией практически нечего делить, а сотрудничество наше могло бы принести достойные плоды. Если, конечно, исключить из него вышеупомянутого гостя вашего кузена, равно как и всю его семью.

– Согласен, мой генерал. Но как именно вы предлагаете все это сделать?

– Для начала мы могли бы освободить всех французских военнопленных под обещание более не воевать с Россией, естественно, за исключением поляков и прочих наемников. Полагаем, что вам можно будет договориться с Пруссией о том, что они доставят вас по железной дороге до границы Пфальца и Лотарингии. Пфальц принадлежит им, а дорога проходит по их территории, кроме кусочка через Гессен. Но Гессен де факто их вассал, поэтому проблем быть не должно. Туда же они могут доставить и оружие.

– Полагаю, устаревшее… Но это все же лучше, чем ничего. А оттуда всего триста пятьдесят километ


убрать рекламу


ров до Парижа. И, как мне кажется, моя армия будет расти по мере приближения к Парижу. Вряд ли, после всех неудач, народ будет столь же слепо поддерживать моего кузена.

– Вы, вероятно, правы.

– Знаете, мой генерал, для меня подобное развитие событий было не так давно абсолютно немыслимо. Но когда я вижу, что альтернатива может быть весьма кровавой, то, увы, приходится считать, что ваше предложение как минимум заслуживает рассмотрения.

Конечно, пруссаки не согласятся просто так помочь мне и что-то потребуют взамен. Скорее всего, им захочется заполучить Эльзас и Лотарингию. Впрочем, мы их и так потеряем. С другой стороны, не хочется усиливать Пруссию сверх меры, знаете ли. А что если поступить следующим образом – согласиться на их независимость и возвращение в состав Северо-Германского союза?

– Мой принц, мы пока еще не ознакомились с требованиями Пруссии. Возможно, что они будут умеренными, возможно, что и нет. А пока говорить о чем-либо конкретном явно преждевременно. Тем более что у меня нет таких полномочий… Но если вы примете соответствующее решение, то мы готовы познакомить вас с прусским послом, и, если надо, помочь вам договориться.

– Знаете, у меня сложилось впечатление, что император Николай обязательно прислушается к вашим словам и к словам генерала Перовского. Хорошо, но, наверное, и Россия что-нибудь потребует для себя, хотя бы в качестве компенсации за тот ущерб, который мы нанесли ей в Крыму и других местах?

– В Европе, думаю, Россия вряд ли захочет что-либо получить от Франции. Возможно, что в ваших колониальных владениях мы попросили бы один из карибских островов, а также определенные территории в Полинезии и, например, остров Кергелен. Насколько я знаю, за исключением Карибов, Франция еще не освоила эти территории и от их уступки не понесет большой ущерб.

Наполеон-Жозеф задумался.

– Полагаю, мой генерал, что ваше предложение не просто своевременно, оно еще и более чем щедрое. Конечно, если Россия не потребует с нас чрезмерной контрибуции.

– Думаю, что не потребует, особенно если ее долги французским банкирам будут обнулены. Но возместить ущерб, насесенный имуществу частных лиц и российской казне все же придется.

– Резонно… Да, этих Ротшильдов давно пора поставить на место. А то они уже практически в открытую диктуют правителям Франции, что и как следует делать. Хорошо, мой генерал, я подумаю над вашим предложением и дам вам обстоятельный ответ в ближайшие два-три дня. А теперь давайте выпьем еще по рюмочке вашей армянской амброзии!


8 (20) октября 1854 года. 

Где-то в Великом княжестве Финляндском 

Филонов Федор Ефремович, пленник 

Главный похититель предложил мне пройти в дом, но это было не так-то просто сделать. Ноги и руки меня не слушались, и, попытавшись сделать шаг, я ничком рухнул на землю. Да, еще немного, и у меня появились бы пролежни. Кряхтя приняв сидячее положение, я начал активно вращать одеревеневшими руками и шевелить ногами. Лежавшая рядом со мной Елизавета не шевелилась и лишь тихо постанывала.

Милейший пан Ковальский пнул меня ногой в бок, дескать, хватит сидеть, вставай. Но европеец – несмотря на отсутствие акцента, почему-то мне казалось, что он англичанин – остановил его жестом. Тогда неугомонный пшек подошел к Елизавете и брезгливо поморщился.

– Пся крев, – выругался он, – как смердит от этой курвы. Пан разрешит помыть и переодеть ее? – рожа поляка мерзко осклабилась, и я понял, что мытьем и переодеванием Елизаветы дело вряд ли ограничится.

Иностранец махнул рукой, и надсмотрщик с двумя товарищами, схватив свою жертву за руки, поволокли ее в сторону сарая, стоявшего неподалеку от колодца.

Я почувствовал, что руки и ноги потихоньку начинают меня слушаться, и решил встать. Удалось мне это сделать лишь с третьей попытки.

– Где я могу привести себя в порядок? – спросил я у европейца. Тот немного помялся, потом махнул рукой своему, как я понял, слуге и сказал ему что-то по-английски, причем с оксфордским прононсом. Мне достаточно хорошо был знаком этот язык, но я не расслышал сказанное – от колодца донесся истошный вопль Елизаветы.

– Мадемуазель не нравится холодная вода, – пояснил англичанин. – А как вы относитесь к ополаскиванию водой из колодца? Я слышал, что русские это очень любят.

– Много ты знаешь, что любят русские! – сказал я по-английски. И выругался, но уже по-русски.

Как ни странно, но англичанин не обиделся, а, наоборот, рассмеялся. Потом он стал снова серьезным и сказал:

– Мистер Филонов, сейчас Джон поможет вам привести себя в порядок, а потом мы поговорим с вами в доме о наших общих делах. Думаю, что вы не откажетесь поужинать со мною.

Хмурый и неразговорчивый слуга англичанина вынес из дома большой кувшин с горячей водой, кусок мыла и медный тазик. Потом он принес относительно чистые штаны и холщовую матросскую рубашку.

– Сэр, – сказал он, – снимите ваше белье, оно нуждается в стирке. Наденьте пока во это.

Помывшись и приведя себя в относительный порядок, я в сопровождении Джона направился в дом. На крыльце я услышал раздававшиеся из сарая мужское пыхтение и жалобные женские стоны – похоже, что поляки все же решили немного развлечься с Елизаветой.

Я остановился и начал прикидывать – не дать ли мне по морде Джону, забрать у него торчащий за поясом короткоствольный капсюльный пистолет и пойти разобраться с похотливыми пшеками. Но Джон, словно уловив мои мысли, сделал шаг назад, положил руку на свой «кольт», или как он там называется, и сделал жест рукой, дескать, не стой, заходи. Я вздохнул и переступил порог дома. Следом за мной вошли двое мордоворотов.

Меня провели в маленькую финскую горницу с бревенчатыми стенами и двумя небольшими окнами. О том, чтобы выбраться через них наружу, не могло быть и речи – я бы застрял в оконных проемах, как Винни-Пух после памятного визита к Кролику. Посредине стоял грубый дощатый стол, накрытый на две персоны. Мне указали на место в углу, а сам хозяин уселся напротив меня. Один из мордоворотов занял место у выхода, а другой встал за моим стулом. Когда я взглянул на него, англичанин усмехнулся.

– Господин Филонов, даже если вам и удалось бы бежать отсюда, скажу сразу – мы с вами находимся на полуострове. Единственная дорога на материк проходит по узкому перешейку, который контролируют мои люди. А в обход там не пройти. Вплавь? Водичка, знаете ли, прохладная даже летом, а сейчас так и вовсе. Так что шансов сбежать отсюда у вас никаких нет. Джон, – сказал он вошедшему слуге, – будьте так добры, подайте обед.

Неразговорчивый Джон подал мне большую глиняную тарелку с тефтелями с картошкой, запах которых заставил меня сглотнуть слюну. Такую же порцию он принес и англичанину, а через пару минут перед нами стояли две стекляные кружки пенистого пива.

– Мистер Филонов, – сказал мне англичанин, – прошу извинить меня за то, что вас доставили ко мне помимо вашего желания. Ну, и за все неудобства во время вашего вынужденного путешествия. Видите ли, у меня было очень мало времени на то, чтобы познакомиться с вами.

– А нужно ли нам было вообще знакомиться? – спросил я у своего собеседника. – Думаю, что мы вряд ли найдем с вами общий язык.

– Как знать, как знать, – задумчиво произнес британец. – Вон, послушайте, ваша спутница, кажется, уже нашла общий язык с моими поляками.

Даже в доме были слышны истошные вопли Елизаветы. Похоже, что поляки вошли во вкус. Я поморщился, и англичанин сделал постное лицо и сочувственно развел руками, дескать, что с них взять – дикари-с…

– Думаю, что вы вряд ли станете меня пытать, – ответил я. – Все, что вам хочется знать, вы и так от меня узнаете. Только вы мне все равно не поверите. И перепроверить сказанное мной вам не удастся – еще полчаса такого «горячего общения» ваших польских головорезов с Елизаветой, и она уже ничего вам не скажет по причине летального исхода. Мертвые, как известно, весьма неразговорчивы…

Англичанин изменился в лице и бросил:

– Вы правы, господин Филонов. Пойду-ка я утихомирю этих милых шляхтичей. Ешьте, не стесняйтесь, я скоро приду.

Через несколько секунд крики прекратились, но благородный сэр отсутствовал еще минут десять-пятнадцать. Тем временем я умял все, что было в моей тарелке, и вылакал все пиво – наверное, не стоило этого делать, все-таки мне была нужна ясная голова, но уж очень хотелось пить. Джон без лишних вопросов принес добавку, а также еще пива, но я его теперь пил маленькими глоточками. А потом вернулся и сам «лимонник», причем с выражением крайнего изумления на лице. Внимательно посмотрев на меня, он спросил:

– Мистер Филонов, вы и в самом деле из будущего?

– С чего вы так решили? – я сделал каменное лицо.

– Ну, во-первых, я провел достаточно долгое время в Одессе, даже, знаете ли, там родился, но никаких дворян Филоновых я там не припомню. А ваша прекрасная спутница все уши прожужжала нашим людям о том, что вы якобы граф, причем из исконного малороссийского дворянства этого города. То, что там никакого «исконного дворянства» не было, мне доподлинно известно.

– А что это доказывает? – усмехнулся я. – Может, я самозванец?

– Далее, – британец сделал вид, что не услышал моей реплики, – она рассказала, что вы родились в Архангельске. Пришлось мне бывать и там, и не раз. И где же вы там жили?

– В Соломбале, – сказал я, подумав с опозданием, что нужно, наверное, было назвать что-нибудь центральнее.

– Которая частью Архангельска не является, – мой собеседник торжествующе улыбнулся. Похоже, что он был очень доволен тем, что уличил меня во лжи.

– Да я просто так сказал – ведь всем известен Архангельск, и мало кому – Соломбала.

– Допустим. Но как вы объясните тот факт, что ваша Елизавета только что призналась, что вы из будущего? Знаете ли, если это принять как постулат, то тогда сразу все встает на свои места.

– When you have eliminated the impossible, whatever remains, however improbable, must be the truth[26], – процитировал я еще не написанного Шерлока Холмса.

– Хорошо сказано, мистер Филонов, – британец посмотрел на меня с новым (и незаслуженным) уважением. – Но что вы желаете сказать мне по существу?

– На самом деле, мистер… – я сделал паузу и добавил: – Знаете, как-то неудобно получается – вы знаете, как меня зовут, а как зовут вас, мне неизвестно.

Британец немного помялся, а потом произнес:

– Можете называть меня Чарльз Кальверт.

Я мысленно присвистнул. Спасибо Жене Васильеву за проведенный со мной ликбез перед поездкой. Именно этим псевдонимом пользовался во время Крымской войны сам Чарльз Кэттли, или, в русской транскрипции того времени, Каттлей. Один из самых знаменитых «Джеймсов Бондов» девятнадцатого века. Вслух же я произнес:

– Хорошо, Чарли, теперь мы знакомы.

«Ага, – подумал я, – моя фамильярность несколько тебя достала, ты даже чуть скривился». Но вслух лже-Кальверт произнес:

– Так из какого века на нашу голову свалились вы с вашими чертовыми кораблями?

– Из XXI века, точнее, из 2015 года, – ответил я.

– Боже мой! – воскликнул изумленный англичанин. – И какое оно, ваше будущее?

– Разное, – ответил я. – Впрочем, вас должно больше интересовать ваше настоящее. Вы вряд ли сможете что-либо сделать с нашим будущим, а вот мы в вашем настоящем можем изменить очень многое. Чем, собственно, и занимаемся по мере сил и возможностей.

– А что вы собираетесь менять? – сделал стойку Каттлей. – Что вам не нравится в нашей истории?

– Мне не нравится то, что Британия вместе с Францией ведет войну против России, – ответил я. – Причем войну для вашей страны заведомо провальную. Даже в моей истории Британия не смогла победить, потеряв под Севастополем больше своих солдат, чем Россия. Думаю, что и в этот раз вам не удастся нанести нам поражение.

– Гм, вы так думаете? – задумчиво произнес Каттлей. – Вы хорошо знаете историю XIX века?

– Достаточно хорошо, – ответил я. – Я знаю также многое из того, что русские войска собираются предпринять в самое ближайшее время.

– И вы мне расскажете об этом? – спросил англичанин. – Думаю, что правительство Ее Величества Королевы Виктории сможет достойно заплатить вам за те знания, которыми вы с нами поделитесь.

– Вознаграждение, конечно, вещь в нашем несовершенном мире нелишняя. Полагаю, что мы сумеем договориться о сумме и о порядке выплат. Главное же мое условие – я не должен сражаться против своих современников. С другой стороны, знания, которые я вам сообщу, помогут британскому правительству сделать так, чтобы под ударом оказались войска императора Луи-Наполеона. Ведь Англии не привыкать воевать чужими руками?

Я лукаво подмигнул Каттлею. Тот рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

– А знаете, мистер Филонов, вы мне нравитесь! Думаю, что мы найдем с вами общий язык. Не такой, конечно, как мои польские скоты с вашей соотечественницей Елизаветой. Кстати, она подозрительно затихла.

– Чарли, – ответил я, – а вам не кажется, что эти, как вы сказали, скоты вам теперь не нужны? Зачем лишние свидетели и лишние проблемы? Как говорил в моем времени один политический деятель, «нет человека – нет проблемы»[27].

– А вы молодец, – заулыбался Каттлей, – хорошо, что вы понимаете меня с полуслова. Так что завтра мы с вами двинемся в путь. Старая добрая Англия ждет нас…

– Только вот последнее условие, – зачем-то добавил я. – От Елизаветы, так я полагаю, вы тоже намерены избавиться?

– Именно так, – ответил тот. – Вы же сами сказали, что нет человека – нет проблемы.

– Я хочу, чтобы она осталась жива.

Каттлей посмотрел на меня с некоторым удивлением.

– Видите ли, она вряд ли теперь сможет послужить вам по назначению – эти польские скоты, скорее всего, уделали ее так, что она не скоро поправится.

Конечно, подобного рода «услуги» меня интересовали меньше всего, да и оставался я с ней все это время только ради дела. Да и без нее будет намного проще – ведь кто знает, что она выболтает нашим врагам. Но… Мне вспоминался жаркий августовский день под Иловайском и труп моей Сони, над которой надругались такие же скоты. Да, Лиза – предатель, да, она враг, но она женщина. Кроме того, русские своих не бросают. И я попытался:

– А вы не подумали, что она может знать то, что не знаю я? Да и проверить то, что я вам расскажу, можно будет только с ее помощью.

Чарли вдруг усмехнулся:

– Да, вы, наверное, правы. Только наедине вас я оставлять не буду. Кто знает, что вы вдвоем понапридумываете… Пусть она поспит эту ночь на охапке сена, невелика птица.

Но человек предполагает, а Бог, как известно, располагает. Раздался крик, и Каттлей, схватив лампу, побежал к выходу. Вскоре послышался выстрел, а затем Чарли вернулся и сообщил мне:

– Эти скоты потащились к ней за еще одной порцией развлечений. И когда она укусила одного из них за… в общем, ему было очень больно. Он оттолкнул ее. Она упала на сено и напоролась на торчавшие в нем вилы. Когда я пришел, она уже не дышала.

– А кто стрелял?

– Я стрелял. Пристрелил убийцу, а другие двое вот-вот отправятся на незапланированную морскую прогулку при лунном свете.

– От трупов избавятся?

– Именно. Не знают, глупцы, что им вскоре предстоит похожее путешествие в один конец.

– Очень на это надеюсь.

– Алан, – он кивнул одному из своих мордоворотов, – покажет вам вашу комнату. Спокойной ночи. Завтра ранний подьем – нам с вами предстоит дальняя дорога.


10 (22) октября 1854 года. 

Гельсингфорс 

Иванов Валентин Алексеевич, корреспондент «Голоса Эскадры» 

Рассчитавшись с мадам Швартцберг (а до того, расчувствовавшись, сунув в ладонь Изольде серебряную полтину «на память» – зря, конечно, мне эти деньги еще пригодились бы), я вышел из неприметного дома без единой вывески, который мне порекомендовал один знакомый. И правда, девушки тут были чистые (хотя у меня и хранилась упаковка антибиотиков «на всякий случай», не хотелось ее зря расходовать), практически сплошь местные финки и шведки – высокие, с почти мужскими чертами лица, и в постели, как правило, умело изображавшие бревно.

А вот Изольда из «лопарей» – хрен знает, что это за народ такой[28] – маленькая, пухленькая, с темно-русыми волосами, карими и чуть раскосыми глазками – понравилась мне намного больше, тем более и сам «процесс» проходил с ней куда приятнее. Она переплюнула не только «валькирий» мадам Швартцберг, но даже и саму Лизку Бирюкову.

Еще недавно Лизка была моей регулярной партнершей по работе в горизонтальном положении. Но недавно она нашла какого-то курсантика, и с тех пор я переспал с ней всего пару раз, причем она сначала выпытывала у меня все новости про Гельсингфорс и Свеаборг, а также про флот, и только потом милостиво соглашалась раздвинуть ноги. Так что если бы не дом мадам Швартцберг, я б давно уже загнулся от излишнего воздержания. На него уходили практически все мои деньги – один «сеанс» с Изольдой стоил целых полтора рубля, с наценкой за экзотику. Остальные ее «девочки» отдавались и за целковый (оцените, кстати, иронию в наименовании последнего) – но что поделаешь… С женщинами я тут вне подобных заведений не общаюсь, а «европейские ценности» радужного типа – это не для меня.

У меня осталось всего семь рублевых монет и горстка мелочи. Получка же будет лишь послезавтра. А завтра с утра – труба зовет в поход – сяду я на пароход и отправлюсь в Питер, придворным корреспондентом – получается, что на место Лизкиного нового хахаля. Куда он делся, меня интересовало мало. Скорее всего, он, как и многие из наших, поддался патриотическому порыву и отправился на турецкий фронт. Я же хоть Родину и люблю, но на вопрос, готов ли я за нее умереть, отвечу фразой из известного еврейского анекдота, хоть я и никакой не еврей: «А кто тогда будет любить Родину?»

Напоследок я решил заглянуть в известное мне питейное заведение недалеко от моего обиталища. Местным, равно как и нижним чинам, посещение сей пивнушки возбранялось. Я же, хоть и не захотел вступать в вооруженные силы этой страны (знаете же, как пел Розенбаум, «на войне как на войне, иногда стреляют», а мне моя шкура дорога), все равно числился кем-то вроде офицера, и меня сюда пускали. Но местные офицеры, увы, не горели желанием выпить с непонятным субъектом в цивильном. Так что я цедил свое пиво, заедая его силакатом – финской жареной селедкой – в полном одиночестве за угловым столиком.

– Простите, милостивый государь, – неожиданно услышал я, – это место свободно? А то все другие столы заняты…

Сказано это было на хорошем русском языке, но со странным акцентом – вместо «рь» в «государь» мне послышалось скорее «ж», а «знаете» было скорее похоже на «знаетэ». Я кивнул – мол, садитесь, жалко, что ли.

Незнакомец, устроившись за столиком, протянул мне руку:

– Зигмунд Шен… Ковальский, служу в департаменте… э-э-э… снабжения.

– Валентин Иванов, корреспондент. Очень приятно, господин Шенковальский.

– Простите, Ковальский моя фамилия, – ответил тот.

Охотно верю, подумал я. Ковальский для поляков – это как Иванов для русских. Вот только я самый натуральный Иванов, а Ковальский, похоже, липовый – настоящая фамилия моего нового знакомого явно начинается на «шен». Интересно, что ему от меня нужно…

– Позвольте заказать для нас с вами четушку[29] местной водки, чтобы выпить за знакомство. Она настоена на анисе и имеет весьма мягкий вкус.

Четушка действительно пошла очень неплохо, а затем мы, по предложению Зигмунда, плавно переместились в соседний кабак более высокого класса, где мой новый приятель попросил отдельный кабинет, а затем, несмотря на мои – весьма, впрочем, вялые – протесты заказал еще по шкалику, затем еще… А затем он взглянул на меня так, что мне действительно пришли на ум «европейские ценности», и я начал подумывать, как бы мне отсюда половчее слинять.

Но Зигмунд не делал ничего предосудительного. Вместо того он вдруг сказал:

– Я вспомнил, где я вас видел. Вы же знакомый Елизаветы Бирюковой.

Вот тут я и в самом деле удивился. На людях мы с ней ни разу не встречались в этом времени – всегда на борту корабля. Но я не успел ничего возразить, а мнимый Ковальский продолжал:

– Мадемуазель Бирюкова с другом со своим смогла-таки уехать из Российской империи, и сейчас она, наверное, если еще не в Англии, то по дороге туда. Конечно, жизнь там получше будет, чем в России, а для человека, обладающего подобными сведениями, и подавно. Будут там в деньгах купаться.

Ага, подумал я, вот почему меня в Питер вызвали – нет у них больше при дворе корреспондентов. Интересно, впрочем, почему именно меня? Но я не успел ничего сказать, потому как мой новый знакомый произнес:

– И у мадам Швартцберг я вас тоже вроде замечал – вы выходили оттуда, а я как раз входил. Не бойтесь, пане Валентыне, я никому не расскажу про это, все мы – или почти все – этим грешим время от времени. Но вот такое дело… вы, говорят, завтра отбываете в Петербург…

– А откуда вы это знаете?

– Был с пани Изольдой сразу после вас, она мне и сообщила об этом. Не беспокойтесь, я никому не расскажу про ваши… э-э-э… похождения. Я все-таки шляхтич.

Бояться мне, наверное, было нечего; но проклятый поляк продолжал:

– Знаете, это в Гельсингфорсе пани Изольда – экзотика, в столице на такую, как она, и не посмотрят. В Петербурге есть куда похлеще – и итальянки, и китаянки, и даже негритянки – например, у мадам… Впрочем, я вам про это все подробно расскажу. А сейчас стали популярны «французские горизонталки»[30] – это дамы, искусные с самых разных… э-э-э… концов. Мне лично больше всего нравится мадемуазель Луиза. Но они подороже будут – аж по пять рублей, больше по закону нельзя, ну и плюс чаевые, которые надлежит вносить заранее на ту же сумму или поболее.

– Да нет у меня таких денег, – сказал я с огорчением. Конечно, я надеялся на «амуры» с дворцовыми служанками. Но кто знает, какие там царят нравы… Да и если даже выгорит что-либо, то «выучка» у них, естественно, всяко похуже будет, чем у профессионалок.

– А вот с этим я вам смогу помочь. Причем ничего предосудительного вам делать не придется. Разве что рассказывать иногда про то, что происходит во дворце и, по возможности, на вашей эскадре. За это вы будете получать двести рублей в месяц серебром, плюс еще дополнительно, если ваши сведения окажутся особо ценными. И вот ваш аванс, – и он выложил на стол кошель, из которого раздался приятный сердцу звон. – Сто рублей, копеечка в копеечку.

Как пел Высоцкий, «этим доводом Мишка убедил меня, гад». Я взял кошель – он оказался довольно тяжелым, открыл его и увидел в нем золотые империалы. Пересчитывать их я не стал – вряд ли бы они меня стали обманывать на этом этапе – и сунул его себе в карман. И вдруг меня поразила мысль – любить Родину не обязательно, находясь на ней физически. Взглянув на Зигмунда, я спросил:

– А мне можно будет уехать в Англию? Ну, как Елизавете и ее другу?

То ли поляка развезло, то ли он расслабился после того, как я согласился на сотрудничество, но заговорил он уже наполовину по-польски:

– Пока нет, пане Валентыне, пана нам тшеба[31] тут. Может, пужней[32]. А пока вы, прошу вас, ответите мне на несколько вопросов. После я оповядам[33], к кому вам следует обращаться в Петербурге – и с новинами, и за вашей… оплатой. Ну и, как обецано, – он произнес это слово именно так, – про самых лучших «вертикалок» и других экзотических барышень в Петербурге.


23 октября, Бреслау, прусская Силезия. 

Гостиница «Цум Штерн» 

Полковник Прусской армии Хельмут Карл Бернхард фон Мольтке, глава Генерального штаба IV Армейского корпуса 

В дверь моего номера постучали.

– Войдите! – крикнул я, на всякий случай выдвинув ящик письменного стола, где лежал небольшой «походный» капсюльный пистолет. Моя служба в Турции приучила меня всегда держать под рукой оружие.

Визитер был одет в цивильное – как, впрочем, и я. Высокий, белобрысый, с открытым, улыбающимся лицом. Только глаза его были умными и цепкими, и они резко контрастировали с его простоватой внешностью. Он поклонился и представился на чистом немецком языке, да еще и с гамбургским акцентом:

– Капитан Никлас Арнинг, к вашим услугам!

Да, не похож он был на посланца из России, которого я ожидал. Пожав ему руку, я предложил:

– Господин капитан, вы голодны? Здесь неплохо готовят.

Хозяйка, дородная фрау Фитцек, отвела нас в отдельный кабинет на втором этаже – именно там мы с супругой обыкновенно обедали, когда наведывались в Бреслау, а фрау Фитцек всегда обслуживала нас сама. Вот и сейчас она поставила на стол две глиняных кружки темного пива из соседней пивоварни, приняла заказ и ушла.

Как только за ней закрылась дверь, я повернулся к капитану и, чтобы проверить свою гипотезу, перешел на мой родной шлезвигский диалект – он был схож с гамбургским:

– Надеюсь, вы меня нашли без проблем?

– Так точно, господин полковник! – с улыбкой ответил тот на диалекте. – Но прошу извинить, я давно уже не говорил на родном языке.

– А я думал, что ваш родной язык русский, – продолжил я, перейдя на «хохдойч».

– Мой отец – из старой гамбургской семьи. Моя мать – русская. Родился я в Гамбурге, но с двенадцати лет жил в Москве. Так что родных языков у меня два – русский и гамбургский Platt[34]. С хохдойчем я впервые познакомился лишь в детском саду.

– Неужто в Гамбурге тогда уже существовали детские сады? Это же новое веяние. Кстати, у нас в Пруссии они запрещены. Считается, что они поощряют атеизм.

Капитан чуть улыбнулся.

– Странное решение. Я, например, верю в Бога.

Увидев, что он не собирается отвечать на мой первый вопрос, я перевел разговор на другую тему:

– А вы не родственник гамбургскому сенатору Арнингу?

– Родственник, – улыбнулся тот. – Но дальний.

Я поймал себя на мысли, что капитан мне определенно начинает нравиться, и почувствовал, как мое раздражение быстро улетучивается…

А началось все с того, что неделю назад я отправился из Магдебурга в отпуск в свой замок в Крайсау, что недалеко от Швайдница[35]. Но на вокзале меня нагнал лейтенант и передал телеграмму от военного министра генерал-лейтенанта фон Вальдерзее с распоряжением посетить его в четыре часа дня.

В Берлин поезд прибыл, как обычно, с опозданием (как у нас шутят – по прусским поездам можно ставить часы, вот только они всегда будут отставать), и я еле-еле успел в министерство, дав поручение своему адъютанту, лейтенанту Штайнмюллеру, позаботиться о билетах на ночной поезд – ведь я, наученный горьким опытом, рассчитывал провести в ожидании не менее трех-четырех часов. К моему удивлению, министр принял меня сразу.

– Господин полковник, мы получили письмо от командования турецкой армии с просьбой прислать вас для проведения инспекции укреплений Силистрии. Ведь именно вы в свое время спроектировали их и наблюдали за строительством.

– Так точно, эксцелленц! С моей помощью турецкие фортификаторы возвели новые бастионы и укрепили старые. Именно во время штурма вновь построенных бастионов в прошлом году русские войска и понесли наибольшие потери.

– Но вы, кажется, собирались в отпуск?

– Так точно, эксцелленц! Но служба для меня превыше всего!

– Я не сомневаюсь в этом, полковник. Не бойтесь, – фон Вальдерзее улыбнулся, – отпуск от вас никуда не денется. Скажите, ваше поместье находится недалеко от Бреслау[36]?

– Именно так, эксцелленц!

– Тогда отправляйтесь в свой замок. Но ваш отпуск все же придется прервать. Двенадцатого числа вы отправитесь поездом из Бреслау в Пресбург[37], а оттуда на дилижансе до Нойзатца[38] и далее в Белград. На границе вас встретят. Вы сможете уехать обратно либо двадцать девятого, либо тридцатого октября. Ваш отпуск будет продлен на то время, которое вы проведете в пути, плюс лишние десять дней – все равно для IV Корпуса в ближайшее время никаких серьезных учений не намечается. Знаю, что погода в Силезии в ноябре не очень, но хоть так вы отдохнете. К тому же, выполнив порученное вам, вы окажете услугу самому… – тут фон Вальдерзее глазами указал на висящий в его кабинете портрет короля Пруссии Фридриха-Вильгельма IV.

– Zu Befehl[39], эксцелленц! – я щелкнул каблуками сапог. При этом шпоры издали приятный звон.

– Да, кстати, – фон Вальдерзее пристально посмотрел мне в глаза, – в интересах дела вы отправитесь в Турцию в партикулярном платье – австрийцы могут весьма нервно отреагировать на ваш военный мундир. И возьмете с собой вашего адъютанта.

– Jawohl, эксцелленц!

– Кроме того, узнав, что вам после инспекции придется снова вернуться в Пруссию, турки попросили, чтобы вы оставили у них специалиста, который поможет им выполнить ваши рекомендации. Одиннадцатого числа в Швайдниц прибудет русский капитан Арнинг. Он хорошо говорит по-немецки, поэтому вы представите его туркам как нашего специалиста по фортификации. Вы поделитесь с ним всей имеющейся у вас информацией и ответите на любые его вопросы.

– Но у практически любого русского будет либо русский акцент, либо остзейский, так что турки его быстро раскусят. Да и не слыхал я никогда про специалиста по фортификации с такой фамилией…

– У Арнинга, Herr Oberst[40], русского акцента не будет. Что же касается фортификации, то русские меня заверили в том, что о


убрать рекламу


н неплохо разбирается в этом деле.

– Jawohl, эксцелленц! – сказал я, хотя в душе у меня заскребли кошки. Понятно, конечно, что у русского там будет свой интерес – и что, когда там начнутся серьезные бои, меня уже не будет в Силистрии. Так что формально Пруссию никто ни в чем обвинить не сможет. Если, конечно, турки не сообразят, что он русский – тогда скандала не избежать.

Всю последующую неделю я был раздражительным и недовольным, даже успел раз или два повысить голос на свою любимую Марию, чего со мной практически никогда не случалось. Кроме того, два или три вечера я сидел и составлял записки об укреплениях Силистрии и других крепостей Дунайской линии.

А сегодня с утра меня отвезли в Швайдниц, где я сел на поезд в Бреслау. В «Цум Штерн» я попросил хозяина пригласить этого самого Арнинга ко мне в номер, как только он прибудет в гостиницу…


– Капитан, а вы и в самом деле разбираетесь в фортификации?

– Конечно, я не такой специалист, как вы, господин полковник, – мой собеседник почтительно поклонился мне, – но кое-что я знаю о строительстве оборонительных сооружений. В частности, я знаком с работами Вобана, с крепостями Северной Европы, с вашей Дунайской линией, с линией Мажино…

– Мажино? Никогда не слышал о такой. Где это – во Франции?

Тот замялся, чуть покраснев, и я, сложив манеру его поведения, детские сады в Гамбурге и эту неизвестную мне оборонительную линию, напрямую спросил его:

– Скажите, капитан, а вы не из той ли таинственной эскадры, которая так блестяще проявила себя в сражениях на Балтике и на Черном море? Я вижу по вашему лицу, что да. И вы, ходит такой слух, из будущего… Если так, то я могу предложить вам, скажем так, небольшой обмен. За сведения о Дунайских укреплениях турок вы расскажете мне кое-что о вашем будущем. Обещаю хранить все услышанное от вас в секрете. Ведь недаром некоторые офицеры называют меня Молчальником Мольтке. Могу вас заверить, что все то, что я узнаю от вас, не пойдет во вред вашей державе. Кстати, если вы желаете, то мы можем продолжить нашу беседу на русском языке.

Капитан немного подумал, а потом отрицательно покачал головой:

– В нашей поездке будет лучше, если мы будем говорить только по-немецки – иначе мы можем случайно перейти на русский в гостях у турок. Насчет же вашего предложения… Я могу рассказать вам о том, о чем вы меня просите, лишь получив на то разрешение моего начальства. Полагаю, что я смогу вам сообщить об этом не позднее завтрашнего утра.

– Гм, у вас что, есть возможность такой быстрой связи?

– Да, но на ограниченное расстояние.

Я заметил, что он не сказал мне ничего ни про то, как именно эта связь осуществляется, ни про пределы ее действия.

– Хорошо, господин капитан, этого для меня вполне достаточно. Вот здесь, – я протянул капитану увесистую папку, – все, что я смог вспомнить об укреплениях Дунайской линии, и особенно Силистрии. Более свежую информацию и сведения о планах турок мы получим уже на месте. А насчет секретности… С нами поедет лишь лейтенант Штайнмюллер, и я позабочусь, чтобы он не присутствовал при наших разговорах, равно как и при инспекции фортификаций.

Открылась дверь, и фрау Фитцек внесла поднос с двумя тарелками с «силезским небом» – моей любимой свининой, запеченной с яблоками – и с еще двумя кружками пива, а также рюмочками штонсдорфского шнапса «на тридцати горных травках». Поставив все это перед нами, фрау Фитцек поклонилась и ушла. Мы поели, и я, оставив на столе деньги за ужин, откланялся – завтра наш поезд уходит в девять утра, и надо хорошенько выспаться перед дорогой.


12 (24) октября 1854 года. 

Балтийское море. Борт ПСК «Выборг» 

Штабс-капитан Гвардейского Флотского экипажа 

Домбровский Николай Максимович 


Прощай, любимый город!
Уходим завтра в море.
И ранней порой мелькнет за кормой
Знакомый платок голубой[41].

Эту доселе мне незнакомую песню запустили по корабельной трансляции, как только моряки на причале отдали швартовы, и полоска между пирсом и бортом корабля стала постепенно увеличиваться. А я стоял и смотрел, как с пристани Мейбел машет мне голубым чепчиком. Эх, милая, когда мы еще увидимся… Ей посчастливилось выжить на Балтике, когда в яхту, на которой она находилась, попало два французских ядра. А я вот каким-то чудом вернулся живым и практически невредимым из своего крымского вояжа. Но что-то мне подсказывает, что на этот раз все будет значительно сложнее…

«Мордовия» и часть паровых кораблей, выполняющих роль буксиров либо «носильщиков», уже вышли в сторону Риги. Мы же служим своего рода арьергардом, прикрывая всю эту толпу с северо-запада. При российском посольстве в Копенгагене теперь есть наш радист, который, в случае появления в проливах подозрительных боевых кораблей, тут же сообщит по рации в Берлин, где в нашем посольстве установлена мощная радиостанция. Она ретранслирует сообщение в Петербург, который в свою очередь оповестит всех, в том числе и нас. Так что сюрпризов вроде быть не должно. Но как известно, береженого Бог бережет…

А охранять было что. Адмирал Кольцов и наш Кощей Бессмертный – грузовой помощник контейнеровоза «Надежда» Лев Зайдерман – широким жестом отвалили на нужды Дунайского фронта много «вкусняшек» из содержимого трюмов и контейнеров «Надьки» – так у нас называют этот огромный корабль. Лева вчера ушел на «Мордовии», но позавчера вечером я все-таки успел взять у него интервью.

Те, кто его немного знал, рассказали, что самому ему богатство всегда было до одного места, жил он весьма скромно, и ни одна проверка ни разу не обнаружила недостачу даже самой малости. Да и свои личные деньги он мог одолжить кому угодно, а потом просто забыть о них. Но когда дело касалось казенного имущества, как в бытность его боцманом на одном из кораблей Черноморского флота, так и когда он стал грузовым помощником на «Надежде», выпросить у него что-либо было делом практически невозможным. А теперь капитан 2-го ранга Гвардейского Флотского экипажа Лев Израилевич Зайдерман по рекомендации Дмитрия Николаевича Кольцова назначен начальником Березинского водного пути. Это весьма не понравилось некоторым офицерам и чиновникам, коих раздражало имя и отчество новоявленного кап-два.

Я ожидал увидеть худого старца, который «над златом чахнет», но Лева оказался не в пример сказочному герою упитан и по-одесски остроумен. Как всегда, разговор начался с «анкетных данных». Когда я его спросил о том, почему он уволился с флота, Лева чуть посмурнел:

– Знаешь, Ник, в девяносто седьмом нам вдруг объявили, что наш боевой корабль по разделу Черноморского флота передается «победоносному и славному» флоту Незалэжной Украины. А я, видишь ли, хоть и родился в Одессе, но служить Украине – это значило служить твоей Америке, что мне, прости уж, западло.

Я поговорил с нашими в Севасе на предмет перехода в российскую часть флота. Но тогда оттуда многих увольняли, а вакансий не было от слова вообще. А тут и супруга моя ненаглядная сообщила мне вдруг, что, мол, нахрен ты мне нужен со своей нищенской зарплатой, и выгнала меня из моей же служебной квартиры, кою она успела незадолго до того прихватизировать.

Я тогда пошел на «рыбку» – на сейнера, базировавшиеся на Камчатке. Супружница же моя бывшая с ходу выскочила замуж за какого-то шлимазла со Львова – как оказалось, они уже давно встречались – и уехала с ним и с нашими детьми на историческую родину. А тут и компания камчатская списала весь состав нашего сейнера. Деньги мне были нужны позарез, моя бывшая из Израиля завалила меня письмами, дескать, твоим детям – так и писала, стерва, «твоим детям» – нужно пианино, скрипка, то-се, пятое-десятое…

Сижу я, ломаю голову, а тут вдруг весточка приходит от Вити Никольского – я с ним срочную служил, да и потом мы не раз пересекались в портах – мол, не хочешь ли ко мне, мне как раз нужен грузовой помощник… И когда его на «Надежду» перевели, то и я, понятно, с ним вместе перешел.

Ну, а здесь… Вот уже мне кавторанга дали. Дмитрий Николаевич сказал, что именно я ему зачем-то понадобился главным на Березинском пути.

– Лев, рассказали, что ты вышел из амплуа и кучу разного добра выдал из закромов «Надежды» для будущей Черноморской кампании…

– Из какого такого амплуа? Кощея?

Я смущенно кивнул, а Лева сказал абсолютно серьезно:

– Так это для дела нужно, а для нашей победы я ничего не пожалею.

Да, на этот раз Лева не поскупился. На баржи, которые по Березинской системе и Днепру пойдут на юг, грузили электрогенераторы, бензовозы, передвижные мастерские, радиостанции, сборные домики, медицинскую аппаратуру и многое другое из того, что необходимо будет для дальнего похода.

С особой осторожностью погрузили боеприпасы, вооружение – контейнеровоз должен был доставить на Север и военные грузы, предназначенные для наших арктических частей. В трюмы плоскодонных барж аккуратно погрузили большие эластичные емкости для горючего. Баржи подвели к борту танкера «Лена», и в них закачали горючее для бэтээров, автомобилей, вертолета и наших кораблей. Топлива потребуется много, и потому после ухода основного каравана будет сформировано еще несколько караванов с горючим и грузами для армии.

– Ну а как ты собираешься руководить работой водной системы?

– Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть!» Справимся. Тем более что в этом деле присутствует и личный шкурный интерес. Хочу в Одессу завернуть. Гляну, какой она была, красавица наша, за сто с лишним лет до моего рождения. На месте ли Дюк, Примбуль и Дерибабушка… Эх, молодежь, не понять вам душу настоящего одессита…

Лева, конечно, заслужил эту сомнительную синекуру. Если первые два каравана организовывали любители, то в третьем все был продумано до мелочей. Завтра мы будем в Риге, а послезавтра в Улле пересядем на один из пароходов сопровождения, а на «Выборг» вернемся в Орше. «Мы» – это адмирал Нахимов и я, а также отделение морпехов сопровождения. Сейчас мы с Павлом Степановичем стояли на палубе и тихо разговаривали.

Мой визави вспоминал о своем походе на фрегате «Крейсер» к берегам Америки. Он побывал и на Аляске, и в крепости Росс – это недалеко от нынешнего Сан-Франциско. Я рассказал адмиралу, как в XXI веке эти места выглядели в нашей истории, и адмирал лишь покачал головой.

– Вот, никогда не думал-с, что тамошнее захолустье станет многомиллионным городом. Заходил я и в Монтерей – так там вообще не на что было посмотреть, в Россе и то домов было поболее-с.

«Выборг» – небольшой корабль. Чтобы разместить меня и Нахимова, а также несколько морпехов, экипажу пришлось потесниться. Нам с Нахимовым уступили двухместный кубрик. Мне показалось неудобным обременять своим присутствием столь уважаемого человека, но Павел Степанович в ответ лишь рассмеялся.

– Эх, голубчик, видели бы вы мою каюту на «Крейсере». Я там жил-поживал вместе с 28-фунтовой пушкой. Каюта была и без того маленькой: койка, тумбочка да полочка с иконой Николая Угодника, покровителя российских моряков, с лампадкой. Во время боя все лишнее из каюты выносилось, и наши матросики палили из нее по неприятелю-с.

Мы посмеялись и отправились в кают-компанию. Экипаж «Выборга» относился к Нахимову с подчеркнутым уважением. Еще бы – перед ними была живая легенда! Скромнейший Павел Степанович чрезвычайно смущался этим и делал вид, что этот почет и уважение относятся не персонально к нему, а ко всему славному Русскому флоту. Нахимов вел себя просто, без какой-либо фанаберии, и скоро моряки с «Выборга» уже запросто общались с адмиралом. А он через сутки уже знал имя и отчество каждого – у Нахимова была феноменальная память, – расхаживая по сторожевику, живо интересовался назначением того или иного прибора, стараясь разобраться в устройстве удивительного корабля из будущего.

Вскоре мы увидели на горизонте причалы Рижского порта. Большая часть каравана стояла и готовилась к походу. Ведь чтобы пройти по Березинской водной системе, необходимо максимально облегчить оба наших «пришельца». Именно это сейчас происходило с «Мордовией», а теперь пришла очередь «Выборга». К его бортам подведут деревянные понтоны, чтобы уменьшить его осадку. Из танков откачают горючее, оставив лишь минимум, сгрузят боезапас – словом, облегчат корабль, насколько это возможно. А мы с Павлом Степановичем должны пока будем переселиться на пароход «Славяночка», который послужит нам домом на следующие три дня.


12 (24) октября 1854 года. Санкт-Петербург 

Альфред Крупп, предприниматель 

Полтора месяца назад ко мне заглянул некий капитан Кевич, который привез мне письмо от самого министр-президента барона Отто фон Мантейфеля. Прочитав, я посмотрел на него с удивлением:

– Герр капитан, здесь написано, что министр-президент хочет включить меня в состав делегации, которая должна отправиться в Россию…

– Именно так, герр Крупп, именно так.

– Но почему я? До сих пор правительство было мало заинтересовано в нашей продукции, и даже подаренный ему образец стальной пушки использовался только на парадах.

– Герр Крупп, у русских есть весьма интересные предложения по сотрудничеству с Пруссией, в том числе и в области металлургии.

– Имеете ли вы в виду сбыт подобной продукции, либо что-либо иное? Если последнее, то я не вижу, чем русские могли бы нас заинтересовать.

– Насколько я знаю, и то и другое, герр Крупп, причем, смею вас заверить, у них очень даже есть что предложить. Большего я не имею права вам говорить до того, как вы согласитесь на предложение министр-президента.

– Но почему вы обратились именно ко мне?

– Вы не поверите, герр Крупп, но русские хотят иметь дело именно с вами – они назвали вашу фамилию в числе тех, кого хотели бы видеть в Петербурге.

Ну что ж, если есть возможность развития нашего дела, то, как говорил мой покойный отец, будет просто преступлением эту возможность упустить. Тем более русские, к всеобщему удивлению, сумели наголову разбить наших западных соседей, причем ходили слухи, что это было сделано с помощью какого-то невиданного оружия. А еще более странно, что они слыхали о моей скромной персоне и о нашем акционерном обществе «Фридрих Крупп», названном в честь отца.

Так что я подготовил кое-какие документы и брошюры, с трудом добился от Берты, на которой я недавно женился, разрешения на эту поездку, распределил на время отсутствия свои обязанности, и две недели назад отправился в Берлин и далее в Штеттин, откуда мы неделю назад отбыли на пароходе в Петербург.

Наша делегация состояла из нескольких человек, с которыми я был знаком лично или о которых был наслышан. Это были оружейник Иоганн Николаус Дрейзе, угледобытчик Франц Ханиэль и некоторые другие. Возглавлял делегацию генерал Герлах. Кроме последнего, ни один из них не знал, что именно нас ожидало в Петербурге, хотя генерал намекнул, что мы будем приятно удивлены.

В Петербург мы прибыли вчера утром. Город меня поразил – такой красоты я еще не видел нигде. Вот только погода подкачала – холодно, мерзко, хуже даже, чем у нас в Гамбурге. Но гостиница была роскошная, еда как в Париже, а один Невский проспект стоил всего Берлина или Лондона. Вот только, подумал я тогда, народ здесь примитивный – у нас в Германии только об этом и пишут…

Вечером нашу делегацию принимал сам русский кайзер во дворце, великолепней которого я ничего не видел. Интересно, что дворец назывался «Зимний» – какой же у них тогда «Летний»? Наверное, раза в четыре роскошнее.

За столом меня посадили рядом с человеком в военной форме, а напротив сидел другой, явно профессорского вида. Первый оказался полковником Березиным, советником нового министра иностранных дел. Сам же министр сидел с другой стороны стола с их кайзером, нашим послом Бисмарком и генералом Герлахом. Второго же нам представили как профессора Слонского, ректора какого-то их университета.

После того как русский император провозгласил тост за здоровье нашего короля и поблагодарил нас всех за то, что мы прибыли в русскую столицу, я разговорился с моими соседями. Оказалось, что они, в отличие от берлинских чиновников, очень хорошо знакомы с моей фирмой. В частности, полковник Березин сказал:

– Господин Крупп, ваши стальные казнозарядные орудия лучше большинства подобных орудий, изготовленных в других странах.

– Кроме, как я слышал, ваших, – с улыбкой ответил я. Наш посол уже успел нам кое-что рассказать о разгроме французов и англичан на Балтике.

– Возможно, – хитро усмехнулся мой собеседник. – И об этом мы хотели бы завтра поговорить с вами. Думаю, это будет интересно нам всем…

С утра за мной прислали карету, которая привезла меня во дворец. Я заметил про себя, что герр Дрейзе как раз выходил из дверей дворца; его провожал некий молодой человек в штатском. Он поклонился и сказал:

– Герр Драйзе, благодарю вас за ваш визит. Герр Крупп, добро пожаловать. Меня зовут Алексей Иванченко. Я в некоторой мере ваш коллега, металлург.

Перед тем как мы зашли внутрь, Иванченко помахал господину Дрейзе рукой, и я заметил, что тот выглядел донельзя довольным, как кот, вылакавший миску жирных сливок.

В небольшом кабинете на столе стоял чайный сервиз, а также настоящий русский самовар. За столом сидели профессор Слонский и полковник Березин, а также еще один молодой человек, чью фамилию я подзабыл. При моем появлении присутствующие встали, пожали мне руку, полковник предложил мне сесть в одно из кресел, а Иванченко осведомился, хочу ли я чаю из самовара, кофе, либо чего-нибудь покрепче. После рассказов генерала Герлаха я, конечно, попросил чаю, который заел вкусными «бубликами» – так назывались круглые булочки с дыркой внутри, посыпанные маком. От более крепких напитков я отказался.

Мои собеседники сразу взяли быка за рога и развернули передо мной такие перспективы, от которых у меня даже закружилась голова. Они были готовы покупать у нас сталь в больших количествах, кроме того, они предложили построить завод в Петербурге по нашей технологии «с некоторыми улучшениями». Откуда-то они очень неплохо были осведомлены о нашей технологии проката, которая, как я думал, была известна только мне и моему младшему брату Генриху. Но как бы то ни было, они были готовы за нее платить.

Управлять заводом будет акционерное общество, десять процентов акций которого передадут мне. Кроме того, они были готовы помочь внедрить те самые «улучшения» на моем заводе в Эссене.

Они также были готовы поделиться кое-какими секретами по добавкам к стали, которые сделают ее более прочной и долговечной, а также определенными конструкторскими идеями по орудиям. Но все это с условием лицензионных выплат, а также продажи этих изделий только России и Пруссии. С последним я был согласен, а насчет выплат мы немного поговорили и сошлись на весьма приемлемых цифрах.

У меня возникло впечатление, что то, чем они с нами поделятся – капля в море по сравнению с тем, что они уже знают и умеют. Я и спросил напрямую, зачем, мол, им это нужно. Они переглянулись, после чего полковник Березин меня в очередной раз удивил:

– Ну, во-первых, наши заводы – далеко…

«Где, интересно? – подумал я. – Наверное, на Урале, или даже в Сибири?»

– Мы и строим новые, но, как мне кажется, сотрудничество будет выгодно и нам, и вам. Но главная причина не в этом. В отличие от Англии, например, нам с Пруссией делить нечего, а тем более с германской нацией. Ведь наш император женат на дочери прусского короля, русские немцы весьма активны во всех областях нашей жизни. Дружба России и Пруссии выгодна и нам, и вам, и только она способна гарантировать мир и процветание нашим народам. А что касается конкретно Friedrich Krupp Aktiengesellschaft – как я уже говорил, мы считаем, что вы кое в чем опередили свое время, – меня, кстати, несколько удивило слово «свое», – а мы хотим работать в первую очередь именно с новаторами.

«Ага, – подумал я, – и еще, наверное, таким образом закрепиться на прусском рынке». Но ответил лишь словами благодарности.

После этого мы выпили весьма неплохого русского шампанского за наши успехи, и полковник пообещал передать мне предварительный текст наших договоренностей сегодня же вечером, на званом обеде, на который нас пригласил генерал Перовский, министр иностранных дел Российской империи.

Когда я выходил, Иванченко проводил меня до кареты и помахал мне на прощанье рукой, прежде чем вернуться во дворец с герром Ханиэлем. А я вспомнил слова посла герра Бисмарка, который сказал нам, встречая нас в порту, что обманывать русских опасно, но условия честной сделки они будут выполнять скрупулезно. Эх, если бы все немцы, а тем более французы и англичане были такими… Русские мне, положа руку на сердце, очень понравились, и, кстати, примитивными их никак назвать нельзя. Скорее уж я почувствовал себя мальчиком в компании взрослых…


12 (24) октября 1854 года. Одесса 

Штабс-капитан Службы безопасности Эскадры Гвардейского Флотского экипажа Самохвалов Константин Александрович 

Перед началом «операции Ы», несмотря на усиленно душащую меня жабу, я все-таки решился установить небольшой маячок в папку, в которой и находился наш якобы сверхсекретный план будущей операций против Турции. Маячок самый что ни на есть скромный, недельная зарядка, сигнал километров на десять, замаскированный под сургучную печать. Самая примитивная модель, никакой привязки к GPS либо Глонассу, что, впрочем, и незачем, так как здесь таковых нет, и нескоро появятся.

А вот девайсы, которые отслеживают сигнал маячка, я разместил у себя в гостинице, а также в жандармерии. Они передают направление полученного радиосигнала папки приборчику, который лежал у меня в кармане. А на сем приборчике находится карта Одессы XXI века, на коей я нашел и отель, и место, где в XIX веке располагается жандармерия. С привязкой к этим двум точкам он без труда определял местонахождение маячка, не только показывая его на карте, но и записывая историю изменения сего местоположения.

Помню, как мы ходили по околоткам и расспрашивали про человека со шрамом, который, судя по всему, был старшим у жуликов. В первом же присутственном месте пристав, с которым я беседовал, его явно узнал по моему словесному описанию, и глаза его бегали, пока он нагло врал мне, что сия личность ему незнакома.

Ну что ж, с тобой поговорим чуть попозже, подумал я. В жандармерии же нас с ходу попытались отфутболить. Но услышав мою фамилию, а тем более когда я попросился к некоему капитану Иванову, присовокупив, что у меня к нему рекомендательное письмо, тут же проявили прыть неимоверную. Сам капитан встретил меня поначалу неприветливо. Но увидев письмо от графа Орлова, тут же заулыбался как именинник и пригласил меня в отдельное помещение, где стал извиняться:

– Мне доложили о вашем приезде, господин штабс-капитан. Прошу прощения за невнимание к вам, но я даже подумать не мог, что вы столь молоды. Знаете, ежедневно ко мне приходит столько просителей… Замучился отсылать их в полицию.

– Ничего страшного, господин капитан. Я у вас вот по какому делу.

В нескольких словах я описал свою задачу на ближайшее время, также сообщив о пропавших документах. О том, что это «деза», я говорить ему не стал – мол, меня попросили передать их в штаб, а тут вот как все получилось. А когда я описал похитителей, тот криво усмехнулся:

– Константин Александрович – можно, я вас так буду называть? а вы зовите меня Филиппом Денисовичем, – зря вы пошли той дорогой. Сели бы на извозчика, и ничего с вашим портфелем не случилось бы. Тот, кого вы имели честь лицезреть – пешка. Зовут его Миша Альбац, а работает он на некого Блювштейна. Полагаю, что портфель попал к нему. А вот то, что они с ним потом сделают… Ходят слухи, что у него есть знакомые среди англичан, хотя точной информации нет. Впрочем, мы даже не знаем, в каком притоне он прячется.

– Филипп Денисович, а можно будет у вас оставить вот это? Положите его только так, чтобы в глаза не бросался, – и я протянул ему мини-передатчик.

Тот с удивлением взял его, но увидев, что я не спешу ничего объяснять, положил его в ящик стола. Ничего, подумал я, стол деревянный, проканает. И, придя в гостиницу, я увидел на экране всю одиссею маячка. Поначалу он находился где-то на Молдаванке, а потом переместился к морю, к западу от центра Одессы.

Я не постеснялся и разбудил Филиппа Денисовича. Тот вышел ко мне с помятой физиономией и весьма недовольный. Но когда я ему рассказал, в чем суть дела, то он сильно обрадовался. Мне стоило немалых трудов уговорить его оставить пока все как есть.

Той же ночью я установил небольшую камеру на дерево напротив неприметного домика, из которого исходил сигнал маячка. И вскоре был вознагражден – сначала там появился некто, кто вскоре уехал с документами и маячком (последний вскоре пропал с экрана – все-таки засечь его можно только на достаточно близком расстоянии). А потом на нее попал некто, быстрой походкой шагавший в направлении порта. Мы с Филиппом Денисовичем подхватили его под белы рученьки, после чего я попросил милейшего капитана одолжить мне сего «некто» на пару-тройку часов.

Уединившись с ним в одном из подвальных помещений, я стал не спеша исследовать документы незадачливого шпиона. Тот вдруг заверещал по-английски, что, мол, он гражданин Североамериканских Соединенных Штатов, мы не имеем права его трогать и он будет жаловаться консулу на произвол царских жандармов… Как все знакомо, подумал я, словно происходит в XXI веке. Вот только акцент этого джентльмена на американский ну никак не похож. А ну, послушаем… Все ясно. Так гласные произносятся только в одном месте.

И я прервал поток его красноречия:

– Не знал, что Йоркшир находится в Северной Америке, господин, – я посмотрел в документ, – Джемисон.

Тот бросил на меня опасливый взгляд:

– Откуда вам… Да, я родом из Йорка, что в Англии, но живу в Нью-Йорке. Я честный коммерсант, сэр.

– И где именно в Нью-Йорке?

– На… э-э-э… на Четырнадцатой авеню.

Ага. Вот ты и попался. То, что Четырнадцатой авеню, равно как и Тринадцатой, в Манхэттене никогда не существовало, я знал абсолютно точно. Да, она есть в Бруклине, но Бруклин, равно как и Бронкс, Квинс и Статен Айленд, в данный момент не считаются частью Нью-Йорка, коим является один лишь Манхэттен. Так что поздравляю вас, господин, соврамши… Вслух же сказал:

– Это та, которая граничит с Ист Ривер?

– Именно! Именно!

Еще интереснее… Если бы она и была, то она находилась бы с другой стороны острова, на Гудзоне. Ну что ж, похоже, клиент не бывал в Нью-Йорке ни разу.

В дверь постучали.

– Господин капитан велел передать, – сказал вошедший жандарм, – что документы поддельные. – Потом он посмотрел на заметно поскучневшего мистера Джемисона (или как там его?) и подмигнул ему, отчего арестованному стало совсем томно.

– Ну что вы теперь скажете, господин из Нью-Йорка? – спросил я с усмешкой после того, как жандарм вышел и закрыл за собой дверь.

Поняв, что его приперли к стенке, лже-Джемисон вдруг спросил:

– А если я вам расскажу всю правду, то вы не будете бить меня кнутами и не сошлете в Сибирь?

«Далась им эта „Сайбирия“, – подумал я. – Не так уж там и плохо». Вслух же произнес:

– Ну, это смотря что вы расскажете…

И он запел, как соловей. Оказалось, что звали его Джеймс Ватсон (прямо как друга Шерлока Холмса, усмехнулся я про себя), и был он сыном некоего Джереми Ватсона, друга детства Роберта Каттлея, ныне негоцианта, живущего в Петербурге. Он дружил с детства с Чарльзом Каттлеем, который попросил его съездить в Одессу, вместе с неким Ричардом Каттлеем, родственником Чарльза. Там они поселились у брата Чарльза, Эдуарда Каттлея. Тот уже давно перешел в российское подданство и считается вполне благонадежным.

Это я знаю, усмехнулся я про себя. Сей Эдуард и проживает в том самом домике. А британец продолжал:

– Почти сразу после нашего прибытия Ричард спешно уехал, а Эдуард попросил меня отправиться в Крым, в город под названием Балаклава, и передать тот конверт, который вы у меня изъяли, некому Андрею Поваренко, который живет напротив храма Двенадцати апостолов. Эдуард сказал мне еще, что Поваренко – тоже подданный Ее Величества, но его настоящего имени мне лучше не знать. Кроме того, мне был выдан конверт с деньгами для этого Поваренко – впрочем, он тоже у вас.

– А что именно находится в первом конверте?

– Не знаю… Правда! Слышал только, что он зашифрован, но с шифром я незнаком…

Тоже мне, бином Ньютона! Мы и не такие документы читывали. В письме были подробные инструкции для Поваренко, а также указание передать предъявителю всю имеющуюся информацию. Кроме того, там содержалось детальное описание Ватсона, вплоть до крупной бородавки справа от носа и до йоркширского акцента. Вряд ли получится подделать сие послание, подумал я с некоторым сожалением – слишком уж отличался английский этого письма от привычного мне, да и почерк у Каттлея местного разлива был своеобразный. Ну нет у меня никого, кто мог бы мастерски подделать его почерк. А само письмо не вручишь – людей, похожих на Ватсона, у меня тоже нет, тем более с йоркширским прононсом. Сам же Ватсон отпадает – он себя выдаст на первой же секунде. Ну что ж, придется действовать грубой силой…


24 октября 1854 года. 

Дойч-Панчова, военная граница у Белграда 

Арнинг Николай (Никлас) Вольфгангович, капитан Службы безопасности Эскадры 

Панчова – в нашем будущем она стала Панчевом – меня удивила. Говорят, тут есть и сербская часть города, но она чуть в стороне, а собственно граница и пограничные форты располагаются именно здесь, где мостовые – булыжные, церкви – барочные, а обрывки разговоров, доносящиеся с улицы, сплошь на немецком. У границы – форт, ощетинившийся пу


убрать рекламу


шками, а рядом с ним – здание пограничной стражи с полосатыми будкой и шлагбаумом.

Именно здесь остановился наш дилижанс – границу полагается переходить пешком, а если вам тяжело тащить свои вещи – к вашим услугам носильщики, которые бросят ваш чемодан строго на намалеванной белой краской пограничной линии. А там уже стоят носильщики-турки, которые донесут ваши вещи до таможни, а потом и до дилижансов.

Полковник Мольтке отказался от их услуг, взял один из своих чемоданов – другой, вкупе с собственным, тащил лейтенант Штайнмюллер, – а я нес свой. Эх, жаль, что тут не в моде рюкзаки, да и багажа на колесиках не имеется, приходится все нести в руках.

С полковником мы, к моему удивлению, сдружились, тем более что он в детстве жил в ганзейском Любеке, а я родился в часе езды оттуда – в ганзейском же Гамбурге. На закате Советского Союза моя мама поехала на стажировку в один из гамбургских госпиталей, где и познакомилась с моим отцом, который работал там хирургом. Через год они поженились, и через какое-то время родился я, а затем две моих сестры.

Мой дед Вильгельм был призван в сорок четвертом году, но не успел попасть на фронт, как угодил в котел под Минском, после чего, промаршировав вместе с прочими немецкими военнопленными по улицам Москвы, отправился в один из лагерей, где провел семь лет. В плену, как многие другие немцы, он проникся любовью к России, а впоследствии собирал тарелки с русскими мотивами, записи русских народных песен, альбомы с фотографиями…

Эта любовь передалась и моему отцу, Вольфгангу Арнингу. На рубеже нового тысячелетия папа вдруг решил уехать в Россию. Они с мамой быстро нашли неплохо оплачиваемую работу в Европейской клинике в Москве, купили квартиру, и папа даже крестился в православие. Но их планам не суждено было сбыться. Когда мы с мамой уже переехали в Москву, чтобы успеть к началу учебного года, к нам пришла страшная весть – после одной из операций папа лег отдохнуть на кушетку в больнице и не проснулся. А потом ушли из жизни дед с бабкой, и с тех пор я в Гамбурге бывал очень редко.

Конечно, с Мольтке я историей моей семьи не делился. Кое-что из нашего прошлого, а их будущего, пришлось рассказать, причем его обрадовало, что Германия воссоединилась под эгидой Пруссии. Но он выказал недовольство тем фактом, что Германия и Россия станут в будущем врагами. «Или не станут, – сказал тогда я, – а потому надо сделать все, чтобы не стали». С чем он согласился. А вот про тактику и стратегию армий будущего я сказал, что мало знаком с подобными предметами, что, конечно, было не совсем так. Но вот ни к чему сообщать ему сведения, которые могут впоследствии быть использованы против нас. Зато про линию Мажино рассказал ему подробно. Мольтке задумался, а потом сказал мне:

– Не иначе как французы захотели перенаправить нас вокруг своей линии на северо-запад, где бы там нас встретили превосходящие силы.

Узнав, что его внучатый племянник, Гельмут Мольтке-младший, примерно так и поступил в четырнадцатом году, чем фактически проиграл войну, он изменился в лице и на какое-то время затих, а потом сказал:

– Понятно, господин капитан. Похоже, мне придется уговорить его заняться не военной карьерой, а чем-то другим.

И перевел разговор на литературу и музыку будущего. Кстати, он действительно оказался человеком разносторонне образованным и весьма неординарным.

Пока же мы перешли через пограничную линию, где нас уже поджидал почетный эскорт и офицер в богато украшенном золочеными позументами мундире – в отличие от его спутников, русобородый и широколицый. Он поклонился:

– Господин полковник, позвольте представиться, юзбаши[42] султанской гвардии, Мустафа Джелялэттин.

Я достаточно долго прожил в Гамбурге, дружил с детьми из самых разных семей и готов был поклясться, что акцент у Мустафы не турецкий, а польский. Нас с лейтенантом Штайнмюллером сей Джелялэттин не заметил, но Мольтке сразу сказал недовольным голосом:

– Господин юзбаши, позвольте вам представить капитана Арнинга и лейтенанта Штайнмюллера. Капитан Арнинг останется у вас после того, как я закончу инспекцию. Его задачей будет наблюдение над совершенствованием оборонительных рубежей с учетом моих замечаний.

– Но мы надеялись, что вы это сделаете лично…

– Господин юзбаши, тогда ваше командование должно было пригласить меня как минимум на месяц раньше.

– Но мы не могли это сделать, господин полковник, пограничные переходы вновь открыли только после вывода австрийских войск из Дунайских княжеств. И, позвольте заметить, господин капитан весьма молод. Сколько вам лет, господин капитан?

– Двадцать пять, – улыбнулся я (попал я в прошлое лейтенантом, капитана же мне дали перед новой присягой). – Но какое отношение это имеет к моим познаниям в области фортификации?

Мольтке строго посмотрел на Мустафу и отчеканил:

– Господин юзбаши, капитан Арнинг – блестящий военный инженер и хорошо знаком с самыми передовыми методами фортификации. Вам нужен возраст или специалист?

– А что за странный акцент у господина капитана? – похоже, наш польско-турецкий друг не хотел сдаваться.

– Гамбургский, – ответил я, – а чем, собственно, он вам не нравится?

– Ну, тогда можно, – задумчиво произнес мой визави, хотя выражение его лица все еще было недовольным. – Проходите в экипаж. Сегодня уже поздно, поэтому мы заночуем в гостинице. А завтра с раннего утра мы отправимся в Силистрию.


25 октября 1854 года. 

Копенгаген, дворец Брокдорф в Амалиенборге 

Король Дании Фредерик VII 

– Ваше величество! Ваше величество! Проснитесь!

Испуганный голос лакея из-за двери сопровождался тревожной суетой в комнате для лакея. Король Дании Фредерик чуть потянулся, перевернулся на другой бок и снова засопел. Но тут он почувствовал, как кто-то ласково, но довольно сильно трясет его за плечо. Король с трудом приоткрыл глаза. Его супруга Луиза, увидев, что он проснулся, улыбнулась спросонку, поцеловала его в щеку, повернулась на другой бок и сладко засопела дальше. Ему же пришлось вставать – просто так короля будить бы не стали.

Хотя, конечно, после того, как он пять лет назад даровал народу конституцию, у него появилась масса свободного времени. А раз его супруга была из простой семьи (и потому их брак считался морганатическим), то они нередко ходили на встречи с этим самым простым народом. Вот и вчера он где-то с кем-то пил, причем пил немало, зная, что Луиза всегда сумеет доставить его домой. Видимо, все так и произошло. Но теперь ему так хотелось отоспаться, да и голова раскалывалась…

Не утруждаясь одеванием, король в одной ночной рубашке и с колпаком на голове вышел в соседнюю комнату и не поверил своим глазам – там его ждали Андерс Сандё Эрстед, премьер-министр, Христиан Альбрехт Блюме, министр иностранных дел, Христиан Фредерик фон Хансен, военный министр, и Стеен Андерсон Билле, военно-морской министр… Хенрик, лакей, разбудивший его, скромно стоял в сторонке.

– Доброе утро, господа! – приветствовал всех собравшихся король.

– Доброе утро, ваше величество! – ответили ему, а премьер-министр Эрстед добавил:

– Ваше величество, прошу извинить нас за столь ранний визит…

Фредерик краем глаза взглянул на большие напольные часы, стоявшие в углу.

– Ну, не такой уж он и ранний, господа. Уже половина двенадцатого… Простите вашего монарха, вчера я сильно устал и потому так долго спал.

– Ваше величество, только что прибыл гонец из Хельсингёра – через пролив прошла англо-французская эскадра. Наблюдатели насчитали десять больших 100-пушечных кораблей, столько же фрегатов, восемь транспортных судов и еще несколько пароходов.

– Понятно, – кивнул Фредерик, а про себя подумал: «Этим канальям, похоже, мало того, что их уже раз побили русские? Помню, как их „Прекрасная Эльзаска“ с трудом добрела до Копенгагена полтора месяца назад, и как французы униженно просили, чтобы наши верфи отремонтировали их корабль. Иначе ему просто было не доползти до Кале или Бреста – черт знает, где у него порт приписки… А теперь они вернулись за добавкой!»

Фредерик, конечно, больше симпатизировал Российской империи в этой войне. Но Дании пришлось утереться, когда первые английские корабли прошли проливами еще в апреле. А когда в августе в Копенгаген пришла эскадра Непира, то и вообще стало ясно, что если Дания сделает хоть один неверный шаг, то повторится то, что англичане уже два раза делали с его столицей – эти сволочи назвали свои преступления «копенгагированием».

В 1801 году британцы уничтожили датский флот, заодно обстреляв столицу королевства, и нанесли Копенгагену большой урон. А в 1807-м от прекрасного древнего города вообще остались лишь одни закопченные руины. Да, русские тогда заступились за Данию. Но Фредерик помнил, как, будучи ребенком, он лазил по развалинам домов. Мальчику все это напоминало старинные сказки, но его отец, Христиан VIII, тогда еще кронпринц, и мачеха, Каролина Амалия, вспоминали о тех страшных событиях с содроганием.

– Боюсь, что мы не в силах им противостоять, – сказал король, на что фон Хансен ответил:

– Увы, ваше величество, но все обстоит именно так.

А военно-морской министр Билле кивнул с самым мрачным видом.

– Как вы полагаете, когда именно они появились в Хельсингёре? – спросил Фредерик.

– Около половины девятого утра, ваше величество, – ответил фон Хансен. – Рассвет у нас около семи, так что они дождались раннего утра, чтобы войти в Эресунн. Полагаю, что они будут у Копенгагена в самое ближайшее время.

– И не исключено, что их адмирал намеревается нанести мне «визит вежливости», – хмуро произнес король.

– Именно так, ваше величество, – согласился Блюме.

– Господа, я попрошу вас подождать меня в Синем кабинете. Хенрик, – монарх повернулся в сторону лакея, – приготовьте мне мой парадный мундир. И пусть на нем будет лента, звезда и цепь со знаком русского ордена Андрея Первозванного, которым в 1841 году наградил меня русский император Николай. Пусть эти сволочи побесятся, увидев эту награду.

Через несколько минут, когда монарший туалет еще не был закончен, к Фредерику подошел другой лакей.

– Ваше величество, английский вице-адмирал, сэр Чарльз Огл, и французский контр-адмирал, мсье Франсуа Тома Треуар, просят их принять.

– Пусть подождут в Зеленой гостиной, Ларс, – не скрывая раздражения, сказал король. Даже перед представителями этих могущественных европейских держав не стоило лебезить.

Когда он вошел в Зеленую гостиную, оба адмирала не спеша встали с мягких диванов и поклонились ему.

– Ваше величество, благодарю вас за то, что вы нашли время для того, чтобы принять нас, – сказал француз, хотя, конечно, это полагалось бы сказать сэру Чарльзу, как более старшему по чину. Фредерик сделал вид, что не заметил этого, и ответил:

– Добро пожаловать в Копенгаген, господа адмиралы.

– Ваше величество, – проскрипел Огл, – мы уполномочены вручить вам совместное послание от ее величества королевы Виктории и его величества, – Фредерик заметил, что Огл не сказал «императорского величества», – Наполеона III.

«А вот это уже интересно», – подумал Фредерик и вскрыл поданный ему конверт. По ходу чтения письма его лицо все больше и больше мрачнело. В конце концов он посмотрел на стоящих перед ним адмиралов и сказал:

– То есть моя сестра из Лондона и мой брат из Парижа требуют, чтобы мы воспретили любую торговлю с Российской империей, и чтобы мы обыскивали любые корабли третьих стран на предмет наличия товаров и даже пассажиров, следовавших в Российскую империю и из таковой.

– Именно так, – надменно мотнул подбородком английский адмирал.

– Далее. В послании содержится требование о предоставлении Данией гавани на Эресунне, а также гавани Фредериксхамн для базирования там союзного англо-французского флота на время существования вышеуказанной блокады, а также участка у Эльсинорского замка для размещения там артиллерийской батареи.

– Да, ваше величество, – француз хотя бы попытался изобразить неловкость на своей бретонской физиономии.

– И сколько времени у меня есть для принятия окончательного решения?

– На раздумье вам дается двадцать четыре часа, ваше величество. И ни минутой больше, – с плохо скрываемой угрозой в голосе процедил Огл. – Не стоит забывать про тысяча восемьсот седьмой год. Да и о том, что было шестью годами ранее.

«Эх, с каким бы удовольствием я повесил на рее своего флагманского корабля этого наглого адмиралишку», – подумал Фредерик, а вслух сказал:

– Хорошо. Завтра, ровно в полдень, вы получите мой ответ.

– Мы подождем до полудня, ваше величество, – с высокомерной улыбкой произнес Огл. – Только… знаете ли… чем раньше вы примете наши условия, тем будет лучше для вас. А теперь мы просим разрешения откланяться…

И оба адмирала покинули помещение. Через десять минут Фредерик наконец-то нашел в себе силы встать и пройти несколько шагов до Синего кабинета, чтобы сообщить своим министрам об ультиматуме. Реакция Эрстеда, фон Хансена и Билле была ожидаемо унылой, а вот Блюме сказал:

– Ваше величество, позвольте мне связаться с российским послом. У них там появилось некое устройство, с помощью которого они могут обмениваться телеграммами с Петербургом за весьма короткое время.

– Хорошо, ваше превосходительство. Мы будем здесь ждать вас с ответом, который, возможно, спасет наше королевство.

Блюме вернулся в Синий кабинет удивительно быстро – через час.

– Ваше величество, мы спасены! – радостно воскликнул он. – Русские корабли из той самой эскадры, которая недавно разгромила флот адмирала Непира у Бомарзунда, будут завтра в Эресунне около семи часов утра.

– Но это же невозможно! – выпалил Билле, а потом, спохватившись, извинился: – Ваше величество, простите меня…

Фредерик лишь мрачно усмехнулся.

– Господа, как бы то ни было, у нас есть время до завтрашнего полудня. Если русские сумеют оказаться здесь вовремя и разбить англичан и французов, то все будет прекрасно. Если же нет, то, боюсь, что у нас не будет другого выбора, нежели согласиться на их наглые требования. Распорядитесь, чтобы мне приготовили два проекта указа – о запрете прохода русских кораблей и русских грузов через Датские проливы, а также о передаче портов Кёге и Фредериксхамн, равно как и пристани у Кронборгского замка с прилегающей территорией, англичанам и французам. И зеркальный указ, на случай, если русские все-таки смогут нас защитить. Полагаю, что Фолькетинг[43] позднее ратифицирует соответствующий законопроект.


13 (25) октября 1854 года. 

Балтийское море у входа в пролив Кадетринне. 

Борт корвета «Бойкий» 

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов 

Мы вышли из Кронштадта рано утром 11 октября по старому стилю. Трудно все время делать поправки на разницу в двенадцать дней между привычным нам календарем и тем, который существует в XIX веке в Российской империи. Но мы потихоньку привыкаем.

Перед самым выходом император приподнес мне «сюрприз». Он прибыл на «Бойкий» в сопровождении своего сына, великого князя Константина Николаевича, исполнявшего обязанности управляющего Морским министерством. Формально он был моим начальником, поэтому и царя и его сына на «Бойком» встретили со всеми полагающимися почестями. Единственно, что меня насторожило – это два дюжих матроса Гвардейского Флотского экипажа, тащившие два битком набитых чемодана. Что бы это могло быть? Возможно, что после произнесения «отеческого напутствия» император захочет одарить разными презентами наиболее отличившихся из экипажа корвета? Ладно, подождем немного – скоро все станет ясно.

И действительно, после того как Николай толкнул речь о том, что мы должны показать этим вконец обнаглевшим британцам и французам кузькину мать, и что вся Россия надеется на нас, император, посчитав официальную часть законченной, подошел ко мне и с улыбкой спросил:

– Дмитрий Николаевич, могу ли я попросить вас об одной услуге?

Я пожал плечами и ответил, что, поскольку император является Верховным Главнокомандующим, то все его просьбы априори считаются приказами, которые я, как человек военный, обязан неукоснительно выполнять.

Николай поморщился и сказал, что в данном случае речь идет не о приказе, а о просьбе. А именно: он хотел бы, чтобы в нашем походе принял участие великий князь Константин Николаевич.

– Дмитрий Николаевич, я хочу сразу же вас предупредить – мой сын будет находиться на борту вашего флагманского корабля в качестве волонтера. И ваши приказы он будет исполнять так же, как и прочие члены ваших экипажей. Я предупредил его об этом.

Стоявший рядом великий князь закивал в подтверждение слов своего царственного отца.

Да уж… Не было печали – черти накачали! Еще с лейтенантских погон я не любил, когда на корабле находилось большое начальство. Оно всегда совало свой нос туда, куда не следовало, и активно мешало всем членам экипажа заниматься своими повседневными делами. С другой стороны, неплохо было бы, чтобы фактический главнокомандующий Русским флотом набрался боевого опыта и, понаблюдав за действиями наших кораблей, сделал соответствующие выводы. Ведь в нашей истории именно при нем началось строительство полноценного океанского флота, а кругосветные походы русских кораблей стали не экзотикой, а обычным делом.

– Ваше величество, я согласен. Думаю, что наше рейдерство покажет великому князю Константину Николаевичу, как именно можно и нужно вести крейсерскую войну, которой так боится Британия. Ну, а насчет выполнения моих приказов – так все мы помним замечательную басню Ивана Андреевича Крылова о лебеде, раке и щуке. Надеюсь, что ничего подобного во время нашего похода не произойдет.

Вот так экипаж «Бойкого» увеличился на пять человек. Почему на пять? Да потому, что помимо самого великого князя в поход отправились его флаг-офицер, адъютант и два вестовых. Выделив царскому сыну каюту, в которой он поселился со своим адъютантом, мы распихали остальных по кубрикам. Потом прозвучала команда «Отдать швартовые!», и мы взяли курс на западную часть Балтики.

Корабли шли четырнадцатиузловым ходом – приходилось равняться на «Колу», которая не могла идти быстрее. Впрочем, мы особо и не спешили – лишний день или два для нас мало что значили. Из-за войны судоходство на Балтике резко сократилось, и море было пустынно. Лишь иногда на горизонте можно было заметить паруса кораблей. Мы уклонялись от встреч с ними – наше время заниматься проверкой торговых судов на предмет военной контрабанды еще не наступило. А вот когда мы минуем Датские проливы…

К моей большой радости, великий князь Константин Николаевич оказался вполне вменяемым и умным человеком. Он не козырял своим происхождением и был прост в обращении. Почти сразу заметив, как я общаюсь с офицерами «Бойкого», он подошел ко мне и заявил, что в походе титулование только будет мешать нормальным взаимоотношениям. Потому он просит у меня разрешения обращаться ко мне по имени и отчеству и, в свою очередь, будет только рад, если и к нему будут так же обращаться.

– Дмитрий Николаевич, – сказал он, – я понимаю, что в вашем мире вы привыкли к иному общению друг с другом. И потому я считаю, что требовать от вас, чтобы вы все делали на наш аршин, было бы неправильным. Пусть все будет так, как это принято у вас. Я постараюсь сделать все, чтобы мое присутствие не создавало для вас каких-либо неудобств.

Я кивнул ему и протянул руку, которую великий князь мне пожал. Далее мы общались друг с другом как два моряка, которые имеют опыт дальних походов и командования боевыми кораблями.

Я рассказал Константину про мой план предстоящего рейдерства. После того как мы форсируем Датские проливы и выйдем в Северное море, наша небольшая эскадра обогнет Британские острова с севера и выйдет на трансатлантические торговые пути, ведущие в порты западного побережья Англии. Вот тут-то мы и порезвимся! Надо хорошенько напугать судовладельцев, чтобы те отказывались направлять свои корабли с грузами для Британии. Полностью прервать торговлю с Англией нам вряд ли удастся, но наше появление у вражеских берегов заставит лордов Адмиралтейства высвистать эскадры боевых кораблей из Средиземного моря, что ослабит британскую эскадру в Дарданеллах и поможет нашему Черноморскому флоту завершить разгром противника и выйти к Босфору.

– Эх, как жаль, что наши силы в Тихом океане так малы! – воскликнул великий князь. – Я тут недавно получил докладную записку капитан-лейтенанта Горковенко, который сейчас находится в Североамериканских Штатах. Она называется так: «О гибельном влиянии, какое имело бы на торговлю Англии появление в Тихом океане некоторого числа военных крейсеров наших, которые забирали бы английские купеческие суда около западных берегов Южной Америки, в водах Новой Голландии и китайских».

– Название, конечно, излишне длинное, – ответил я, – но суть схвачена верно. Действительно, России крайне необходимо завести флот на Тихом океане. Но не только на нем. Вы, Константин Николаевич, видите, как сложно выйти в Атлантический океан боевым кораблям Балтийского флота через Датские проливы. Ведь Балтика – это огромная бутылка, горлышко которой находится в чужих руках. А вот на Севере…

– А что на Севере? – живо поинтересовался великий князь. – Архангельск – порт, в холодное время замерзающий, и флот, который там может находиться, большей частью будет простаивать в гавани.

– А почему именно Архангельск? – спросил я. – А чем плоха Екатерининская гавань? Она не замерзает круглый год.

– Это которая в Баренцевом море? – великий князь, похоже, неплохо был знаком с возможными местами базирования русского флота. – Но ведь там дикие места, где живут лишь поморы, ловящие треску, и лопари, пасущие стада своих оленей.

– Да, именно там в наше время будет находиться главная база Северного флота. Правда, называться это место будет – город Полярный. И наши корабли в нашем будущем могут в любой момент выйти в океан, где их трудно перехватить нашим потенциальным противникам.

– Надо будет доложить об этом государю, – задумчиво произнес Константин. – Действительно, нам крайне необходимо иметь военный порт на Севере, чтобы никто не мог помешать нам совершать дальние походы. Ведь многие наши военные корабли построены в Архангельске на Соломбальской верфи.

Наш разговор прервал командир БЧ-4 старший лейтенант Краснов, появившийся в дверях моей каюты.

– Товарищ контр-адмирал, – доложил он, – получена срочная радиограмма из Петербурга. По данным нашего посольства в Копенгагене, в Эресунне замечено крупное соединение боевых кораблей. Судя по тому, что они пришли с запада, а также по тому, что ни у шведов, ни у датчан таких кораблей не имеется, это могут быть только корабли наших противников. Вот текст радиограммы, – и он протянул мне бланк с распечаткой полученного сообщения.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – подумал я. – А не по нашу ли душу прибыли эти союзнички? Похоже, что вечер перестает быть томным».

– Поддерживайте постоянную связь с Петербургом, – приказал я командиру БЧ-4. – И свяжитесь с Берлином и Копенгагеном. Возможно, что там уже появилась более подробная информация…


26 (14) октября 1854 года, пять часов утра. 

Копенгаген 

Джон Джеймс Бакстон Катберт, путешественник 

– Джон! Джон! Просыпайся! – заорал кто-то у меня над ухом.

То есть как это – просыпайся? Вот он я, в составе своей роты, ожидающий команды на штурм укреплений форта Сантьяго у мексиканского Веракруса. А наши доблестные фрегаты обстреливают стены старого испанского форта, да так, что коралловая крошка летит во все стороны. Бомбические орудия Пексана – это не шутка. Слышите, как гремят взрывы? Еще немного, и…

Кстати, а почему голос женский? И вроде знакомый… Женщин на войну не берут, уж это-то я знаю точно.

– Джон, скорее! – меня сильно трясут за плечи.

Я открыл глаза и увидел свою любимую супругу, Мередит. Она успела напялить на себя платье, не удосужившись даже надеть корсет. Да, странный у меня был сон, но почему моя милая в такой панике?

Тут уже наяву я услышал свист ядра, а затем оглушительный взрыв. «Да, пушка Пексана», – окончательно проснулся я. Вряд ли кирпичные стены нашей гостиницы выдержат попадания пары-тройки таких гостинцев. А может, для того, чтобы превратить здание в груду кирпичей, и одного ядра хватит. Судя по грохоту взрыва, он прогремел футах в двухстах от нас, не далее.

– Джон, ну сделай что-нибудь! – заорала жена.

Я очнулся от своих мыслей, мгновенно (как во время войны) натянул брюки и куртку, сунул босые ноги в туфли, схватил сумку с деньгами и документами – на все про все ушло меньше минуты – взял Мередит под руку. Мы скатились вниз по лестнице и выбежали из здания. То, что мы увидели, напоминало картину «Последний день Помпеи», увиденную нами несколько дней назад в Академии художеств в Санкт-Петербурге. Те же полуодетые люди, мечущиеся туда-сюда по улицам с выражением ужаса на лицах, та же тьма, чуть подсвеченная огнем многочисленных пожаров. Только вот смерть городу несла не лава вулкана Везувий, а вспышки орудийных выстрелов из гавани, там, где встала на якорь прибывшая вчера англо-французская эскадра…

Пять дней назад мы покинули Санкт-Петербург на пароходе. Погода была скверная, моросил дождь, было промозгло, так что почти все время мы провели в каюте, тем более что время от времени довольно сильно качало и у Мередит начинались приступы морской болезни. В таких случаях мне не всегда удавалось вытащить супругу на обед либо ужин. Но когда качка утихала, она опять начинала улыбаться и вспоминать, какого хорошего жениха нашла наша Мейбел. Мне он сначала не совсем понравился, тем более что он янки. Но узнав, что он герой, удостоенный высшей боевой награды России, и увидев, с какой нежностью он относится к нашей дочери, я тоже немного оттаял. Да и кольцо, купленное им для нее, было поистине королевским (или царским?) подарком.

А когда я его прямо спросил про его подвиги, он лишь смущенно улыбнулся и ответил:

– Глупое дело нехитрое, мистер Катберт. Не было там никакого героизма. Просто мне чуть-чуть повезло, оба раза.

Но его коллеги мне рассказали другое. Чего стоит атака на неприятельскую пушку с винтовкой вместо биты… А отстрел французских офицеров с расстояния в пятьсот-шестьсот футов? Уму непостижимо, как на таком расстоянии девять из десяти выпущенных пуль нашли свою цель, а десятая стреножила французского командира… На прямо заданный ему вопрос он ответил:

– Я вспомнил, что нам нужен был «язык», желательно офицер. А про меткость – то не моя заслуга. Оружие у нас такое… Да и повезло мне, что они меня не разглядели.

Причем это не было позой, говорил он абсолютно искренне. Да, этот Ник стал мне положительно нравиться. Конечно, любому отцу бывает обидно, что его доченька выбрала себе другого мужчину. Помню, как я боялся своего тестя. Теперь, конечно, наши отношения выправились, и именно его мы попросили присмотреть за нашим поместьем, пока мы путешествуем. Надеюсь, что и с Ником у нас будет полное взаимопонимание. Хотя, конечно, обидно, что Мейбел будет жить здесь, на другом конце света, вдалеке от родного дома. Но такова судьба всех дочерей – покидать дом родителей и отправляться за своим мужем хоть за тридевять земель…

В Копенгаген мы прибыли вчера рано утром. Когда мы входили в гавань, тучи вдруг расступились, и засветило розовое рассветное солнце. Город был, конечно, не похож на Петербург, но все равно намного приятнее английских портовых городов, да и, что уж греха таить, наших тоже, разве что, может быть, Чарльстона с Саванной. Мы купили билеты на пароход в Саутгемптон, после чего отправились в ту же самую гостиницу, где мы ночевали по дороге сюда. Хозяин, Магнус Буххольц, встретил нас с широкой улыбкой.

– Мистер Катберт, миссис Катберт, как я рад снова вас видеть!

А через пару часов в гавань вошло множество кораблей под английскими и французскими флагами. Я еще подумал, что их уже разок побили русские, а им все равно мало, вернулись за добавкой. При выходе из Петербурга мне посчастливилось увидеть вдалеке один из новых русских военных кораблей; таких я еще не лицезрел ни разу. Ни парусов, ни труб, ни рядов пушек по бокам; вместо них – башня, из которой торчало единственное орудие с длинным стволом. Мачты имелись, но без рей и парусов, но на них были лишь какие-то решетки и другие непонятные приспособления. Да, забыл сказать главное – мне показалось, что он сделан полностью из металла. По рассказам одного из офицеров нашего парохода, этот корабль может развивать скорость до двадцати с лишним узлов, и, по слухам, именно он сумел уничтожить большую часть англо-французского флота. Причем с дистанции, не дававшей англичанам с французами никаких шансов.

Неожиданно для всех, флот, вместо того чтобы продолжить путь, встал на якорь недалеко от центра города. После обеда не на шутку встревоженный герр Буххольц отозвал меня в сторонку и сказал:

– Мне только что доставили сегодняшний номер «Berlingske aftenavis». Это наша лучшая вечерняя газета, но сегодня она вышла раньше, чем обычно, из-за экстренного сообщения. Англичане с французами предъявили нашему королю ультиматум. Завтра днем мы узнаем, каков будет ответ его величества. – И, чуть помедлив, осторожно добавил: – Будем готовиться к худшему. Я еще помню бомбардировку Копенгагена в 1807 году. Мне тогда было восемь лет. При бомбардировке у меня погибли мама с папой, и мне пришлось переселиться к бабушке с дедушкой. Если опять начнется то же самое, бегите в подвал. Вход в него за углом, и там можно пересидеть любой обстрел.

– А что с нашим завтрашним пароходом?

– Все рейсы пароходов во всех направлениях отменяются до особого распоряжения и возобновятся не ра


убрать рекламу


нее послезавтрашнего утра. Сообщение об отмене распоряжения будет опубликовано либо в этой газете, либо в ее утреннем издании «Berlingske tidende». Не беспокойтесь, я сразу дам вам знать, как только мне что-либо станет известно.

Мы с Мередит переглянулись. Еще в первый свой приезд мы ходили гулять по городу. Конечно, он был достаточно красив, но если б я не знал, что здесь столица, я б подумал, что нахожусь в глубокой провинции. Делать здесь было практически нечего – редкие магазинчики, немногочисленные пивные, где сидели неразговорчивые датчане, курили неизменные трубки и пили пиво, закусывая его бутербродами с рыбой. Королевские дворцы в Амалиенборге и замок в Розенборге мы в тот раз уже видели – красиво, конечно, но двадцати минут в первый приезд оказалось более чем достаточно для того, чтобы оценить их снаружи, ведь внутрь частных лиц не пускали. Мы спросили у герра Буххольца, что бы он нам еще порекомендовал увидеть. Тот, подумав, сказал:

– Есть музей герра Торвальдсена – это наш знаменитый скульптор.

Мередит очень любит такие музеи. Я предложил ей туда сходить, но она лишь покачала головой:

– Может быть, завтра, если нам придется здесь еще задержаться.

– Хорошо, – кивнул наш хозяин. – Миссис Катберт, наверное, захочет сходить на королевскую фарфоровую мануфактуру. Там есть неплохой магазинчик, который торгует товарами этой мануфактуры. Дамам он очень нравится.

– Вот это то, что надо, – улыбнулась моя ненаглядная, а я заранее загрустил.

– А еще есть «Тиволи и Воксхолл».

– А что это, герр Буххольц? – спросил я.

– Парк развлечений. Там и театр, и карусель, и концертный зал… Такого нигде, кроме Дании, нет.

– А где здесь можно хорошо поужинать? Есть в Копенгагене недорогой, но приличный ресторан, где готовят блюда местной кухни?

– Конечно. Скажите извозчику, чтобы он отвез вас в «Det Lille Apotek» – так называется мой любимый ресторан в центре. Туда ходят многие художники и писатели. Даже сам Ганс Христиан Андерсен там часто бывает.

Что это за Андерсен такой, я не знал, но по тому, как загорелись глаза Мередит, я понял, что она про него слышала. Герр Буххольц остановил для нас извозчика, и мы отправились в эту проклятую мануфактуру.

Через полтора часа мы наконец покинули это пыльное сборище китча. Мередит успела заказать кофейный сервиз и несколько фигурок лягушек, кошечек и собачек, которые нам пообещали доставить в отель. Второй извозчик привез нас в этот «парк развлечений», который мне неожиданно понравился. Мы даже прокатились разок на карусели – я в седле деревянной, искусно сделанной лошади, Мередит в вычурной карете… А еще мы проехались на маленьком паровозике, который шел по всей территории парка, и сходили в небольшой, китайского вида театр, где, к счастью, давали пантомиму – датского мы, естественно, не знаем. По дороге домой мы заехали в ресторан, где и правда неплохо готовили, но Мередит, оглянувшись, недовольно буркнула:

– Нет тут никакого Андерсена.

– Ты уверена?

– Я б его сразу узнала. Я видела его портрет.

– А зачем тебе этот художник?

Взгляд, который она на меня бросила, был весьма красноречив, и я поправился:

– Ну, скульптор.

– Невежда ты у меня. Он великий сказочник, и все, кроме тебя, читали его сказки.

– А-а-а, – из возраста, когда мне нравились сказки, я давно уже вырос. Мы поехали обратно в гостиницу, где сразу легли спать – про такие города, как этот, у нас говорят, что у них на ночь поднимают тротуары. Я еще подумал, что еще день, ну, может, два, и я умру здесь от скуки. Знал бы я, какого рода развлечения мне устроят французы с англичанами…

Сейчас же на улице царил ад. Мы побежали к входу в подвал, но тут бомба попала в соседний дом, и груда кирпичей засыпала лестницу в подземное убежище. Я успел подумать, что нам еще повезло, что мы не успели туда добежать – нас либо придавило бы обломками стены, либо мы оказались бы в западне, ведь окон там не было, а выйти мы бы уже не смогли. И вдруг Мередит завизжала:

– Джон, беги скорей к нам в номер – там мой корсет!

– Зачем, милая, купим тебе еще…

– Джон, в нем же почти все наши деньги зашиты! Поскорее!

Чувствуя, что совершаю большую ошибку, я побежал обратно в здание. Там успел схватить корсет и пару одеял – на улице было нежарко – и помчался вприпрыжку вниз, как будто мне было не сорок два года, а двенадцать. Но не успел я выскочить из здания, как бомба ударила в нашу гостиницу, и здание стало рушиться. Почувствовав резкую боль в ноге, я растянулся на булыжной мостовой.

– Джон, Джон! – заорала Мередит, побежав ко мне. – Кто-нибудь, помогите!

Но на улице царила паника, и никто нам на помощь не пришел. Мередит заботливо укрыла меня одеялом, сама закуталась в другое и запричитала, дескать, какая же она дура, что послала меня обратно в гостиницу. Тем временем обстрел внезапно закончился, и лишь груды кирпичей и полуразрушенные дома, освещаемые пожарами, свидетельствовали о том, что нам это не приснилось. Я попробовал было встать, почувствовал дикую боль и понял, что у меня сломана правая нога.

Часа через полтора, когда уже начало светать, к нам подошел человек в белом халате, назвавшийся доктором Нансеном, который к тому же неплохо говорил по-английски. Осмотрев мою ногу, он констатировал:

– Да, мистер, у вас перелом, причем серьезный. Ничего, потерпите еще пару часов, потом вас доставят в местный госпиталь.

– Доктор, а почему они начали стрелять?

– Вы не англичанин? – подозрительно спросил доктор.

– Нет, я американец.

– Ультиматум этих нелюдей истекал в полдень. А они решили пострелять по городу, причем ночью, когда люди спали… Без причины, как тогда, сорок семь лет назад, когда они начали свою бомбардировку Копенгагена без объявления войны…

Мередит вдруг спросила:

– Доктор, удастся ли спасти ногу? Мы вам заплатим любые деньги…

– Боюсь, что вряд ли. Но мы попробуем. А про деньги – по распоряжению Его Величества, все медицинские счета пострадавших от обстрела оплачивает он лично. Пока же подождите еще немного, за вами скоро придут…

И доктор, сделав пару пометок в своей тетради, удалился.

Я же смотрел то на развалины вокруг меня – некоторые еще дымились, то на искалеченных и убитых, лежавших на засыпанной щебнем улице, которая еще вчера выглядела вполне пристойно. Но взгляд мой все время возвращался к англо-французскому флоту, как ни в чем не бывало стоявшему на рейде с открытыми орудийными портами.

«Цивилизованные европейцы, – подумал я со злостью, вспомнив, как родственник Мередит в Лондоне противопоставлял „цивилизованных“ англичан „азиатским варварам“, как он смел обзывать русских. – Кто здесь варвары, видно невооруженным глазом, и это не русские, спасшие моих детей, пострадавших от рук этих самых „цивилизаторов“».

И тут я вдруг увидел, как на горизонте, на фоне предрассветной зари, появилась какая-то тень, двигавшаяся с огромной скоростью. Разглядеть ее было трудно, но когда я услышал первый выстрел и один из английских фрегатов неожиданно взорвался, разбросав вокруг пылающие обломки, на лице моем появилась улыбка.


14 (26) октября 1854 года. Копенгаген 

Мередит Катриона Худ Катберт, любящая жена 

Еще вчера моя жизнь казалась прекрасной. Старшие дети живы, почти здоровы (а скоро будут здоровы полностью) и счастливы. Никто их не держал в заложниках, и (что при наших финансах немаловажно) не только не потребовали за них выкупа, но даже лечили их бесплатно. Более того, дочь наконец-то выходит замуж, причем за мальчика, который понравился и мне. А если учесть, что на ее помолвке мне довелось потанцевать с настоящим императором… Расскажу кому в Саванне – не поверят, но я до сих пор помню его высокую фигуру, его грацию и изящество, с которым он целовал мою руку… Нет, я никогда бы не изменила моему Джонни, но он так не умеет.

А потом я наконец-то купила весьма неплохой сервиз из европейского фарфора – мечта любой южанки. А для родственников и друзей я накупила фарфоровых лягушечек, кошечек и собачек; подумав, я все же решила, что лучших из них оставлю себе – уж очень они милые. Жалко, что мы так и не увидели Андерсена, но что ж поделаешь… И за то, что мой Джон так терпеливо ждал, пока я наконец все приобрету, и никак не выразил свое неудовольствие, я наградила его перед сном тем, что ни одной женщине, как мне говорила мама, нравиться не может и служит лишь деторождению, хотя, должна признаться, мне это почему-то нравится, как я ни пытаюсь убедить себя в обратном.

Но столь приятный вечер превратился в ночь, которую иначе как кошмаром не назовешь. Проснулась я от громкого «бабаха». Вскочив с постели, я поняла, что где-то взорвалась бомба, совсем рядом, и следующая может попасть в нашу гостиницу. Лихорадочно напялила нижнюю юбку и платье – для корсета мне понадобилась бы посторонняя помощь, а Джон храпел так, словно взрывы ему совсем не мешали.

Надо отдать ему должное, когда я наконец его разбудила, он был готов менее чем за минуту и ничего не забыл. А у меня из головы совсем вылетело, что почти все наши деньги были запрятаны в мой корсет… Когда же Джон за ним вернулся, на обратном пути бомба все-таки угодила в гостиницу, и одним из кирпичей ему перебило ногу.

Что я могу сказать про остаток той ночи? Сполохи огня, то тут, то там выплескивающиеся из окон поврежденных домов… Кучи кирпичей в свете пожаров… Маленькая девочка у соседнего дома, кричавшая так, будто ее режут…

Я пошла взглянуть, что с ней, и оказалось, что она по счастливой случайности избежала травм. А кричала она потому, что увидела трупы родителей. Бедное дитя… Я спросила у взрослого мужчины, чем я могу помочь; он, как выяснилось, знал английский, но на мой вопрос с плохо скрываемой ненавистью в голосе спросил меня, довольна ли я, что мой флот уничтожил столько домов и погубил столько жизней. Узнав, что мы американцы, а не англичане, и услышав, что и моего мужа ранило при обстреле, он резко подобрел и лишь сказал:

– Я уверен, что Господь их накажет. Но при предыдущем обстреле в седьмом году они убили и покалечили множество людей – я потерял бабушку, дедушку, тетю, дядю, – а если кого и наказывают, то опять нас, прости господи…

Да, подумала я, никак не могу себе представить, чтобы кто-нибудь так обстрелял Саванну или даже Атланту. Мы не такие люди, как по ту сторону океана, и с гражданским населением никогда воевать не будем[44]. И как я могла подумать, что русские – варвары, а англичане – джентльмены?

Вскоре после окончания обстрела прибыла пожарная команда, которая с трудом сумела потушить пожары на нашей улице. Они проверили заодно и подвалы разрушенных зданий. В соседнем отеле из-под груды кирпича послышались голоса. А вот в нашей гостинице на их крики никто не отзывался.

Да, подумала я, спасибо вам, герр Буххольц, и светлая память вам и вашей семье… Но как же нам повезло, что я забыла этот корсет! Иначе и наши трупы были бы в том же подвале.

…Когда корабли неприятеля начали гореть и взрываться, а в небе появилось нечто похожее на головастика, стрелы из которого подобно молниям стали поражать корабли английских и французских нелюдей – иначе после расстрела безоружного города их было не назвать, – какая-то частичка моего бытия, конечно, ликовала. Но увы, для моего Джона помощь пришла слишком поздно. Конечно, люди живут и с одной ногой. Но я слышала от мужа и от других ветеранов мексиканской войны, что, когда ампутируют конечности, люди зачастую умирают либо от боли, либо от инфекции, занесенной при операции, либо от гангрены, если операция началась слишком поздно. А я только теперь поняла, как сильно люблю своего бедного супруга…

Ничуть не смущаясь, я стала на колени и начала молиться Господу нашему Иисусу Христу, не забывая при этом поглядывать на происходящее на море. Тем более, то, что там происходило, без сомнений, было карой небесной, даже если все делалось русскими руками.

Вскоре все вражеские корабли либо горели, либо спустили флаги. А чуть позже к ним с необычайной скоростью стали подходить шлюпки.

– Призовые команды, – хриплым голосом произнес Джон. Я с нежностью посмотрела на мужа. Он держался молодцом, но лицо его было белым, как снег, и покрылось испариной – наверное, от боли. Поцеловав его в лоб, я шепнула:

– Сейчас придет помощь, милый…

Через несколько минут четыре скоростные шлюпки пристали к берегу, и из них высадились люди в форме, похожей на ту, которую мы впервые увидели на Нике. Они разбрелись по берегу, а несколько из них направились в нашу сторону. Один из них показался смутно знакомым – он осматривал раненых и покалеченных, после чего их перевязывали девочки в форме, которые были с ним. А некоторых раненых парни в матросской форме клали на носилки и куда-то уносили.

И тут произошло нечто совершенно фантасмагоричное. С другого конца улицы к развалинам гостиницы подъехала бричка, из которой вышел молодой человек и спросил что-то по-датски, показывая на два ящика. На них была написана (с ошибками) наша фамилия, название нашей гостиницы и, кроме того, присутствовала печать Королевской мануфактуры. Самое время, подумала я, и ответила ему по-английски:

– Да, мы и есть мистер и миссис Катберт, но, как видите, гостиницы нашей больше нет.

Тот начал лопотать дальше, но в это время к нам подошел тот самый, смутно знакомый мне русский.

– Миссис Катберт?! Здравствуйте. Вы меня не помните? Я Алекс Емельянов.

Я вспомнила, где я его видела – на помолвке моей Мейбел. По ее словам, он заботился о ней сразу после того, как мою девочку выудили из воды. А сейчас Алекс деловито осмотрел Джона, сделал ему пару каких-то уколов, после чего сказал:

– Значит, так. Мистер Катберт нуждается в срочной операции. Мы доставим его на «Смольный», где ему ее сделают. Скоро подойдут два госпитальных парохода – их переоборудовали из трофеев, захваченных при Бомарзунде, – и мы отправим его в Петербург для дальнейшего лечения.

– А я?

– Естественно, вы тоже отправитесь с мужем.

– Алекс, скажите, а вы сможете спасти ногу Джону?

– Конечно, сможем, миссис Катберт, у вашего сына был перелом похуже, а он скоро уже будет ходить и даже танцевать. Но лечение вашего мужа продлится несколько недель, а то и месяцев.

– Я все оплачу!

Алекс улыбнулся:

– Мы за лечение пострадавших от террористов (я еще подумала, что это за слово такое?) денег не берем. Сейчас подойдут ребята с носилками для мистера Катберта, если хотите, вы можете отправиться вместе с ним…

Тут вдруг подал голос молодой датчанин из Королевской мануфактуры. Алекс переспросил у него на незнакомом мне языке, но тот радостно закивал и что-то ответил. Через две минуты Алекс сказал мне:

– Господин Магнуссон, к счастью, говорит по-немецки. Он говорит, что возьмет ваши ящики обратно и привезет их вам перед вашим отправлением в Петербург. Более того, он готов помочь нам подвезти вашего мужа к шлюпке. Коляска с рессорами, так что ход будет мягким. Пойдемте!

Алекс и молодой Магнуссон сгрузили ящики и поставили их у дымящихся развалин гостиницы, после чего бережно положили на бричку Джона и молодую женщину, которой Алекс оказывал помощь до нас. Я побрела вслед за повозкой к причалу.


26 октября 1854 года. 

Оранжерея Кенсингтонского дворца 

Виктория, королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии, Генри Джон Темпл, 3-й виконт Пальмерстон, премьер-министр Соединенного королевства Великобритании и Ирландии 

– Виконт, я бы пригласила вас на прогулку в парк, но при таком дожде лучше будет, если мы посидим здесь, в оранжерее, – улыбнулась Виктория. – Я приказала подать сюда послеобеденный чай.

– Ваше величество, – почтительно склонил голову Пальмерстон, – мне кажется, что в парке нас могли бы подслушать, даже если он и закрыт сегодня для публики. Ведь та информация, которой я хотел бы поделиться с вашим величеством, не для посторонних ушей.

– Вы меня заинтриговали, виконт, – кокетливо произнесла королева. – Тогда давайте немного подождем, лакеи должны уже закончить сервировать столик. Джон, – Виктория повернулась к одному из слуг, высокому и худощавому мужчине с пышными бакенбардами, – проследите, чтобы никто нас не потревожил. Если вы мне понадобитесь, то я позвоню в колокольчик.

Джон поклонился и сказал с шотландским акцентом:

– Да, ваше величество. Позвольте налить вам чаю. И вам, виконт.

Еще раз поклонившись, он вышел.

Пальмерстон улыбнулся уголками губ. Граф Дарби, один из его предшественников на посту премьер-министра, завел в свое время информаторов среди слуг, и двое из них сами пришли к Пальмерстону и согласились, за небольшое вознаграждение, работать теперь на него.

Первое, что узнал Пальмерстон, это то, что за глаза Виктория его очень не любит и обзывает «несносным старикашкой». Его это забавляло, не более того – куда она без него денется? А вот ее отношения с мужем и детьми оказались далеки от того идеала, каковым их представляла английская пресса.

Оказалось, что если на публике Виктория и Альберт были практически идеальной парой, то на самом деле Альберт боялся свою венценосную супругу как огня, и даже не раз сетовал своему камердинеру, что он опасается, что от своего деда, короля Георга III, она унаследовала безумие.

Частых вспышек беспричинного гнева боялись не только слуги, но и сам Альфред, а к детям она была весьма холодна. А вот «сам процесс» она любила, что никак не соответствовало моральному облику английской леди девятнадцатого века, и уж тем более королевы. Альфред жаловался, что, когда они с Викторией вместе, ему приходится удовлетворять ее похоть каждый день, иногда по два или три раза подряд.

Да, когда Альфред был при ней, она на других и не смотрела. Но он проводил немало времени вдали от своей порфироносной супруги, причем непременно в компании других мужчин.

Не так давно принц-консорт начал проводить все больше и больше времени подальше от Виктории, якобы по причине пошатнувшегося здоровья. Но любовниц у него не было – его высочество женщины действительно не интересовали, и он чувствовал себя в их компании весьма скованно. Более того, с детства он предпочитал компанию других мужчин, хотя о том, какую форму это принимает, Пальмерстон не знал – об этом камердинер его высочества не распространялся.

И если они с Викторией расставались более чем на два-три дня, то она нередко уединялась с Джоном Брауном. Конечно, среди придворных иногда шутили, что Джон замещает принца-консорта в спальне королевы в тех случаях, когда последний не имеет возможности исполнять свои супружеские обязанности. Впрочем, даже если это было правдой, то нужно отдать Виктории должное – она, как и ее далекая предшественница на этом посту, «королева-девственница» Елизавета Тюдор, умела держать своих фаворитов в узде.

Говорить же об этом вслух было равносильно политическому самоубийству, а то и, глядишь, самоубийству вполне реальному – ведь никто не отменял закона об оскорблении Величества, хотя на практике он применялся достаточно редко. Но пост премьер-министра Пальмерстону терять не хотелось, тем более по таким пустякам. Ведь Виктория могла рассвирепеть, даже если бы ей только почудилось, что он осведомлен о ее любовных похождениях. Поэтому он сразу перешел к тому, что привело его сегодня на встречу с королевой:

– Ваше величество, я просил вас именно о частной аудиенции, потому что у меня возникло впечатление, что государственные секреты достаточно быстро попадают к нашему неприятелю. Хотя, конечно, лично я уважаю Томаса Беста Джарвиса, директора нашей «Службы топографии и статистики», – тут он позволил себе небольшую ухмылку. Виктория, тоже понимающе кивнула – даже русские знали о том, что эта «Служба» помимо топографии и статистики занимается еще и шпионажем.

Затем Виктория снова стала серьезной и посмотрела на Пальмерстона:

– Виконт, рассказывайте, не тяните время. Чего именно вы добились?

– Вы помните Чарльза Каттлея? Того самого, который служил нашим консулом в Керчи и которого русские выслали после объявления им войны.

– Припоминаю, виконт. Интересный молодой человек. Вернулся в Лондон в середине июля и сразу принялся за работу – написал подробный обзор Крыма с точки зрения географии, народонаселения, а также укреплений. Помню, что лорд Раглан хотел его взять с собой в Варну для подготовки нашей операции в Крыму.

– Все именно так, ваше величество. Только вот после того, как я стал премьер-министром, я решил использовать его таланты в другой области. Вместо того чтобы отправиться в Варну, он поехал в Краков, где встретился со своими знакомыми из Одессы и Петербурга. Ведь он родился в Одессе в семье некого Роберта Каттлея, торговца зерном, и в совершенстве говорит по-русски.

– А не родственник ли он Вильяму Каттлею, в честь которого названа орхидея каттлея? Кстати, она есть в этой оранжерее… Показать вам ее?

– Нет, спасибо, ваше величество. Вильям Каттлей – брат Роберта, и да, именно в его честь назван этот прелестный цветок, которым дамы так любят украшать свои бальные платья. Многие члены этого семейства с конца восемнадцатого века были завязаны на торговлю с Россией, а некоторые до сих пор там живут. Но нам почти никто из них помогать не станет – они слишком дорожат своим положением и репутацией. А вот Чарльз доказал свою преданность вашему величеству не на словах, а на деле.

– Каким же это образом? Не он ли был организатором безуспешных попыток нападения на русский конвой на Королевском канале?

– Нет, не он. Провалом нашей диверсии против русских кораблей мы обязаны господину Джарвису и его агенту в Петербурге. Именно Каттлей порекомендовал нам Евпаторию в качестве удобного места высадки на Крымский полуостров – блестящее решение, полностью себя оправдавшее. Он же сумел наладить контакты с частью крымских татар – вы ведь слышали, что некоторые из них серьезно помогли нам продовольствием и транспортом, а также разведывательными данными? Точно так же его человек сумел добыть информацию о выходе войск Хрулева из Херсона в Крым и о том, что к ним присоединились люди с того самого конвоя. И не его вина, что ни Сент-Арно, ни Раглан не смогли правильно распорядиться его информацией.

– Виконт, – королева капризно надула губы, – вы ведь вряд ли попросили бы меня о срочной встрече, если бы у вас не было неких весьма важных сведений.

– Именно так, ваше величество. Человек Чарльза Каттлея в Одессе раздобыл весьма интересные бумаги, похищенные у офицера, прибывшего из Севастополя и направлявшегося в штаб расположенных там войск. И не у простого офицера, а одетого в форму той самой таинственной эскадры. Бумаги еще не прибыли в Лондон, и мы их ожидаем со дня на день для проверки их подлинности.

Но предварительно уже можно сказать следующее – в них содержатся сведения о русских военных планах ведения боевых действий в Дунайских княжествах. Которые в основных чертах совпадают с тем, что мы и предполагали, но с конкретными схемами и цифрами.

– Гм, виконт, а эти бумаги не могут оказаться подделкой? Может быть, русские специально подсунули их людям Каттлея?

– Конечно, могут. Но Каттлей – он сейчас находится в Финляндии – распорядился похитить тех, кто снабжал нас информацией о таинственной эскадре. Это одна болтливая и развратная журналистка и ее приятель, от которого она и получала основную информацию. Сделал он это руками людей Джарвиса, но потом увез пленников к себе, причем так, что люди Джарвиса не имеют ни малейшего представления, где сейчас находятся похищенные ими люди. Каттлей пишет, что, конечно, полезно было иметь своих агентов в стане врага, но эти двое весьма скупо делились информацией, а действия Каттлея дают нам возможность восполнить этот пробел. Конечно, с помощью определенных методов воздействия.

– Так-так. Очень интересно. – Королева даже заерзала на садовой скамейке от нетерпения. – И что вы смогли узнать?

– Мы знаем лишь о некоторых первоначальных результатах – только что пришла телеграмма из Копенгагена, посланная вчера.

– Кстати, о Копенгагене. Что вам известно о нашем ультиматуме королю Дании?

– Как я понял из того, что сообщил мне Первый лорд Адмиралтейства, король датчан в ярости, но ему придется согласиться на наши условия, и он это знает. Помощи ему ждать неоткуда – из Копенгагена нет телеграфной связи с Россией. А чтобы убедить его в том, что мы настроены серьезно, прошлой ночью наш флот должен был устроить небольшую демонстрацию. Так сказать, прелюдию к «третьему Копенгагену».

– Очень хорошо. Простите меня, виконт, я немного отвлеклась. Что же пишет ваш Каттлей?

– Ну, во-первых, у приятеля этой журналистки нашли тетрадь с записями, которые мы пока не смогли полностью расшифровать. Но в любом случае там содержатся данные, связанные с планами русских в отношении Дунайских княжеств – оказывается, этот человек – корреспондент их газеты при штабе эскадры, и в тетради – наброски будущих статей. И то, что там написано, подтвержает информацию из Одессы.

А во-вторых, он попросил поздравить тетю Терезу с днем рождения, который у нее будет второго ноября. Написал, чтобы ей передали, что он в гостях у друга.

Виктория посмотрела на Пальмерстона с раздражением:

– Виконт, сейчас не время для глупых шуток.

– Ваше величество, простите, я не успел вам объяснить, что означает эта фраза. «День рождения» – это то, что у Каттлея есть определенная информация, ради которой он лично прибудет к нам. Про друга – означает, что не один, а с человеком, который представляет для нас интерес. Полагаю, что речь идет о приятеле журналистки. Второго ноября они будут в точке рандеву, которая находится в порту норвежского Трондхейма. Если бы это был Копенгаген, он попросил бы поздравить тетю Катерину, если Христиания, то тетушку Христину…

– И что же это может быть за информация? – с любопытством спросила королева.

– Вот этого я не знаю, а раз он прибывает лично и ни словом не обмолвился о том, что она собой представляет, то это означает, что эта информация особой важности, и что о ее содержании никто не должен знать.

– Интересно, виконт. – Королева была заинтригована. – А кто придумал этот код?

Пальмерстон замялся – код предложил Каттлей, и достаточно долго разъяснял его Пальмерстону. Но отдавать все лавры юнцу не хотелось. Он решился сказать полуправду:

– Мы с Каттлеем обсудили его перед тем, как он отбыл в Краков. В любом случае наш пароход сегодня вышел из Абердина и направился к Трондхейму. Пароход везет груз ячменя и шотландского виски, а обратно повезет рыбу. То, что на него сядет пара-тройка пассажиров – обычное дело в тех краях. Дорога из Трондхейма в Эдинбург займет примерно пять-шесть дней, а оттуда мы доставим дорогих гостей в Лондон за десять часов.

Виктория неожиданно перебила своего министра:

– Виконт, мне кажется, что лучше им для начала побыть у нас в Холирудском дворце. Когда они прибудут в Эдинбург, примерно шестого-седьмого ноября? Шестого ноября я отправлюсь в Эдинбург; надеюсь вас там встретить – я распоряжусь о гостевых покоях и для вас, и для наших русских гостей. Если эта информация действительно так важна, то будет лучше, если вначале о ней узнаем только мы с вами. А то в Лондоне практически у любой стены имеются уши, разве что здесь, в оранжерее…

– Очень хорошо, ваше величество. Охрану я обеспечу. Тем более в Холирудский дворец провели телеграфную линию.

– Именно так, виконт. Я довольна вашей работой. Держите меня в курсе всех дальнейших событий.

Королева встала со скамейки, показывая своему премьер-министру, что аудиенция окончена.

– Разрешите идти, ваше величество? – Пальмерстон почтительно поклонился.

Виктория кивнула и улыбнулась. Виконт еще раз поклонился и вышел из оранжереи.


Историческая справка

Что такое «копенгагирование» 

С 1792 года революционная Франция вела постоянные войны. По мере развития военных успехов Парижа состав коалиции, вдохновительницей которой была Англия, менялся. Постепенно все европейские державы признали Французскую республику, и лишь британцы с присущим им упрямством продолжали войну. Первая коалиция распалась, но мирные переговоры были сорваны Австрией, которую всячески поощряли из Лондона.

Англия, исторически враждовавшая с Францией и видевшая удобный повод разгромить ослабленную революцией соперницу, снова нашла желающих повоевать. Но вторую коалицию ожидала участь первой. Несмотря на успехи русской армии Суворова в Италии и бегство Наполеона из Египта, союзники опять начали терпеть поражения. Поворотной точной стал захват власти во Франции Бонапартом. Сначала в 1800 году из войны вышла Россия. Потом была разгромлена и вынуждена подписать мир Австрия. Участники блока помельче разбежались после первых неудач. К февралю 1801 года в состоянии войны с Францией оставалась одна Англия.

Но на этот раз ситуация для британцев была хуже некуда. Французы не только сохранили свой флот, но заполучили еще и большую часть голландского. Причем с хорошо подготовленными экипажами: голландских моряков не нужно было долго уговаривать сражаться против своих извечных врагов – британцев. Прочным союзом с Парижем была связана Испания, располагавшая незначительными силами на суше, но внушительными на море.

Англия оказалась в изоляции. Пруссия твердо держалась нейтралитета. Австрия под страхом окончательного разгрома боялась сказать хоть слово против Наполеона. А Россия начала с ним откровенное сближение. Павел I был возмущен отказом британцев передать Мальту ордену госпитальеров, гроссмейстером которого он являлся. К тому же русские генералы обвиняли британцев в неудаче десанта в Голландии. Павел даже решил по договоренности с Бонапартом дотянуться до британской Индии по суше, коли по морю это сделать невозможно.

При это


убрать рекламу


м в Лондоне упорно отвергали все мирные предложения, которые поступали от французов. Это была сознательная политика британского премьер-министра Уильяма Питта-младшего. Он возглавлял британское правительство с 1783 года. Поначалу Питт взирал на Французскую революцию вполне благосклонно и даже высмеял Уильяма Берка, автора брошюры о зверствах якобинцев.

После захвата Бельгии французами под давлением парламентского большинства он вынужден был объявить войну. Поначалу Питт старался тормозить активные действия британской армии и флота, но все изменило ирландское восстание 1798 года.

Франция пыталась помочь ирландцам. Высадка десанта сорвалась, но несколько транспортов с оружием дошли до адресатов. Более того, бретонские мятежники, до последнего дравшиеся против республики, были помилованы при условии, что прекратят борьбу против Парижа и отправятся в Ирландию помогать своим братьям-кельтам. Вот этого Питт уже стерпеть не мог.

Англия имела возможность блокировать порты Франции и ее союзников. Она господствовала на всех морях, и ее владычество переходило в тиранию. Британия бессовестно обогащалась захватами торговых судов, и не только французских, но и принадлежавших нейтральным государствам, что и произошло с датским фрегатом «Фрейя» в 1800 году.

Но и над Британией нависла серьезная угроза. Павел I предложил Пруссии, Дании и Швеции заключить Договор о вооруженном нейтралитете. За 20 лет до этого то же самое предприняли европейские страны с подачи Екатерины Великой. Тогда Англия вела войну против своих мятежных североамериканских колоний и пыталась задушить их с помощью морской блокады.

Даже когда на стороне американцев выступили Франция и Испания, англичане не теряли надежду пресечь торговлю восставших колонистов. В Лондоне считали возможным останавливать, досматривать и задерживать любое нейтральное судно по одному лишь подозрению, что оно идет в американский порт или из него.

В принципе, французы с испанцами готовы были поступать так же, если речь шла о портах британских. Но когда Россия предъявила свой ультиматум, Париж и Мадрид пообещали вооруженный нейтралитет уважать. Англичане высокомерно ответили отказом, за что и поплатились. Им пришлось иметь дело с флотами практически всего мира, защищавшими и поддерживавшими друг друга. Экспедиционный корпус в Америке оказался отрезанным от метрополии и в 1783 году сложил оружие. Теперь история грозила повториться.

Тем временем по предложению Павла I в Петербурге с 4 по 6 декабря 1800 года Россией были подписаны договоры о возобновлении принципов вооруженного нейтралитета с Данией, Пруссией и Швецией. Документ 1780 года был дополнен требованием специального оповещения нейтральных судов о блокаде конкретного порта и обязательством отказаться от досмотра нейтрального судна, если его капитан заявит, что на борту нет контрабанды.

В качестве первого шага Павел I приказал арестовать все английские суда в российских портах (около 300), а также приостановить платежи английским купцам до расчета их по долговым обязательствам с запретом продажи английских товаров. Дипломатические отношения между странами были прерваны.

Не нужно вспоминать предысторию, чтобы понять: такие договора заключаются против сильнейшей державы. Таковой на море была Англия.

Как только британскому кабинету стало известно о союзе четырех нейтральных государств, Питт отдал приказ захватывать принадлежавшие им суда. В течение нескольких недель было захвачено до 400 вымпелов. Англичане угрожали также сообщению Дании с принадлежавшими ей Гренландией и Норвегией.

В ответ на эти агрессивные действия датский корпус оккупировал Гамбург, главный перевалочный пункт английской торговли с Германией, и закрыл для англичан Эльбу. Пруссаки вторглись в Ганновер и закрыли британцам доступ в Везер и Эмс. Коалиция наложила эмбарго на экспорт товаров в Англию, и в первую очередь зерна, надеясь на то, что недостаток хлеба сделает англичан сговорчивее. Важнейшие европейские порты были закрыты для британских судов.

Еще немного, и Англия оказалась бы перед лицом мощнейшей антибританской коалиции без всяких шансов защититься. В Лондоне решили разрушить союз нейтральных держав любой ценой.

С точки зрения англичан лучше всего было вывести из игры самого мощного участника договора – Россию. Был профинансирован заговор против Павла I, составленный русскими царедворцами. Павел был убит 12 марта 1801 года, а новый император Александр I не стремился к войне с Англией.

Он даже написал Георгу III примирительное письмо, велел выпустить из портов задержанные английские суда и освободить интернированных матросов. Правда, подчеркнул, что идет на все это лишь потому, что суда были арестованы до объявления вооруженного нейтралитета. Отказываться же от международных обязательств немедленно и в одностороннем порядке Александр не считал возможным. Но теперь стало понятно, что коалиция устойчивой уже не будет.

Англичане решили нанести по коалиции чувствительный удар. В начале 1801 года они подготовили в Грейт-Ярмуте флот с целью противодействия союзу, еще не вполне представляя, как именно будут его использовать. В конце концов возобладало мнение, что следует запереть выход из Балтийского моря, где были сосредоточены флоты нейтральных держав, а еще лучше – уничтожить или захватить как минимум один из них. Выбор пал на Данию.

12 марта 1801 года британский флот вышел в море. Он насчитывал 12 линейных кораблей, 5 фрегатов и 23 малых судна. Командовал эскадрой адмирал Хейд Паркер, его заместителем был Горацио Нельсон. Но направлял их действия не умудренный опытом Питт (его отправили в отставку, опасаясь скандала с Петербургом из-за участия английских дипломатов и самого Питта в заговоре против Павла), а новый премьер-министр Генри Аддингтон.

Их с Питтом отцы когда-то дружили, что и позволило Аддингтону сделать карьеру. В остальном же это был ничем, кроме отчаянной русофобии и беспринципности, не примечательный человек. Все, в чем была замешана Россия, Аддингтон полагал опасным для Англии. К тому же он опирался на завышенные оценки Адмиралтейства. Там оценивали военно-морскую мощь России в 82 линкора, Швеции – в 18, и Дании – в 23. Но они были не обучены совместным маневрам, а Россия на Балтике вообще не могла поставить в линию больше 20 линейных кораблей.

Но Аддингтон вбил себе в голову, что объединенный флот нейтральных держав непременно соединится с французским и испанским, после чего нападет на Британию. Именно он дал негласное распоряжение Нельсону довести экспедицию до военных действий, хотя Хейд таких распоряжений не давал.

12 марта Аддингтоном была отправлена в Копенгаген высокомерная нота, в которой он требовал немедленного открытия датских портов для английских кораблей и выхода из союза. Наследный принц датский ответил, что сумеет отразить силу силой, и отверг ультиматум.

Британские офицеры вспоминали, что известие об этом застало Нельсона на рейде датского Скагена – городка на северной оконечности Ютландии. Он вышел из каюты на палубу, якобы насвистывая на разные лады слова песенки: «Бей первым, Хейди». За обедом Нельсон был весел и за глаза шутил над престарелым командиром эскадры. Мол, «старина Хейди смертельно боится темных ночей и балтийских льдов».

На совете мнения командиров разделились. Паркер считал, что атака датского флота в виду береговых батарей будет слишком опасной. Особенно учитывая, что стоящие на якоре суда, не говоря об артиллерии фортов, в перестрелке получат преимущество над маневрирующими кораблями. Он предлагал ограничиться блокадой проливов. Нельсон настаивал, что нужно разделаться с датским флотом, пока не растаяли балтийские льды и из Кронштадта не пришла русская эскадра. «Тогда нам останется только убираться домой», – горячился он. В результате победило мнение Нельсона.

Подобраться к Копенгагену было непросто. На протяжении веков датчане собирали с судов плату за проход через Зундский пролив. Соответственно, Королевский фарватер находился под прицелом батарей Кронборга. На случай, если противник решит пройти под артиллерийским огнем не считаясь с потерями, его встречал форт Тре Кронор, прикрывавший порт. А уже там в дело вступали поставленные на якорь датские суда (7 линкоров и 24 фрегата), береговые и множество плавучих батарей.

Еще когда обсуждался вопрос о заключении договора о вооруженном нейтралитете 1780 года, шведы предлагали датчанам укрепить свой берег Зунда хотя бы временными фортами (Дания запрещала это шведам во всех договорах между ними). Но в Копенгагене опасались, что Швеция в таком случае будет требовать свою часть платы за прохождение проливов. Та же история повторилась и в 1800 году. В конечном счете скупость и погубила Данию.

Нельсон провел свою эскадру вплотную к шведскому берегу так, что «суда царапали бортовую обшивку о скалы». Он выпросил у Паркера 12 судов, прорвался на рейд Копенгагена, встал почти борт о борт с плавучими батареями и утром 2 апреля обрушил на датчан море огня. Два британских корабля сели на мель, но продолжали вести огонь. Им отвечали одновременно около 870 датских орудий.

Стрельба продолжалась с половины десятого утра до восьми вечера. Потери были огромными с обеих сторон, корабли получили серьезные повреждения. Видя, в каком опасном положении находится Нельсон, Паркер отдал приказ отходить. «Будь я проклят, если сделаю это!» – вскричал Нельсон. Затем он приставил подзорную трубу к глазу, закрытому черной повязкой, и добавил: «Клянусь господом, я не вижу никаких сигналов адмирала».

Английские канониры оказались чуть точнее и удачливее. К вечеру один датский корабль взорвался, два затонули, еще несколько горели. Многие плавучие батареи были разбиты и выведены из строя.

Потери датчан составили примерно 1800 человек убитыми и ранеными. Но и запас прочности британских линкоров подходил к концу. Они все были сильно повреждены, команды понесли большие потери (около 400 убитых и 850 ранеными) и едва справлялись с пожарами.

Темнота вынудила стороны подписать перемирие на 24 часа. 3 апреля Нельсон явился в королевский дворец на переговоры с принцем Фредериком. Он угрожал ему, что даст приказ бомбардировать город, если датчане не признают поражение. Мол, Нельсон может себе позволить потерять хоть весь флот, а вот им терять Копенгаген будет жалко. Аргумент оказался убойным.

Датский флот частично был затоплен, частично уведен в Англию. Перемирие было заключено на 14 недель. Дания вышла из вооруженного нейтралитета, что положило конец союзу, но впоследствии продолжила воевать на стороне Наполеона. Доверие к Британии было подорвано, а в 1807 году Франция ввела против англичан континентальную блокаду, к которой присоединились почти все страны Европы. Снята она была только после поражения Наполеона в 1814 году.

По возвращении домой Паркер пожаловался в парламент и на Нельсона, и на Аддингтона, что существенно подпортило их репутацию – не все английские политики оценили превентивную войну.


14 (26) октября 1854 года. 

Утро. На подходе к Копенгагену. 

Борт корвета «Бойкий» Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов 

Как я и предполагал, «лаймиз» и их французские дружки в очередной раз показали свое сволочное нутро. Ранним утром, когда еще не рассвело, их корабли неожиданно открыли огонь по мирно спящей столице Дании. Другими словами, они провели еще одно «копенгагирование». Как доложил мне по рации наш человек в русском посольстве, обстрел велся бессистемно – «на кого бог пошлет».

Кроме того, сразу же после начала обстрела англичане высадили с кораблей десант, который захватил датские береговые батареи. Морские пехотинцы королевы Виктории, получившие хороший опыт в «опиумных войнах», без труда разогнали полностью деморализованных датских солдат. Они отобрали у них оружие и прогнали взашей с батарей. Так что расстреливать город объединенный англо-французский флот мог совершенно безнаказанно.

Я приказал сыграть боевую тревогу. Зазвенели колокола громкого боя, зазвучал горн. Экипаж начал занимать свои места по боевому расписанию. Я направился в рубку, чтобы ознакомиться с обстановкой. Вскоре меня догнал великий князь Константин Николаевич. Вид у него был заспанный, и он с удивлением смотрел на суету, царившую на «Бойком».

– Что случилось, Дмитрий Николаевич? – спросил он. – Неприятель собирается на нас напасть?

– Нет, Константин Николаевич, на нас никто нападать не собирается, – ответил я, – но английские и французские корабли без объявления войны обстреляли Копенгаген. В городе большие разрушения, много убитых и раненых.

Великий князь нахмурился. Похоже, что он ожидал от союзников всего, но только не такого откровенного разбоя.

– Эти мерзавцы никак не могут избавиться от дурных привычек своих достославных предков – пиратов, вроде Дрейка и Моргана, – сказал Константин Николаевич. – Бедные датчане, неужели им на роду написано и в третий раз пострадать от рук этих кровожадных каналий?

В ответ я лишь развел руками.

Мы вошли в рубку «Бойкого», где располагались мониторы, отображающие обстановку в режиме реального времени и пост управления кораблем. В левой части рубки находился командир корабля.

Увидев меня, капитан 1-го ранга Егоров доложил:

– Товарищ контр-адмирал, корвет «Бойкий» к бою готов. Средствами объективного контроля на рейде Копенгагена обнаружено скопление кораблей противника. Готовится к подъему корабельный вертолет.

Потом он уже менее официально спросил у меня:

– Дмитрий Николаевич, какие будут указания? Будет ли приказ уничтожить инглизов? Ей-богу, просто руки чешутся надавать им как следует по шеям…

– Поскольку Российская империя находится в состоянии войны с Англией и Францией, то мы, безусловно, должны уничтожать вражеские корабли, где бы они нам ни встретились. К тому же мы должны пресечь преступные действия этих варваров – ведь, обстреливая дома мирных граждан, англичане и французы совершают военное преступление.

Поэтому, Виктор Степанович, приказываю вам поднять в воздух вертолет с НАРами[45]. Пусть он ведет наблюдение за противником. Если же вражеские корабли, после того как мы их обстреляем, попытаются бежать, вертолетчики должны атаковать эти корабли и воспрепятствовать отступлению. А «Бойкий» и «Смольный» пусть тем временем ведут артиллерийский обстрел эскадры союзников. Вы связались с капитаном 1-го ранга Степаненко?

Егоров кивнул.

– Мы поддерживаем с ним связь. «Смольный», сблизившись на дистанцию восемь миль, откроет огонь. «Бойкий» может начать пораньше – наши стомиллиметровки смогут поражать противника с расстояния одиннадцати миль.

– Давайте подойдем к вражеской эскадре на расстояние шести миль, – сказал я. – Все равно на этой дальности мы можем чувствовать себя в полной безопасности. Мы же, в свою очередь, должны бить наверняка – не забывайте, что боезапас у нас не бесконечный.

– Вас понял, Дмитрий Николаевич, – ответил командир «Бойкого», – прикажете выполнять?

Я кивнул. Стоявший рядом великий князь, во время нашего разговора не проронивший ни слова, осторожно спросил у меня:

– Дмитрий Николаевич, вы что, и в самом деле намерены вступить в бой с целой вражеской эскадрой? Ведь, как я слышал, она насчитывает почти пятьдесят вымпелов. Из них – десять стопушечных кораблей!

– Да, Константин Николаевич, – ответил я, – мы намерены напасть на этих разбойников и потопить их корабли. Ну, а если они выбросят белый флаг, взять их в плен. Нашим кораблям уже приходилось сражаться с эскадрой противника у Бомарзунда, и мы неплохо научились вести бой с кораблями XIX века.

Вскоре на монитор поступили видеокадры, сделанные с вертолета. Хорошо были видны разрушенные дома и стоявшие на рейде английские и французские корабли. Они прекратили обстрел города. Впрочем, это совсем не значило, что они его не возобновят.

– Товарищ контр-адмирал, дистанция до цели шесть миль, – доложил мне капитан 1-го ранга Егоров.

– Открывайте огонь, Виктор Степанович, – кивнул я. – И передайте на «Смольный», пусть и они присоединяются к вам.

Грохнул выстрел из артустановки «Бойкого». Снаряд попал в стоявший на рейде вражеский фрегат. Пудовый «гостинец» пробил борт парусного корабля и разорвался внутри. Видимо, воспламенился порох в крюйт-камере фрегата, и он взлетел на воздух. Зрелище было не для слабонервных – я увидел на мониторе, как в воздух взметнулся столб огня и дыма, подхваченные взрывной волной, в небо поднялись обломки корабля и маленькие человеческие фигурки.

Открыл огонь и «Смольный». Калибр его орудий был поменьше, но попадания наносили деревянным кораблям ущерб не меньший, чем артиллерийская установка «Бойкого». Осколочно-фугасный снаряд весом двенадцать с половиной килограммов выкашивал вражеских моряков, толпившихся на палубах кораблей. Вот снаряд со «Смольного» (или с «Бойкого»?) угодил в фок-мачту английского стопушечного корабля. Огромная мачта переломилась, словно спичка, и рухнула за борт, заставив корабль резко накрениться. Похоже, что линейный корабль черпнул воду открытыми портами нижней пушечной палубы. Еще один снаряд угодил в борт у ватерлинии и сделал большую пробоину. Британец повалился набок, и вскоре над водой было видно только его днище, обшитое медью, сверкающей в лучах восходящего солнца.

«Бойкий» и «Смольный» вели огонь одиночными выстрелами, а не очередями – снаряды и в самом деле следовало экономить. Но огонь был эффективным – пять вражеских кораблей пошло ко дну, и еще четыре пылали, словно охапка хвороста в камине. Вскоре один из них со страшным грохотом взлетел на воздух.

В рядах неприятеля началась паника. Нет, британцы и французы были храбрыми моряками, и в бою с обычным противником они бы сражались до последнего. Но в данном случае противник находился вне досягаемости их орудий и расстреливал их, словно мишени в тире. Несколько пароходов попытались выйти из-под обстрела. Вертолетчики атаковали их НУРСами и подожгли два вражеских парохода. Еще один, получив попадание в машину, стоял на месте, окутанный клубами дыма и пара.

Неожиданно с датских береговых батарей выстрелила пушка, и ядро угодило в борт французского корвета. Как потом выяснилось, солдаты и офицеры гарнизона Копенгагена, наблюдая за разгромом вражеской эскадры, наконец набрались храбрости, заново вооружились в столичном арсенале и напали на захваченные английскими морскими пехотинцами береговые батареи. Британцы были настолько деморализованы «копенгагенской мясорубкой» – так позднее они назовут сегодняшнюю баталию, – что не оказали датчанам практически никакого сопротивления. Они даже не успели заклепать пушки. Датчане воспользовались этим, и, хотя и с опозданием, открыли огонь по противнику.

Тут нервы у англичан и французов не выдержали. На одном из кораблей французский триколор сполз вниз, а на его месте через пару минут затрепетал белый флаг. Потом еще один, и еще… Не прошло и пяти минут, как все уцелевшие корабли союзников сдались на милость победителя. Я приказал прекратить огонь.

– Передайте на «Смольный», – скомандовал я, – чтобы спускали на воду шлюпки с призовыми командами. Надо принимать капитуляцию, да побыстрее. А то эти архаровцы повыбрасывают за борт оружие и корабельную казну. А оружие и британские гинеи нам пригодятся… Не так ли, Константин Николаевич?

Я повернулся к великому князю, который с открытым от удивления ртом наблюдал за всем происходящим.

– Дмитрий Николаевич, голубчик! – опомнился он. – Да это же полная виктория! Вы двумя кораблями разгромили объединенный флот Англии и Франции! Надо немедленно сообщить об этом отцу!

– Вот вы этим и займитесь, – сказал я великому князю. – Напишите реляцию, и наш радист сегодня же передаст ее в Петербург.

Константин Николаевич послушно закивал, словно китайский болванчик. Он был восхищен, и даже не тем, что мы побили неприятеля, а тем, что и он сам тоже имел некоторое отношение к нашей победе.

– Шлюпки с призовыми командами спущены на воду и направляются к вражеским кораблям, – доложил по рации командир «Смольного» капитан 1-го ранга Степаненко.

– Хорошо, Олег Дмитриевич, – ответил я, – вы предупредили их о том, что британцы и французы способны на разные гадости?

– Так точно!

– Виктор Степанович, – обратился я к командиру «Бойкого», – передайте вертолетчикам, чтобы они покрутились вокруг трофеев, дабы нагнать на врага побольше страха. А мы, если что, вышлем им подкрепление…

Но слава богу, сдача врага прошла без эксцессов…


14 (26) октября 1854 года. Копенгаген 

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов 

Со мной связался радист, находившийся в российском посольстве в Дании, и сообщил, что барон Эрнест Романович Унгерн-Штернберг – наш посланник в Копенгагене – просит о встрече. Учитывая, что наше появление в этих краях – «гремя огнем, сверкая блеском стали» – было сплошной импровизацией, разговор с представителем российской дипломатии в Дании представлялся мне весьма полезным. Поэтому через пару минут я отправился на берег вместе с одной из групп наших десантников.

Боевые действия фактически уже закончились. Правда, на море еще догорало несколько оставленных своими командами полуразбитых снарядами «Бойкого» и «Смольного» английских и французских боевых кораблей. На уцелевших развевались российские флаги. С захваченных линкоров и фрегатов на шлюпках свозили на берег их экипажи.

В городе дымились развалины домов, где-то трезвонили колокола, и время от времени слышались выстрелы. По настоянию командира наших морпехов старшего лейтенанта Осипова мне пришлось надеть бронежилет.

– Товарищ адмирал, – сказал он, – понимаю, что мундир был бы более подходящим для официального визита, но зачем рисковать? Хрен его знает – выползет какой-нибудь вконец одуревший британец, из тех, кто был на батареях, и пальнет в вас из пистолета или штуцера. А береженого и Бог бережет.

Я вздохнул и напялил на себя броник. Первое впечатление – непривычно и неудобно. А нашим морпехам – хоть бы хны, они словно и не чувствуют эту тяжесть на своих спинах и боках.

На пристани царила обычная в таких случаях неразбериха. Моряки помогали датчанам тушить пожары. Кого-то несли на носилках, чтобы отправить на «Смольный», где сейчас трудились все наши медики, оказывая помощь раненым датчанам и пленным. При этом наши морпехи внимательно следили, чтобы местные жители не линчевали французов и британцев. Желающих отплатить ночным разбойникам – а иначе их не назовешь – за смерть, горе и разрушения, было немало.

Зато наших морпехов и моряков датчане готовы были носить на руках. «Hurra for Russerne!» («Да здравствуют русские!») – кричали они. Мужчины и женщины тянулись к нашим ребятам, хлопали их по плечам, совали им в руки горячие пончики, печенье, жареную рыбу. Датские моряки предлагали морпехам закурить душистого табака, протягивали им свои кисеты и трубки. Словом – «мир, дружба, жвачка»!

Приятно, черт возьми! Не хватало лишь нашего дипломата… И тут я краем глаза увидел, как ко мне сквозь толпу протискивается мужчина в расшитой золотыми позументами одежде. Кто это, интересно? Нет, не барон. Тому около шестидесяти, а этому никак не более сорока.

– Ваше превосходительство, – с трудом отдышавшись после быстрой ходьбы произнес незнакомец, – господин барон плохо себя чувствует и потому попросил меня проводить вас к нему. Позвольте представиться – коллежский асессор, советник и кавалер Михаил Добужинский.

Я чуть было не спросил, не родственник ли он известного художника Мстислава Добужинского, но вовремя вспомнил, что тот появится на свет лишь через двадцать лет.

Козырнув дипломату, я попросил проводить меня к российскому посольству, а по дороге ввести в курс здешних дел. Добужинский кивнул и повел меня по узеньким улицам старого города. Он сообщил о том, что появление англо-французской эскадры у стен Копенгагена стало для него и барона Унгерн-Штернберга полной неожиданностью.

– О вас нам вовремя сообщили по вашей, как ее вы называете, радиостанции. Очень полезная, между прочим, вещь. Ваш человек регулярно докладывает нам о том, что происходит в Берлине, и передает указания, данные самим государем-императором. Эти же разбойники свалились на нас, словно снег на голову. Вы только посмотрите, что они здесь натворили!

В этот момент мы проходили мимо разбитого бомбами дома. Пожар был почти потушен, и среди обломков копошились люди, разгребающие с помощью ломов и заступов битые кирпичи и черепицу. Похоже, что они все еще надеялись найти под развалинами живых людей.

Спасательными работами руководил мужчина высокого роста, лет пятидесяти от роду, с небольшой седоватой бородкой. Одет от был в нарядный мундир, изрядно запачканный углем и сажей и прожженный в нескольких местах.

– Это король Дании Фредерик VII, – тихо сказал мне Добужинский. – Их величество желает быть со своими подданными и в радости, и в горе. Он не стал отсиживаться в своем дворце, и вместо этого еще ночью отправился в город руководить спасением жителей Копенгагена.

Датский монарх заметил нашу компанию, о чем-то переговорил со стоявшим рядом офицеров – видимо адъютантом – и после безуспешных попыток привести в порядок свою одежду, махнул рукой и решительно направился в нашу сторону.

Я отдал честь королю и, представившись, выразил соболезнование ему и его подданным, пострадавшим от пиратского нападения англо-французской эскадры. Добужинский перевел мои слова с русского на датский, и Фредерик, с чувством пожав мою руку, ответил мне, что, дескать, он будет вечно благодарен русским воинам и своему царственному брату императору Николаю за то, что они спасли его столицу от полного разрушения.

– Господин адмирал, – сказал он мне, – вы явились к стенам Копенгагена, словно ангел-спаситель. Если бы не ваши чудо-корабли, эти злодеи англичане в третий раз за это столетие подвергли бы мою столицу сожжению и разорению. Датчане никогда не забудут того, что вы сделали для них.

– Ваше величество, очень жаль, что мы не успели раньше.

– Господин адмирал, вы появились как архангел Гавриил с огненным мечом, преградившим путь этому адскому войску. У нас, датчан, есть пословица – золото познается в огне, а друзья в беде.

Господин адмирал, надеюсь, что мой брат, его императорское величество Николай, простит нас за наше малодушие и особенно за то, что мы позволили его врагам бесцеремонно пользоваться Проливами, которые даже не спросили нашего согласия. Я сегодня же напишу моему брату, что отныне мы находимся в состоянии войны с Англией и Францией и будем сражаться на стороне России. И о том, что теперь он может всецело рассчитывать на нашу помощь, как дипломатическую, так и любую другую.

В частности, господин адмирал, хочу официально сообщить вам, что наши общие враги требовали передать им порты в Кёге и Фредериксхамне в свое неограниченное пользование. Я уже подготовил указ для частичной передачи их для нужд Российской империи для охраны Проливов. Кроме того, мы были бы весьма признательны, если бы Россия разместила орудийную батарею в Эльсиноре, рядом с батареями датской королевской армии.

– Благодарю вас, ваше величество! – кивнул я. – Мы будем благодарны вам за разрешение пользоваться вашими портами. Могу обещать вам, что с нашими батареями проблем не будет.

– Господин адмирал, у меня к вам есть еще одна просьба. Не могли бы вы помочь моим солдатам и морякам укрепить Копенгаген и другие крепости Дании, отдав им хотя бы часть орудий с потопленных вашими кораблями вражеских судов? Они, конечно, по праву ваши трофеи, но когда я увидел вашу артиллерию в действии, мне показалось, что она настолько превосходит пушки с этих кораблей, что вам эти трофейные орудия не очень-то и понадобятся…

Я мысленно усмехнулся. А король-то еще тот деляга. Ладно, посмотрим; более современные орудия могут пригодиться и российскому императорскому флоту, по крайней мере до того, как мы наладим выпуск более совершенных орудий. А вот те, что постарше, можно отдать датчанам. Да, а теперь наша очередь закинуть удочку…

– Ваше величество, мы согласны с вашим предложением; я распоряжусь, чтобы наши трофейные команды отобрали часть орудий для передачи датской армии. В свою очередь, мы бы хотели использовать для базирования наших кораблей датские порты на побережье Северного моря. Моя эскадра будут действовать в водах, прилегающих к побережью Британии, уничтожая вражеские торговые суда. Петля блокады будет затягиваться, пока Туманный Альбион не запросит мира.

– Вот, значит, как… – озабоченно произнес король, покачивая головой. – Я попросил бы ваше превосходительство посетить меня этим вечером в моем дворце, где можно было бы в более спокойной обстановке как следует обсудить то, о чем мы с вами сейчас говорили. Было бы неплохо, если бы и ваш посланник, барон Унгерн-Штернберг, тоже присутствовал при сей беседе.

– Хорошо, – я вежливо приложил ладонь к козырьку. – Мы с бароном будем у вас сегодня вечером. А пока я отправлюсь в наше посольство. Всего вам доброго, ваше величество.


15 (27) октября 1854 года. 

Черное море. Борт пароходо-фрегата «Владимир» 

Командир десантного катера «Денис Давыдов» лейтенант Гвардейского Флотского экипажа Максимов Глеб Викторович 

«В море – дома, на берегу – в гостях», – говаривал в свое время адмирал Макаров. Правда, сейчас Степану Осиповичу всего пять лет, и он пешком под стол ходит. Но самое главное – он абсолютно прав. Посидел я немного на берегу и заскучал. Ведь воевать пока вроде не с кем, а в дальнее плавание с нашим запасом горючего и соваться не стоит. Услышал я, что в море должен выйти пароходофрегат «Владимир» под командованием капитана 2-го ранга Григория Ивановича Бутакова, и мне страшно захотелось отправиться вместе с ним в поход.

В общем, пошел я к адмиралу Корнилову, поплакался ему и, как


убрать рекламу


мальчик Сережа из одноименного фильма, попросился «в Холмогоры».

– Видите ли, Глеб Викторович, – немного подумав, сказал адмирал, – поход «Владимира» будет не совсем обычным. Нам надо создать видимость того, что мы интересуемся Варной, чтобы потом напасть на главную базу неприятельского флота. От Варны мы возьмем курс на юг, на Бургас, где в море встретимся с греками-рыбаками, которые передадут нам важные донесения о силах противника в Бургасе и о состоянии береговых укреплений в этом порту. Думаю, что риск будет минимальный – «Владимир» хороший ходок, и большинство вражеских пароходов уступают ему в скорости. Хотя…

Тут Корнилов внимательно посмотрел на меня – дескать, если ты боишься, братец, то никто тебя не осудит, если откажешься от своих намерений. Но не на того напали, ваше превосходительство.

– Владимир Александрович, – сказал я, – мне хочется выйти в море не из праздного любопытства и не из-за пустой бравады. Мне, возможно, придется идти к этому самому Бургасу с десантом на борту. И мне хотелось бы немного присмотреться к обстановке. Балтику я знаю хорошо, а вот на Черном море мне служить не довелось. Да и лишним человеком на борту «Владимира» я вряд ли буду. А может, чем-то и окажусь полезным.

Кстати, я слышал, что в этот поход идет и наш артиллерист, а по совместительству – журналист, поручик Коган. Он отснимет все на видео – вы уже знаете, что это такое, – а заодно прикинет дистанции до берега и пометит цели. Мы у Бургаса запустим квадрокоптер – это такая штука, которая летает и сверху все снимает. Так что польза от нас, Владимир Александрович, будет, и немалая.

Вот так мне в конце концов удалось уломать адмирала Корнилова, и сейчас мы идем на «Владимире» под парусами из Севастополя в сторону Варны. Капитан Бутаков решил пока не поднимать пары в котлах и поберечь уголь. Кто знает, может быть, он нам еще понадобится, чтобы оторваться от противника. Правда, «Владимиру» есть чем ответить супостату, да и боевой опыт у его экипажа есть.

Идти под парусами – это не передаваемое словами ощущение. Ничто не гудит и не лязгает, не дрожит под ногами палуба. Лишь свист ветра в снастях, хлопки парусов да плеск рассекаемой форштевнем воды. Правда, скорость пароходофрегата не идет ни в какое сравнение с моим «Денисом Давыдовым». Тут да, тут мы сто очков вперед дадим всем здешним парусным красавцам.

Команда у Бутакова была сплаванная. Матросы четко выполняли команды вахтенных, лихо карабкались на реи, убирали и ставили паруса. Артиллеристы были готовы занять свои места у орудий и открыть огонь по врагу. Пушек у «Владимира» было не то чтобы много, но две чугунные 84-фунтовые бомбические пушки и 68-фунтовое длинное орудие были установлены на поворотных платформах, что позволяло легко наводить их на цель и делало пароходофрегат опасным противником.

Правда, мы с Женей Коганом прихватили с собой кое-что из оружия XXI века: пулемет «Корд», два «Корнета» с термобарическими БЧ, четыре «Шмеля-М» и десятка два дымовых шашек. Так как мы управлялись со всеми этими девайсами довольно скверно, с нами в поход отправились два морпеха из команды Хулиовича – прапорщики Сергей Быков и Андрей Щеголев. Так что возможно, что мы станем своего рода козырной картой капитана 2-го ранга Бутакова, припрятанной до поры до времени от партнера.

Пока Женя бегал по кораблю со своей видеоаппаратурой и как мог мешал команде «Владимира», мы с Бутаковым беседовали о паровых кораблях в частности и о будущем военно-морского флота вообще. Григорий Иванович внутренне уже был подготовлен к тому, что красавцы парусники скоро уйдут в прошлое, и на смену им придут коптящие небо стальные «сараи», которые, однако, будут стоически выдерживать град ядер и маневрировать во время боя, не обращая внимания на направление ветра.

– Война стала совсем другой, – с легкой печалью произнес Бутаков, – новая тактика и новые корабли окончательно изменят характер ведения боевых действий на море. Очень жаль, что не все морские офицеры это понимают. Но даст бог, поймут. Ну, а кто не поймет…

Тут Бутаков развел руками, словно сказав, что, дескать, очень жаль, но в старые мехи не вольешь новое вино.

Он рассказал мне много интересного про свой корабль. Оказывается, «Владимир» строили в Британии, хотя по английским законам местные кораблестроители не имели права строить паровые корабли для других флотов. Но наши заказчики нашли хитроумный выход из создавшегося положения. Все русские пароходофрегаты, изготовленные в Англии, строились как якобы почтовые пакетботы. А вот «Владимир» изначально строился как боевой корабль с мощной паровой машиной и большой скоростью хода. На такое нарушение законов британцы пошли только потому, что на «Владимире» из европейского вояжа возвращался в Россию сам государь-император Николай I…

К Варне мы подошли ранним утром. Женя Коган поднял в воздух квадрокоптер, который немного покружился над городом и портом, отснял расположение складов противника, их береговых батарей и прочие военные объекты. Кораблей в Варне было относительно немного – вымпелов двадцать. Причем чуть ли не половина из них – транспортные суда. Но надолго задерживаться мы у Варны не стали. Нам надо было успеть разведать район Бургаса. Кроме того, на расстоянии полумили от «Владимира» в направлении Варны прошла небольшая шхуна под австрийским торговым флагом. Нелишне было бы, конечно, ее осмотреть, но отношения с Веной были и без того напряженными, да и времени на это просто не оставалось – квадрик перед возвращением на борт «Владимира» успел засечь, как на двух неприятельских пароходах из труб повалил густой черный дым. Видимо, нас заметили, и следовало ожидать погони.

Но пока они поднимут пар в котлах, пока выйдут в море… К тому времени «Владимир» будет уже далеко. Кроме того, вражеские моряки посчитают, что мы направились на северо-восток – в сторону Севастополя. А мы пойдем на юг…


16 (28) октября 1854 года. 

Березинская водная система. 

Борт малого десантного корабля «Мордовия» 

Капитан 2-го ранга Зайдерман Лев Израилевич, временно исполняющий обязанности главы управления Березинской водной системы 

И опять вокруг нас девственный лес по обе стороны канала. Хотя на самом деле здесь все было вырублено еще во время постройки канала во времена императора Павла Петровича. А те деревья, что мы видим, выросли за эти неполные шестьдесят лет. Но все равно жалко их трогать, тем более что своими корнями деревья укрепляют берег. Но что поделаешь… Надо – значит, надо… Тем более что сам берег канала фиксируется бревнами лиственницы, привезенными сюда из дальних краев, а они практически не гниют.

Ага – вот еще одно узкое место! Здесь наша «Мордовия» не сможет протиснуться. Значит, опять МДК надо будет выползать на берег. И опять жужжат бензопилы, падают на землю могучие стволы деревьев, и лошадиные упряжки оттаскивают их подальше. Вскоре наступает время, когда и мне приходится покинуть нашу красавицу, которая, словно пушкинский дядька Черномор, выползет из воды и с ревом поползет по берегу до места, где канал снова становится чуть-чуть шире.

В первый раз, когда это увидели те, кого в книгах про попаданцев величают «хроноаборигенами», все, как по команде, начали креститься и бормотать молитвы. Но сейчас они чуток попривыкли. Местные трудятся уже не обращая внимания на нашу «Мордовию» и на инструменты, с помощью которых мы прокладываем для нее дорогу.

Вообще-то почти вся подготовительная работа была проделана заранее. Большое спасибо нашим ребятам, которые уже прошли по этому маршруту на «Денисе Давыдове». Они отсняли с помощью дронов всю систему и перемерили с помощью лота и лазерных нивелиров ширину канала на всем его протяжении. Заодно они провели видеосъемку пути, из Риги и до Бродов на Днепре.

С того самого дня в сентябре, когда ко мне поступила информация от первого березинского каравана, я часами корпел над планами обустройства системы. И когда узнал про «Мордовию» с «Выборгом», то в течение двух дней подготовил чертежи с планами, где именно и что именно будет необходимо сделать – где очистить берег, либо соорудить проход для «Мордовии», где нивелировать высокий либо неровный подъем или спуск, а заодно выложить его лиственничными жердями. И, понятно, нужно позаботиться о местах ночевки нашего каравана. Кроме того, помимо трассы для прохода МДК надо было обеспечить и его охрану, как во время следования, так и стоянки.

Помня о том, что произошло с нашим караваном, который следовал по Королевскому каналу, мы решили серьезно подготовиться ко всяким опасным неожиданностям. Возле стоянки на воду спускались надувные шлюпки, которые патрулировали акваторию. А на берегу вокруг лагеря разворачивались спирали колючей проволоки и ставились лазерные датчики движения. Ну и, по старинке, парные патрули с собаками всю ночь обходили периметр, и с помощью ПНВ просматривали подходы к лагерю.

Еще десятого октября я отправил на канал своих ребяток с топорами, бензопилами и даже небольшими бульдозером и самосвалом, извлеченными из контейнеров «Надежды». Это оборудование хорошо помогло нам в расчистке трассы, а позднее, погруженное на баржи, оно вместе с караваном отправится на театр боевых действий.

И вот теперь выяснилось, что я не зря пахал как проклятый все эти дни. По-серьезному расчищать нам пришлось всего два места, которые я при планировании трассы не учел. Потому-то мы и оказались здесь, на конечном отрезке Сергучского канала, на день раньше запланированного. Последние метры, и «Мордовия» с ревом выплывает на «простор речной волны» – той самой Березины, через которую в 1812 году переправлялся император Наполеон с остатками своей армии. Тогда сам он лично успел смыться, а охранять переправу оставил полки из разных немецких земель. Те были перебиты либо пленены, а «белый сахиб», укутанный в теплую русскую шубу, смог-таки оторваться от преследовавшей его русской армии.

Самое прикольное, что французы считают Березину своей победой. Действительно, Наполеон проиграл русскую кампанию, но получил передышку для создания новой армии, и война и далее собирала свою кровавую жатву. Только через полтора года в Париж вошли русские войска, а Наполеон, после безуспешной попытки отравиться, отправился на остров Эльба. А теперь в этих местах ничто даже не напоминает о тех кровавых событиях.

Первая часть нашего похода благополучно завершена. Теперь до самых днепровских порогов будет тишь, гладь и расслабуха. Да и сами пороги «Мордовии» не помеха. А вот «Выборг» так и будет идти на буксире на своих камелях до самого Херсона. И перед порогами все пассажиры и большая часть команды опять перейдут с него на пароходы сопровождения.

Организация охраны каравана в пути – отдельная история. Да, вдоль Березинского пути поляков проживает мало, тем более что здешний народ практически весь православный, если, конечно, не считать моих соплеменников. Но и они живут с русскими в мире. А вот к полякам местные настроены не так чтобы уж очень положительно – я успел переговорить с парочкой-троечкой из них. Цадики в засаленных лапсердаках и с длинными пейсами пооткрывали рты от удивления, узнав, что в этом караване всеми русскими командует еврей. Причем не выкрест, а вроде бы даже «правоверный». Я, правда, иудей еще тот – православное Рождество я отмечаю намного более искренне, чем иудейскую Хануку. Да и насчет кошерности никогда не заморачивался, с аппетитом наворачивая из одного котла со своей командой борщ со шкварками.

Хотя дальнейший наш поход проходил на удивление тихо и спокойно, мы тем не менее не забывали, что даже одна диверсионная группа может наломать немало дров. Ведь на баржах мы везли боеприпасы и горюче-смазочные материалы. Достаточно одному ядру угодить в импровизированный танкер… Что за этим последует, мне даже и думать не хотелось.

Так что по моему приказу по Березинской водной системе, а потом по самой Березине были строго-настрого запрещены все гражданские перевозки. Губернаторам тех территорий, по которым пойдет наш караван, направили грозные послания, подписанные лично императором Николаем, в которых говорилось, что если на их земле даже с одним из судов каравана произойдет что-либо нехорошее, то виновному в этом – в данном случае губернатору – мало не покажется. А потому местное начальство из кожи лезло, буквально пылинки сдувало с наших ребят и было готово выполнить любое наше требование.

Но мы особо не наглели и райских птиц себе на золотом блюде не требовали. Путешествие наше, тьфу-тьфу, продолжалось благополучно, и мы считали дни до нашего прибытия в мою родную Одессу.


16 (28) октября 1854 года. Балаклава 

Иоанниди Елена Николаевна, командир отряда «Амазонки» при Службе безопасности 

Когда я была совсем маленькой, бабушка Деспина рассказала мне, что в древние времена за рыбу барабульку платили серебром, причем строго по весу рыбы. А когда я выросла, то я решила, что если ее готовит моя бабушка, то можно смело требовать вместо серебра золото в той же пропорции – так вкусно ее никто не умел готовить.

Сегодня мы с моими лучшими подругами, Софьей Ксантопуло и Машей Петровой, приехали в Балаклаву. Первым пунктом нашей программы была вечерня в древнем храме Двенадцати апостолов. А после нее мы отправились в гости к моим бабушке с дедушкой. Ехать ночью обратно в Севастополь было опасно – там порой пошаливали разбежавшиеся после поражения по всему Крыму солдаты «союзников», а также те из татар, кто перешел было на их сторону, и теперь ждал за это строгого наказания. Конечно, и у бабушки нас ожидала другая опасность – умереть от обжорства. Уже на этапе барабульки.

Бабушка немного удивилась, когда увидела, что мы заявились к ней с винтовками за спиной. А когда Маша ей сболтнула, что мы к тому же состоим в отряде «Амазонки», то бабушка даже на какое-то время потеряла дар речи. Если б она еще узнала, что стараниями моего Сашеньки наш отряд теперь считается частью российской армии и находится в подчинении его друга Жени Васильева, главного «контрразведчика» – ну и словечко! – Севастополя и Крыма, то, боюсь, что бабушка вообще бы этого не перенесла.

А вот дедушка сидел и усмехался в седые усы – мол, знай наших. Я всегда была его любимой внучкой, и именно он учил меня верховой езде, стрельбе и многим другим полезным вещам… Забыла сказать, что он – ветеран Балаклавского греческого батальона, и что совсем недавно, когда англичане попытались захватить их родной город, он взял свое допотопное кремневое ружье и отправился в крепость Чембало. По рассказам ее защитников, дедушка ухитрился подстрелить парочку незваных гостей, даром что ему уже за шестьдесят.

Чтобы перевести разговор на другую тему, я спросила про семью Иоаннопуло, жившую в соседнем доме. Когда-то я дружила с их младшими.

– Да уехали они четыре месяца назад. Продали свой дом и отправились в Одессу – у них там старшая дочь живет.

– Продали? А кто ж его купил? – удивилась я. В войну многие уезжали из этих мест, а вот приезжали только солдаты и матросы. Ну и добровольцы. Но не сюда – кому нужна Балаклава? – а прямиком в Севастополь.

– Да какой-то малоросс купил, Поваренко его фамилия. Сказал, что долго жил в Петербурге, а вот когда начал болеть, врачи посоветовали ему ехать на юг, вот он и направился в Балаклаву. Только… знаешь… странный он какой-то. Малороссы ведь как говорят? «Г» не произносят, а вместо нее «гх» – почти как мы, греки. А у этого речь правильная, только вот некоторые слова он произносит странно, словно как иностранец какой-то. Да и нелюдим он больно, все гуляет и чего-то высматривает. А вечерами любит посидеть в таверне – только не греческой, а русской. И, главное, ничего не говорит, а сидит долго, слушает, что бают другие.

– Это очень интересно, бабушка, – меня и в самом деле заинтриговал ее рассказ. Ну не слышала я ничего о том, чтобы кто-то поехал бы в Крым лечиться тогда, когда здесь уже вовсю шла война. Правда, в самом Крыму в те дни еще не стреляли, но союзный флот уже вошел в Черное море.

– И ты знаешь, внучка, – продолжила свой рассказ бабушка, которой хотелось, как и всем пожилым людям, хоть с кем-то поделиться своими наблюдениями, – к нему все время приходят какие-то странные люди. Вот и сегодня, когда мы шли домой из церкви, я заметила, что к нему кто-то зашел.

Потом бабушка ойкнула и сменила тему, спросив у меня, правда ли это, что у меня появился жених. Пришлось ей рассказать о Саше, после чего та задумалась.

– Конечно, он ксено[46]. Только это еще ничего не значит. Вот и у Машеньки мама наша гречанка, а папа русский, и лучше семьи я не знаю. – Маша зарделась, ведь в детстве ее девочки-гречанки дразнили «ксени»[47] и не хотели с ней играть, пока я не взяла ее под свое покровительство. – Так что совет тебе да любовь. Ты только покажи мне его.

– Бабушка, как только он вернется из Петербурга, мы обязательно заедем к тебе, хорошо?

– Договорились!

Потом был кофе со сладостями, а далее бабушка сказала:

– Девочки, ложитесь спать, а то завтра к девяти на литургию!

Положила она нас в комнате, в которой когда-то жила мама с сестрами, прямо у входа, что меня, если честно, обрадовало. Во-первых, дорога до удобств была короче, ведь по нужде приходилось выходить на улицу. Но главное, мне не давала покоя мысль о странном соседе – «Поваренко».

Женя Васильев многому нас учил – он занимался с нами по два-три часа в день, а еще больше он посвящал беседам с Машей, хотя изо всех сил старался при этом держаться профессиональных тем, таких как слежка за подозреваемыми, как с ними разговаривать, а главное – разбираться в том, кто перед тобой – действительно вражеский лазутчик или просто не в меру любопытный человек. Конечно, он строго-настрого запретил нам что-либо делать самостоятельно, но я рассудила, что чем быстрее этот «Поваренко» будет «нейтрализован» (это тоже одно из любимых слов Жени), тем лучше. Ведь победителей не судят. Это потом я поняла – как глупо я поступила, и что из-за своей торопливости и самоуверенности чуть не сорвала серьезную операцию.

Услышав дедушкин храп, а потом вслед за ним и бабушкин, мы все по моему сигналу потихоньку оделись и выскользнули из дома. Я знала, что окно в комнате, где жили раньше дети Иоаннопуло, плохо закрывается, и если чуть надавить в одном месте, то шпингалет соскочит, причем практически бесшумно. Но на всякий случай, я захватила пузырек с оливковым маслом, чтобы смазать петли – они могли заскрипеть и разбудить хозяина и его гостя.

Открыв бесшумно окно, мы пробрались в детскую. У меня была одна забавная штучка, подаренная мне Сашей. Он называл ее фонариком. Если нажать на кнопочку в ее тыльной части, то из другого конца начнет выходить свет, не похожий на свет свечи или лампы. Он был какой-то холодный, словно свет луны. Подсвечивая этим фонариком, мы осмотрели комнату. Вместо пары старых кроватей, на которых когда-то спали мои друзья, стояли небольшой столик и пара стульев, а также шкаф… А на столе бутылка и пара стаканов, от которых пахло не водкой и не греческим узо, а чем-то более «благородным», импортным.

На одном из стульев лежал портфель. Так-так… Открыв его и достав несколько бумажек, я при свете фонарика стала их разглядывать. Но увы, на бумаге были лишь какие-то непонятные столбики цифр и букв. Положив их обратно в портфель, я поставила его на пол, после чего решила осмотреть шкаф. Смазав тряпочкой с оливковым маслом его петли, я открыла его и заглянула внутрь. Все, что там находилось – это какая-то потрепанная книжка. По неожиданному наитию я взяла и ее. Так-так… На самом что ни на есть английском языке. Сочинение какого-то Джона Клиланда под названием «Фанни Хилл – мемуары женщины для утех». Интересное чтение для малоросса. Только я хотела положить ее обратно, как любопытство заставило меня пролистать пару страниц – все-таки подобных произведений я ни разу в руках не держала. И тут я обнаружила, что кое-какие страницы и слова помечены чернилами. Чуть поколебавшись, я сунула ее туда же, в портфель.

Самым умным было бы завтра с раннего утра переправить эти вещи Жене, пусть он в них разбирается. Но я подумала – а что если таинственный визитер Поваренко успеет уйти? И, наплевав на все инструкции, я сделала знак девочкам, после чего мы тихонько вошли в коридор.

Оба мужчины, как я и ожидала, храпели в бывшей спальне родителей Иоаннопуло. Половица подо мной предательски скрипнула, и один из них проснулся. Но увидев направленный на него ствол ружья, он вскрикнул и закрыл голову руками. Другой же оказался проворнее – вскочив с постели, он метнулся к двери. Стоявшая у входа в комнату Маша не нашла ничего лучше, как огреть его с размаху прикладом, причем так, что беглец, взмахнув руками, рухнул на пол.

– Вы там аккуратней! – сказала я по-гречески. – Он нам нужен живой. Маша, запакуй его, как нас учил Женя.

Тем временем Соня заставила второго мужчину лечь на пол лицом вниз и тоже связала ему руки. Он, видимо, еще не придя в себя от испуга, и не думал сопротивляться. Лишь через пару минут он жалобно запричитал по-английски:

– Я подданный королевы Виктории! Вы не имеете права так со мной обращаться!

– И как же зовут подданного королевы? – я тоже перешла на английский язык. Британец молчал, и я, вспомнив то, чему учил нас Евгений, помахав перед его глазами лезвием ножа, переместила клинок к его причинному месту, чуть надавив обухом. Связанный ойкнул:

– Вы женщина?!

– Ага. Не забывайте, что мы гречанки, и что враги всегда боялись, что греки их отдадут своим женщинам. Так что советую вам рассказать все о себе, кто вы и что делаете здесь, в Балаклаве. Считаю до трех, а потом…

Я нажала чуть сильнее, а потом сделала вид, что собралась провести некую хирургическую операцию. Перепуганный британец заорал благим матом:

– Не надо! Не надо! Меня зовут Эндрю Кук, я здесь под фамилией Поваренко!

– Откуда вы так хорошо знаете русский?

– Я вырос в Одессе. Не надо, прошу вас, уберите нож, я все скажу!

– А тот, второй?

– Я не знаю, как его зовут на самом деле. А он жив?

Маша деловито пощупала шею второго англичанина и усмехнулась:

– Пока да. Ничего, он нам тоже все расскажет…

Увы, на литургию мы на следующее утро так и не попали – чуть рассвело, мы повезли наших связанных «друзей» в Севастополь на подводе, запряженной смирной лошадкой, которую нашли в конюшне Иоаннопуло. А на выезде из Балаклавы мы увидели группу вооруженных людей, спускавшуюся по севастопольской дороге. О бегстве не могло быть и речи – мы не могли оставить шпионов неизвестно кому.

Я отдала команду своим девчатам приготовиться к бою, но когда те приблизились, я с облегчением увидела, что первым среди них едет наш Женя. Когда я его спросила, куда это они собрались, тот замялся, и я проворковала:

– А взгляни в фургон. Там некий Поваренко, он же Кук, и его ночной гость.

Женя посмотрел туда и остолбенел:

– Лен, вы что, сами их взяли? И сами связали?

– Как видишь. Визитер, кстати, собирался уехать сегодня еще затемно, так что скажи еще спасибо.

Тот обнял меня и расцеловал – понятно, в щеки, губы мои – только для Сашеньки. Но взглянув на моих спутниц и увидев там Машу, помрачнел и, подойдя к ней, сказал:

– Маша, пообещай мне, что ты больше не будешь впутываться в подобные авантюры. А вообще-то, девочки, чтобы это было в первый и последний раз. Любые свои действия вы обязаны согласовывать со мной. Считайте это боевым приказом. Знаете, что бывает за неисполнение боевых приказов?

– Что? – вскинулась Маша.

– Я потом тебе объясню. А с вашим командиром у меня будет отдельный разговор. – Женя покачал головой, вздохнул и отвернулся.

Когда мы прибыли в Севастополь, Женя увел наших «гостей» на допрос. Как он потом мне сам и рассказал, они особо не запирались и готовы были рассказать все, как на духу. Не иначе как мой ножик так подействовал. Да и документы из портфеля, подготовленного для Смитсона (так звали второго лазутчика), оказались, как потом сказал Женя, весьма и весьма любопытными. Книжка же оказалась ключом к шифру. Про детали Женя рассказывать нам не стал, но остался, судя по всему, весьма довольным, для порядка еще раз поругав нас, но потом шутливо велел «крутить дырочки для орденов».

А когда я намекнула ему, что и Маша к нему неравнодушна, Женя вдруг заявил, что готов предложить ей руку и сердце, «как только купит подарок». Услышав это, я запела смешную песенку, которую я как-то услышала от Жени Когана: «Он краснел, он бледнел, и никто ему по дружески не спел…»

Мой командир застыл как вкопанный, потом обнял меня, расцеловал еще раз – опять же, в щеки, – спросил, где ближайший ювелирный, и срочно ретировался. А вечером донельзя счастливая Маша прибежала ко мне с новым кольцом с бриллиантом (почему-то все они покупают нам кольца с этими камнями, что мой Саша, что Саша Николаев, что Женя – я не стала говорить любимому, что мне намного больше нравятся, например, аметисты)[48]:

– Элени (так произносят мое имя по-гречески)! Милая! Он сделал мне предложение! Я так счастлива!!!

Ну что ж, день прошел не зря, подумала я, двух шпионов мы поймали, два сердца соединили. Неплохая работа… А то, что Женя меня отругал – так я и не обижаюсь ничуть… Командир и должен быть таким – строгим и взыскательным…


17 (29) октября 1854 года. 

Черное море, борт пароходофрегата «Владимир» 

Поручик Коган Евгений Львович, артиллерист и журналист 

Интересная получилась у нас морская прогулочка. Вообще-то мне хотели поручить всего лишь управление квадрокоптером и журналистскую работу. Но слава Господу нашему, я уже вернулся в строй и в первую очередь числюсь артиллеристом, а уж потом журналистом. Более того, вскоре мне предстоит поучаствовать в десанте, высаживаться на те самые болгарские пляжи, куда я так и не попал ни в советское время, ни в постсоветское. При СССР родителям один раз путевку предложили на Солнечный берег – это совсем рядом с Бургасом. Да вот незадача – за границу их не пустили, ну и меня вместе с ними за компанию. Мама все плакалась, что «за графу не пустили пятую». Может, оно так было, хрен знает. А в послеперестроечные годы отсутствовали как деньги, так и, откровенно говоря, желание. «За такие деньги и с такой фамилией» можно было найти множество других мест и получше.

Но теперь у меня совсем другой интерес к сей «социалистической Ривьере». К берегу мы, понятно, не подходили, чтобы нас не разглядели в оптику. Она хоть сейчас и не шибко сильная, но все же кое-что в здешние подзорные трубы и бинокли разглядеть можно. Мы отправили шлюпку, замаскированную под рыболовную шаланду, чтобы пройтись вдоль кромки прибоя. Вскоре она вернулась. На ней был Глеб Максимов, который и поработал своего рода «фотокорреспондентом». И хоть для «Голоса Эскадры» его снимки качеством не вышли, но для подготовки десанта – самое то.

А я тем временем занимался аэрофотографией, и материала у нас скопилась тьма тьмущая. Оказалось, что бургасский пляж, в советское время «знаменитый» в лучшем случае нефтяными пятнами с близлежащего нефтеперегонного завода, сейчас вполне подошел бы и для отдыха (понятно, если убрать оттуда турок и прочих «интуристов»). А для десанта – тем более: широкий, пологий, пустынный.

Городской порт располагался чуть южнее, в небольшом заливчике, и именно там находились крохотная крепость и несколько других зданий, может, казармы, а может, склады. Сам же город меня не впечатлил – унылые одноэтажные домишки, мечеть, пара цервушек, плюс, похоже, синагога. Ну и пара-тройка весьма скромных по габаритам административных зданий. В порту не было ни единого настоящего корабля – десятка четыре рыбацких посудин, плюс место у пирсов еще на пять или шесть штук.

А вечером одно из этих суденышек причалило к нам, и его пассажир – судя по одежде, грек – уединился с Глебом и Григорием Иванычем Бутаковым в капитанской каюте. Я же отправился в рубку замещать Глеба. В круг его задач входили рация и пеленгатор. Про последний расскажу чуть поподробнее. Конечно, приборов, настроенных на Глонасс (да и, что уж греха таить, умеющих распознавать и сигналы GPS) у нас хоть пруд пруди. Но где они теперь, эти глонассы с джипиэсами? Остались в далеком будущем. Поэтому наш Кощей Бессмертный – Лева Зайдерман – расщедрился на девайсы, которые время от времени выдают сигналы в радиоэфир. И первые два установили на маяках на мысе Херсонес и мысе Тарханкут.

А нам на «Владимир» всучили пеленгатор, который на основании сигналов с этих двух маячков выдавал координаты нашего местонахождения. В нем была и карта, но основной экран мы отключили ради экономии энергии. Кроме него у нас имелись небольшой дизельный генератор и батарея УПС, способная питать и рацию, и пеленгатор, и даже подзаряжать квадрик, в течение достаточно длительного времени, так что генератор был так, «на всякий случай». Нам же надо было следить за сохранностью прибора, плюс контролировать зарядку батареи.

«Наших» на борту было четверо – я сам, Глеб и двое морпехов. Главной задачей последних было оружие из будущего – «корнеты», «корд» и «шмели». Я, кстати, предложил им на всякий случай, если нужно будет, поучаствовать в любых боевых действиях. С «корнетами» помочь, понятно, не смогу – не обучен. А вот с другими «игрушками» – хоть сейчас. Так и договорились – если начнется заварушка, то я постреляю из «корда», а когда дистанция уменьшится – зафигачу «шмелем» по супостату.

Но сие было маловероятно – боевые действия не входили в наши планы. «Владимир» по скорости превосходил большинство здешних пароходов, поэтому, обнаружив противника, мы должны будем сделать ноги, словно нас тут и не было. Проблемы могут возникнуть лишь при повреждении ходовой части, от чего наша скорость снизится. Но и тогда мы продолжали


убрать рекламу


бы следовать домой. Ведь достаточно подойти к Севастополю на какие-то сто двадцать миль, как оттуда нам на помощь вышлют «Ансат», который быстро покажет всем, кто здесь хозяин.

Чтобы не маяться от безделья, я предложил ребятам такой вариант: мы с Глебом делим дежурство у приборов, а днем, в случаях, когда и он, и я будем заняты другими делами, один из морпехов временно нас подменит. Кстати, тот факт, что мы спали в разное время, оказался удачным для меня сюрпризом – когда я вчера вечером после вахты зашел в кубрик, который нам предоставили на двоих с Глебом, меня встретил оглушительный храп, из-за которого я вряд ли смог бы уснуть…

Впрочем, обычно дежурство было достаточно спокойным – кроме текущих радиограмм, ничего особо делать не приходилось, пеленгатор пришлось перезаряжать лишь один раз, а батарея показывала высокий уровень зарядки. Я в такое время обычно занимался писаниной, а вот теперь мне стало интересно, что именно представляли собой те или иные здания в Бургасе. И когда Григорий Иванович вернулся, я сразу его спросил:

– Григорий Иванович, позвольте поговорить с вашим гостем! У меня к нему есть вопросы по Бургасу.

Тот крикнул, чтобы позвали грека, и я уступил место в рубке Глебу, а сам пошел в свой кубрик с «нашим человеком из Бургаса», коего, как оказалось, звали Ставрос. Когда я показал ему фото с воздуха, да еще и на экране, тот сначала выпал в осадок, но потом успокоился и начал достаточно толково рассказывать, что и где там находится.

Оказалось, что в Бургасе было около сотни турецких солдат – большую часть гарнизона совсем недавно куда-то отправили. Куда именно – Ставрос не знал. У тех же, кто остался, на вооружении были старые кремневые ружья и несколько шестифунтовых пушек времен русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Ставрос показал, где находится казарма, склады, включая пороховой, и административные здания. Ушел он лишь часа через полтора, когда стало совсем темно. И я, поужинав, поскорее пошел спать, зная, что в два часа ночи меня разбудят.


17 (29) октября 1854 года. 

Черное море, борт пароходофрегата «Владимир» 

Прапорщик Гвардейского Флотского экипажа Сергей Быков 

Пока начальство занималось шпионажем и большой политикой, мы с Андрюхой Щеголевым принялись кумекать, как нам расположить свое оружие и как вести из него бой в случае чего. Ведь в боевой обстановке мы ничего подобного пока еще не делали. На Аландах, правда, довелось чуток пострелять, но там союзнички оказались хлипковаты и быстро запросили пардону. В Севастополе войнушка тоже закончилась довольно быстро. А вот на кораблях, тем более здешних, древних, как египетские пирамиды, мне воевать еще не приходилось.

Командир «Владимира» кап-два Бутаков все больше занимался делами с нашим «нонолюбом» Коганом и с командиром «Дениса Давыдова» Глебом Максимовым. А решать все вопросы с нами Бутаков поручил своему помощнику, капитан-лейтенанту со смешной фамилией Попандопуло. Ей-богу, ничего не придумываю – Иван Григорьевич Попандопуло, сын уроженца Греции и будущий вице-адмирал. На карикатурного бандюгана из «Свадьбы в Малиновке» он совсем не похож – подтянут, аккуратен. Правда, лицо у него как у типичного грека – карие глаза навыкате, крупный нос, густые черные брови.

И дело свое он знает туго. Когда мы рассказали ему про наш крупняк «Корд», он удивился, покачал головой, дескать, надо же – стреляет быстро и далеко, но в общем быстро понял, что к чему. А вот «Шмель» и «Корнет» для него стал просто «вундервафлей».

– Так вы хотите сказать, что эта труба может поджечь большой фрегат? – изумленно воскликнул Попандопуло. – Причем с расстояния мили?!

– Да, Иван Григорьевич, – подтвердил я, – вот эта самая труба. Называется она «Шмель-М». Правда, прицельно стрелять, чтобы попасть наверняка, надо с половины этой дистанции. А вот эта штука, – я указал на «Корнет-Д», – может попасть в цель, которая находится отсюда на расстоянии десяти верст. Или пяти с лишним миль. Причем снаряд, который вылетит из этой трубы, бабахнет так, что вражеский корабль гарантированно загорится. Только вот надо бы проинструктировать личный состав держаться подальше, либо хотя бы закрыть уши и открыть рот во время выстрела – иначе недолго и оглохнуть.

Капитан-лейтенант Попандопуло удивленно покачал головой и с уважением посмотрел на наше оружие. А я подумал про себя – было бы лучше, если оно нам не понадобится в этом походе. Но, как оказалось, сглазил…

«Владимир» под парусами добежал до Варны, там с помощью квадрика Женя Коган прошпионил все, что ему было надо, после чего мы откланялись и спешно свинтили на северо-восток – дескать, мы ушли домой, в Севастополь. А сами направились в противоположном направлении – в сторону Бургаса.

Здесь наша разведка поработала на славу. Квадрик, управляемый Женей, отснял порт и всю прибрежную полосу. Похоже, что где-то здесь будут высаживать десант. Возможно, что и наши «рабочие лошадки» поучаствуют. «Королев», тот, естественно, в Черное море не попадет, а вот «Мордовия», видимо, все же протиснется через здешние каналы и шлюзы и скоро окажется на Черном море. Об этом мне на ухо шепнул один мой знакомый из штаба флота. Он там радиосвязью занимается, и, как все связисты, знает больше всех. Ну и «Денис Давыдов», понятно, тоже не останется в стороне. Кроме них, будут задействованы и местные посудины. Правда, с них трудно будет высаживаться здешней пехоте. Но к тому времени плацдарм уже будет захвачен, и высадка должна будет пройти без обычной в таких случаях мясорубки, прямо на пирсы и причалы.

Потом из Бургаса прибыл тамошний «Штирлиц» – наш агент, который уединился в каюте с Коганом и долго там с ним о чем-то шептался. Мы с Андрюхой в эти шпионские игры не играли и потому просто любовались морем и посматривали на кружащих над нашими головами чаек.

Потом агент отправился назад, на берег, а Коган, поговорив о чем-то с Глебом Максимовым, шепнул нам, что прикемарит до двух ночи в каюте, а потом сменит нас и будет наблюдать за морем.

Но получилось так, что поспать этой ночью нам не довелось. После того как «Владимир» лег на обратный курс, мы достали бинокли и начали вести наблюдение за морем. Подошедший к нам Попандопуло завистливо посмотрел на наши девайсы и попробовал поторговаться с нами, предложив за бинокль довольно значительную сумму. Но мы с Андрюхой лишь развели руками, сказав шустрому греку, что, дескать, бинокли эти – казенное имущество, и если мы их куда-то задеваем, то с нас строго спросят. Попандопуло повздыхал и лишь развел руками, дескать, понимаю – порядок есть порядок.

Где-то через час я заметил на горизонте клубы дыма. Потом количество дымков увеличилось до трех. Мне все это не понравилось. Протянув бинокль Попандопуло, я попросил его классифицировать обнаруженные паровые корабли. Сам я в них не разбирался – при всем желании я вряд ли отличил бы корвет от брига.

Каплей долго разглядывал утюги противника, а потом выругался по-гречески и сказал:

– Похоже, что нам сегодня придется драться. Навстречу нам идут три неприятельских корабля. Один из них, который поменьше, мне неизвестен, а вот два других – турецкий пароход «Таиф» и французский пароход «Гомер» – старые знакомые. Оба неплохо вооружены. Правда, скорость у них будет поменьше, чем у нашего «Владимира». Извините, господа, мне надо срочно доложить обо всем Григорию Ивановичу.

Попандопуло откланялся и ушел. А мы с Андреем стали прикидывать, куда нам лучше установить «Корд» и «Корнет». «Шмели» мы решили приберечь – они пригодятся нам, когда мы сойдемся с противником на пистолетную дистанцию или будем добивать «подранков». На корме «Владимира» мы разложили дымовые шашки. Если вражеские корабли пристреляются и ситуация станет критической, можно будет поставить дымзавесу и совершить маневр, чтобы оторваться от преследователей.

Тем временем матросы и офицеры стали готовиться к сражению. На ходовом мостике, расположенном между двумя дымовыми трубами, появились Бутаков и Попандопуло. Они о чем-то посовещались, и Иван Григорьевич стал обходить палубу, отдавая команды артиллеристам. Как я понял, командир решил вести бой, уходя от преследования на полной скорости и отстреливаясь от неприятеля из кормовых орудий.

Я переговорил с Андрюхой, а потом подошел к Бутакову и попросил у него разрешения разместить на крыльях мостика «Корнет». На корме будет толчея, вокруг четырех стоявших там орудий будут крутиться артиллеристы. Да и согласно требованиям техники безопасности позади «Корнета» должно быть не менее тридцати метров свободного пространства. На баке работать – мало что увидишь – трубы и мачты будут мешать. А вот на мостике – то, что доктор прописал. Работать мы будем «Корнетом»; возможно, потом дойдет очередь и до «Корда» со «Шмелями». Внимательно выслушав нас, Бутаков разрешил нам вести бой по своему усмотрению. Видимо, он вспомнил слова Корнилова, который велел командирам кораблей Черноморского флота с вниманием прислушиваться к советам офицеров Гвардейского Флотского экипажа.

Вражеские корабли приближались к «Владимиру» со стороны Севастополя. Поэтому нашему пароходофрегату надо было или сделать большой крюк, чтобы обойти их, или прорываться через их строй. Прорыв, при значительном перевесе сил противника, штука опасная. Бутаков решил не рисковать и взял восточнее, чтобы воспользоваться преимуществом в скорости.

Бомбические орудия, метавшие смертоносные снаряды – бомбы, начиненные порохом, – имели меньшую дальность стрельбы, чем простые пушки. Нам следовало бояться именно последних, стрелявших цельными чугунными ядрами. Достаточно одного попадания одного такого подарка в гребное колесо или машину, как все преимущество «Владимира» в скорости будет утеряно. А потом неприятель навалится на наш пароходофрегат и задавит его своим численным преимуществом в орудиях. Поэтому мы будем работать на дистанции, превышающей дальность вражеской артиллерии.

Мы с Андреем установили на мостике станок ПТРК и подсоединили транспортно-пусковой контейнер, после чего я взял один из кораблей на сопровождение, а Андрей стал наблюдать за ним в бинокль, попутно прикидывая дальность до цели.

Наиболее дерзко вел себя турок. Мы знали, что командует им британец, принявший ислам – Адольф Слэйд. Ему, единственному из всех командиров турецких кораблей, удалось уцелеть во время сражения при Синопе. Он спас корабль, но попал в немилость к султану, который посчитал, что Слэйд просто струсил. И вот теперь командир «Таифа» пытался реабилитироваться, на всех парах мчась на русский пароходофрегат.

«Вот с тебя-то, голубчик, мы и начнем», – подумал я.

– Дальность примерно четыре с половиной тысячи, – произнес Андрей, не отрываясь от бинокля.

«Так, сейчас проверим». Я загнал силуэт корабля в шкалу определения дальности. Высота корабля от ватерлинии до клотика, как мы уточнили у местных моряков, была примерно 30 метров. Я навел сетку определения дальности с цифрой «4» на силуэт корабля. Шкала, рассчитанная на габарит танка высотой 3 метра, закрыла примерно десятую часть силуэта. Установил переключатель дальности ПТРК на цифру «3», навелся нижним разрезом вертикальной нити прицела на верхнюю часть корпуса и, сопровождая цель, произнес, попутно вставляя беруши:

– К пуску готов!

Андрей присел, зажав уши, и скомандовал:

– Огонь!

– Внимание, пуск!

Я нажал на скобу спуска. Зажужжали приводы механизма, потом раздался характерный громкий хлопок, и последовала вспышка пламени. Ракета сошла с направляющей и устремилась к вражескому кораблю. Я крутил маховики вертикальной и горизонтальной наводки, удерживая прицельную марку на цели вплоть до попадания в борт «Таифа» ракеты с термобарической БЧ.

Достав беруши из ушей, я услышал рядом крики – мы предупреждали матросов держаться подальше от нашей «шайтан-трубы», но похоже, двое или трое не обратили внимания на наши слова, за что и поплатились легкими травмами. Все-таки при выстреле удар по ушам такой, что оглохнуть можно, да и зрелище, что называется, не для слабонервных – вспоминаю, каково мне было, когда я впервые стал свидетелем первого применения сего девайса. Но времени наблюдать за командой парохода у меня не было – надо было было готовить ПТРК к новому выстрелу.

Огненный шар расцвел на палубе вражеского корабля. Турецкий пароходофрегат окутался облаком дыма и пара и потерял ход. Пожар вскоре охватил весь его корпус.

– Попадание! – крикнул Андрей и тут же подскочил к установке. Отвел ручку доводки контейнера, ладонью снизу подбил его, вышивая из направляющей, и отбросил пустой тубус. Подхватил следующий контейнер, установил его паз в выемку направляющей и ручкой доводки довел его до места, зажав и закрепив. Хлопнул меня по плечу, показав большой палец и давая понять, что ПТРК готов к следующему выстрелу, после чего подхватил бинокль и стал наблюдать за вторым кораблем.

«Минус один, – подумал я. – Сейчас начнем вторую фигуру Марлезонского балета. Тем более что гасить будем француза. Правда, „Гомер“ – кораблик старенький, и даже немного жаль уничтожать этот антиквариат. Но видать, на роду ему написано утонуть в сей скорбный день».

– Дистанция та же!

Я опять перепроверился по шкале определения дальности и оставил исходные установки стрельбы. Снова вставив беруши и захватив цель в нижний разрыв вертикальной нити прицела, я выстрелил, и ракета, вращаясь по спирали, полетела в сторону француза. Когда на его палубе громыхнул взрыв, «Таиф» уже ушел под воду, и из воды торчали лишь верхушки его мачт. Британец – как выяснилось, это был пятипушечный шлюп «Ардент», – сообразив, что сейчас наступит и его очередь получить в борт ракету, поспешил спустить флаг.

Ну что ж, подумал я, мы славно поработали и славно отдохнем. Увидев выходившего с мостика капитана 2-го ранга Григория Ивановича Бутакова, я отдал ему честь и сказал:

– Григорий Иванович, докладываю вам, что…

– Молодец, прапорщик, – перебил он меня. – Видел я вашу работу. Теперь мы вернемся домой не с пустыми руками. А нам пора оказать помощь тонущим. Все ж они люди, хотя и не самые лучшие на этом свете!


20 октября (1 ноября) 1854 года. 

Петербург, Зимний дворец 

Генерал-майор Гвардейского Флотского экипажа 

Березин Андрей Борисович, советник Министерства иностранных дел Российской империи 

Австрийцы нехотя, нога за ногу, но очистили наконец Дунайские княжества. Остались считанные дни до того, как русская армия форсирует Дунай и начнет свой победный марш на древний Царьград. И османы, и их англо-французские союзники деморализованы. Кроме того, они ожидают войны по классическому сценарию, а у нас и тактика, и стратегия сильно изменились, да и на Черном море наш флот, с учетом захваченных английских и французских кораблей, намного превосходит неприятеля. Но самое главное – наш боевой дух сейчас на высоте.

Поэтому сомнений в нашей победе практически не оставалось. Но как я неоднократно и говорил, и писал в докладных записках, мало выиграть войну – нужно выиграть и мир. В частности, необходимо уже сейчас подготовиться к будущему устройству тех территорий, которые мы освободим от турецкого владычества. И основной вопрос таков – Россия должна решить для себя окончательно, так ли нужны ей Балканы – «пороховой погреб Европы». Ведь вся русская дипломатия XIX века и начала века XX была завязана на разрешение конфликтов, истоки которых находились на Балканах. Более того, именно выстрел Гаврилы Принципа в Сараево оказался той самой искрой, которая разожгла костер Первой мировой войны. А она, как известно, закончилась крахом четырех империй: Российской, Германской, Османской и Австро-Венгерской.

Как известно, инициатива наказуема. Император, а также министр иностранных дел Василий Алексеевич Перовский изволили высказать пожелание, чтобы я подготовил доклад о положении дел на Балканах и о желательности (или нежелательности) взятия под наш контроль этого региона. Многие в России XIX века все еще никак не могли расстаться с романтическими идеями «славянского братства» и «единства православных народов». Мы же в нашем времени воочию убедились, как «братушки» быстро забывают все то, что Россия и русские сделали для них. Та же Болгария почему-то каждый раз – что во время Первой мировой войны, что во время Второй, что в послесоветской истории – оказывалась в числе противников России. Да и остальные наши «союзники» легко и непринужденно предают нас, как только видят в этом выгоду.

Я начал свой доклад с того, что дал расклад сил на Балканах и рассказал о государствах, которые в нашей истории появились на карте Европы после ухода оттуда турок. Получалось, что даже статус кво – турецкое владычество – был для нас во многом предпочтительнее подобного варианта. Османы железной рукой давили в зародыше все националистические движения на Балканах, не давая поднять голову сторонникам Великой Греции, Великой Сербии, Романия Маре[49] и Священной Болгарии. Причем все эти «великие» имели друг к другу территориальные претензии, которые можно было решить лишь с помощью оружия. Но воевать за них должна была почему-то Россия.

– Возьмем, к примеру, Румынию. Хотя ее еще нет на карте, но в нашей истории валашские бояре, провозгласив великое княжество, а потом и королевство, сразу взяли курс на создание вышеназванной Великой Румынии. У них появились территориальные претензии к Австрии, России и Болгарии. Но из-за слабости своей армии румыны все время пытались урвать что-нибудь у своих соседей в союзе с какой-либо великой державой.

В 1877–1878 годах Румыния выступила совместно с Россией против турок – и получила выход к Черному морю и Северную Добруджу, заселенную в основном греками, болгарами и турками. И практически первым шагом к «благоустройству» этих земель было изгнание местных жителей и колонизация освободившейся территории валахами. В 1913 году она, до того сохранявшая нейтралитет, примкнула во время Второй Балканской войны к антиболгарской коалиции и оттяпала у побежденной Болгарии уже и Южную Добруджу.

А в 1916 году Румыния вступила в войну против Австро-Венгрии, Турции и Германии на стороне Антанты – союза России, Франции и Англии. И хотя румынские войска были тут же разбиты, но в конечном итоге, после победы Антанты, Румыния оказалась в числе государств-победителей и сумела увеличить свою территорию за счет той же Австро-Венгрии и Советской России…

– Как, Россия была побеждена этими жуликами-валахами?! – воскликнул генерал Перовский. – Быть того не может!

– С Россией, в которой произошли последовательно две революции, поступили как с побежденной страной, и Румыния отобрала у нее Бессарабию и Северную Буковину. Но стоило лишь России, которая тогда называлась СССР, окрепнуть и грозно посмотреть на «храбрецов» из Бухареста, как те тут же, без всякого сопротивления вернули все отобранное назад.

Правда, уже через год румыны в союзе с Германией и некоторыми другими европейскими государствами напали на СССР. Они захватили часть нашей территории с Одессой и назвали все это Транснистрией. У «потомков римлян и даков» разыгрался непомерный аппетит, и они уже мечтали захватить всю Тавриду. Но когда русская армия начала бить германскую, румыны, вовремя сориентировавшись, предали своих покровителей и быстренько переметнулись на нашу сторону.

– Мерзавцы! – не выдержал император. – Мерзавцы и трусы! Нет, Андрей Борисович, я не позволю этим предателям создать свое государство!

– Ваше величество, – продолжил я, – в нашей истории Россия в 1877–78 годах освободила и Болгарию. Но страна сия противостояла нам во всех войнах, а в мирное время либо вела недружественную политику, либо выпрашивала у России подачки. Более того, они не раз и не два пытались захватить территории соседних государств, и местное население с ужасом вспоминало то, что болгары устраивали с жителями этих территорий. В самой же Болгарии были частично вырезаны, а частично изгнаны практически все греки. Конечно, их можно понять – столетия турецкого ига оставили свой след, – но вот именно к турецкому меньшинству отношение было не в пример лучше.

– Час от часу не легче, – печально вздохнул император. – А что же нам делать с сербами? Князь Сербии Александр Карагеоргиевич, который, кстати, остался нейтрален после объявления нам войны, явно симпатизирует Австрии и Турции. И это после всего того, что Россия сделала для Сербии!

– Государь, – ответил я, – а вам не доводилось читать некий документ, получивший название «Начертание»? Это творение Илии Гарашанина, который еще год назад был премьер-министром и министром иностранных дел в правительстве Сербии. Весьма любопытный труд. Фактически это программа действий правительства Сербского княжества на будущее. Ее основная цель – строительство Великой Сербии. А строиться она должна за счет других стран – соседей Сербии.

России в этом «Начертании» отведена двойственная роль. Ее собираются использовать для того, чтобы силой русского оружия завоевать земли для будущей Великой Сербии. А когда это случится, то они намереваются вытеснить нас с Балкан. Ведь, согласно этому документу, интересы Сербии должны быть превыше всего. И если они войдут в противоречие с интересами России – то пусть этим диким московитам будет хуже.

Впрочем, все становится на свои места, как только мы узнаем настоящих авторов этого «Начертания». Написано оно при непосредственном идейном участии двух непримиримых противников России – Михаила Чайковского и Франтишека Заха. Оба они участвовали в Польском восстании 1830 года, оба бежали во Францию, где их пригрел еще один ярый русофоб – князь Адам Чарторыйский. Франтишек Зах, или, как его зовут в Сербии, Франьо Зах, сейчас живет в Белграде, где является советником при армии князя Александра Карагеоргиевича. А Михаил Чайковский, который принял ислам и превратился в Садык-пашу, во главе своего Славянского легиона то воюет против нас, то «усмиряет» территории, недовольные турецким правлением.

– Другими словами, Андрей Борисович, – спросил Перовский, – вы считаете, что у нас нет друзей на Балканах?

– Друзей у нас там немало, Василий Алексеевич. Но только не в тех кругах, которые решают судьбы своих стран и народов. А это значит…

– Это значит, что нам надо создавать, как вы любите говорить, Андрей Борисович, прорусскую элиту, – произнес император. – Надо привязывать балканские страны к России с помощью торговых и культурных связей. Задача эта трудная, но иначе мы просто обречены совершать одну и ту же ошибку – проливать кровь русских солдат, содержать государственный аппарат этих «братских» государств, которые в любой момент могут предать нас.

– Именно так, ваше императорское величество! – воскликнул генерал Перовский. – А пока эти элиты появятся, управлять занятыми Дунайскими княжествами и прочими отвоеванными у турок территориями будет наша оккупационная администрация. Так оно будет надежней – в случае неповиновения или проникновения какой-либо другой державы на занятые нами территории, можно будет отреагировать с помощью военной силы.

– Конечно, это не самый лучший вариант, – согласился я, – но другого пока нет. В бывших турецких владениях живут люди, которых веками приучали уважать только силу. Другого отношения к себе они не воспринимают. Кроме того, какая бы народность ни пришла к власти на той или иной территории, всем иноплеменникам придется ох как несладко. А успешный опыт примирения враждующих народов, живущих бок о бок, имеется только у России.

Кроме того, есть стратегические территории, такие как Черноморское побережье и Силистрия, которые должны стать частью Российской империи. Причем мы должны привлечь все силы, чтобы местное население жило достойно – именно тогда они превратятся в пример для других регионов. И если и они попросятся в состав нашего государства, то это можно будет только приветствовать.

– Андрей Борисович, – обратился ко мне император, – не могли бы вы подготовить для меня памятную записку о том, что вы сейчас здесь рассказали, и представить ее мне в ближайшие два-три дня? Мне есть о чем подумать накануне нашего наступления на Константинополь. А вы, Василий Алексеевич, велите своим чиновникам сделать справку о положении дел на Балканах и о том, что нас там ждет. Перед тем как принять важные решения, необходимо тщательно их обдумать.


21 октября (2 ноября) 1854 года, 11:25. 

Учебный корабль «Смольный». Северное море 

Капитан 1-го ранга Степаненко Олег Дмитриевич 

Помните «Ежика в тумане»? Любимый мультик моей Леночки. Эх, как она там, в будущем? Ведь родиться ей предстоит только через сто двадцать с небольшим лет. Если суждено, конечно – кто знает, как теперь здесь повернется история… А мне тяжело без нее – все-таки жили душа в душу больше двадцати лет. Эх, если бы у нас еще и детки появились… Она сама – врач-гинеколог, и сказала мне абсолютно точно после ряда тестов, что детей быть у нее не может. «Так что если заведешь себе ребенка на стороне, – говорила она не раз, – я не буду против». Вот только с другими бабами путаться – нет уж, увольте, не для того я женился. Да и сейчас, знаю, что супругу больше никогда не увижу, а все равно не могу представить себя рядом с другой женщиной – а уж тем более в постели. Ладно, хватит об этом.

Сейчас мы, как тот ежик, идем в густом тумане, даже сигнальные огни «Колы» в двух милях перед нами не видим, не говоря уже о «Бойком». Правда, есть такая полезная штука – радиолокатор. С ее помощью мы даже в тумане зрячие. Да и радиомаяки в Копенгагене и Фредериксхавне работают исправно. Наше местонахождение можно определить абсолютно точно – двадцать четыре с копейками мили к югу от норвежского Линдеснеса, в Северном море у западного выхода из Скагеррака. А что выходим из него ночью да в туман, по-английски, так сказать – ну зачем нам привлекать к себе лишнее внимание?

Вообще-то мы несколько запаздываем – задержались в Копенгагене по вине британцев и французов. Сначала пришлось их чуток проредить, а потом у нас на «Смольном» заработал лазарет – для раненых мирных жителей и для военнопленных. Лишь вчера в Копенгаген пришел целый караван пароходов – в основном это трофеи Бомарзунда и Свеаборга. В ее составе были и два специально оборудованных госпитальных корабля. Они, правда, в Дании надолго не задержатся – заберут всех раненых и больных и снова отправятся в Питер. Остальные же будут теперь базироваться в Фредериксхавне и Кёге – все-таки там глубокие и незамерзающие порты, с каковыми в российской части Балтики напряженка.

Порты эти Дания передала нам в безвозмедную аренду на 99 лет. Условия? Патрулирование Эресунна, Скагеррака и Каттегата, а также размещение нашей батареи у Эльсинора. Ну, и передача нашим датским союзникам двухсот пушек с потопленных и захваченных кораблей (причем каких именно, решим мы сами). Фредерик попытался было еще получить наши гарантии на принадлежность Шлезвига и Голштинии Дании, но тут Кольцов сказал, что мы, увы, люди военные, и подобными вопросами заниматься не уполномочены. Обращайтесь, мол, к императору Николаю Павловичу и решайте все внешнеполитические вопросы с ним.

Кроме того, с Фредериком мы обсудили возможность вести крейсерскую войну в Атлантике с опорой на Данию. Мы попросили у него возможности базироваться в одном из портов на Северном море. Но как оказалось, на североморском побережье Дании на настоящий момент нет ни одного глубоководного порта. Хантсхольм и Скаген еще не оборудованы, а другие годятся лишь для кораблей с небольшой осадкой. Единственным вариантом был бы Гельголанд, но его после второго «копенгагирования» захватили британцы. Выбить их оттуда – дело несложное, только возни с ним потом будет выше крыши. Ведь его надо будет укрепить, разместить сильный гарнизон, обеспечить его снабжение. Так что оставим мы Гельголанд на послевоенное время. Тем более что Фредерик подписал бумагу о передаче прав на него Российской империи.

Пока же он выступил с неожиданным встречным предложением – а почему бы нам не базироваться на Фарёрах? Наш адмирал сразу же сделал стойку и попросил Торсхавн. Но увы, по словам короля, тамошний порт перегружен уже сейчас. Он предложил вместо него Твёройри в Тронгисвагском фьорде на острове Сувурой. Эта гавань сейчас принадлежит Королевской монополии, и Фредерик передал нам право безвозмездного пользования этой гаванью в течение десяти лет, с возможностью продления аренды по обоюдному согласию.

Конечно, порт в Торсхавне всяко получше будет. Но как говорят в народе, на безрыбье и сам раком станешь. Твёройри тоже сойдет для наших целей, да он к тому же поближе к нашим «охотничьим угодьям» – основным торговым путям, связывающим Британию с Новым Светом.

Ну что ж, «лимонники», вы хотели повоевать на море – мы вам обеспечим полноценную крейсерскую войну. Посмотрим, как она вам понравится…


21 октября (2 ноября) 1854 года. 

Петербург, Елагин остров 

Павел Матвеевич Обухов, металлург и оружейник 

В небольшом зале сидело около сотни человек самых разных возрастов. На сцену вышел император Николай, дождался, когда вставшие для его приветствия присутствующие снова сядут на свои места, после чего обратился к ним:

– Господа, я рад приветствовать вас на Конгрессе по развитию русской промышленности. Позвольте вам представить его директора – профессора Владимира Михайловича Слонского, ректора Елагиноостровского Императорского университета. А мне, увы, придется покинуть вас – дела.

На месте императора появился пожилой человек в строгом черном костюме, поклонился нам и заговорил:

– Господа! Все мы – люди весьма занятые, поэтому позвольте сразу перейти к делу. Елагиноостровский университет создан под патронажем Его Императорского Величества представителями эскадры Гвардейского Флотского экипажа. Осмелюсь сказать, что у нас есть знания, которых нет ни у


убрать рекламу


кого в нашем мире. И наша задача – добиться того, чтобы с их помощью Российская империя смогла войти в эпоху процветания, чтобы наш народ жил лучше всех, и чтобы ни одна страна в мире даже не помышляла о нападении на нас.

Вы скажете, это невозможно? Но с военной точки зрения наши наработки уже показали свою мощь. Враг разгромлен на Балтике и в Крыму. Наши войска снова в Дунайских княжествах, и вековое османское владычество над православными народами Балкан быстро приближается к концу. Наша медицина позволила сохранить жизнь сотням и тысячам наших доблестных солдат.

Но мало иметь передовые знания, главное – применить их, и, кроме того, предотвратить возможность их применения против нас. Именно поэтому мы тщательно выбирали людей, которые являются патриотами своей страны и которые обладают несомненными талантами в различных сферах.

– Но как мы слышали, вы уже договорились о партнерстве с пруссаками, – подал голос сидящий рядом со мной человек лет сорока.

– Именно так, Николай Иванович, – улыбнулся профессор.

Мой сосед удивленно спросил:

– Вы меня знаете, господин профессор?

– Конечно, господин Гольтяков, вы – один из лучших оружейников в мире. И, должен сказать, ваш вопрос вполне закономерен. Но видите ли, российская промышленность на данный момент не в состоянии дать нам всего, что необходимо нашей державе. Поэтому сотрудничество с другими странами в данном случае в наших интересах. Но заметьте, что к тем секретам, которыми мы делимся, иностранные партнеры сами бы пришли через три, пять или максимум десять лет. Кроме того, у нас с ними контракты, прямо запрещающие без нашего разрешения торговать продукцией, созданной по технологиям, которые мы им предоставим.

А вот для отечественных изобретателей, промышленников, мастеров мы нашли другой способ сотрудничества. С вами мы готовы поделиться намного более передовыми достижениями науки и техники – чтобы продукция завода господина Гольтякова превосходила бы штуцеры Дрейзе в той же мере, в какой последние превосходят средневековые гладкоствольные мушкеты. Чтобы сталь господина Обухова была лучше любой английской, прусской, американской либо французской. Чтобы российские локомотивы были самыми быстрыми и надежными в мире. Чтобы мы получали высококачественное сырье из собственных источников.

Но для этого необходимы грамотные инженеры и квалифицированные рабочие в гораздо большем количестве, нежели они имеются в России сейчас. Кроме того, необходимо обеспечить полную секретность, чтобы наши тайны не уплывали за рубеж. Более того, иностранцам вообще не нужно знать про определенные наши наработки.

Как именно мы это предлагаем сделать, вам расскажут мои коллеги. Но хочу пока остановиться на одном аспекте. Квалифицированный рабочий должен уметь читать, писать и считать. Он должен быть уверен в завтрашнем дне, в том, что его семья будет накормлена и одета, что его дети будут учиться в школе, что у них будет шанс попасть в училище либо даже университет и, возможно, стать инженерами, врачами, учеными…

– А откуда взять этих рабочих, да и преподавателей для школ и училищ? – спросил кто-то из зала.

– Уже с зимнего семестра мы организуем курсы школьных учителей для взрослых и для детей. Все рабочие на наших новых заводах будут обязаны посещать школы, причем результаты прямо повлияют на заработки, а для лучших учеников будут предложены особые перспективы. А в наших школах для детей будут учиться представители всех сословий – от дворян и до крестьян.

– Мужиков-лапотников? – хмыкнули где-то справа.

– Предки многих из моих коллег, включая частично и моих собственных, были теми самыми лапотниками, и мы гордимся этим, – сказал с улыбкой профессор. – Русский народ, смею вас заверить, весьма талантлив, и наша задача – помочь ему раскрыть эти таланты. Лучшие ученики будут далее учиться в Елагиноостровском университете, а также, смею надеяться, в других высших учебных заведениях, уже существующих либо созданных в недалеком будущем. И только тогда у нас не будет недостатка в сотрудниках любого уровня. А если мы предложим еще и пенсии для работников, уходящих на покой либо заболевших или травмированных, то работать у нас будут с еще большим удовольствием.

Господа, есть ли кто-то из присутствующих здесь, кто не хочет участвовать в наших проектах?

Как я и подумал, все в зале остались на своих местах. Тогда профессор, улыбнувшись, произнес:

– Каждому из вас выдадут бланк обязательства по неразглашению тайны, вкупе с описанием штрафных санкций для нарушителей. У вас все еще имеется возможность отказаться от подписания и покинуть наш Конгресс – ваши расходы будут оплачены и в этом случае.

После подписания – опять же, зал не покинул никто – нас пригласили на торжественный обед, а после него каждому выдали по именной папке. Потом профессор Слонский сказал:

– Господа, в папках – расписание ваших встреч с людьми, которые сведущи в той или иной отрасли. Если вы хотите внести свою лепту и на других поприщах, прошу вас сообщить об этом на первой же встрече, и вам организуют дополнительные сессии. Частично это будут рабочие группы, частично – встречи один на один для обсуждения проектов организации заводов и фабрик.

В моей папке было указано, что я буду участвовать в рабочей группе по металлургии. Правильно, конечно, подумал я, но мне кажется, что я мог бы помочь и с оружейной промышленностью. Кроме того, я хотел бы порекомендовать для получения новых знаний по горному делу кого-нибудь из сыновей моего покойного начальника и учителя, Павла Петровича Аносова.

Зайдя в туалетную комнату, умывшись и подправив воротничок и галстук, я перекрестился и направился на свое первое заседание.


23 октября (4 ноября) 1854 года. 

Корвет «Бойкий». Северное море 

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Кольцов 

Рейдерство я решил начать с юга и двигаться на север – от Ньюкасла и Сандерленда, потом подняться до Абердина, после чего, обогнув Британские и Оркнейские острова, учинить строгую «проверку на дорогах», соединяющих Британию с Новым Светом. Фарерские острова, точнее остров Сувурой с портом Твёройри, станут нашей маневренной базой. Там будет находиться танкер «Кола», и туда же мы будем отправлять захваченные призы. Разрешение на использование Твёройри дал нам лично датский король Фредерик VII.

А пока же мы находимся недалеко от входа в Скагеррак, и захваченные нами призы пойдут прямиком в Данию. Для «лимонников» наши корабли в Северном либо Ирландском море – нонсенс, и пока они поймут, что мы резвимся вблизи их берегов, пройдет два-три дня. И потому четыре вооруженных парохода будут посменно дежурить в Скагерраке, готовые в любой момент выйти навстречу призу.

За нашей подготовкой к боевому походу внимательно наблюдал великий князь Константин Николаевич. Он с удивлением взирал на целеустремленную суету экипажа «Бойкого», столь непохожую на привычные ему палубные работы. Никто не торцевал палубу, никто не обтягивал снасти, никто не разворачивал и не проверял паруса. Матросы и офицеры тестировали работу всех корабельных приборов, «маслопупы» из БЧ-5 ковырялись в механизмах, а мой штаб работал с картами и справочниками, прикидывая, где в британских «охотничьих угодьях» водится самая жирная «дичь».

– Скажите, Дмитрий Николаевич, – поинтересовался великий князь, – какие неприятельские корабли вы будете захватывать в первую очередь?

– Все зависит от того, какие цели мы ставим перед собой, – ответил я. – Если мы хотим максимально ослабить военно-морскую силу Соединенного королевства, то нам следует в первую очередь истреблять военные корабли британцев. Только мне кажется, что предпочтительнее будет поступить иначе.

– А как именно? – спросил меня настырный Константин.

– Британия – страна островная. Поэтому ее существование во многом зависит от регулярного поступления в метрополию продуктов питания, сырья и вывоз с острова произведенной там продукции. Англия всегда была сильна своим флотом – торговым и военным. Нам необходимо начать блокаду Британских островов. То есть истреблять или захватывать торговые суда, идущие в порты королевства или из них.

– Да, но как это сделать всего двумя боевыми кораблями? – спросил великий князь. – Ведь ежедневно в британские порты приходят и уходят сотни торговых судов. Нельзя же их всех, как вы говорите, истребить или захватить.

– Вы правы в отношении того, что нельзя целиком уничтожить британский коммерческий флот всего двумя нашими кораблями, тем более что каждое второе торговое судно в мире ходит под флагом Соединенного королевства. Наша цель – вызвать панику у судовладельцев, заставить транспорты спрятаться в портах под охраной военных кораблей и береговых батарей. Фрахты станут баснословно дорогими, арматоры на время прекратят свою деятельность, а матросы будут отказываться выходить в море. Цены на продовольствие и сырье для британских фабрик и заводов взлетят к небесам. Народ будет требовать от правительства прекращения войны, которая несет одни лишь бедствия.

– Я начинаю понимать ваш замысел, – задумчиво произнес великий князь. – Но не слишком ли это будет жестоко в отношении мирных подданных королевы Виктории?

– Извините, – резко ответил я, – но наш противник придерживается совершенно других взглядов на мирных подданных вашего батюшки. Если вам интересно, я могу дать вам почитать описание «подвигов» британцев на Русском Севере, где они не гнушались обирать до нитки поморов и отнимать у них шкуры нерп и кухонную утварь. А наши торговые корабли и даже рыбацкие лайбы они захватывали и на Балтике, и на Черном море, и даже на Тихом океане.

– Ну, если так, – великий князь покачал головой, – поступайте как знаете. Государь дал вам полную свободу действий.

Мы шли четырнадцатиузловым ходом – можно сказать, что ползли. Но нам приходилось равняться на «Колу», которая не могла двигаться быстрее. Правда, по здешним временам и четырнадцать узлов – это очень много. Пространство перед собой «Бойкий» обшаривал радиолокаторами, но стоящих призов пока обнаружено не было. Ведь не считать же призами несколько рыбацких люггеров, попавшихся нам навстречу. По громкой трансляции мы приказали им немедленно убираться в свои порты.

Первый более-менее крупный парусный барк мы обнаружили лишь на третий день похода. Корабль носил гордое имя «Triumph» («Триумф»), и шел он с грузом солонины из Абердина в Дюнкерк. Получателем груза был королевский флот. Так что содержимое трюмов смело можно было считать военным грузом. После осмотра солонины судовым врачом бочки перегрузили на «Смольный», и точно так же поступили с найденными там лимонами. Сам же барк отправили в датский порт с призовой командой.

– Ну вот, лиха беда начало, – сказал я великому князю. – Немного прочешем воды, прилегающие к Ньюкаслу, а потом отправимся на север.

Следующей нашей жертвой стал военный транспорт «Cachalot», который вез в Гавр несколько сотен комплектов зимнего обмундирования для королевской армии. Скорее всего, груз этот был предназначен для британских войск, находящихся в районе Варны. Ну что ж, пусть «томми» немного померзнут на холодном ветру.

Правда, «Cachalot» попытался оказать нам сопротивление. Четыре небольшие пушечки, стоявшие на верхней палубе транспорта, выстрелили по «Бойкому», но ядра до корвета даже не долетели. Для острастки пришлось дать короткую очередь из АК-630М. Несколько тридцатимиллиметровых снарядов разорвались на палубе британского корабля, после чего он поспешил спустить флаг.

А вот с попавшимся нам навстречу вооруженным британским пароходом, имя которого нам так и не удалось установить, пришлось вступить в настоящий морской бой. Он пытался добросить до «Бойкого» тяжелые бомбы, выпущенные из стоявшего у него на баке пексановского орудия. Командир этого парохода, несомненно, был храбрым моряком, а вот артиллеристы его стреляли из рук вон плохо.

Несколько осколочно-фугасных снарядов из 100-миллиметровки «Бойкого» разрушили на нем паровую машину. Пароход потерял ход, загорелся, а минут через десять взлетел на воздух. Посланная на место гибели вражеского корабля шлюпка обнаружила лишь несколько трупов и обломки рангоута.

Вскоре после этого наша мини-эскадра обнаружила на траверзе Абердина военный транспорт «Dirk». Он вез во Францию батальон «гордонов» – шотландских пехотинцев. Я понял, что этих упертых парней придется топить всерьез. Они вряд ли поднимут руки и покорно отправятся в плен.

К сожалению, я оказался прав. Рослые мужики в смешных килтах не только не собирались сдаваться, но и не дали сделать это команде транспорта, которая, как я впоследствии узнал, отнюдь не собиралась умирать во славу королевы Виктории.

На предложения сдаться, переданные с помощью громкоговорящей установки, «гордоны», повернувшись к нам задом, задирали свои килты, под которыми, как это было у них принято, не было исподнего. Несколько совершенно отмороженных шотландцев стали палить по нам и «Смольному» из ружей…

Безумству храбрых поем мы песню, но нас вид голых шотландских задниц не привлекает, все-таки мы не европейцы из двадцать первого века. Пришлось положить конец этому «эксгибиционизму». Пораженный несколькими пудовыми снарядами из орудия «Бойкого», транспорт стал медленно погружаться в море. Вскоре мачты его скрылись под водой, а море вокруг места гибели военного транспорта было сплошь усеяно людскими телами в красных мундирах и клетчатых юбках.

«Смольный» и «Бойкий» спустили шлюпки и попытались спасти хоть кого-то из экипажа транспорта и «гордонов». Таковых счастливцев оказалось немного. Великий князь Константин, наблюдая за этим побоищем, попытался было опять завести «старые песни о главном» – взывать к нашему человеколюбию и гуманности. Пришлось еще раз объяснить ему, что мы отправились не на рыцарский турнир, а на войну, где свои законы, и основной из них: «Убей врага своего!» Потому что если ты не убьешь его, то он убьет тебя, либо твоих друзей и близких.

Так, топя и громя всех встречных и поперечных, мы шли на север. После двух дней охоты у нас на балансе имелось три потопленных и шесть захваченных кораблей. Первые два приза мы отправили в Данию своим ходом, а вот в качестве эскорта для тех, которые захватили на траверзе Эдинбурга и Абердина, мы вызвали два парохода из Скагеррака, которые заодно привезли нам шесть призовых команд вместо тех, которые доставят наши трофеи в Данию. С ними мы отправили пленных – военных моряков, а также немногих выживших «гордонов». Экипажи же прочих кораблей мы высадили на негостеприимный шотландский берег к северу от Абердина. Чтобы другие два раза подумали, прежде чем выходить в море…

А призы и их грузы будут официально выставлены на торги и проданы с аукциона. Свою долю получат датчане, а остальное будет поделено между российской казной и экипажами наших кораблей. Да, если дела пойдут так же успешно, как они шли до сих пор, то к концу нашей экспедиции мы все станем настоящими богачами!


23 октября (4 ноября) 1854 года. 

Балтийское море, борт парохода «Славяночка» 

Катберт Алла Ивановна, сестра милосердия 

Крестовоздвиженской общины 

Раннее утро, мелкий дождь вперемешку с угольной пылью, промозглый ветер, серое небо… До свидания, Петербург, город, в который я влюбилась, похоже, навсегда… Еще вчера было солнечно и довольно-таки тепло, ну прямо как в Саванне в январе. А сегодня такое впечатление, что город заплакал от того, что расстается с нами, пусть на время.

Меня провожают мама, Джимми, доктор Лена и несколько других друзей, а также сама великая княгиня Елена Павловна, глава нашей Общины. Папы, понятно, нет – он сейчас в госпитале на Елагином острове, куда его доставили из Копенгагена позавчера вечером. Лена сама его осмотрела и сказала мне, что бояться нечего, и что к моему возвращению его уже выпишут из госпиталя, разумеется, с обеими ногами. Кстати, Лена поселила маму и Джимми у себя в особнячке, сказав, что места у нее много, а с моим отъездом ей иначе будет скучно.

И если родителям и раньше нравилась Россия, то теперь они относятся к моей новой родине с обожанием. Маму и Джимми, по моей просьбе, будет обучать русскому языку все та же Лариса. Кроме того, мама захотела выучиться на сестру милосердия, решив принести хоть какую-нибудь пользу нашей больнице. Но увы, Лена ей сказала, что сначала нужно научиться говорить по-русски, познакомиться с основами химии и биологии – ведь то, чему ее когда-то учили на курсах в Чарльстоне, мама уже успела благополучно позабыть, да и уровень у них был пониже, чем у нас в Саванне. Да и то, чему учили у нас на курсах, по сравнению с русскими школами – вообще детский лепет. Мама обещает сегодня же взяться за учебники, по которым совсем еще недавно училась я. А Джимми станет преподавать вместо меня английский. Не удивлюсь, кстати, если он в процессе познакомится с кем-нибудь из своих студенток. Родители, так я понимаю, теперь не будут иметь ничего против, если он женится на русской.

Ну, а пока моя первоочередная задача – добраться до города со странным названием Херсон, над которым почему-то некоторые русские хихикают, и далее до речного порта с турецким названием Измаил. По дороге – сплошные лекции и практические занятия. С нами едут три студентки-старшекурсницы, которые нам будут преподавать базовый курс знаний. Конечно, кое-чему я уже научилась, но скорее в теории.

Краем уха я услышала, что, возможно, кое-кому из нас позволят отправиться с действующей армией для оказания помощи раненым на поле боя. Меня, увы, не взяли, сказав, что у меня слишком недавно была сломана рука. Но я сделаю все, чтобы все-таки попасть на фронт. Если мой ненаглядный рискует жизнью, то это самое малое, что я могу сделать, чтобы быть достойной его. Конечно, ему я об этом пока ничего не скажу – иначе он меня точно не пустит…

Лениво завертелись гребные колеса, и пароход начал потихоньку отходить от причала Елагина острова. Фигурки моих родных и друзей скоро стали размером с муравья, а потом берег и вовсе исчез в дымке… По моему лицу катились слезы, оставляя следы в серой маске, покрывшей мое лицо – я и забыла, что это такое, ходить на пароходе.

Я спустилась в кубрик, который делила с тремя другими девушками. Мы познакомилась на подготовительных курсах, и все они были не «из будущего», а из Петербурга и из Москвы. Посмотрим, каково это будет – жить с малознакомыми женщинами. Впрочем, я им уже преподавала английский, так что они ко мне относятся с уважением.

В углу стоял бачок с водой, из которого я умылась над стоящим рядом ведром, и, увидев, что оно почти полное, отправилась обратно на палубу, чтобы его вылить. Как ни странно, дождь уже кончился, и где-то в разрыве между облаками я вдруг увидела край солнечного диска. Неплохое предзнаменование, подумала я, а что страшновато – так никто меня сюда не гнал.


24 октября (5 ноября) 1854 года. Одесса 

Капитан 2-го ранга Зайдерман Лев Израилевич, временный начальник Березинско-Одесского водного пути 

«Ох, нелегкая эта работа – из болота тащить бегемота!» Глядя на то, как «Мордовия» и «Выборг» продирались сквозь узкие каналы и шлюзы Березинской водной системы, мне все чаще и чаще приходили на ум эти строчки из «Телефона» Корнея Чуковского. Корабли наши все же двигались, несмотря на все препятствия, и вот они уже вошли в Березину. Еще немного, и можно будет спускаться по Днепру к Черному морю.

Где-то в середине пути меня огорошила радиограмма из Питера. В ней сообщалось, что Березинская водная система превращалась в Березинско-Одесский водный путь, а я указом императора Николая назначен временно исполняющим обязанности начальника этого самого пути.

«Этого мне еще не хватало! – подумал я. – Теперь мне не только кораблями надо заниматься, а еще и со здешними аборигенами все заморочки разруливать».

И я оказался абсолютно прав. Узнав о моем назначении, ко мне с самыми заманчивыми предложениями сразу же полезли местные евреи. Взывая к племенной солидарности, они с ходу предлагали мне провернуть «роскошный гешефт» и заработать кучу денег.

– Послушайте, ребе, – взывал ко мне торговец зерном, в длинном лапсердаке, – что вам стоит взять небольшой груз до Одессы? О, его немного – он поместится на одну баржу. А в Одессе груз встретят и сразу же заберут те, кому он предназначен. Для вас – никаких хлопот, а за все это вы получите хорошие деньги.

Скоро я понял, что еще немного, и я не выдержу и стану отъявленным антисемитом. Несмотря на строжайший запрет приближаться ко мне ближе чем на пять шагов, обитатели здешних местечек все же ухитрялись подобраться к моей особе и, трагически тряся пейсами, взывать к доброму сердцу «ребе Зайдермана». И почти все они почему-то называли себя моими дальними родственниками. Я понял, что без помощника (или говоря проще – вышибалы) мне никак не обойтись. И такой помощник вскоре нашелся.

Был он, как ни странно, тоже евреем. Бывший кантонист Рувим Гольдберг с детских лет служил в русской армии. Он дослужился до фельдфебеля, но в 1831 году в сражении с мятежными поляками при Грохове потерял левую руку, после чего получил полный абшид. С двумя Георгиевскими крестами за храбрость он вернулся в местечко, из которого был родом. Но не ужился с родственниками и отправился бродить по Руси, подрабатывая написанием жалоб и прошений. Рувим знал грамоту, был смышлен и храбр.

Поговорив с ним, я понял, что именно такой человек мне и нужен. Пусть у него нет руки, но ноги у него в полном порядке. Что же касается головы… В его ценных качествах я убедился на следующий день, увидев, как он пинками гнал прочь очередных гешефтмахеров, которые пытались подобраться ко мне с какими-то бумагами.

Из-за инвалидности я не мог взять его на службу. Но властью, мне данной государем-императором, я сделал Рувима своим замом по общим вопросам. Никто не знал, что я понимаю под этим словом, но весть о том, что бывший кантонист теперь отшивает разного рода просителей и ходоков, с помощью «пантофельной почты»[50] быстро разлетелась по всей округе, и ко мне на прием стали попадать люди, от которых действительно можно было услышать что-то дельное.

Запомнился мне один бравый дедок лет за семьдесят. Он пришел ко мне в драгунском мундире времен войны с Наполеоном. Отставной капитан стал проситься взять его на службу, обещая, что будет рубить французов не хуже, чем он это делал сорок с лишним лет назад. Я с уважением посмотрел на ветерана, на левой стороне груди которого висела награда, сильно смахивающая на «Eisernes Kreuz»[51]. Но тут я понял, что это «Кульмский крест» – награда, которую прусский король Фридрих Вильгельм III вручил всем участникам кровопролитного сражения с французами под Кульмом. Произошло это в марте 1813 года.

Я спросил ветерана, и тот с гордостью сказал мне, что он сражался с маршалом Вандамом под знаменами графа Остермана-Толстого.

– А потом я дошел до Парижа. Хочу еще раз побывать там с нашими молодцами. У меня в армии два сына служат. Желаю и сам послужить России-матушке!

Пожав руку ветерану, я пообещал замолвить за него словечко государю. Понятно, что служить в боевых частях он вряд ли сможет – годы и здоровье не те, – но место, где отставной капитан мог бы пригодиться, при желании найти будет можно.

Вообще же, патриотический подъем в народе был сильный. В отличие от гешефтмахеров, многие были готовы хоть чем-то помочь нашим солдатам и морякам. Запомнился мне аккуратный и степенный немец-колонист, который пожертвовал на нужды армии отару овец – голов этак триста.

– Прошу принять мой скромный дар, герр Зайдерман, – сказал он, почтительно снимая шляпу, – пусть НАШИ войска поскорее победят этих отвратительных французов и англичан.

Люди многих национальностей, живших в Новороссии, старались оказать нам помощь. Лоцманы, с величайшим старанием проведшие через Днепровские пороги наш караван, отказались брать плату за свою работу. Их очень удивила «Мордовия», которая с ревом выползла на берег и обошла один за другим все девять порогов.

– Ваше благородие, – сказал старший из днепровских лоцманов, осеняя себя крестным знамением, – что это за чудо такое? Пароход не пароход, корабль не корабль. По суше идет, как по воде.

– Видел бы ты, как он по морю плывет, – с улыбкой ответил ему я. – Даже не плывет, а летит как птица. Как ты думаешь, что сделают французы и англичане, увидев такой корабль?

– Убегут, наверное, ваше благородие, – улыбнулся лоцман. – Думаю, что с таким чудо-кораблем вы непременно побьете супостата.

Пройдя пороги, небольшие колесные пароходы снова взяли на буксир «Выборг» и «Мордовию». Надо беречь топливо – ведь в Одессе нам его взять будет просто негде. В Плоешти, правда, уже добывают нефть, но ее надо переработать. А НПЗ у нас на Черном море пока не построили.

Я прибыл в Одессу сегодня во второй половине дня и сразу же послал человека к графу Строганову с просьбой об аудиенции. Но к моему удивлению, я неожиданно увидел его в порту, где он захотел своими глазами увидеть и наши корабли, и баржи, набитые военным имуществом.

Со мной граф разговаривал на удивление дружелюбно. Видимо, на сей счет к нему поступила соответствующая информация, да и он, уже успев познакомиться с нашими ребятами, составил о них самое лучшее мнение.

Поинтересовавшись, может ли он нам чем-нибудь помочь, Строганов приказал сопровождавшему его адъютанту записать наши просьбы и пожелания, после чего попросил меня показать ему «Выборг» и «Мордовию». Не знаю, сделал ли он какие-либо далеко идущие выводы после этой экскурсии, но разговаривать со мной он стал еще более уважительно и вежливо.

Мы решили провести в Одессе все необходимые регламентные работы и проверить механизмы после сложного и напряженного перехода. Я же собрался проверить наши транспортные суда на предмет сохранности военного имущества. Ну и заодно прикинуть, можно ли рассчитывать в случае чего на местные мастерские. Небольшие поломки и текущий ремонт можно проводить и здесь, в Одессе. Да и заботу о Березинско-Одесском водном пути с меня никто не снимал.

Я знал, что в Риге готовится еще один караван, который доставит в Одессу новую партию военного снаряжения, горючего и боеприпасов, а также еще определенное количество персонала. Война – штука прожорливая, и если не позаботиться о тылах, то ее можно проиграть, так и не начав боевые действия.


25 октября (6 ноября) 1854 года. 

Одесса, Военный порт 

Поручик Службы безопасности Гвардейского Флотского экипажа 

Широкина Мария Александровна 

После нашей «Операции Ы» я уже намылилась было обратно в Севастополь, когда вдруг Костя Самохвалов спросил меня:

– Машенька, а что тебе в этом Севастополе сейчас делать?

– Ну как что… Я же все-таки как-никак журналист. Мы с Женей «Севастопольский листок» издаем. А здесь, как я полагаю, моя работа закончена.

– Маш, а что, если я тебе сделаю непристойное предложение?

– Не забывай, что я замужем, – мне стало вдруг смешно – почему-то мне представился наш особист, изображающий из себя Казанову.

– Помню я, помню. Как и то, что очередь из претендентов на твою руку – во какая.

Тут я покраснела. Знаю я уже, кому из претендентов на мою руку отдам предпочтение. Но все-таки рановато еще, рановато…

– Да я не об этом, – Костя махнул рукой, – куда мне тягаться с адмиралами и полковниками… А вот сработались мы с тобой неплохо. Как ты смотришь на то, чтобы временно исполнять должность заместителя начальника отдела внешней разведки Черноморского отделения Службы безопасности Эскадры?

Я обалдело уставилась на него – чего-чего, а такого я никак не ожидала. Костя же тем временем продолжал меня уговаривать:

– Пока что этот отдел состоит по большому счету из одного начальника, то бишь твоего покорного слуги. Конечно, Паша Филиппов и его ребята мне помогают, но у них несколько другой профиль. А вот у тебя и первоклассный ум, способность нестандартно мыслить, умение держать язык за зубами, и искусство перевоплощения. Да и не дадут тебе вышеуказанные поклонники поучаствовать в военных действиях на территории противника. А здесь ты сможешь принести реальную пользу. Хотя, увы, вряд ли у тебя появится возможность увеличить количество зарубок на прикладе твоего «винтореза»…

– Ну, и что мне придется делать?

– Твоей задачей, – наставительно произнес Костя, – будет, во-первых, заниматься все той же журналистикой, и под ее прикрытием наблюдать за определенными моментами. Во-вторых, ты мне будешь нужна именно как человек, с коим можно будет обсудить некоторые задумки – кроме тебя, здесь таких просто нет. В-третьих, тебе предоставляется полная свобода принятия решений в определенных ситуациях.

– А как тут отреагируют на барышню на такой должности? Здешний люд к подобным вещам еще не привык. Женщина, по их мнению, может командовать лишь на кухне.

– Официально о твоем статусе в Одессе узнают лишь несколько человек из числа служащих жандармского корпуса. А вот жалованье тебе будет начисляться согласно штатному расписанию, кстати, вдобавок к журналистскому. Чего не будет, скажу сразу, так это бурных постельных сцен – век Маты Хари еще не пришел, не говоря уж о Джеймсах Бондах с их девицами. Кроме того, даже если бы я хоть намекну на такое, то мне все те же личности, о коих я упоминал раньше, оторвут башку, а у меня она не лишняя. Так что ты мне скажешь?

Так, подумала я, не удивлюсь, если этот вопрос уже обсуждался с Хулиовичем. На тему: «Как удержать одну не в меру горячую девицу от ненужных рисков». Но я все же поинтересовалась:

– А время на размышление у меня есть?

– Конечно, – лучезарно улыбнулся Костя и великодушно произнес: – Целых две минуты.

– Согласна, – неожиданно для себя услышала я с


убрать рекламу


вой голос. – Командуй, Штирлиц.

Тот улыбнулся и махнул гарсону, который шустро водрузил на стол бутылку шампанского и два хрустальных фужера, увы, разноцветных. Зато на этикетке была указана самая что ни на есть «Вдова Кличко», тьфу ты, Клико. Интересно – контрабандный товар или старые запасы?

А Костя продолжил:

– Ну что ж, коль теперь ты моя подчиненная, то приказываю тебе выпить за новое назначение.

И вот стою я, вся из себя такая красивая, в изумительного салатового оттенка платье для верховой езды (понятно, что дамы здесь ездят не по-мужски, а в женском седле) и в такого же цвета шляпке, на одном из пирсов Военного порта славного города Одессы. В руках у меня журналистский блокнот и карандашик – перьевой ручкой в таких условиях не воспользуешься, а шариковую лучше не доставать… На пирс пускают лишь избранных, но на берегу полная демократия – полно зевак, пришедших поглазеть на невиданные корабли. То, что среди них есть глаза и уши наших противников – к маме не ходи… Да и с охраной тут еще хреново. Военный порт – так его именуют лишь официально. На самом же деле тут и гражданских кораблей немало.

А это кто? Чуть в стороне я заметила нашего старого знакомого Мишеньку Альбаца, того самого, который когда-то «помог» нам с портфелем. Ага, а вон там его пацанята в толпе шныряют. Но это оказалось не самым интересным – среди зевак явственно выделялась пара личностей, неуловимо напомнивших мне героев комедий, которые пытаются остаться незамеченными.

Я, делая вид, что смотрю на себя в карманное зеркальце и поправляю прическу, сделала пару снимков на мобильник и переслала их Косте по вайфаю – местный мобильный роутер находится в будке у входа на пирс, а сам Костя с ребятами где-то рядом. Вдруг пригодится…

А к пирсу подходит красавец «Выборг», а за ним – «Мордовия», издали похожая на гигантский гамбургер с пропеллерами. Оба корабля движутся по гавани с помощью буксиров. Почему – понятно даже мне: во-первых, доставка горючего на Черное море – трудоемкое дело, а во-вторых, зачем показывать местным возможности этих наших кораблей? На всякий случай пирс будет и дальше находиться под строжайшей охраной, а акваторию вокруг него закроют на все время стоянки наших кораблей в Одессе.

– Мария Александровна, я счастлив вновь увидеть вас! – мою руку целует Павел Степанович Нахимов. Я всеми силами пытаюсь не покраснеть, но у меня это плохо получается. Не могла себе представить жизни ни с кем, кроме мужа – и вот, пожалуйста… Но Коля мой остался там, в далеком будущем, и родится через много-много лет после моей смерти. Да и сам он мне сказал, мол, выходи замуж, если что случится.

Но все равно мне как-то не по себе: «и хочется, и колется»… Павел Степанович шепотом успевает пригласить меня в «Лондонскую» на ужин, после чего его окружают штабные офицеры и уводят с пирса.

– Машенька! Милая!

Я, засмотревшись на Павла Степановича, и не заметила, как на пирсе появился Ник. Хочется его обнять, но народ может не так понять, и я протягиваю величественным жестом свою руку, которую он пылко, но неумело лобызает. Деревня американская, блин… Нужно же ее не целовать, а чмокнуть, едва касаясь. Ладно, потом как-нибудь объясню, не здесь же…

– Коленька! Наконец-то… Слушай, давай завтра пообедаем вместе? Расскажешь мне обо всем. И о дороге сюда, и о твоих планах. А главное, как ты дошел до жизни такой, что названую сестру на свою помолвку не пригласил…

– А как насчет того, чтобы поужинать сегодня?

– Да нет, не получится – мне завтра на рассвете уже уходить. Увы, не смогу. А вот что, если я тебе Одессу покажу? Я здесь уже почти что местная. Встретимся через час в «Лондонской»?

– А как насчет ужина сегодня?

– Заметано!


2 (14) октября 1854 года. 

Бабадаг, Добруджа 

Мехмет Садык-паша (Михаил Чайковский), командующий Славянским легионом 

– Паша-эфендим! Паша-эфендим!

Я мгновенно проснулся (военная служба ко многому приучила) и сел на койке. Передо мной стоял бинбаши[52] Ахмед Али-бей, он же некрасовский казак Кузьма Нечаев и мой заместитель.

Я перешел на русский:

– Что такое, Ахмед?

– Там… зарево… крупный пожар… Это где-то в стороне Славы Русской.

Через несколько минут мы – Ахмед, я и поднятые по тревоге две сотни казаков-некрасовцев – уже мчались в направлении липованской столицы. Просто так там ничего загореться не могло – прохладная погода, накрапывает дождик, да и случилось нам быть свидетелями, как тамошние обитатели действуют при пожаре. Тогда, месяц назад, вспыхнул один из домов – местные сначала спасли тех, кто был в доме, а затем позаботились о том, чтобы пожар не распространился. А вчера, когда мы проезжали через селение, на месте сгоревшего каркаса дома уже сверкал белеными стенами новый – строили его, как у староверов принято, всем скопом.

Липоване – русские староверы, переселившиеся в Добруджу сто лет назад. В отличие от болгар и греков, они вполне лояльны турецкой власти, а та их, в свою очередь, не очень-то и прижимает. Да, джизью – налог на иноверцев – платить приходится, но у липован никогда не отбирали детей в янычары, как у других христианских народов, и в их деревнях нет турецкой администрации. Зато, когда требуется, они всегда накормят и напоят аскеров и выделят продовольствия на несколько дней. Ходят, конечно, слухи, что они и русским войскам помогали – но это-то понятно, они ни с кем не хотят ссориться.

Вот так и вчера – когда мы возвращались в Бабадаг и далее в Тульчу после успешного усмирения второго мятежа за последний год, в Славе вынесли из домов столы и накормили весь наш Легион. Выглядели они при этом хмуро – а как же иначе, если мы в очередной раз съели их недельный запас продовольствия. Но в отличие от болгар с греками, никто и не подумал проверять, не отравлена ли вода, не из тухлого ли мяса и рыбы приготовлена еда, не добавили ли гостеприимные хозяева в нее чего-нибудь такое, отчего потом у всего войска начнется, извините за подробности, понос… И когда мы, согласно недавно полученному приказу Омер-паши, потребовали сдать все огнестрельное оружие до конца боевых действий, те подчинились – причем мы могли быть уверенными, что выдали все. Нам даже не пришлось обыскивать хаты, как это было у менее лояльных народов.

После усмирения первого мятежа в Добрудже – а он начался после того, как русские покинули здешние земли, а вернувшиеся турецкие войска начали грабеж христианского населения – нас определили в Тульчу, недалеко от Дуная и русских. Нас – это Славянский легион, созданный мною из местных славян – некрасовских и задунайских казаков, немногих малоросов-переселенцев и небольшого количества поляков, бежавших из родных мест после разгрома восстания тридцатого года. К последним принадлежу и я – родился в Киевской губернии, отец мой – поляк, а мать – из запорожских казаков. Помыкался потом я во Франции и решил, что с большинством эмигрантов-соотечественников мне не по пути.

И было у меня две дороги – либо в Североамериканские Соединенные Штаты, либо в Османскую империю. Первое позволило бы мне сохранить веру, но вряд ли мне там удалось бы принять участие в борьбе за свободу своей отчизны. И я выбрал второе, хоть мне и пришлось перейти в ислам.

Таких, как я, в Турции было множество. Некоторые так и остались католиками – но им был заказан путь в армию, в высшие эшелоны бюрократии, да и просто в приличное по местным меркам общество. В моем легионе служили исключительно такие вот поляки. Другие же – такие как Константин Борженцкий, ставший Мустафой Джелялэддином – превратились в ревностных мусульман и османских патриотов. А я принадлежал к третьим, к тем, для кого ислам был лишь ступенью в карьерной лестнице; уютно в местном обществе мне никак не было. Но тут предоставилась возможность показать себя, а впоследствии наш султан Абдул-Хамид, да продлит Аллах дни его, начал мне благоволить и дал разрешение создать Славянский легион.

Наше боевое крещение состоялось в Валахии, когда мы успели добраться туда раньше австрийцев и заняли оставленный русскими Бухарест. А затем в Добрудже восстали болгары, греки и немногие живущие здесь молдаване, и нам было поручено подавить этот бунт.

Во время Польского восстания мне менее всего были по душе внесудебные казни мирных жителей – если ты православный, либо, не приведи господь, иудей, то тебя могли вздернуть на ближайшем дереве только за это. Я строжайше запретил своим казакам применять какое-либо насилие против местного населения, исключая тех, кто будет пойман с оружием в руках. И когда некоторые – из поляков и задунайских казаков – занялись мародерством и насилиями над женщинами, я распорядился арестовать виновных в этих преступлениях. Но именно тогда ко мне по поручению Омер-паши наведался Мустафа Джелялэддин и потребовал всех их освободить.

Пришлось отпустить этих мерзавцев, но я сперва распорядился дать «на дорожку» мародерам по пять плетей, а насильникам по десять – даже офицерам, а затем выгнал их с позором из Легиона. И сейчас, когда после нашего поражения в Крыму восстание вспыхнуло с новой силой, ни об одном случае мародерства либо о насилии в отношении мирных жителей мне не докладывали.

По просьбе своего старого знакомого, бывшего поручика Виленского полка Владислава Замойского, я недавно взял в отряд полсотни поляков под командованием некого Осоцкого. Вели они себя, в общем, прилично, но как раз вчера, когда мы проезжали Славу, я обратил внимание, какие взгляды они бросали на липован. А когда вчера днем мы прибыли в Бабадаг, Осоцкий протянул мне ожидавшее его там письмо, в котором Замойский предписывал им немедленно вернуться в Константинополь. На мое предложение заночевать в Бабадаге тот неожиданно ответил отказом:

– Пане Михале (меня бесило, что он обращался ко мне именно так, а не так, как положено титуловать османского офицера), я не могу. Пан Замойский требует, чтобы мы как можно скорее вернулись в Константинополь. А дорога, как вы сами понимаете, неблизкая. Мы бы отправились на корабле из Кёстендже, но это сейчас проблематично.

И его полусотня еще вчера вечером снялась и отправилась по той самой дороге, по которой мы только что прибыли в Бабадаг. И по той самой, по которой мы сейчас спешили в Славу.

Когда мы прискакали к селу, горела вся его южная часть. Тут и там валялись трупы мужчин, кое-где – женщин, причем последние были бесстыдно оголены. У многих из них были вспороты животы, а у некоторых – окровавлены промежности, вероятно, после изнасилования их резали штыками.

Живых мы никого не наблюдали, пока не проследовали чуть западнее, к монастырю Введения Пресвятой Богородицы. Ограды у монастыря не было – лишь два весьма красивых храма, и несколько десятков домов, мало чем отличавшихся от построек самого села, такие же побеленные деревянные стены – откуда, интересно, у них здесь дерево? Такие же огороды, фруктовые сады, хозяйственные постройки. И везде – необыкновенная чистота.

А сейчас вокруг монастыря в сполохах огня стояли кольцом в несколько рядов бородатые мужики с оглоблями, дрынами, серпами, косами… Чуть за ними мы увидели женщин и детей. Еще несколько мужиков тушили подожженные брошенными факелами храмы, в которых, наверное, тоже находились женщины и дети. А вокруг гарцевали люди в казачьей форме, время от времени постреливая в толпу. Мужики падали, но никто из них и не думал бежать. Эх, подумал я, как в этом липоване отличаются от наших «героев», удиравших тогда, сверкая пятками, кто до самого Парижа, кто до турецких пределов…

Наше появление оказалось неожиданностью для всех. Осоцкий, впрочем, быстро сориентировался, развернул коня и поскакал прочь от города, за ним увязались и его люди, но мы смогли нагнать его арьегард, а кто-то начал стрелять и по основной части беглецов. Сдалось девятнадцать человек, убито было одиннадцать, но двадцать три сумели уйти от погони.

По рассказам самих липован, люди Осоцкого прибыли вчера вечером и потребовали определить их на постой в Славе, поближе к монастырю, пообещав с рассветом двинуться на юг. Ночью же, когда все спали, раздался выстрел, после которого эти нелюди начали убивать и насиловать тех, кто предоставил им кров, а затем стали жечь дома и отлавливать обывателей, кто либо пытался защитить своих и соседей, либо просто не успел убежать. Местные ударили в набат, и все побежали к монастырю, где бабы с детьми расположились кто в храмах, кто рядом с ними. Мужчины же собрались вокруг храмов, решив умереть, но не отдать на поругание обитель и свои семьи. И если бы не мы, то неизвестно, сколько крови пролили бы эти выродки.

Я заставил пойманных поляков вырыть длинные ямы чуть в стороне от села, у небольшого фруктового сада. Затем, несмотря на мольбы, обращенные ко мне, их всех повесили, а трупы бросили в эти ямы и закопали. И, под весьма недружелюбные взгляды жителей, мы отбыли из села.

На следующее утро я распорядился вернуть все ружья липован сельчанам, хоть это и полностью противоречило имеющемуся у меня приказу. А еще через день, когда мы прибыли в Тульчу, меня уже ждал Джелялэддин, который в недвусмысленной форме дал мне понять, что мои действия в отношении людей Осоцкого преступны, и что нам предписано оставаться в Тульче – «пока, пане Мехмете, не решат, что с вами делать. И молите Аллаха, чтобы вам не прислали из Стамбула черный шелковый шнурок».


Историческая справка

Жизнь и смерть Михаила Чайковского 

Михаил Станиславович Чайковский, он же – Михайло Чайковський, он же – Михал Чайковский, он же – Мехмед Садык-паша…

Личность этого человека была незаурядной и по-своему трагической. Офицер польской армии, он ухитрился послужить позднее в армиях Франции и Турции. Он был неплохим писателем, у которого Тарас Шевченко украл одну из сцен, поместив ее в свою поэму «Гайдамаки», талантливым французским журналистом, сотрудничавшим с солидными парижскими газетами и журналами. Чайковский за свою жизнь был комендантом будущей столицы Румынии Бухареста (или, как тогда писали, Букарешты), турецким генералом, резидентом разведки, работавшей против России, и русским помещиком. Он поучаствовал в трех войнах, был трижды женат и трижды менял веру.

Михаил Чайковский родился в городишке Гальчинец Киевской губернии. Произошло это в 1804 году. Семья его родителей была униатской, по материнской линии он был потомком гетмана Левобережной Украины Ивана Брюховецкого, по отцовской – Житомирского подкомория (судьи). Дед Михаила Чайковского – бывший запорожский казак – после смерти отца мальчика занялся его воспитанием. Дед был ярым украинофилом и, соответственно, не менее рьяным русофобом. Он даже чуть было не повторил подвиг Тараса Бульбы – лично стрелял в своего сына, который пошел на службу в русскую армию. К счастью, старый казак промахнулся.

В возрасте восьми лет Михаила отдали в лицей англичанина Вольсея, находившийся в Бердичеве. Далее Чайковский продолжил учебу в Волынском лицее, где тамошние ксендзы повысили в нем градус русофобии. В 15 лет Михаил окончил лицей со степенью бакалавра математических и словесных наук и поехал в Варшаву, чтобы поступить в Варшавский университет. Но учеба не задалась, и он вернулся в имение деда в Гальчинец.

В 1828 году молодой шляхтич женился на дочери полковника Карла Ружицкого и записался офицером в польский полк, которым командовал его тесть. В 1830 году в Польше начался мятеж. Вместе с прочими частями Польской армии на сторону мятежников перешел и полк Ружицкого, в котором служил Чайковский. Однако мятеж был подавлен войсками под командованием генерала Паскевича, а Чайковский, насмотревшийся на «подвиги повстанцев», позднее написал в своих мемуарах: «Поляки ушли за границу, имея 130 000 отличного и хорошо вооруженного войска… У них не было единодушия, не было определенной цели, не было короля, а Речь Посполитая кутила и прокутила вдовий грош, свою добрую славу и свое святое дело». Сам Чайковский бежал во Францию, успев дать своим крестьянам дарственную на землю.

В Париже он какое-то время служил во французской армии, а потом, выйдя в отставку, стал работать в известных французских журналах «Reformateur», «Presse», «Revue du Nord», «Journal des Debats», печатая острые политические памфлеты. По совету знаменитого польского поэта Адама Мицкевича, который тоже в качестве эмигранта проживал в Париже, Чайковский начал писать исторические произведения: «Казацкие повести», «Вернигора», «Кирджали» а также был избран в члены исторического общества («Institut historique»).

В 1841 году, по предложению вождя польской эмиграции в Париже князя Адама Чарторыйского, Чайковский перебрался в Турцию, где за десять лет создал мощную антироссийскую агентурную сеть, охватывающую значительные территории юга Российской империи. Естественно, эта деятельность не осталась незамеченной: российский посол в Турции потребовал немедленной выдачи Чайковского.

Пока Чайковский был подданным Франции, демарши российских дипломатов были ему не страшны. Однако вскоре ситуация неожиданно осложнилась тем, что Франция отобрала у него паспорт, не желая идти на обострение отношений с императором Николаем I. Опасаясь ареста, Михаил принял ислам и поступил на турецкую военную службу, став Садык-пашой. Турецкий султан Абдул-Меджид высоко оценил этот шаг, пожаловав своему новому поданному пожизненную пенсию в 60 тысяч пиастров и роскошный дворец близ Константинополя.

Примерно тогда же Чайковский, став Садык-пашой, женился на дочке профессора математики из Вильно Андрея Снядецкого. Как она оказалась в Турции? Девушка романтического настроя безумно влюбилась в российского офицера и, узнав, что он погиб в бою с турками, отправилась в Турцию искать его могилу. Там она и встретила Чайковского, и они вскоре поженились, причем по мусульманскому обряду.

В то время, после подавления Венгерского мятежа, в Турции оказалось множество эмигрантов из России и Польши. Все они участвовали в венгерских событиях и имели неплохой военный опыт. Чайковскому пришла в голову мысль создать из этих людей специальные казачьи части турецкой армии. Через несколько лет в распоряжении Садык-паши был уже целый Православный казачий полк, насчитывающий более 700 сабель, а также несколько мелких казацких отрядов, разбросанных по всему Балканскому полуострову. Эти части участвовали в боях с русской армией в Румынии и Молдавии, а сам Чайковский был награжден несколькими турецкими орденами. Затем казаки Чайковского захватили столицу Румынии – Бухарест, и полмесяца удерживали его в своих руках. Все это время, до прихода на подмогу Омер-паши, Чайковский был комендантом Бухареста.

Этот поход принес ему славу: под его командование был передан целый корпус – Славянский легион, охранявший берега Серета и Прута. После заключении мира султан выразил благодарность Чайковскому и даже присвоил ему титул «Глаз, ухо и правая рука престола». Вскоре Чайковский получил приказ перейти границу с Грецией и свергнуть с престола короля Оттона. Поставленную задачу казаки выполнили. Это и было боевым крещением казачьего корпуса… Самому же Чайковскому поход в Грецию запомнился еще и тем, что оттуда он привез третью свою жену – молодую гречанку. Эх, если бы он знал, кого он привез!

После Крымской войны Чайковский жил в Константинополе. В 1863 году, когда в Польше начался очередной мятеж, Чайковский, как ни странно, не поддержал его. Ему не понравилась жестокость, которую мятежники проявляли к православным и евреям. Обидевшись на Чайковского, против него взбунтовались поляки, находившиеся на службе Турции. Зачинщиками бунта стали майор Фрейнд (будущий маршал Турции Махмуд Хамди-паша) и оба зятя Чайковского – капитан Суходольский, муж дочери Каролины, и полковник Гутовский, муж Михалины. Бунтовщиков усмирили турки, не пожелав из-за них воевать с Россией.

Поэтому после 1863 года, с усилением польской эмиграции, в Турции против Чайковского начались интриги сторонников польского дела, видевших в нем изменника, из-за которого польские части Турции не присоединились к восстанию 1863 года. С греческой границы кавалерия Чайковского была переведена в Константинополь и зачислена в гвардию султана. Сам же Чайковский произведен в генералы и награжден орденом «Меджидие» 2-й степени. В 1867 году его отправили в Болгарию, куда вторглись четники, поддержанные польскими эмигрантами. Интриги против Чайковского усилились. Его, в частности, обвинили в том, что его казаки не спешили принять ислам. Турецкие военачальники потребовали от Садык-паши усилить отуречивание казаков. Чайковский, не желая вступать в конфликт с султанским правительством и своими подчиненными, подал в отставку.

А потом случилось вот что… Российский посол в Константинополе Николай Павлович Игнатьев пригласил на встречу Садык-пашу и от имени императора Александра II передал ему официальное приглашение вернуться на родину. Приглашение было своевременным, поскольку положение Чайковского в Турции в тот момент было незавидным. И он решил вернуться в страну, против которой воевал и которая когда-то требовала его выдачи…

Отставной 68-летний турецкий генерал для проживания выбрал Киев. Здесь он в 1872 году принял православие. Здесь же родилась и его дочь – кстати, ее крестным отцом стал сам российский император Александр II. Михаил Чайковский занялся литературным творчеством. Он работал над мемуарами, которые вскоре напечатал в газете «Киевская старина».

В Киеве Чайковский прожил более десяти лет. Назначенная султаном пожизненная пенсия (60 тысяч пиастров) поступала ему исправно. Однако когда турецкие власти урезали размер пенсии почти наполовину, семья Чайковского перебралась в имение Борки Черниговской губернии.

Его молодая гречанка-жена перестала оказывать внимание своему 82-летнему супругу. Она загуляла с молодым управляющим имением. Михаил Чайковский, узнав об изменах жены, ушел из дому и поселился у своего приятеля, жившего в соседнем селе. Но пересуды и насмешки настигли его и там. В ночь с 5 на 6 января 1886 года нервы старого Чайковского не выдержали, и он пустил себе пулю в висок… Его похоронили не на кладбище, где запрещали хоронить самоубийц, а за кладбищенской оградой. Поэтому следы его могилы вскоре затерялись…


25 октября (6 ноября) 1854 года. 

Эдинбург 

Филонов Федор Ефремович, перебежчик 

Помню, как в детстве я зачитывался Стивенсоном. Самыми моими любимыми книгами были «Похищенный» и «Катриона», повествующие о непростой судьбе Шотландии, и об Эдинбурге в частности. С тех пор я мечтал посетить описанные Стивенсоном места, услышать шотландскую волынку, прогуляться по склонам гор, поросших вереском, увидеть Эдинбургский замок и Королевскую милю…

Мы обогнули последний мыс и вошли в широченное устье какой-то реки, с высокими берегами по обе стороны. А вскоре на южном берегу показался немалых размеров город, с замком на горе и с множеством шпилей, возвышавшихся над длинными зданиями, потемневшими либо от времени, либо от угольной пыли. Только прибыл я сюда не как турист, а как гость ее отстойного величества Вики Первой и ее мерзопакостной страны. И мне вряд ли дадут возможность поглазеть на город в полное мое удовольствие…

Добирались мы сюда шестнадцать дней. В ту ночь, когда меня доставили к моему «другу» Чарли, я ворочался почти до рассвета. Конечно, умом я прекрасно понимал, что Лизонька – гадина, каких мало. Но она, похоже, и в самом деле успела в меня втюриться. А мы в ответе за тех, кого приручили. Да и ее смерть слишком уж напомнила мне убийство моей незабвенной Сонечки где-то там, в донецком поселке чуть более года назад.

Заснул я только тогда, когда услышал два всплеска. Два всплеска – два трупа. Да, не соврал Каттлей – он и в самом деле прикончил кого-то из поляков. Ничего, рано или поздно такая же судьба ждет и других участников этой драмы, это я знал точно. И правильно. Ведь какая бы Лизка ни была, но она – одна из наших.

На следующее утро меня посадили в карету с плотными занавесками. Рядом со мной, у двери, уселся Алан, один из мордоворотов, а напротив – два поляка. Ковальского среди них не было. Сие означало, что замочили именно его. Да и поляки сидели с кислыми мордами. Алан же не спускал с них глаз, как, впрочем, и с меня. Разговоров в карете не велось – когда один из поляков попытался что-то сказать, Алан на него зыркнул так, что шляхтич поспешил закрыть рот и сделать вид, что он просто хотел зевнуть.

Ехали мы около часа – примерно столько же, сколько и вчера вечером. Уж не знаю, к той же пристани либо к другой; а незадолго до прибытия Алан счел нужным проинформировать меня:

– Господин Филонов, извините, но на вашу голову придется надеть мешок. Ненадолго, обещаю вам.

Меня провели за локоток вниз по ступенькам и далее по каким-то мосткам, после чего я опять оказался на пароходе, возможно, том же самом, что и в первый раз. На этот раз меня поместили не в трюм, а в самую настоящую каюту, где усадили на койку и сняли с головы мешок. Алан сел рядом со мной, а с другой стороны небольшого столика уселся Чарли.

– Федор, – сказал он с улыбкой. – Я попросил бы вас пока не выходить из каюты. Вот здесь, под кроватью, ночной горшок. Алан будет вас кормить и поить, а также заботиться о чистоте вашей ночной посуды. Время от времени я тоже буду вас навещать, если вы не против, – и он ухмыльнулся. Я заверил его что, конечно же, не против.

Чарли дал знак Алану, и тот выложил на стол самый натуральный мобильник в розовом кейсе с цветочками. Мои глаза округлились, а мой радушный хозяин продолжил:

– Вот это мы нашли в сумочке вашей спутницы, увы, ныне уже покойной. Большинство предметов особого интереса не представляло, разве что для женского пола; какие-то кремы, тюбики и прочие дамские штучки. А эта вещица меня заинтересовала.

С одной стороны, мне, конечно, тоже было любопытно посмотреть, что наша дама туда загрузила, да и интересные фотки там, скорее всего, имеются, которые могут пригодиться нашей Службе. С другой, я подозревал, что часть информации лучше нашим друзьям не показывать. Более того, я помнил, что она при включении всегда рисовала какой-то замысловатый узор на экране, и даже успел примерно запомнить, какой именно. Но Чарли об этом знать незачем. Так что даже если он сел не полностью, могу честно сказать, что войти, не зная узора, не смогу.

Да и неизвестно, был ли он включен, когда мы покинули наши пенаты, и успела ли она его до того зарядить. Зная Елизавету, я подозревал, что да, успела, но зачем об этом трубить нашим «лимонным» друзьям? Я ответил, что без зарядки он, скорее всего, не заработает, на что Алан выложил еще и зарядку с проводом, и внешний аккумулятор, а Чарли спросил, не помогут ли мне эти приборы. Я тогда сказал, что пусть мне их дадут, и я попробую что-нибудь сделать, но ничего обещать не могу. Чарли сунул все в какую-то сумку, сказав мне, что отдаст их мне в конце нашего путешествия, в Эдинбурге. Именно так я узнал конечную цель нашего полного приключений путешествия.

Жизнь моя в каюте была вполне сносной. Кормили и поили хорошо, ночную вазу выносили вовремя. На полочке стояли несколько книг на английском; Роберта Льюиса Стивенсона там, понятно, не было – ему на тот момент и четырех лет еще не исполнилось, – зато имелись Вальтер Скотт, Байрон и даже Джеймс Фенимор Купер, несмотря на то что он был родом из «мятежных колоний». Книги я всегда любил, да и скучать мне не хотелось. И я засел за Скотта. Все-таки он шотландец и пишет о стране, в которую мы едем.

А Чарли – всегда в компании Алана – время от времени навещал меня и пытался расспросить про наше будущее. Я же каждый раз хитро улыбался – типа сначала деньги на бочку – и начинал расспрашивать его о том, как именно мы собираемся попасть в этот ихний Эдинбург, примерно с тем же результатом.

Единственное, что мне мешало весь первый день – громкие пьяные крики на польском языке откуда-то из каюты по соседству. Но той же ночью крики сменились стонами, которые вскоре прекратились. А примерно через час я вновь услышал два всплеска.

После завтрака Чарли сказал мне:

– Как и было обещано, Федор, вам теперь дозволительно погулять на палубе. Мы вышли из русских территориальных вод.

– Чарли, а где наши польские друзья? Неужто заболели?

Тот усмехнулся.

– Именно. И, увы, с летальным исходом. Больше мы их не увидим. Надеюсь, вас это не сильно опечалит?

– Да нет, не очень.

– А теперь прошу выслушать меня внимательно. Мы направляемся в Швецию, откуда наши друзья переправят нас через горы в Норвегию. А откуда мы отправимся на Британские острова.

– А не проще было бы поехать по железной дороге, скажем, в Христианию либо Берген?

– Видите ли, Федор, ни в Швеции, ни в Норвегии практически не существует железных дорог, кроме пары веток местного значения. Ходят, конечно, дилижансы из Стокгольма в Мальме и из Мальме в Гетеборг, да и из Гетеборга в Христианию можно в принципе добраться, но это заняло бы слишком много времени.

– А если кораблем?

– Увы, сейчас проливы, скорее всего, закрыты, а у нас каждый день на счету. Да и кроме того…

Он не договорил, но я сообразил – все-таки он мне не доверяет. А Швеция в данный момент достаточно дружелюбно относится к России. И кто бы мне помешал попробовать бежать, либо попросить кого-нибудь сообщить обо мне «куда надо»? Ну что ж, все с вами ясно, господин лже-Кальверт. Я постарался сделать свою физиономию как можно грустней и сказал:

– Вот только верхом я плохо езжу.

– Ничего, привыкнете.

Высадились мы в каком-то заливчике, где нас уже ждали несколько человек с лошадьми, на которых навесили принесенные с парохода тюки. Меня усадили на достаточно смирную лошадку, и мы направились вдаль от побережья. Сначала дорога была еще ничего, а вот когда мы поднялись чуть повыше, тропа пошла через дремучий лес, да еще и по колено в снегу. Но лошадки шли в неплохом темпе – похоже, они ходи


убрать рекламу


ли по этой тропе не раз и неплохо ее знали. Горы были не слишком высокими, метров, наверное, четыреста или пятьсот. Ночевали мы в избушках, затерянных в этих диких лесах.

На третий день подъем сменился довольно-таки крутым спуском. На мой вопрос, не в Норвегии ли мы, Чарли лишь кивнул. А в скором времени мы доехали до какой-то деревни, где нас ждали неплохой обед и ночлег на сеновале. Кстати, я заметил, что с того момента, как мы оказались в Норвегии, меня уже не так пристально оберегали, из чего я понял, что, в отличие от Швеции, здесь у меня шансов сбежать и уйти от погони попросту нет.

А с утра мы не увидели наших лошадей, зато нас ждала крытая повозка, в коей мы и разместились. Наконец, двадцатого числа – первого ноября по новому стилю – мы прибыли в какую-то рыбацкую деревню, расположенную в самом настоящем фьорде. И там нас ждал еще один пароход, побольше. На рассвете следующего дня он покинул фьорд и вышел в открытое море.

И вот, наконец, Эдинбург. Но причалил пароход не туда, где виднелся порт с кучей разнокалиберных кораблей, большей частью парусных, а к каким-то пустынным мосткам рядом с большими зданиями. Интересно, не тюрьма ли это? Но мне предложили довольно уютную комнату на втором этаже длинного здания, без решеток на окнах. Услужливый лакей сообщил, что для меня в соседнем помещении готова ванна. Потом был довольно сытный ужин. Я улегся на мягкую кровать и неожиданно для себя заснул.

Разбудил меня лично Каттлей, когда уже стемнело.

– Федор, нам пора. Я попрошу вас одеться поприличнее. Вот специально сшитое для вас платье.

– А куда мы пойдем? – спросил я, позевывая в кулак.

– Увидите, – похоже, что Каттлей решил сделать мне сюрприз.

Пройдя по коридорам, мы подошли к двери, украшенной лепным карнизом. Стоящий рядом с ней лакей, увидев нас, поклонился и спросил:

– Господин Каттлей и господин Файлонов?

– Да, это мы, – ответил мой спутник.

– Вас ждут, проходите.

Мы вошли в небольшой зал с обитыми шелком стенами и люстрой венецианского стекла. За резным столиком сидела дама, а рядом с ней стояли еще две дамы и, чуть поодаль, пара лакеев в ливреях. Красавицей даму назвать было трудно – крючковатый нос, почти как у Мадлен Олбрайт, мешки под глазами, прическа «серая мышка». Но одета она была в красивое платье, вроде тех, которые в наше время продают в «Лора Эшли».

Если бы мне ранее не показали фото этой дамы, я бы, наверное, не обратил на нее внимания. Но, войдя, я низко склонился перед ней, а Каттлей, тоже поклонившись, сказал:

– Ваше величество, это тот самый господин Филонов…


7 ноября (26 октября) 1854 года. 

Балтийское море, борт парохода «Rostock» 

Майор Дитрих Диллензегер, Эльзасско-Лотарингский легион 

Две недели назад в наш лагерь для пленных приехал генерал Наполеон-Жозеф Бонапарт. В отличие от его кузена, нынешнего императора Луи-Наполеона, «принца Плон-Плона» в армии любили. До нас дошла история о том, как он храбро воевал в Крыму, а потом, когда русские разгромили нашу армию, а англичане бежали, поджав хвосты и оставив наших людей на берегу, именно Плон-Плон добился почетных условий сдачи. Это был человек, которого мы не просто были рады видеть, но и готовы носить на руках.

Поприветствовав нас, генерал пожелал встретиться с некоторыми пленными генералами и полковниками. Одним из них был мой командир, полковник Фьерон. Я сидел в своей палатке и скучал, когда вдруг Фьерон вошел ко мне и сказал:

– Майор, его императорское высочество хотел бы поговорить лично с вами.

Я немного удивился, но ответил:

– Слушаюсь, мой полковник!

В палатке находились сам принц, незнакомый офицер – судя по всему, его адъютант – и два офицера, которых я немного знал – один был из Лаутербурга в северном Эльзасе, второй из Сарргмин (Зааргмюнда) в немецкой части Лотарингии. Я приветствовал принца. Тот улыбнулся, показал мне на стул и предложил стаканчик вина из бутылки, стоявшей на столе. Через несколько секунд вошел четвертый офицер – капитан из Мюлюза (Мюльхаузена) на юге Эльзаса.

– Господа офицеры, – Плон-Плон обратился к нам на довольно неплохом немецком языке, – вы, конечно, хотите знать, зачем я вас сюда позвал. А дело вот в чем. Франция уже потеряла не менее четырех тысяч человек, и немалую часть своего флота в этой войне, которая ей абсолютно не нужна. Кроме того, более десяти тысяч человек находятся в русских лагерях для военнопленных, здесь и в Крыму. Условия содержания в них не так уж и плохи, вы ведь не будете возражать против этого утверждения?

Мы все, не сговариваясь, закивали. Действительно, русские с нами обращались намного лучше, чем мы ожидали. А принц продолжил, уже по-французски:

– Если так будет продолжаться и дальше, то у нас скоро не останется ни армии, ни флота. И я ни на секунду не сомневаюсь, что наши так называемые союзники из вероломного Альбиона поспешат воспользоваться нашими неудачами. Особенно после того, как они оставили наших ребят на берегу, а сами уплыли в Турцию. Причем пообещав забрать всех. Что думаете обо всем этом вы, мои офицеры?

– Мой принц, – сказал я, как старший по званию среди приглашенных, – но согласятся ли русские заключить с нами мир?

– Русские, да, согласятся. Я уже говорил с их императором, и не только с ним. А вот мой кузен на мировую пойдет только тогда, когда наше положение станет полностью безнадежным. Увы, я его слишком хорошо знаю. Альтернатива только одна – отречение его от трона, чтобы новое правительство могло попытаться спасти ситуацию.

Сидящий рядом со мной майор из Лотарингии – я вдруг вспомнил его фамилию, Штенгер – неожиданно произнес:

– Ваше высочество, у вас не меньше прав на императорскую корону, чем у Луи-Наполеона. А то и больше, если то, о чем ходят слухи, правда – что Жером Наполеон не его отец.

Принц нахмурился:

– Слухам, майор, не всегда можно верить. Но спасать нашу родину действительно надо. Хотя я никогда не видел себя императором…

– Ваше высочество, – сказал капитан из Мюльхаузена, то ли Дитч, то ли Дайч, – полагаю, что большинство пленных, будь у нас такая возможность, выступили бы вместе с вами.

– Мои друзья, – грустно улыбнулся тот, – такая возможность есть. Тех из нас, кто не совершал военных преступлений, русские согласились немедленно освободить, если мы пообещаем не участвовать в боевых действиях против них. А Пруссия готова пропустить нас через свою территорию, более того, доставить нас на границу с Лотарингией – в основном по железной дороге. Кроме того, и русские, и пруссаки дадут нам оружие – немного устаревшее, но все лучше, чем ничего. Я уверен, что наш отряд начал бы пополняться добровольцами практически сразу после пересечения границы, или, по крайней мере, после того, как мы перейдем в собственно франкоязычные районы.

Я посмотрел на него с удивлением – редко когда французы вспоминают о том, что у нас свой язык и своя культура. А принц продолжал:

– Вы спросите меня, а что они хотят получить от нас взамен? Русские – практически ничего, по крайней мере в Старом Свете, да и в Новом их желания вполне умеренные. А вот пруссаки требуют независимости для Эльзаса и Северной Лотарингии в составе Немецкого союза и под протекторатом Пруссии. Южная, франкоязычная Лотарингия, а также район города Бельфор, граничащий с кантоном Мюлюз, остаются французскими. Есть еще вопросы насчет Метца, Вердена и Туля на северо-западе Лотарингии, но я полагаю, что по ним мы найдем взаимоприемлемое решение.

Я тяжело вздохнул.

До Революции жизнь в Эльзасе была вполне сносной. Города и села выбирали, как и раньше, городские советы, языком администрации был немецкий, и местные законы мало изменились с тех пор, как после Тридцатилетней войны мы перешли под власть королевства Франции. Конечно, понаехали высшие чиновники из Парижа, да и архиепископ Страсбургский назначался во французской столице. Опять же, повысились налоги, а бывшие свободные имперские города, такие как Страсбург и Кольмар, потеряли свою независимость. Но жить было можно.

Во время Великой революции на нашу землю нахлынула куча босяков-«санкюлотов». В городах появились гильотины, церкви уничтожались и осквернялись, а в моем родном Эшау эти мерзавцы выбросили и сожгли мощи святых Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, оставив лишь пустой саркофаг, который они использовали в качестве туалета. И, наконец, все наши вековые свободы были отобраны ради «свободы, равенства и братства». Правил нами присланный из Парижа сброд, и любое проявление недовольства пресекалось драконовскими мерами. Например, людей, попытавшихся защитить храмы, либо убивали на месте, либо отправляли на гильотину. И, конечно, всех пытались заставлять говорить исключительно по-французски.

Потом, конечно, к власти пришел первый император, и страсти поутихли. Сохранившиеся церкви снова открыли, дома, захваченные санкюлотами, вернули владельцам. Вот только администрация так и продолжала говорить на французском языке. Зато у тех, кто принял новые правила игры, появились новые возможности, особенно в армии. Многие офицеры и даже некоторые генералы, такие как Рапп и Клебер, были эльзасцами. А мой дед Бернхард Диллензегер, ставший в одночасье Бернаром Диллансеже, дослужился до майора и участвовал во многих битвах, от Аустерлица до Ватерлоо.

После Реставрации наши вольности нам так и не вернули. Более того, понаехавшие чиновники не знали ни эльзасских диалектов, ни даже просто немецкого. То же было и с судами – например, у одного из солдат, служивших в батальоне моего деда, некий понаехавший дворянчик, пользуясь его плохим знанием французского, отобрал дом и землю, а его самого отправил за решетку. И лишь вмешательство деда, потратившего немалые деньги на адвоката, а также задействовавшего свои армейские связи, частично восстановило справедливость во второй инстанции. Свободу и дом солдату вернули, а вот землю – нет.

Большинство эльзасцев смирилось с происходящим, но идея отделения от Франции в последнее время витает в воздухе; даже мой отец в последнее время все время повторяет, мол, dis esch oiser Land – это наша земля. Но я давал присягу Французской республике, а потом императору Франции, и нарушить ее несопоставимо с честью офицера. Хотя, конечно, Республики давно нет, а императором может стать и принц Наполеон-Жозеф Бонапарт, который, как и нынешний наш монарх, был племянником Великого Корсиканца.

А принц тем временем продолжал:

– Именно поэтому я и пригласил вас для обсуждения этого вопроса. Вскоре в Петербург прибывает посланник прусского короля. Я должен дать ему ответ. И я склоняюсь к тому, чтобы принять его предложение. Поэтому я хотел бы, чтобы в составе моей армии был Эльзасско-Лотарингский легион, в котором служили бы солдаты из Эльзаса и Северной Лотарингии. Когда мы перейдем границу и окажемся в последней, я опубликую манифест о независимости этих территорий в составе Немецкого союза после нашей победы, и об освобождении солдат Легиона от присяги Франции после окончания боевых действий. Что скажете, мои офицеры?

Мы попросили время на обсуждение, и принц покинул палатку. Когда он вернулся через полчаса, я встал и сказал:

– Ваше высочество, мы все согласны.

– Очень хорошо. Майор Диллензегер, попрошу вас принять на себя командование Легионом. Набор личного состава можете начинать сегодня же; вот списки солдат из ваших регионов, любезно предоставленные мне русскими.

И вот сейчас я стою на палубе прусского парохода, в трюмах которого находятся около семисот солдат Легиона, и смотрю по сторонам. Перед нами идет пароход «Штеттин», на котором путешествует сам принц, а за нами – еще семь кораблей с другими подразделениями Новой Императорской армии. А где-то далеко за кормой в дымке растворяется русская столица. Ну что ж, непонятно, что нас ждет, и потому немного страшновато. Но как сказал Юлий Цезарь, переходя Рубикон, alea iacta est[53].

Расстановка фигур

 Сделать закладку на этом месте книги

25 октября (6 ноября) 1854 года. 

Одесса. Штаб объединенного командования Дунайской армии и Корпуса морской пехоты Гвардейского Флотского экипажа 

Полковник Сан-Хуан Александр Хулиович 

Мужчины опять занимаются своей любимой работой – игрой в войну. Так, наверное, подумали бы женщины, наблюдая за мной и генералом Хрулёвым. Между тем мы слишком хорошо знали, что война – это совсем не игра, а работа, причем тяжелая, грязная и смертельно опасная.

Сейчас же мы заняты важнейшим делом – детальным планированием будущих десантных операций. Да-да, именно десантных. Конечно, силами наших морпехов мы не сможем справиться с многотысячным объединенным англо-франко-турецким войском. Они нас просто задавят численностью. Ведь что мы можем противопоставить массе пехоты и кавалерии, сотням орудий? Тут даже боевая техника из XXI века вряд ли поможет. Тем более что сражаться придется в чистом поле.

Дунайская армия, конечно, более реальная сила. Войска под командованием генерала Хрулёва, воодушевленные победами русского оружия на Балтике и под Севастополем, будут геройски сражаться с иноземными захватчиками. Но потери они при этом понесут… В общем, как бы наша победа не стала пирровой. России нужно беречь людей. Это ее самое большое богатство.

Вот потому-то мы со Степаном Александровичем кумекали, как нам с наименьшими потерями добиться победы над супостатом.

– Господин полковник, – Хрулёв с сомнением покачал головой, – я все прекрасно понимаю – десант в Бургас, с необходимостью которого согласен и государь, действительно поможет нам захватить перевалы через Балканы и раньше турок, которые, как всегда, будут отчаянно защищать свои крепости. А затем мы сможем выйти к Адрианополю. Но вот эти ваши, – тут генерал покрутил головой, словно ему тер шею воротник, – диверсионные рейды… Это как-то в нарушение правил ведения войны.

– Господин генерал, Степан Александрович, – я тяжко вздохнул, – правила войны устанавливают люди, и эти правила меняются людьми же. Вспомните, как воевали наши славные партизаны во время войны с Наполеоном Бонапартом. Они прервали снабжение Великой армии французов, и те побежали из России. Я полагаю, что если лишить противника запасов продовольствия и боеприпасов, то он не сможет нам сопротивляться. Ведь ружья без зарядов – это обычные пики. А пушки без ядер и пороха превратятся в обузу, и они будут брошены, как лишняя тяжесть.

– Хорошо, господин полковник, вы меня убедили. – Хрулёв вздохнул и посмотрел на карту. – Так где и какими силами вы собираетесь высадить ваших головорезов?

– Головорезов? Гм… – я с улыбкой взглянул на генерала. – Между прочим, две трети сил диверсионно-разведывательных групп – это казаки-пластуны и моряки из Первого Черноморского морского батальона, который адмирал Нахимов начал формировать еще до Альмы. Мы провели с ними занятия, и они вполне готовы для высадки в чужом порту и для действий в условиях города. А морские пехотинцы и те, кого вы называете головорезами, будут заниматься своими делами, которые лучше них вряд ли кто сделает. Вот, посмотрите…

Я взял со стола карандаш и, используя его как указку, стал водить им по карте.

– Прежде всего, нам потребуется перед самым выходом в море уточнить данные разведки. Ведь получится не очень хорошо, если по донесениям разведчиков в этих складах якобы хранится порох, а на самом деле там окажется мука. Конечно, оставить врага без запасов муки – тоже дело немалое, но какое-то время можно воевать и с пустым желудком. А вот воевать без пороха… Следовательно, мы должны быть абсолютно уверены в данных разведки.

Сразу после высадки нам понадобятся проводники. В этих турецко-болгарских городах черт ногу сломит. А у наших ребят просто не будет времени бродить наугад по улицам Кёстендже или Варны. Тут очень важна быстрота действий. Сочувствующие нам болгары и греки обещали оказать необходимую помощь.

Десанту понадобится поддержка корабельной артиллерии. Конечно, и наши корабли – «Выборг» и «Мордовия» – могут в нужный момент открыть огонь по врагу. Но ведь пушки с бригов и корветов тоже наведут немалый страх на турок и французов с англичанами.

– Кстати, Александр Хулиович, – я обратил внимание, что Хрулёв впервые за время нашего разговора обратился ко мне по имени и отчеству, – как вы считаете, кто из союзников окажет нам самое упорное сопротивление?

– Полагаю, что турки, Степан Александрович. Французы и британцы деморализованы поражениями, и воевать с нами им не очень-то и хочется. Хотя, спасая свою шкуру, они могут яростно огрызаться. А турки воюют у себя дома. К тому же султан издал фирман, согласно которому всем тем, кто побежит или сдастся в плен, грозит смертная казнь. Беглецам – на месте, пленным – после возвращения из плена.

– Понятно, – озадаченно произнес Хрулёв. – Турки и раньше в крепостях оборонялись до последнего. А сейчас они сами будут кидаться на наши штыки. Извините, я перебил вас… Продолжайте.

– Согласно нашему плану, разведывательно-диверсионные группы будут высажены в Варне и Кёстендже вскоре после того, как ваши войска, Степан Александрович, начнут боевые действия на Дунайском фронте. Надо, чтобы противник начал сражаться, не задумываясь, хватит ли у него боеприпасов на длительное время. Если мы рванем склады раньше, то турки и их союзники станут экономить боеприпасы и смогут дольше нам сопротивляться.

– Дельно, – одобрительно кивнул Хрулёв, – а какие силы вы задействуете для высадки в Варне и Кёстендже?

– В Варне первой высадится группа, доставленная прямо в порт «Денисом Давыдовым». Наши морские пехотинцы и диверсанты уберут часовых и захватят причалы. К ним будут швартоваться обычные паровые корабли с пластунами и моряками из морского батальона. К тому времени уже будут окончательно выверены данные разведки. С помощью проводников из местных жителей наших подрывников выведут к складам, подлежащим уничтожению. Пластуны и моряки блокируют вражеские казармы, и в нужный момент они забросают их гранатами. А уцелевших вражеских солдат будут уничтожать при попытке покинуть казармы.

Я промолчал об особой группе «парусников», которые должны выйти к штабу противника, уничтожить его вместе с комсоставом и завладеть штабными документами. Милейший Степан Александрович может опять заговорить о «правилах ведения войны», забывая о том, что наши враги сами не очень-то соблюдают эти самые правила.

– Ну а потом, – продолжил я, – по команде в условленное время мы взрываем заминированные объекты и оттягиваемся к причалам. Там садимся на ожидающие нас корабли и возвращаемся в пункт постоянной дислокации. Примерно так же будет проведен набег на Кёстендже.

Что же касается высадки в Бургасе, то она произойдет позднее, когда ваши войска, Степан Александрович, обойдя вражеские крепости и не ввязываясь в их осаду, начнут двигаться в сторону Балкан. Так что время высадки основного десанта во многом будет зависеть от развития событий на Дунайском фронте.

Генерал Хрулёв еще раз посмотрел на карту, прикинул расстояния от Дуная до перевалов через Балканы, хмыкнул и бросил карандаш на стол.

– А что, Александр Хулиович, – сказал он, – неплохо все продумано. Конечно, гладко бывает на бумаге… Но мне почему-то кажется, что у вас все получится. Вы можете рассчитывать на меня – я помогу вам всем, чем смогу. Связь будем поддерживать через ваши радиостанции. Удивительно полезная штука. Я теперь даже не представляю, как мы раньше без них обходились.

Я попрощался с генералом и отправился на «Мордовию». Именно там у меня находился полевой штаб, где уже вовсю шла работа и собиралась информация от нашей агентуры в Болгарии и Румынии. Точнее, в Дунайских княжествах, как здесь сейчас называли эти территории. Скоро время составления планов закончится и начнется рутинная боевая работа…


7 ноября (26 октября) 1854 года. 

Дворец Холирудхаус, Эдинбург 

Федор Филонов, Штирлиц XIX века 

– Значит, вы и есть мистер Федор Филонов? – спросила меня ее крючконосое величество, правильно выговорив мою фамилию.

– Именно так, ваше величество, – ответил я с полупоклоном и посмотрел Александрине-Виктории в лицо. Если бы не нос, то она бы выглядела вполне пристойно, хоть красавицей ее назвать было бы весьма сложно и тогда. А так она немного напомнила мне бабу-ягу из мультиков. Молодую бабу-ягу, конечно. Это усугублялось тем, что за задумчивым выражением водянисто-голубых глаз мне почудилась тень какой-то необузданной ярости. Мне вспомнилось то, что мне рассказывал Женя Васильев – если на людях Альберт и Виктория были идеальной парой, то близким друзьям он не раз жаловался, что она подвержена приступам бешенства, и что он опасался, что от своего деда, короля Георга, она унаследовала его ставшее притчей во языцех сумасшествие.

Виктория вдруг повернулась к прочим, находившимся в зале, и сказала:

– Леди и джентльмены, будьте так добры, оставьте нас с мистером Филоновым и мистером Каттлеем.

«Ага, – подумал я, взглянув краем глаза на последнего. – Как ты ни прятался за фамилию Кальверт, Викуля сдала тебя с потрохами».

– Но, ваше величество… – запричитал некто в шотландском килте.

– Делайте, что я сказала, – уже другим тоном отрезала Викуля. – Ждите меня за дверью. И если приедет виконт Пальмерстон, проведите его к нам.

Через несколько секунд зал опустел, и Виктория, повернувшись опять ко мне, сказала задумчиво:

– Мистер Каттлей рассказал мне, что вы и ваша эскадра – пришельцы из будущего. Увы, он совершил опрометчивый поступок – допустил смерть вашей спутницы. Мне было бы весьма интересно узнать, как живут и как одеваются женщины в XXI веке. Так что единственный собеседник из вашего времени, который у нас в данный момент имеется – это вы. И я полагаю, что то, что вы сможете нам рассказать, будет намного важнее для нашей родины, нежели фасоны платьев.

Мистер Каттлей также дал мне понять, что вы ожидаете определенного вознаграждения за вашу информацию. В качестве аванса я распорядилась открыть счет на ваше имя в одном из лондонских банков и положить на него сто фунтов стерлингов. Ту же сумму мы готовы выплачивать вам ежемесячно, а если вы сообщите нам нечто более важное, то эта выплата может значительно возрасти. Кроме того, здесь, – и она протянула мне холщовый кошелек, – десять соверенов.

Прежде чем его взять, я добавил:

– Благодарю вас, ваше величество! Только вот я надеюсь, что господин Кальверт – или, как вы сказали, Каттлей – успел вам сообщить, что мое основное условие – то, что сведения, предоставленные мной, не будут использованы против моей родины.

– Слово королевы, мистер Филонов.

«Ага, – подумал я. – В Англии, как известно, джентльмен – хозяин своего слова, хочет – даст, хочет – заберет обратно. Леди, наверное, примерно так же, а королева – тем более». Но я склонил голову и сказал:

– Ваше величество, спрашивайте.

– Конечно, больше всего мне хочется знать про будущее, а также про то, что вам известно про политическую ситуацию в современном мире. Но первый вопрос будет совсем иной. Что вы знаете о предстоящих русских военных операциях?

«Вот так, прямо с места в карьер, – усмехнулся я про себя. – Ну-ну, как раз об этом мы и разговаривали с Женей». И осторожно ответил:

– Ваше величество, я был всего лишь журналистом. Конечно, многое я слышал как во дворце, так и в эскадре, но не могу поручиться за то, что эта информация абсолютно точная.

– Позвольте об этом судить нам, – усмехнулся Каттлей. – Главное, вы рассказывайте все, что знаете.

Так-так. Сегодня у нас что? Седьмое ноября, для моих родителей – красный день календаря. Он же двадцать шестое октября по старому стилю. А кампания должна начаться примерно первого или второго ноября. За пять или шесть дней они никакой информации доставить не успеют – да если б даже и доставили, то что им это даст?

– Ну, во-первых, планируется кампания на Дунае. Точных планов я, понятно, не видел, но кое-что мне известно. Насколько я слышал, прорабатываются несколько вариантов – форсирование Дуная у Рущука, Силистры и, может быть, Тульчи. Возможно, что сразу в нескольких местах.

– А какое же будет направление главного удара? – это уже Каттлей.

– Мистер Каттлей, я не военачальник, я всего лишь журналист. Увы. Далее. Насколько я слышал, планировался рейд в район шотландского побережья к западу от Скагеррака.

Виктория вдруг побледнела.

– Мне докладывали, что между Ньюкаслом и Абердином пропало несколько наших кораблей. Но как русские собирались пройти в Северное море через Датские проливы? Ведь тогда никто еще не знал о русской агрессии у Копенгагена.

– А что за агрессия, ваше величество? – спросил я как можно более равнодушно. Виктория нахмурилась – вероятно, я опять нарушил какие-то правила поведения в общении с августейшими особами, – но все же снизошла до ответа:

– Русские внезапно напали на наши корабли в Эресунне и частично потопили, а частично захватили. После чего они оккупировали и Копенгаген.

«А вот это интересно, – подумал я. – Планов таких быть не могло – у нас и так достаточно врагов. Следовательно, врет ее крючконосое величество, врет и не краснеет». Вслух же сказал:

– Наши корабли собирались пройти пролив ночью, пользуясь английскими картами, захваченными при Свеаборге.

– Опять этот проклятый Непир! – закричала вдруг Викуля, выпучив глаза. Потом пришла в себя, чуть улыбнулась и сказала уже спокойно:

– А почему вы не сказали об этом мистеру Каттлею?

– Ваше величество, – чуть было не сказал «Your Majesty of the hooked nose»[54], – а что бы это дало? Он же не имел возможности связаться с Великобританией. Мы и так постарались прибыть как можно быстрее.

– Да, – пробурчала королева, – и тогда еще не была оговорена компенсация. Ну что ж, похоже, вы заработали ваши сто фунтов. А теперь…

Вдруг в дверь постучали, и тот самый лакей в килте сказал:

– Ваше величество, виконт Пальмерстон.

– Пусть войдет.

В зале появился человек с пышными седыми бакенбардами, окаймлявшими сварливую физиономию; при его виде мне вспомнилось то, как Остап Бендер назвал Кису Воробьянинова: «Этот мощный старик». Но сейчас выражение его лица было испуганным.

– Здравствуйте, виконт! Должна признаться, я ожидала вас двумя часами раньше, ведь поезд прибыл в Эдинбург уже давно.

– Ваше величество, простите меня! Я задержался потому, что сразу после моего приезда в город прибыли люди, захваченные русскими в море и выпущенные у Абердина! Это означает, что русские недалеко от Эдинбурга и могут в любой момент напасть на город! Нельзя терять ни минуты!

Мне вспомнился вдруг анекдот про дворецкого, который прибежал к своему лорду и заявил, мол, милорд, надо бежать, Темза вышла из берегов и приближается к поместью. Тот ему в ответ: «Джон, выйдите, вернитесь и доложите так, как это приличествует английскому дворецкому». Тот вышел и через пять минут, распахнув дверь, объявил: «Темза, сэр!»

Примерно в том же ключе выступила Викуля:

– Виконт, это объясняет ваше опоздание, но не оправдывает вашего тона и вашей суеты.

– Ваше величество, прошу прощения! Просто если вы немедленно не покинете город, то можете погибнуть при обстреле либо попасть в плен к этим варварам!

Королева с ледяной улыбкой процедила:

– Вряд ли русские осмелятся взять меня в плен. Вот вас – пожалуй, да. И мистеров Каттлея и Филонова, полагаю, тоже. Последнего могут и повесить. А это весьма нежелательно. Так что же вы предлагаете?

– Я распорядился приготовить королевский поезд. Вам немедленно необходимо выехать в Лондон!

– Виконт, не стоит спешить. А вот уехать в Стирлингский замок есть смысл; туда русские точно не доберутся. Вы приготовили кареты? Тогда в путь. Мистер Филонов, вы едете со мной.


28 октября (9 ноября) 1854 года, пассажирский поезд Петербург – Москва 

Павел Матвеевич Обухов, металлург и оружейник 

«В начале было слово» – так начинается Евангелие от апостола Иоанна. Можно сказать, что и наше предприятие началось со слова. Все случилось на той знаменательной встрече на Елагином острове, где меня познакомили с профессором Владимиром Михайловичем Слонским и Николаем Ивановичем Гольтяковым, промышленником из Тулы.

Тогда, на совещании, государь сказал, что России нужно новое оружие, превосходящее иностранное. И начать его выпуск надо как можно быстрее – ибо наши неприятели не успокоятся и могут снова напасть на Россию. Да и с французами, турками и британцами война еще продолжается.

С этими словами императора Николая Павловича я был полностью согласен. Уж чего-чего, а врагов у нашей страны всегда хватало. И пусть воины наши были храбры, но побеждать супостата следовало не только смелостью и многотерпением русского солдата, но и силой оружия, которое, если сказать честно, не всегда было лучше, чем у наших противников.

Профессор Слонский сказал, что Елагиноостровский университет поможет нам научными идеями и открытиями, сделанными его учеными. По окончании совещания, после того как я подписал обязательство хранить сведения, полученные от коллег профессора Слонского, в тайне, мне вручили папку с секретными документами. Ознакомившись с ними, я понял, что они поистине бесценны. Для меня, человека, который всю свою жизнь посвятил металловедению, словно открылось окно в будущее. Мне вдруг стали понятны вопросы, над разрешением которых я безуспешно ломал голову на протяжении многих лет.

Интересно, кто они – эти гении, сделавшие великие открытия в области изготовления высокопрочной стали? Да


убрать рекламу


же в Бельгии и Германии, куда я в 1846 году ездил в командировку для изучения новейших методов производства стали и других металлов, ни о чем подобном не подозревали. И хотя на совещании было предложено поделиться некоторыми открытиями с германскими промышленниками, мне эта идея не очень-то понравилась. Да, в России еще не хватает заводов и фабрик, которые могли бы в достаточном количестве производить первоклассную сталь и изготовлять изделия из нее. Но мне не хотелось делиться с иностранцами открытиями, сделанными безвестными русскими учеными. А что авторы всех этих открытий русские, у меня даже не было сомнений.

После совещания я встретился с профессором Слонским и попытался убедить его не быть столь расточительными и не спешить рассказать иностранцам о том, что им еще пока неизвестно.

– Уважаемый Павел Матвеевич, – профессор Слонский успокаивающе положил мне руку на плечо, – мне понятны ваши чувства, и в душе я разделяю ваши опасения. Но и вы постарайтесь понять нас. Конечно, было бы идеально, если бы открытиями русских ученых воспользовались исключительно русские промышленники. Но, к сожалению, мы еще не способны самостоятельно произвести нужное количество винтовок, орудий и клинков. Наступило время массовых армий, когда вооружить требуется десятки, сотни тысяч солдат и офицеров. Причем самым лучшим оружием.

Наши фабрики и заводы не смогут справиться с заданием. А нам необходимо, чтобы это оружие российская армия и флот получили как можно быстрее. Потому-то мы и вынуждены часть заказов разместить за границей. Но вы не думайте – самые «вкусные» вещи, – тут профессор неожиданно лукаво улыбнулся, – мы прибережем для себя. И новейшие образцы вооружения будут производиться на российских заводах и фабриках. А за границей для нас будет выпускаться ширпотреб.

Я задумался над сказанным мне господином Слонским и потому не спросил у профессора, что же такое «ширпотреб». А потом все так быстро завертелось и закрутилось.

И вот я вместе с господином Гольтяковым следую на поезде в Первопрестольную, чтобы там присмотреть место, где будет в самое ближайшее время построен завод по производству стрелкового оружия для русской армии. Опыт оружейника у Николая Ивановича есть, и немалый. Мальчишкой-подмастерьем он начал трудиться на Тульском оружейном заводе. Потом в Сестрорецке он работал над изготовлением штуцеров системы Эртелу. Ружье оказалось сложным в производстве и на вооружение русской армии принято не было, хотя и прошло испытание в боевых действиях против немирных горцев на Кавказе.

Два года назад господин Гольтяков получил звание оружейного мастера и открыл в Туле собственную мастерскую, изготовлявшую охотничьи ружья, пистолеты и… самовары. В папке, которую Николай Иванович получил на совещании на Елагином острове, были рабочие чертежи капсюльных револьверов и казнозарядной игольчатой винтовки, но не системы Дрейзе, а другой, ранее нам неизвестной. По словам господина Гольтякова, эта винтовка имела калибр меньше, чем винтовка Дрейзе, но пороха в патроне было столько же, сколько и в прусской винтовке, а потому пуля летела с большей скоростью и, следовательно, дальше. Оружие имело большую скорострельность, чем винтовка Дрейзе, и было более надежным.

Николай Иванович, изучив внимательно чертежи револьвера и винтовки, с радостью согласился наладить их массовое производство. Я же обещал обеспечить будущий завод господина Гольтякова необходимым количеством высококачественной стали.

Профессор Слонский, к которому мы пришли с ходатайством оказать нам помощь в строительстве нового оружейного завода и с просьбой о кредите, сообщил нам, что он переговорит с государем и постарается убедить его выделить казенные средства для нашего совместного с Николаем Ивановичем предприятия и таким образом оказать поддержку в осуществлении нашего замысла.

И вот мы с господином Гольтяковым едем в Москву, чтобы там на месте провести нечто вроде рекогносцировки. Всю дорогу мы горячо обсуждали перспективы нашего сотрудничества. Иногда между нами начинались споры, но в одном мы были единодушны – русская армия должна быть вооружена лучшим в мире оружием отечественного производства…


9 ноября (28 октября) 1854 года. 

Королевские апартаменты, Замок Стирлинг, Шотландия 

Сэр Теодор Филонов, новый фаворит королевы 

Разбудило меня солнце, которое заглянуло в мой новый «нумер» сквозь решетчатое окно. Комната, куда меня поместили, была не столь роскошна, как королевская спальня. Но кровать была удобна, перина мягка, одеяло теплое, а у стены стоял фарфоровый умывальник. Под кроватью же, накрытый крышкой, я обнаружил фарфоровый же ночной горшок. В углу стоял резной стол с двумя такими же резными стульями. На стенах висели гравюры с симпатичными горными пейзажами.

Я позвонил в колокольчик, висевший у изголовья кровати. Через минуту вошел незнакомый лакей в шотландском килте – здесь, похоже, все помешаны на килтах – и сказал:

– Сэр Теодор, что вам угодно? Одежда ваша почищена и поглажена, завтрак вам принесут, когда пожелаете. Хотите потом принять ванну?

– Ванну – обязательно. Кстати, а одежду постирали?

А то я все еще хожу в одежде, которую мне принесли в Холируде. Надоело, знаете ли…

– Нет, сэр Теодор, ее только почистили щеткой, ведь вы в ней всего третий день… Но если хотите, мы ее отдадим в дворцовую прачечную.

– Да, прошу вас. А пока принесите мне другую. И… это… штаны, а не килт, если можно.

Лакей чуть заметно нахмурился при последних словах – похоже, килт тут для них святое, – но сказал все тем же вежливым тоном:

– Ванна будет готова примерно через час. Сейчас принесут ваш завтрак.

Слуга с поклоном удалился, а минут через десять вернулся с другим лакеем, везущим тележку с едой. Пока второй прислужник споро накрывал стол, первый сказал мне:

– Только что мне передали – королева желает вас видеть через два часа. У вас как раз будет время принять ванну и одеться.

– Благодарю вас, сэр, – так нас учили обращаться к незнакомым людям. Но лакей посмотрел на меня с удивлением и произнес:

– Я не дворянин, ваша честь, я всего лишь Джон Ирвинг, слуга ее величества.

– Простите, Джон.

К завтраку мне принесли огромный чайник с неплохим крепким чаем, а сам завтрак состоял из овсянки (куда в Шотландии без нее!), сосисок, недожаренного бекона, бобов в каком-то соусе, чего-то черного и очень противного (потом я узнал, что это «черный пудинг») и многого другого. Тем, что мне принесли, можно было накормить если не весь отряд из моих ополченческих времен, то уж отделение точно. И пока я жевал, перед моим мысленным взором вновь прошли последние события…

Позавчера, когда мы покинули Холирудхаус, Виктория приказала недовольному Пальмерстону, чтобы я ехал в ее карете, сидя напротив нее. Рядом с каждым из нас сидели крепко сложенные слуги, внимательно наблюдавшие за мной. Подозреваю, что даже если бы я захотел попытаться убежать или наброситься на королеву, шансов у меня не было бы от слова совсем. Единственное, в чем мне пошли навстречу – по моей просьбе чуть отодвинули занавески на окнах, так что я увидел самый чуток Эдинбурга, через который мы довольно долго ехали. Красивый город, кстати.

Сразу после выезда моя августейшая спутница достаточно откровенно осмотрела меня с ног до головы, чем мне очень напомнила Лизу во время первого нашего знакомства; после чего сказала:

– Господин Филонов, представьте на минуту, что я не монарх, а просто любопытная женщина. Расскажите мне про жизнь в вашем будущем. Например, кто ваши родители?

– Мой отец, ваше величество, профессор, дворянин, – я намеренно не стал рассказывать, что мой дед после войны женился на сироте-еврейке, которую его семья прятала у нас в Одессе, когда всю ее родню во время румынской оккупации сожгли в зданиях складов на Люстдорфской дороге. Именно она стала моей бабушкой. – Моя мать – из семьи архангельских моряков (я решил не объяснять ей, кто такие поморы и с чем их едят…). Сам я успел послужить в армии и поработать. Отучиться годик в университете на инженера. А потом попал сюда.

Про Донбасс, понятно, я рассказывать не стал.

Я ожидал, что теперь меня начнут расспрашивать про то, что случилось после переноса. Но королева посмотрела на меня и неожиданно сказала:

– Господин Филонов, мои люди умеют держать язык за зубами. Так что, что бы здесь ни было сказано, никто об этом никогда не узнает. Поэтому можете быть со мной полностью откровенным.

Я внутренне похолодел – похоже, меня каким-то образом вычислили. Но к счастью, все оказалось намного прозаичнее.

Первым делом Викуля спросила меня про то, был ли я там – в будущем – женат. Не подумав, я ответил:

– Да, был. Но недолго. Моя супруга… э-э-э… умерла.

– А хорошо вам с ней было?

– Очень хорошо, – тут я не соврал. – И ей со мной, надеюсь, тоже.

Она еще раз осмотрела меня и спросила:

– А как насчет других девушек? Помнится, ваша покойная спутница тоже… имела с вами определенные отношения.

– Именно так, ваше величество. И я уверен, что вышеуказанные отношения были приятны нам обоим. Как, впрочем, и другим моим подругам.

Вика задумалась. Тем временем мы выехали из города, и начало быстро темнеть. Она сделала знак, и слуги быстро задвинули обе шторки. Затем она вдруг сказала:

– Скажите, сэр Теодор, – надеюсь, вы не против, если я вас буду так называть? Откуда вы знаете, что ваши… э-э-э… знакомые были довольны?

Я опешил и вспомнил, что в их времени женщины получали удовлетворение не от «самого процесса», а у врачей, которые предоставляли эту «услугу» в ручном режиме. По крайней мере, это было написано в книге, которую Лизка держала в своем телефоне и пару страниц из которой она заставила меня прочитать. Сейчас это помогло мне выбрать линию поведения с коронованной особой, тем более мне даже не пришлось кривить душой:

– Ваше величество, я считаю, что главное для мужчины – проследить, чтобы женщина получила наслаждение. Свое удовольствие мы и так получим.

Викуля ничего не сказала и, похоже, задумалась. Вскоре глаза ее закрылись, и она тихонько захрапела. А вскоре задремал и я, в процессе вспомнив про себя хохму о том, что Матвиенко и Медведев спали вместе – в качестве пруфа прилагается фото, где на каком-то собрании они оба спят в своих креслах. Вот так же и я спал с самой королевой Англии. Знал бы я тогда, что не в последний раз…

Проснулся я от слов, произнесенных с шотландским акцентом:

– Сэр Теодор, мы приехали!

Я открыл глаза и увидел, что Вики в карете больше не было, не было и слуг, а разбудил меня какой-то лакей в неизменном килте. Я выбрался из кареты и при свете факелов увидел внутренний двор огромного замка. Позже я узнал, что почти все помещения были отданы в восемнадцатом веке под казармы. Но в сорок втором году этого века, аккурат к первому визиту королевы Виктории, они были восстановлены и модернизированы по последнему слову тогдашней британской мысли. Вот они какие – королевские апартаменты в Королевском же дворце замка Стирлинг, где мы и находились сейчас.

Лакей с поклоном отвел меня в небольшую комнатку, где меня уже ждал ужин. Он присовокупил, что мой багаж мне сейчас доставят. Но я, так и не поужинав и не дождавшись вещей, сбросил с себя куртку, рухнул на кровать и уснул крепким сном.

На следующее утро я обнаружил, что, кроме моей сумки, мне принесли еще и весьма объемистый саквояж мадам Бирюковой. При воспоминаниях о незадачливой Лизетте у меня вдруг заныло сердце. Нет, я не любил ее, но все же она была женщиной, и смерти, особенно такой, не заслужила. Потом заставил себя вспомнить о том, что она была бандеровкой и предательницей, и немного успокоился. Подумав, что ей сей предмет багажа больше не понадобится, а мне содержимое может и пригодиться, я поспешил его открыть; и то, что я там нашел, превзошло все мои ожидания.

Первое, что там оказалось – каталоги женской одежды от неизвестной мне фирмы «Madeleine», весна-лето и осень-зима. Уже хорошо. Вика ведь интересовалась фасонами из будущего.

Под ними были кошелек – никто на него не покусился – и телефон с зарядкой, те самые, которые мне показывал недавно Каттлей. Ну что ж, займемся при случае. Конечно, зарядка мне здесь не поможет, но рядом с ней лежала батарейка в виде тюбика с губной помадой. Я б и не сообразил, что это такое, если бы не видел, как этой батарейкой пользовалась Лизонька.

Еще там была косметичка, а также пара наборов косметики, купленных, судя по всему, в Скандинавии. Тоже то что надо для Викули.

Кроме того, там лежали ручки, зеркальце, ключи и прочее барахло… Как говорила моя мама, женская сумка – как черная дыра, то, что туда попадает, может исчезнуть надолго. Интерес вызвали два презерватива в фольге. Кто знает, подумал я, может, и пригодятся – здесь таких не делают. И я машинально сунул их в один из карманов.

Я уже хотел закрыть сумочку, как вдруг заметил, что сбоку что-то оттопыривается. Снаружи молнии с той стороны я не нашел, а вот в подкладке она была. Открыв, я выпал в осадок. Там были две непочатые коробки по сто презервативов каждая – зачем Лизе их столько?

Не успел я все уложить обратно, как пришел лакей и пригласил меня следовать за ним. На мой вопрос о ванне и о смене одежды он сказал, что первая в замке есть, и он даст распоряжение ее наполнить, но не сейчас. То же касалось и нового платья. Затем он отвел меня в небольшую столовую, где находились Палмерстон и мой новый «дружбан» Каттлей. И, после порции пресной овсянки и чашки чая с булочками, начался перекрестный допрос.

Пришлось им выдать всю ту информацию, которую мы с Женей заготовили для такого случая: и про состав эскадры, и про бои у Бомарзунда и Свеаборга, и про то немногое, что я знал о войне в Крыму, и про дальнейшие планы эскадренного начальства. Прикрывался я тем, что в последнее время жил в Зимнем и знал далеко не все. Но и то, что я им рассказал (правду, обильно сдобренную художественным вымыслом), их, судя по всему, весьма впечатлило.

Вечером же они оба отчалили из замка, поблагодарив меня за сведения и пообещав скорую встречу. Я было направился обратно в свою каморку, но тут меня остановил тот самый лакей, который приходил за мной утром. Бросилось в глаза, что он был более почтительным, чем с утра.

– Сэр Теодор, прошу вас следовать за мной, – сказал он с полупоклоном.

Я пожаловался было, что так и не увидел ванны, но тот извиняющимся тоном произнес:

– Сэр Теодор, простите, но вас ждут.

Он привел меня в небольшую, но роскошную столовую, где меня усадили за столик, накрытый на двоих. Через несколько минут туда вошла Виктория, протянула мне руку для поцелуя и уселась напротив. Ужин был замечательный – никакой английской либо шотландской экзотики, все блюда имели французские названия и были приготовлены мастерски. К ним прилагалось великолепное белое вино, разве что чуть сладковатое – «хок»[55], – это все рассказал мне лакей, разливавший его по бокалам резного красного стекла.

А после ужина нам принесли бутылку портвейна Крофт 1815 года, как нам с гордостью заявил все тот же лакей. И тут Вика вдруг приказала:

– Джеймс, принесите нам еще кофе и сигары, и можете быть свободны. Сэр Теодор будет мне сам наливать. Правда, сэр Теодор?

Я поклонился, а Джеймс, принеся все вышеуказанное, с поклоном удалился. Вика посмотрела на меня Лизиным взглядом и сказала:

– Сэр Теодор, не угодно ли сигару?

– Нет, ваше величество, благодарю вас, но я не курю. А вот от кофе не откажусь.

Кофе, надо сказать, оказался отвратный – судя по всему, кофешенк просто залил молотые бобы водой и вскипятил. Конечно, турецкий кофе делается именно так, но это тоже надо уметь. Ну да ладно. Зато порт был сногсшибательным. К портвейну «три топора» он имел примерно такое же отношение, как гоночный «Феррари» к убитому и ржавому «Запору».

После третьего бокала Вика вдруг стала жаловаться на мужа, который ее в последнее время избегает.

– Сэр Теодор, я не любитель беременности, а роды и кормление грудью я нахожу весьма отталкивающими явлениями. Но женщине необходимо общение с мужчиной. Кстати, не хотели бы вы посмотреть королевские апартаменты? Я вам их покажу лично.

Ее спальня оказалась весьма своеобразной – лиловые цвета, простыни в цветочек, тяжелые лиловые же портьеры. На стенах висели картины мужчин и женщин в стиле ню. Может, под влиянием «хока» и портвейна, королева неожиданно стала объяснять мне, какие сюжеты были изображены на этих картинах. Затем она плотоядно посмотрела на меня и сказала:

– Эх, сэр Теодор, как жаль, что у меня то время месяца, когда я могу забеременеть. А мне это нельзя: идет война, и королева должна быть готова ко всему – срочно куда-то ехать, не спать – словом, быть как солдат на посту.

Я ничего лучше не придумал (видимо, портвейн и на меня подействовал), как брякнуть:

– Ваше величество, для таких случаев есть презервативы. У меня найдется пара штучек.

Лишь потом я понял, что сморозил глупость – за такие дерзкие слова меня могли с ходу упечь в Тауэр или что у них есть здесь в Шотландии. Но королева неожиданно улыбнулась и придвинулась ко мне. Мне вдруг вспомнилась сцена из «12 стульев», где мадам Грицацуева домогалась к Остапу Ибрагимовичу…

В общем, все закончилось тем, что оба имевшиеся у меня «изделия № 2» были использованы, а Викуля посетовала на то, что у меня с собой не оказалось третьего «резинового друга». Она даже предложила мне простирнуть использованые изделия в тазике (потом я узнал, что в ее время именно так и поступали с примитивными презиками из высушенных кишок животных – какая мерзость!)

Продолжалось все, судя по огромным напольным часам, до двух часов ночи, после чего королева велела мне побыстрее одеться, а сама накинула на себя халат и позвонила в колокольчик, стоявший у прикроватного столика. Вошла пожилая служанка, которая к моему присутствию отнеслась вполне индифферентно – похоже, подобная ситуация ей была не в новинку. Она провела меня не в ту каморку, где я провел предыдущую ночь, а в спальню для дорогих гостей, где меня, как я заметил краем глаза, ожидали обе сумки.

А сегодня, похоже, мне, придется повторить «подвиг разведчика». В самом прямом смысле слова. Для этого я приготовил оба каталога и одну из запечатанных косметичек в подарок, а также три «девайса». Подумав, со вздохом добавил и четвертый.

Мне раньше казалось, что Альберт, который избегал Вику, а по другим бабам не ходил, смахивал на «голубого». Но после прошлой ночи я начал его понимать. Викуля, скорее всего, просто заездила своего субтильного муженька. Да, Женя пожелал мне глубокого внедрения в королевском дворце. Но не столь же буквально?


30 октября (11 ноября) 1854 года. 

Учебный корабль «Смольный». 

Ирландское море севернее острова Ратлин 

Капитан 1-го ранга Степаненко Олег Дмитриевич 

Свинцовое море, тучи, моросящий мелкий противный дождь… «Прямо как в Кронштадте в это время года», – усмехнулся про себя я. Вот только там – дом, любимая супруга, городок, ставший уже родным… Впрочем, для моряка родной дом – это море, а если это еще и сопряжено со службой Родине в трудную годину… Вот разве что супруги мне ох как не хватает.

– Олег Дмитриевич! – вышел на связь командир БЧ-7. – Цель на ост-зюйд-ост, дистанция восемь миль!

«Наконец-то, – подумал я. – А то уже скучновато стало…»

После нашей славной охоты в Северном море мы высадили всех гражданских лиц на пустынном берегу к югу от Инвераллохи, после чего демонстративно отправились на юго-запад, пока не вышли из пределов видимости. Пусть наши английские, точнее, шотландские друзья в этих краях немного понервничают. Затем мы повернули на север и прошли между Оркнеями и Фэр-Айлом и, к их счастью, не встретили ни единого корабля, пока не подошли к острову Сувурой.

В Твёройри мы передали представителю местной власти грозную бумагу из Копенгагена, подписанную самим королем. Недовольный управляющий королевским портом, прочитав ее, смотрел на нас, как на злейших врагов. Но узнав, что нам требуется продовольствие не только для экипажей, но и для нашей будущей базы, резко подобрел и клятвенно заверил нас, что все будет в лучшем виде.

Конечно, нас в Копенгагене осведомили о ценах на баранину и рыбу на Фарерах, равно как и про порядок взаиморасчетов, так что заломить несусветную цену у него не получилось. И хотя он и начал было плакаться о том, что мы, дескать, грабим его, но рожа его к концу переговоров была весьма довольной. Мы уже знали, что на островах дерево было дорогим, зато уголь, который добывался здесь же, на Сувурое, у поселка Хвальба, стоил сравнительно дешево. Но пока у нас был свой, реквизированный с захваченных кораблей. А угольные печи для сборных домиков у нас имелись – как и сами домики, которые мы раздобыли в кажущихся бездонными контейнерах «Надежды».

Выгрузив детали разборных домов, а также орудия будущей батареи, которая закроет вход в Тронгисвагский фьорд, мы помогли устроиться тем, кто останется на новой российской базе, разметили позиции артиллерии, установили радар и радиостанцию. Кроме того, мы обнесли два здания колючей проволокой. Здесь будет находиться будущий временный лагерь для военнопленных, коих у нас на данный момент пока еще не было, но как сказал Федя в «Операции Ы»: «Будут».

И вот, наконец, вчера, как только начало светать, мы – «Бойкий» и «Смольный» – покинули нашу новую базу. А к сегодняшнему утру наконец-то вышли к воротам Ирландского моря – Северному проливу, где нам и предстояло неожиданное романтическое рандеву с неизвестным плавсредством.

Маловероятно было, что нам навстречу шел корабль под нейтральным флагом – практически все торговые суда огибали Ирландию с юга, кроме тех, которые шли из портов Ирландского моря в Абердин либо Эдинбург. Но все-таки нужно было удостовериться в сем факте.

В воздух, как обычно в таких случаях, поднялся беспилотник, и через восемнадцать минут мне доложили, что встречный корабль – колесный пароход под британским военно-морским флагом. Я еще плохо знал силуэты вражеских кораблей, но мне вдруг показалось, что где-то я его видел. Напряг память – и вспомнил.

Взяв с полки книгу, посвященную героической обороне Петропавловска-Камчатского, я пролистал ее и нашел нужную картинку. «Вот так встреча! – подумал я. – сама „Бой-баба“[56] летит в наши объятия». От адмирала Завойко ушла, а вот от нас не уйдешь!

Получив добро от адмирала Кольцова, мы стали сближаться с британским шлюпом – так числился он в приложении к книге о Петропавловской обороне. Десять пушек, гм… Негусто. Но сближаться с ним на дальность выстрела его орудий не следует.

Но «Бой-баба» никакого сопротивления не оказала. Увидев наши корабли и сообразив, что имеет дело с теми, кто знатно погромил на Балтике эскадру адмирала Непира, командир шлюпа тут же спустил флаг и сдался.

Конечно, времени было мало, но я все-таки успел переговорить с капитаном «Virago» Джеймсом Чарльзом Превостом, который спел мне горестную песню о геройстве англичан при Петропавловске, и что крепость обороняли «многие тысячи солдат при сотнях пушек». Да-да, знаем, усмехнулся я про себя, – у адмирала Завойко было под началом двести тридцать человек гарнизона, а антикварных пушек – целых шестьдесят семь. Кроме того, был один, не менее устаревший, парусный фрегат «Аврора». А у англичан – шесть кораблей при двухстах двенадцати орудиях и две тысячи семьсот человек, включая десантный отряд из более чем пятисот человек!

После второго штурма англичане с французами спешно ретировались, оставив на берегу четыреста убитых, сто двадцать пять раненых и даже несколько здоровых десантников, которые радостно подняли руки. А «Бой-баба», поврежденная в артиллерийской дуэли, отправилась в Белфаст зализывать свои раны на тамошние верфи. И, обойдя полмира, она бесславно закончила свой путь, став нашим трофеем.

Ну что ж, гости дорогие, добро пожаловать на Фареры с призовой группой! Не скучайте там без нас, для вас уже приготовлено комфортабельное жилище, пусть и за колючей проволокой. Ну а мы тут пока еще порезвимся.


30 октября (11 ноября) 1854 года. Одесса 

Штабс-капитан Гвардейского Флотского экипажа 

Самохвалов Константин Александрович, глава Черноморского отделения 

Службы безопасности Эскадры 

Шпионскую сеть в Одессе мы выявили, и не одну, а целых даже три. К первой – Эдуард Каттлей и ребятки Блювштейна – добавились, благодаря моему заместителю, еще две. Когда Машенька переслала мне фото с теми самыми двумя личностями, мы в толчее ухитрились прицепить к ним по «жучку». И вот что самое интересное – привели они нас в два совершенно разных района, один в ту самую гостиницу «Лондонскую», в коей и мы обитаем, другой – в особнячок у Тещиного моста.

Первым я занялся лично с двумя приданными мне жандармами (ну, вот еще, буду я сюда вмешивать Машу!). Второй же я поручил только что прибывшему из Крыма Павлу Филиппову и ребятам, присланным на усиление из Питера. Разговоры «лондонского» мы прослушали от и до и даже смогли снабдить таким же «жучком» собеседника нашего героя. Тот оказался респектабельным господином в пенсне. Когда он выходил из отдельного кабинета, я как раз (надо же такому случиться!) следовал мимо и «нечаянно» толкнул его. Тот зыркнул на меня исподлобья. И хотя я и вежливо извинился, он начал ощупывать карманы. Впрочем, убедившись, что ничего из них не пропало, успокоился.

А разговор оказался занятным – та самая «личность», которую засекла Маша, должна была отчалить на следующий день в Одессу. Собеседник же его, некий купец, выслушав рассказ о приходе «Мордовии» и «Выборга», приказал срочно доставить эту информацию в Варшаву.

Однако дальнейшее прослушивание купца ничего не дало – дома он орал на прислугу и на супругу, а потом вышел, якобы по делам, но завернул вместо этого в какую-то квартиру, где и занимался охами и вздохами с какой-то дамой, чей голос был всяко милее, чем у его законной супруги.

Вечером, по выходе от той прелестницы, ребята его и прихватили под белы рученьки. «Личность» же вышла из гостиницы примерно в то же время и была столь же оперативно захвачена уже при моем непосредственном участии. Он попытался что-то возразить, но когда во рту кляп, это довольно сложно сделать. Его доставили в особняк, переданный нам для подобного рода работы, где он и раскололся практически сразу. С купцом ребятам пришлось повозиться чуть дольше. Кстати, пальто тот забыл у своей прелестницы, так что, забегая вперед, могу сказать, что мы начали потом слушать и ее, но похоже, она была просто не при делах и зарабатывала на жизнь тем, что «развлекала» состоятельных господ.

Пару слов про наше новое здание. Ранее это был частный дом, минутах в пятнадцати ходьбы от «Лондонской». На верхнем этаже, там, где ранее были спальни, мы устроили наши кабинеты – мой, Машин и Пашин. Ниже располагались бывший салон с самым настоящим камином, столовая и комната для прислуги. В первых двух мы разместили сотрудников, а в последней дежурили двое полицейских, чьей задачей была охрана помещения и наблюдение за подвалом, в коем на три складских помещения с крохотными слуховыми окнами навесили дубовые двери с массивными замками.

Второй же агент сегодня с утра встретился с неким собеседником, который говорил исключительно на французском. К счастью, Паша неплохо знает этот язык, и шпиону было поручено продолжать наблюдение. Его же собеседник обещал вернуться через три-четыре дня. Увы, ему это было не суждено – этих двух Паша взял без шума и пыли прямо на месте.

Допросили мы всех в нашем «управлении». Много интересного мы не узнали – купец и его прихвостень, оказавшийся поляком, работали на резидента в Варшаве, а француз и «личность номер два» – понятно, на французов. Сам же «мосье» собирался смыться сегодня ночью в Кёстендже.

Тогда же мы взяли и контрабандиста, который ожидал своего пассажира. Он мало что знал про все здешние шпионские страсти, зато очень хорошо был знаком с городом. Его мы передали Хулиовичу, и он потом долго благодарил нас за столь ценный подарок. Остальных же четверых увезли в глухой карете с решетками на маленьких окнах – «черном воронке» девятнадцатого века…

Конечно, была вероятность, что где-то находился некто «спящий», который себя пока ничем не проявил. Но мы с Пашей решили, что вероятность этого мала – наука шпионажа вряд ли дошла до таких высот. Так что мы исходили из того, что на свободе оставались только Каттлей, Блювштейн и его ребята. И с ними мы решили познакомиться поближе этой ночью.

Как оказалось, на ловца и зверь бежит. Мишеньку Альбаца мы прихватили под белы рученьки, когда тот покидал дом нашего старого приятеля Эдуарда. Одновременно в двери дома этого милого джентльмена постучал Паша. Мишель сделал ошибку, попытавшись бежать через окно, где его и повязали. Потом я для интереса зашел к Мишеньке, который выжимал слезу, рассказывая про трудное детство и голодную молодость. Увидев меня, он побледнел, а Паша, допрашивавший его, спросил, как мы и договаривались:

– Этот?

– Он самый.

– Значится, так, золотой, яхонтовый, – Паша хитро посмотрел на арестанта. – Ждут тебя, соколик, большие хлопоты, дальняя дорога и казенный дом. Кстати, как тебе нравятся сибирские кедры? Большие такие, в два охвата. За день один такой не спилишь. А тащить его по распадкам… Ой, вэй!

– Господин офицер, – жалостливо захныкал Михаил, – зачем вы говорите такие страшные вещи? Я таки бедный еврей, которого каждый желает обидеть.

– Бедный жулик, ты хочешь сказать. Сам по себе ты мне мало интересен. Но скажи – где можно найти Блювштейна?

– Какой такой Блювштейн? – попытался прикинуться шлангом Мишенька, но со стороны включенная им дурка выгляде


убрать рекламу


ла как-то неубедительно.

– Он здесь прячется? – спросил Паша, ткнув пальцем в карту Одессы, показав на тот самый дом, где не так давно «ушел» мой портфель.

– Я ничего не скажу, – лицо Мишки побледнело, на лбу его выступил пот, но он старался «держать марку».

– Ну, а на нет и суда нет, – улыбнулся Паша. – Судя по твоей роже, он именно там. И мы ему потом поведаем о том, что именно ты сдал его со всеми потрохами. А потом отпустим тебя на все четыре стороны.

– Нет, не надо! Хорошо, я скажу – там он, шлимазл! Только не говорите ему, что вы узнали это от меня! И не выпускайте меня!

– Ну вот и ладушки. Расскажи только нам, где его там искать. А еще лучше, нарисуй схему.

Мы отвели Альбаца для его же безопасности в каталажку при жандармерии и отправились на легендарную Молдаванку. Дом, в котором обитал Альбац, был похож на дом Давида Марковича Гоцмана из фильма «Ликвидация». Когда жандарм постучал в переднюю дверь, из окна второго этажа выпрыгнул некто, похожий скорее на Мишку Япончика, чем на Гоцмана. Одет сей джентльмен был во фрак, фалдами которого он за что-то зацепился, так что взять его получилось проще простого. Он даже не успел достать из кармана фрака небольшой пистолет.

Поручив жандармам как следует прошерстить саму квартиру (они потом принесли пару-тройку интересных вещиц, а также привели двух девочек лет по тринадцать и двух жлобов, вооруженных пистолетами, но поспешивших сразу сдаться), мы отвезли Блювштейна в подвал управления, где мы оставили Мишеньку.

Последний находился в камере, но увы, с ножом в сердце, несмотря на то что дверь была заперта. А полицейский, поставленный его сторожить, странным образом испарился.


11 ноября (30 октября) 1854 года, Силистрия. Бастион Меджидие 

Капитан Арнинг Николай Вольфгангович, Служба безопасности Эскадры 

– Donnerwetter[57], – громко выругался полковник фон Мольтке. – Юзбаши, что вы здесь устроили?

Не обращая внимания на Мустафу Джелялэттина, что-то бормочущего в свое оправдание, будущий великий полководец посмотрел на меня и сказал:

– Капитан, пишите. Почти все орудия – устаревшего типа, некоторые явно семнадцатого века или старше.

– Господин полковник, – промямлил Джелялэттин, – орудия новых образцов переброшены на восточные редуты, а также на батареи, прикрывающие крепость с Дуная. Да и наши орудия, участвовавшие еще в осаде Константинополя, не так давно успешно применялись против английского флота на Дарданеллах…[58]

– Полагаю, что те пушки хотя бы были вычищены, в отличие от этого металлического хлама, – продолжил полковник. – Далее. Половина орудий нацелена на город – зачем? Вы ожидаете штурма с той стороны? А про пушкарей – язык не поворачивается назвать этот сброд артиллеристами – даже не начинайте, хуже я никогда не видел.

Лицо Мустафы стало пунцовым – хорошо было видно, как трудно ему дается сдержать свою гордую польскую натуру, тем более в моем присутствии. Ведь он невзлюбил меня с самого начала. Кстати, не без причины – каким-то образом он разглядел во мне некую несуразность, хотя, например, лейтенант Штайнмюллер свято верит, что я – немец.

Краем уха мне довелось услышать, как Мустафа спрашивал у него, не русский ли я, на что Хайнц-Рюдигер (именно так зовут полковничьего адъютанта), отсмеявшись, объяснил отуреченному ляху, что Гамбург – вольный город, люди там другие, а что герр капитан служит в прусских войсках, так это у них часто бывает, не в тамошней же потешной армии служить.

Кстати, я довольно быстро вспомнил, что за птица сопровождала нас от Белграда. Мустафа Джелялэттин, в девичестве Констанин Борженцкий, бежавший из Польши после неудачного венгерского восстания 1848 года в Османскую империю и, чтобы сделать карьеру, перешедший в ислам. Впрочем, ему повезло – Омер-паша, в молодости православный серб Михайло Латас, присмотрел Мустафу в качестве жениха для своей дочери, и с тех пор карьера последнего пошла в гору.

В нашей истории он погибнет лет через двадцать во время карательной кампании в Черногории. Собаке собачья смерть? Но двое из его правнуков – светочи турецкой поэзии XX века, а один из них – Назим Хикмет – популярен до сих пор не только на родине, но и в России, где он и умер в изгнании, и похоронен не где-нибудь, а на Новодевичьем кладбище.

Тем не менее прадед Хикмета действует на Мольтке, как красная тряпка на быка. При инспекции самой Силистрии, укреплений у Дуная, и восточных редутов Мольтке еще сдерживал свой гнев – артиллерия там практически сплошь английская и французская, если не последних, то предпоследних образцов, и не в самом худшем состоянии, да и артиллеристы хотя бы не похожи на здешний сброд.

Но сегодня мы осмотрели западные и южные бастионы, а самый большой из них – Меджидие – оставили на сладкое. Здесь Мольтке вообще ничего не понравилось – орудия старые и в отвратительном состоянии, а артиллеристы несут службу спустя рукава – кто-то курит рядом с пороховым складом, отчего полковника чуть не хватил удар, кто валяется на траве, а кого просто нет на посту. Но взорвался Мольтке окончательно, когда комендант гарнизона начал говорить про одного из отсутствующих караульных, что тот «просто отлучился ненадолго» и что «вот-вот будет».

Я же, в отличие от будущего светоча прусского Генштаба, вполне доволен – именно здесь и в других укреплениях юга и запада находится слабое место Силистрии. Ведь вряд ли местный гарнизон заменят, а англичан в редутах нет – все они в самом городе, в болгарском его районе, откуда, как нам радостно сообщил Мустафа, «на время войны выселили всех гяуров, чтобы они не открыли ворота для неприятеля».

«Сам же недавно еще был таким же гяуром, – подумал я, – да и те, кто туда вселился, никак не правоверные мусульмане».

На следующее утро я простился с Мольтке и Штайнмюллером, которые отбыли все с тем же Мустафой обратно в Белград. Всю информацию я передал по рации еще вчера вечером, а теперь мне был дан карт-бланш для внедрения в жизнь рекомендаций Мольтке.

Так что я сижу сейчас и составляю конкретные планы для Омер-паши. Планы, конечно, толковые, вот только на новых артиллеристов рассчитывать, как мне дали понять, в ближайшее время нечего, а насчет артиллерии… Пока хоть что-нибудь из того, что я перечислил, придет в Силистрию, пройдет не менее двух-трех недель, а столько времени у моих турецких друзей, надеюсь, не будет.


12 ноября (31 октября) 1854 года. 

Сад Королевы за Голландским домом, Кью на Темзе 

Сэр Теодор Фэллон, в раздумьях 

Сад представлял собой лабиринт из низко постриженных можжевеловых кустов, а посередине искрился на ярком солнце фонтан. Мило, конечно, но ничего особенного. Только я собрался вернуться к главному входу и запросить обещанную мне прогулку в Кью Гарденс, как мой взгляд привлекла вычурная металлическая беседка, находившаяся справа от лабиринта; за ней уже виднелась высокая внешняя ограда сада.

Мне было откровенно скучно, и я решил посмотреть на это чудо британской ковки. Сквозь внешнюю живую стенку лабиринта вел неширокий проход, через который я углядел заросли каких-то кустов, неухоженные деревья, высокую крапиву, все еще зеленую, хоть на дворе уже стоял ноябрь… Но в одном месте угадывалась протоптанная кем-то тропинка. Я протиснулся между кустами, обжегшись рукой о крапивные заросли, и вдруг остолбенел.

В беседке на низкой деревянной скамеечке сидела первая девушка, наверное единственная, которую можно было назвать писаной красавицей из числа тех, кого мне посчастливилось увидеть в Британии. Бесподобный овал лица, окаймленный каштановыми локонами, милый носик, грациозная шея… Одета была нимфа в изумрудное платье с довольно-таки облегающей верхней частью и пышной юбкой. Позднее я узнал, что именно так в Англии женщины одеваются для верховой езды. Когда я подошел, она оторвалась от книги, которую держала в руках, и посмотрела на меня своими бездонными зелеными глазами, как нельзя лучше сочетавшимися с цветом ее платья.

Пренебрегая правилами, почерпнутыми из тысяч анекдотов, где ради знакомства с англичанами обязательно, чтобы тебя представили, я подошел к даме и поклонился:

– Здравствуйте. Не сочтите за дерзость, но позвольте вам представиться. Теодор Фэллон, гость этого дворца.

– Здравствуйте, мистер Фэллон. Меня зовут Катриона Макгрегор. Мы, случаем, не родственники? Девичья фамилия моей мамы была Фэллон. Она была из голуэйских Фэллонов.

– Увы, боюсь, нет. Моя фамилия происходит не из Ирландии.

– Похоже, вы и не англичанин, судя по вашему акценту. Но вы и не житель Северноамериканских Соединенных Штатов. Не немец, не француз, не итальянец… Я бы даже сказала, что вы из России.

Ну все, подумал я. Про русских в местных газетах, как тех, которые я читал в поезде, так и доставленных сегодня с утра, пишут такое, что даже «Нью-Йорк таймс» и CNN двадцать первого века постеснялись бы. Похоже, наше знакомство было ярким, но скоротечным. Хорошо еще, если дама не позвонит в здешний эквивалент ФБР (хотя, конечно, телефонов пока еще не изобрели). Но та улыбнулась и продолжила:

– Да, похоже, из России – примерно так, как вы, разговаривала моя бабушка.

– Так ваша бабушка русская?

– Да, со стороны моей матери. Мой дедушка познакомился с ней на водах в Баден-Бадене. Она так и осталась на всю жизнь православной. А когда я была маленькой, она научила меня нескольким русским словам. Например, spasibo и pojalusta, – последнее слово она выговорила с английским «дж» вместо «ж».

Я чуть поклонился, а она продолжила:

– Значит, вы и есть тот самый новый гость королевы? Очень интересно. А я ваша соседка. Мама была компаньонкой ее величества во времена ее детства, и три недели назад, после того как отец погиб в Южной Африке – он служил в Аргиллширском полку, – а мама умерла от чахотки, королева взяла надо мной опеку и распорядилась временно предоставить мне апартаменты в Голландском доме.

Я склонил голову и сказал:

– Светлая память вашим родителям.

– Благодарю вас, мистер Фэллон, – она еще раз подняла на меня глаза и вдруг покраснела.

Я взглянул на книгу, которую она держала в руках.

– «Тяжелые времена» Диккенса? Читал, но давно.

– Так она же вышла всего лишь два месяца назад. А до того печаталась в журнале, но тоже в этом году. А вы ее не путаете с «Оливером Твистом»?

– Нет, «Оливер Твист» мне нравится намного больше. В «Тяжелых временах» весьма схематичные персонажи. Те же Грэдграйнд и Баундерби… Да и история, в общем, предсказуемая.

– Да, похоже, вы и правда читали «Тяжелые времена». А что вам еще нравится у Диккенса?

– «Оливер Твист» в первую очередь.

– Мне тоже!

– «Дэвид Копперфильд» не очень – там намного меньше юмора. Зато «Рождественская песнь», наверное, мое самое любимое произведение, даже больше, чем «Оливер Твист».

– Мое тоже! А еще?

– Ну, «Повесть о двух городах», например.

Моя собеседница посмотрела на меня с недоумением… Однако неужто Диккенс этого еще не написал? Пришлось изворачиваться:

– Ну или как там она называлась… А может, она была совсем не Диккенса?

– Наверное… Я читала все его книги, но такой не припомню.

Я поклонился и сказал:

– Не буду вам мешать, мисс Макгрегор.

– Вы мне совсем не мешаете! Надеюсь, что мы видимся с вами не в последний раз! Я бы с таким удовольствием поговорила с вами еще и о литературе! И о России тоже! – она, привстав, сделала мне самый настоящий реверанс.

Поклонившись еще раз, я ретировался, подумав про себя, как это некстати встретить такую прелестную девушку в такое неподходящее время. Виктории вряд ли понравится, если мы с Катрионой подружимся. Причем плохо будет не только и не столько мне, сколько бедной девушке.

Позавчера, в четыре часа утра, я практически на карачках наконец добрался до своей кровати и сразу забылся. От четырех «орудий производства» не осталось ни одного, тело мое было покрыто засосами, а тот факт, что на стенах моей спальни были пейзажи, а не голые бабы, меня только радовал. У меня даже возникла в голове мысль, что, может, не так уж и плохо быть евнухом…

Но как говорят британцы с пиндосами, у каждой тучи есть серебряная изнанка. В промежутке между утехами определенного рода, когда та самая служанка с каменной физиономией подала нам ужин, Викуля вдруг заговорила о делах насущных:

– Сэр Теодор, завтра с утра я уезжаю в Лондон. Послезавтра из Бата вернется принц Альберт – он поехал туда на воды, – и мне обязательно нужно быть дома в момент его возвращения. Да и место королевы во время войны – на боевом посту.

Я изобразил на физиономии грусть, хотя все во мне ликовало. А она продолжала:

– Насчет же вас, мой дорогой сэр Теодор. Вы для нас в первую очередь – бесценный источник информации. Именно поэтому очень важно, чтобы вы находились недалеко от Лондона. Почему не в самом Лондоне – для нас весьма нежелательно, чтобы вас выкрали либо убили. Ради этого ваше местопребывание будет держаться в тайне, и даже те, кто будет с вами встречаться по долгу службы, за редким исключением, будут это делать не там, где вы будете обитать. Но есть и вторая причина, – тут Викуля чуть покраснела. – Вы мне даете то, что мой бедный Альфред делать не умеет. Более того, я даже не смогла бы его этому научить – не только потому, что не справлюсь, но и представьте себе, что будет, если он задастся вопросом, откуда мне известен тот или иной… э-э-э… прием.

Поэтому я надеюсь, что наши с вами… э-э-э… встречи будут происходить как можно чаще, но так, чтобы ни Альфред, ни кто другой из моего окружения не мог бы что-либо заподозрить. И это лучше также делать вне Лондона, в котором даже у стен есть глаза и уши. На всякий случай мы вас поселим под именем сэр Теодор Фэллон – надеюсь, вы не против.

Я несколько удивленно кивнул, а она продолжала:

– Кстати, мне бы не очень хотелось услышать, что вы… э-э-э… проводите свое время с какой-нибудь дамой. Имейте это в виду, – и тут Виктория вновь посуровела.

Ага, щас пойду и начну приставать к каждой встречной и поперечной, подумал я с усмешкой. Но посмотрев на выражение Викиного лица, которая буквально сверлила меня своим огненным взглядом, задал один вопрос, который меня тревожил:

– Ваше величество, а позволительно ли мне будет хотя бы взглянуть на Лондон и другие города? Я много про них читал, но ни разу в Англии не был. Равно как и в Шотландии.

Виктория еще больше нахмурилась, но через минуту неожиданно ответила:

– Хорошо, сэр Теодор, я распоряжусь, чтобы вам завтра показали Эдинбург. Думаю, что в будущем у вас появится возможность познакомиться и с Лондоном. Но имейте в виду – вы для нас бесценны, поэтому мы каждый раз будем принимать меры предосторожности.

Понятно. Другими словами, я буду все время находится под плотной опекой. И здесь, и в Лондоне. А вопрос с моей стороны был не праздным. Первую часть моего задания я, скажем так, выполнил и даже перевыполнил, пусть даже ценою собственного здоровья. А вот как, интересно, подступиться ко второй – по возможности докладывать «в центр», хотя бы о том, что все в порядке?..

Согласно инструкции, для передачи информации мне необходимо было послать письмо до востребования на имя Harold Adrian Russell Philby[59] в почтамт на углу Ньюгейт-стрит и Сент-Мартин-ле-Гранд. Но почтовых ящиков на тот момент еще не существовало, и, чтобы послать такое письмо, необходимо было посетить какой-либо почтамт, причем так, чтобы никто об этом не узнал. Доверить же подобное письмо другому лицу было чревато.

В случае опасности я должен был отправить письмо в тот же почтамт, вот только при адресации пропустить либо второе, либо третье имя Филби. Мне пришлось выучить наизусть еще один адрес – на Стебондейл-стрит на Острове Собак в Лондоне, – но он был предназначен лишь на самый крайний случай, из серии «Шеф! Все пропало!». Светить его по пустякам было нельзя ни в коем случае.

Так что я решил не делать резких движений и подождать до Лондона. А там попробуем что-нибудь придумать. Днем, уже после Викулиного отъезда, меня отвезли в Эдинбург, по которому я прогулялся в компании того самого Джона Ирвинга, а также двух неразговорчивых молодых людей с военной выправкой. Мы посмотрели мрачный Эдинбургский замок, несколько церквей и кучу других исторических зданий – весьма красивых, но покрытых копотью, и поэтому город выглядел попросту черным. Почему, понять было нетрудно – воздух пропах угольным дымом, и я про себя подумал, что мне повезло, что я не буду долго находиться ни здесь, ни в самом Лондоне.

Потом была долгая дорога на поезде в сопровождении тех же двух военных. Выехали мы около полуночи, рано утром, еще затемно, остановившись на завтрак в Йорке – поезд сделал для этого сорокапятиминутную остановку. Завтрак, кстати, отличался от шотландского лишь присутствием вареных яиц и отсутствием овсянки, а также черного пудинга, что меня ничуть не опечалило. И, наконец, во второй половине дня мы приехали на вокзал Кингс-Кросс в Лондоне.

Там меня посадили в карету, в которой моими компаньонами оказались трое людей в форме, столь же немногословных, как и мои спутники по дороге в Лондон. Окна не занавешивали, но Лондона я почти не увидел – мы ехали сквозь густой смог, и даже до наступления темноты здания по обе стороны дороги было весьма сложно разглядеть.

Привезли нас на какую-то пристань, где мы пересели на пароходик, отправившийся в путь вверх по реке, на котором мы немного перекусили. Когда меня наконец выпустили на палубу, я увидел, что мы подходим к небольшой пристани, расположенной у берега, утопавшего в зелени. Воздух здесь был намного чище, и я догадался, что мы уже покинули Лондон.

Непродолжительная пешая прогулка при свете факелов, и мы оказались у здания, которое мои спутники назвали «Голландским домом». Пришел лакей и провел меня в хорошо отделанную спальню, но без той роскоши, к которой я успел привыкнуть в Стирлинге. К ней примыкал небольшой холл, а рядом находилась ванная комната.

– Сэр Теодор, это ваши апартаменты. Сейчас вам принесут ужин. Если вам что-либо понадобится, позвоните в колокольчик. Послезавтра вас повезут в Лондон, а завтра можете отдохнуть. Да, и еще. Просьба не покидать территории дворца без сопровождения. Если хотите прогуляться, то к вашим услугам Сад Королевы за дворцом, либо Сады Кью в пяти минутах ходьбы, которые вам с удовольствием покажут.

Другими словами, сиди и не рыпайся. Я заказал ванну и смену одежды на завтра, плотно поужинал и пошел спать – я уже забыл, когда нормально спал в своей кровати.

Сегодня с утра, после завтрака, я вышел погулять. День был на удивление солнечным и теплым – градусов двенадцать, не меньше. Сам дворец при свете дня оказался красным кирпичным зданием, от которого так и веяло Фламандией. Мне сразу стало понятно, почему его окрестили Голландским домом[60]. Дом был окружен живой изгородью, то ли из можжевельника, то ли чего-то не менее колючего, а у единственного прохода стояла будка с двумя людьми в красной униформе, весьма внимательно смотревшими на меня. Я подошел к ним и с улыбкой спросил:

– Скажите, уважаемые, а что там дальше?

– Сэр Теодор (надо же, знают мое имя!), если вы хотите прогуляться по Кью-Гарденс, то я с удовольствием вас провожу где-нибудь через полчаса, когда пришлют новую смену.

– А можно пока посетить Сад Королевы?

– Тогда вам вон туда, – и он показал мне на дорожку, огибавшую дворец слева.

Кто ж знал, что в Саду Королевы меня ожидает то самое «мимолетное виденье, гений чистой красоты»…


31 октября (11 ноября) 1854 года. 

Кёстендже [61]

Пожилой охранник порта Гамид стоял на пирсе и дрожал всем телом. И даже не от холода, хотя ночь была сырой и ветреной, а вся одежда Гамида состояла из старого дырявого камзола, тонкого плаща и не менее тонких шаровар. Нет, его мучил ужас, который липкой волной заползал в душу.

Гамид не боялся смерти – турки вообще-то большие фаталисты и считают, что вся их жизнь в руках Аллаха, который в любой момент может призвать к себе правоверного. Его напугали странные вещи, происходящие в порту с самого вечера. Для начала, когда уже был совершен последний намаз, в темнеющем небе промелькнул странный силуэт, похожий то ли на огромную птицу, то ли на гигантскую летучую мышь. Словно посланница ангела смерти Азраила, он покружил над портом, а потом полетел куда-то в сторону города.

По спине Гамида тоненькой струйкой потек холодный пот. Он облизнул пересохшие губы и поплотнее запахнулся в плащ. Потом, когда уже совсем стемнело, где-то в городе тонко и протяжно завыла собака. Гамид знал, что так собаки воют лишь тогда, когда в доме появляется покойник. Он попытался прикинуть, с кем из его знакомых мог произойти несчастный случай, но тут у самого уреза воды раздался тихий плеск. Гамид снова вздрогнул и с часто забившимся сердцем, едва дыша, на цыпочках, подошел к краю причала. Но ничего подозрительного заметно не было. Небольшие волны набегали со стороны моря и с тихим плеском разбивались о причал.

Гамид вспомнил, как, отправляя их сегодня на дежурство, онбаши[62] Фируз строго-настрого предупредил всех охранников порта, чтобы они смотрели в оба. Неверные, которые недавно крепко побили франков и британцев, якобы собираются напасть на османские порты на Черном море.

– Знайте, сыновья греха, – пригрозил им на прощание Фируз, – если вы прохлопаете ушами и не поднимете тревогу, увидев корабли московитов, то лучше бы вам вообще не родиться на свет.

– А как же мы поднимем тревогу? – спросил у онбаши Фируза Селим – приятель Гамида, тощий и высокий парень лет двадцати. – Ведь у нас нет ни пистолетов, ни ружей.

– У тебя есть колотушка, – строго сказал Фируз. – Лупи ею со всей силы по железной доске, которая висит на столбе. Или по своей пустой голове, которая будет звенеть не хуже той самой доски…

Онбаши громко рассмеялся своей шутке.

И вот Гамид стоит на посту и наблюдает за морем, где все равно, если сказать честно, ничего не видно. Словно шайтан затянул всю водную гладь дымкой. Гамид вздохнул, поудобней перехватил колотушку и зашагал в сторону пакгауза в конце пирса, чтобы там хоть немного укрыться от пронизывающего ветра.

Он не знал, что живет последние минуты в своей жизни. У пакгауза его уже ждали две странные фигуры. Лишь только Гамид свернул за угол, как одна из фигур шагнула к нему из темноты и полоснула по горлу охранника острым как бритва ножом…

– Первый, я – Гас, – доложил по радиостанции лейтенант Гасанов. – У меня чисто.

– Понял, Гас, – прошипела рация. – Концерт начнется по расписанию. Как понял меня?

– Понял, – коротко ответил лейтенант. Потом он взглянул на часы с флуоресцирующими стрелками и сказал своему напарнику: – Через шесть минут начнем.

Набег на Кёстендже был хорошо подготовлен. Загодя в город и порт с помощью сочувствующих русским греков и болгар на арбах и куруцах завезли часть взрывчатки и оружия. Добровольные агенты помогли выявить и разузнать местонахождение в Кёстендже и его окрестностях складов с боеприпасами и военным снаряжением. За неделю до нападения в город под видом крестьян и торговцев просочилось десятка три казаков и взрывотехников, которые уже на месте определили, что надо взрывать и в какой очередности.

Первыми на воздух должны были взлететь артиллерийские склады на окраине города. Когда части гарнизона – в основном турки – бросятся к месту взрывов, рванут склады уже в самом городе. Ну, и напоследок разгромлены будут портовые пакгаузы и береговые батареи. Болгары и греки, помогавшие нашим диверсантам, снова вернутся в город, а остальные погрузятся на быстроходный пароходофрегат «Херсонес», который подойдет к пирсу и примет на себя десантников и диверсантов. В случае чего он может прикрыть их своими орудиями.

Вся операция прошла, как и было задумано. Первыми громыхнули пороховые склады за городской чертой Кёстендже. Пробравшиеся туда ночью диверсанты установили адскую машину с часовым механизмом. В назначенное время срабатывало что-то вроде колесцового замка, воспламенявшего запал. Ну, а остальное – дело техники.

Вслед за складами с боеприпасами вспыхнули склады с обмундированием, продовольствием, фуражом. Обезумевший от паники гарнизон бестолково метался по узеньким улицам города. Слишком бдительные турецкие офицеры принимали своих же за напавших на город казаков и открывали огонь. Завязывались перестрелки, которые лишь усугубляли панику.

Наблюдателей в порту диверсанты уничтожили загодя. Поэтому удар отрядов казаков-пластунов и «спецов» оказался внезапным. Турецких артиллеристов на береговых батареях вырезали практически без сопротивления. Пакгаузы подожгли в последний момент, когда десантники уже грузились на борт «Херсонеса». С берега по пароходофрегату было сделано несколько беспорядочных выстрелов, но грянувший в ответ залп бортовых орудий «Херсонеса» быстро успокоил горячих турецких парней.

Небо уже светлело, когда русский корабль оставил за кормой разгромленный турецкий порт. На берегу что-то продолжало гореть и взрываться. «Херсонес» вышел на связь с СКР «Выборг», который лежал в дрейфе на полпути между Севастополем и Кёстендже. Он был готов в случае необходимости отправиться на выручку пароходофрегату, но помощь, к счастью, не понадобилась…


29 октября (10 ноября) 1854 года. Измаил 

Поручик Гвардейского Флотского экипажа 

Семенов Николай Антонович 

«Мы тут сидим, а денежки идут»… Это мне один рекламный слоган конца лихих 90-х вспомнился. Дурацкий, конечно, как и то нехорошее время, в котором мне довелось жить.

Правда, сижу я в Измаиле не один, а со своим штурманом Игорем Шульгиным, техником Наилем, денщиком, адъютантом и, наконец, просто любимой девушкой Одой. Так что зачахнуть от одиночества мне не грозит. Мой «Ансат» в полной боевой готовности стоит на расчищенной для него площадке неподалеку от крепости, которую когда-то брал штурмом Александр Васильевич Суворов. Тут же расположился взвод шведско-финских охотников под командованием Эрика Сигурдссона. Я у них за старшего, но особо своих подчиненных не прессую, потому что не за что.

Начальство тоже меня лишний раз не дергает. Оно прекрасно понимает, что запас горючего у нас не бесконечный, равно как и ресурс двигателя, и потому подниматься в воздух нам пришлось всего раза два или три. В основном мы летали на разведку, заодно наводя страх на турок, которые, завидя вертолет, разбегались от него в панике, словно тараканы.

Ода же терпеливо ждала меня, словно Пенелопа своего Одиссея. Приятно это, черт возьми, когда тебя кто-то ждет с нетерпением и с визгом бросается на шею, когда ты выбираешься из кабины вертолета. Мои шведы посмеивались в прокуренные усы и подмигивали мне. Они видели, что отношения наши с Одой достаточно серьезны, и потому не осуждали свою соотечественницу за то, что она завела роман с русским офицером.

Впрочем, я не собирался держать Оду на положении ППЖ – походно-полевой жены, и еще на Аландах после окончания боевых действий предложил ей узаконить наши отношения. Ода, естественно, с восторгом приняла мое предложение. Омрачало нашу радость лишь одно – в Российской империи браки были исключительно церковными. Все бы ничего, вот только Ода была по вероисповеданию лютеранка, а я – православный.

Моя любимая готова была перейти в православие хоть завтра. Для этого необходимо было всего лишь пройти миропомазание – креститься в купели ей было не обязательно. Но ее родственники, в принципе не возражая против брака как такового, от перехода Оды в православие были не в восторге. Такие вот упертые эти аландские шведы. Они смотрели сквозь пальцы на то, что Ода проводила со мной не только дни, но иногда даже ночи, но вот за веру свою стояли, что называется, насмерть. И слезы родственницы не трогали их сердца.

– Не переживай, милая, – уговаривал я Оду. – Закончится эта война, всех охотников распустят по домам (за исключением тех, кто пожелает и дальше служить в русской армии), и тогда мы с тобой обвенчаемся. Думаю, что сердца твоих родственников смягчатся, когда твоей руки у них попросит какой-нибудь уважаемый человек. Например, адмирал Кольцов…

– Я думаю, что тогда они возражать не будут, – улыбнулась Ода. – Да и ты для них уважаемый человек. Эрик Сигурдссон защищал меня. Он даже пообещал побить моих родственников за то, что они ругали меня.

– Вот видишь, – я обнял Оду, – думаю, что слово такого человека, как Эрик, многого стоят…

Мы часто гуляли с Одой по берегу Дуная. Как-то я забрался с ней под самые стены крепости и рассказал о том, как в 1790 году ее взял штурмом наш прославленный военачальник Александр Васильевич Суворов.

– Вообще-то Измаил русские брали три раза. Первый раз это произошло в 1770 году, когда войска под командованием генерала Николая Репнина захватили Измаил. Но по мирному договору 1774 года крепость вернули туркам.

Власти Османской империи решили укрепить этот важный опорный пункт на Дунае. С помощью европейских инженеров-фортификаторов она была перестроена и усилена новыми каменными фортами. Потому, когда в декабре 1790 года к осадившим ее русским войскам прибыл новый командующий генерал Суворов, турки особо не обеспокоились. В крепости были большие запасы продовольствия и пороха. К тому же гарнизон по своей численности превосходил русский осадный корпус.

Состоял же он из смертников. Да-да, именно так – в состав гарнизона Измаила входили аскеры из ранее сдавшихся русским крепостей – Килии, Тульчи и Исакчи. По условиям сдачи их выпустили из крепостей, и они беспрепятственно ушли в турецкие владения. Султан Селим III отослал своих проштрафивши


убрать рекламу


хся вояк в Измаил и в особом фирмане пообещал их казнить в случае повторной сдачи. Поэтому туркам в Измаиле выбора не было – или сражаться до последнего, или быть казненным по приказу султана.

Русский осадный корпус расположился в чистом поле. Солдаты страдали от холода. Потери санитарные превышали боевые. Офицеры и генералы роптали и чуть ли не в открытую заявляли, что надо снять осаду и отойти на зимние квартиры. Суворов, осмотрев укрепления Измаила, резюмировал: «Крепость без слабых мест». Но это его не испугало, и он велел своим войскам готовиться к штурму. Он решил, что скорее умрет, чем отступит.

Турки, узнав, что к стенам Измаила прибыл сам Топал-паша[63], забеспокоились. К тому времени они уже успели поближе познакомиться с Суворовым и догадывались – что от него можно ожидать.

Но сераскир[64] Измаила был храбрым военачальником. На обращение к нему Суворова: «Я с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление – и воля. Первый мой выстрел – уже неволя. Штурм – смерть», он ответил: «Скорее Дунай потечет вспять и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил». Правда, потом он решил схитрить и попросил у Суворова разрешения послать гонца в Стамбул, чтобы испросить разрешения у султана на переговоры о сдаче крепости. Сераскир рассчитывал, что к тому времени русский осадный корпус ослабнет от болезней и холода и ему будет не до штурма турецкой твердыни.

Суворов не ответил на лукавое письмо сераскира. Он проводил тренировку штурмовых колонн. Солдаты учились заваливать рвы фашинами и карабкаться на стены и валы. Положение усугублялось еще и тем, что почти половина русского осадного корпуса состояла из казаков. Они были вооружены ружьями без штыков. Чтобы им было сподручнее сражаться на стенах с турками, Суворов велел им укоротить пики.

Про сам штурм я не стал рассказывать Оде. По описаниям его участников, резня была жесточайшая. Причем наибольшие потери русские и турки понесли не во время штурма и в сражениях на стенах крепости, а во время уличных боев. С атакующими сражались не только турецкие воины, но жители Измаила. С ножами на русских солдат бросались даже женщины и дети. Оттого и такие потери, понесенные штурмующими и обороняющимися. Из этой кровавой мясорубки удалось спастись лишь одному турку, который притворился убитым, а ночью на бревне переплыл Дунай и принес в Стамбул страшную весть о падении Измаила.

– Как это ужасно! – Ода покачала головой. – Скажи мне – почему люди так любят убивать друг друга?

Мне вспомнилось стихотворение Лермонтова «Валерик», где великий русский поэт задавал сам себе этот проклятый вопрос. Я процитировал Оде запомнившийся мне отрывок:


А там вдали грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы – и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек.
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он – зачем?

– Понимаешь, любимая, так уж получается, что нам, русским, приходится все время сражаться с врагами. Такова, наверное, наша судьба. И ты станешь скоро женой военного, который будет защищать свою Родину от врагов. Так, как это было на Аландах и в Крыму. А теперь на Дунае.

Заметив, что Ода дрожит, я снял свой китель и набросил его на плечи девушки.

– Пойдем, милая, домой,