Монро Дж. С.. Забудь мое имя читать онлайн

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Монро Дж. С. » Забудь мое имя.





Читать онлайн Забудь мое имя. Монро Дж. С..

Дж. С. Монро

Забудь мое имя

 Сделать закладку на этом месте книги

Другой путь удержания [простых идей, полученных от ощущения или рефлексии] есть способность постанавливать в нашем уме идеи, которые после своего запечатления исчезли или как бы были отложены, скрывшись из виду… Так как ограниченный человеческий ум не в состоянии обозревать и рассматривать сразу много идей, то необходимо было иметь склад для идей, которыми можно было бы пользоваться в другое время.

Джон Локк «Опыт о человеческом разумении»  (1690)[1]

J.S.Monroe

FORGET MY NAME


Печатается с разрешения автора и литературных агентств Janklow & Nesbit (UK) LTD и Prava I Prevodi International Literary Agency.


Перевод с английского Ирины Павловой 


© Jon Stock, 2018

© Павлова И., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

День первый

 Сделать закладку на этом месте книги

1

Я не могу вспомнить свое имя. 

Силясь сохранять спокойствие, я как мантру повторяю про себя эти слова, пытаясь осознать их до конца. Сорвавшись с якоря своей прошлой жизни, отныне я могу руководствоваться лишь настоящим.

Я разглядываю из окна поезда проносящиеся сельские пейзажи. Мне только кажется, или мужчина напротив действительно смотрит на меня слишком пристально? Я изучаю его отражение в стекле. Вот так, наверное, чувствуют себя люди, когда теряют рассудок. Откуда-то с затылка на меня накатывает головная боль. Надо дышать! Я еще в состоянии это делать.

По моим ногам пробегает дрожь. Я вдавливаю их поочередно в пол вагона и впиваюсь взглядом в канал, бегущий теперь вдоль железной дороги. Нужно держать себя в руках и не терять мужества. Как бы повел себя в подобной ситуации нормальный человек? Он бы наверняка взял тайм-аут и дал своему мозгу полную свободу действий. Пусть синапсы активируются. Половина людей в этом вагоне, скорее всего, тоже многого не помнят: дни рождения коллег, годовщины свадеб, ПИН-коды, свои собственные имена…

Мы останавливаемся на станции, название которой пропечатано на моем билете. Я схожу с поезда. И, вдыхая всей грудью свежий сельский воздух, бреду по петляющей тропке к дороге, вслед за толпой утомленных пассажиров. Я должна кого-нибудь из них узнать? Час пик только начался. Слева от меня какая-то речушка на ощупь прокладывает себе путь через луг, поблескивая каплями мелкой воды в свете летнего солнца. В стороне блеют овцы, а крикетное поле у церкви оглашают радостные возгласы сельчан. За церковью тянутся рапсовые поля цвета разведенной водою горчицы. А дальше сверкает канал с пешеходной дорожкой на берегу. Вдоль него вереницей пришвартованы ярко окрашенные моторные лодки.

Деревня находится всего в часе езды поездом от Лондона, но походит на идиллическое поселение в глухой глубинке. Очень пасторальная. Я прохожу по железнодорожному мосту и направляюсь вверх по ее главной улице, мимо почты. Я стараюсь мыслить логично. И знаю, что поступаю правильно. Когда я попыталась заявить о своей потерянной сумочке в аэропорту, мужчина за стойкой сказал, что временную амнезию может вызвать все, что угодно. Но одной из самых распространенных причин является стресс, связанный с работой. И в таких случаях лучше всего помогает свой дом – почта на дверном коврике, письма с именем и фамилией на конвертах. А когда служащий аэропорта поинтересовался у меня, смогу ли я найти дорогу домой, я достала из кармана билет на поезд, и мы оба решили, что он был взят именно туда, где я живу.

У «Агнца Божьего» я сворачиваю направо, в узкую улочку, обрамленную старыми домишками с соломенными крышами. И дохожу до последнего домика справа – с зеленовато-голубой входной дверью, обвитой поникающими побегами пышных глициний. При виде этого домика я должна была бы ощутить облегчение. Но этого не происходит. Я не только не расслабляюсь, я вдруг испытываю ужас.

Я пытаюсь представить, как закрываю за собой входную дверь, плюхаюсь на диван с большим бокалом охлажденного «Совиньон блан» и смотрю по телевизору какую-то ерунду. Только вот ключа у меня нет. Стоя перед домом, я обвожу взглядом улочку и слышу за дверью чью-то речь. Американскую. По телу пробегает дрожь. Я подхожу к окну и заглядываю внутрь. Тусклый солнечный свет, проникающий в кухню сквозь двери из сада, озаряет силуэты двух человек. Едва дыша, я пытаюсь их рассмотреть. Мой взгляд задерживается на мужчине – он на кухонном острове режет салат большущим стальным ножом, отражающим свет. При виде него у меня возникает сильное желание развернуться и побежать вниз по улочке. Побежать стремглав, со всех ног. Но я заставляю себя остаться. За мужчиной у глубокой керамической мойки стоит женщина, наполняющая водой кастрюлю.

Я возвращаюсь к входной двери, проверяю номер. Да, это тот самый дом. Но мои пальцы слишком сильно дрожат. И вместо того, чтобы нажать на звонок, я обвиваю обеими руками кованый дверной молоток и стучу им, склонив голову на грудь, как проситель в молитве. «Ом мани падме хум». Ответа нет, и я стучу снова.

– Я открою, – говорит мужчина.

Я отступаю назад в проулок и едва не теряю равновесие, когда дверь широко распахивается.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает меня мужчина с чуть заметной смущенной улыбкой.

У меня кружится голова. Мы с секунду всматриваемся друг другу в глаза, выискивая в них хоть какое-то подтверждение, пусть даже слабый намек на то, что ты узнан. И я понимаю, что надежды на это нет никакой. Мужчина опускает взгляд на мой чемодан, потом снова поднимает на меня. Я смотрю на него так долго, как только могу, – секунду, две, три… А потом отворачиваюсь.

Я знаю, мне следует сказать этому человеку что-то вроде: «Кто вы такой? Какого черта вы делаете в моем доме? Скажите мне, пожалуйста, что все это неправда. Мне так важно это услышать – после всего, что я сегодня пережила…» Но я продолжаю молчать.

– Если вы чем-то торгуете, то извините: нас ничего не интересует, – произносит мужчина, собираясь захлопнуть дверь.

И я узнаю его акцент: самоуверенные, знакомые звуки Нью-Йорка. Мужчина бросает на мой чемодан еще один взгляд. Должно быть, думает, что он набит прихватками и чехлами для гладильных досок или еще каким-нибудь барахлом, с которым в наши дни уличные торговцы обивают пороги чужих жилищ.

– Подождите, – окликаю я мужчину, вновь обретя способность говорить.

Мой голос его пугает. Разве я кричу? В моих ушах стоит пронзительный звон.

– Да? – переспрашивает мужчина. У него худощавое настороженное лицо, глубоко посаженные голубые глаза, аккуратная бородка и волосы, связанные в хвост. Похоже, для него закрыть дверь перед носом незнакомки – не естественная реакция.

– Кто там, дорогой? – раздается за его спиной голос женщины. Англичанки.

Мужчина сразу улыбается, хоть и через силу. Перед моими глазами проплывает лицо Флер, тоже с мимолетной улыбкой на губах. И мой палец инстинктивно прижимается к татуировке на запястье, скрытой под рукавом рубашки. Я знаю, у нас обеих есть такая: прекрасный цветок лотоса, пурпурный, не полностью раскрывшийся. Если бы я только могла вспомнить больше!

– Я здесь живу, – удается выдавить мне. – Я уезжала в командировку. Это мой дом.

– Ваш дом??? – Мужчина скрещивает на груди руки и прислоняется к дверному косяку. Он хорошо одет: рубашка с цветочным узором, застегнутая на верхнюю пуговицу, тонкий темно-серый кардиган, фирменные джинсы. Похоже, он нашел мое заявление скорее забавным, чем странным, и теперь оглядывает улочку, выискивая глазами скрытые телекамеры и ведущую с припрятанным микрофоном. И возможно, он только сейчас расслабился, убедившись, что я не пытаюсь ему впарить алоэ вера.

– Мой ключ от входной двери лежал в сумке, но я ее потеряла в аэропорту вместе с паспортом, записной книжкой, айфоном и кошельком… – мои слова иссякают, а звон в ушах становится невыносимым. – Я думала взять ключ у соседей, а потом собиралась позвонить в полицию, сообщить…

Земля у меня под ногами начинает ходить ходуном. Я силюсь еще раз взглянуть на мужчину, но вижу только Флер в дверях ее комнаты. И она спрашивает, не хочу ли я войти. Я делаю глубокий вдох, мысленно представляю себе дерево бодхи[2] и фигуру, обретающую просветление и умиротворение под его успокаивающими священными ветвями. Бесполезно. Не срабатывает. Я думала, что у меня получится, но ничего не вышло.

– Можно мне войти? – спрашиваю я, и вдруг чувствую, что вот-вот упаду. – Пожалуйста!

Рука на моем локте смягчает мое падение.


2

– Она очень красива.

– Я не заметил.

– Брось, она великолепна.

– Ей требуется помощь.

– Врач сказала, что перезвонит через пятнадцать минут.

Я лежу с закрытыми глазами и слушаю. Они на кухне – там, где я впервые увидела их, заглянув в окно. А я нахожусь в небольшой гостиной в передней части дома. Голос мужчины звучит уверенно, убедительно. Голос женщины – мягче, нерешительней. Женщину зовут Лаура. После обморока на пороге я пришла в себя на диване и немного поболтала с ней. Заверила, что со мной все в порядке и мне нужно только ненадолго прикрыть глаза – пока не пройдет головокружение. Это было пять минут назад.

– Ну, как, вам лучше? – спрашивает Лаура, заходя в гостиную.

– Немного, – отвечаю я, поворачивая к ней голову. – Благодарю вас.

Лаура держит большую кружку свежезаваренного мятного чая. Я замечаю, что рукав моей рубашки задрался, частично обнажив татуировку с лотосом.

– Я принесла вам чай, – говорит Лаура, ставя кружку на низкий индийский столик перед диваном. На одной стороне кружки нарисован кот в йогической позе героя. Я невольно выпрямляю спину.

– Мы связались с нашим местным врачом, здесь, в деревне, – продолжает Лаура, глядя на мое запястье. – Она обещала перезвонить в скором времени.

– Благодарю вас, – снова повторяю я слабым голосом.

– Голова все еще кружится?

– Немного.

Я тянусь к чаю. Лауре тридцать с небольшим. На ней леггинсы длиной три четверти и светящийся спортивный топ, как будто она собралась на пробежку. Она действительно в хорошей форме: высокая и стройная, кожа блестит, волосы собраны в пучок, на ногтях маникюр. Выглядит прекрасно, если не считать ярко выраженных темных кругов под глазами.

– По словам Тони, вы думали, что это ваш дом, – произносит Лаура нарочито небрежным тоном.

Я отпиваю глоток мятного чая – горячего, медово-сладкого. Может быть, хотя бы он развеет леденящий страх у меня в животе?

– Тони сказал, вы хотели взять ключ у соседей, – Лаура умудряется выдавить из себя короткий смешок и, отвернувшись, замирает.

– Это мой дом, – шепчу я, сжимая руками кружку, чтобы согреться.

Я ощущаю ее раздражение. Внешне неочевидное – она кажется слишком доброй для этого. Просто едва уловимое изменение в настроении. Тони, который, похоже, подслушивал наш разговор, заходит в дверь, соединяющую гостиную с кухней.

– Спасибо вам за чай, – говорю я, стремясь сохранить теплоту в нашем общении. – И за звонок врачу. Я уверена, со мной все будет в порядке.

– Едва ли, если вы все еще считаете этот дом своим, – говорит Тони. Он улыбается, но в его голосе проскальзывает рефлективное желание защищать свою территорию. Моя татуировка все еще на виду. Через несколько секунд я ненароком опускаю рукав рубашки, чтобы ее прикрыть.

Я делаю еще один глоток чая и оглядываю гостиную. Это комната с довольно низким потолком. Безукоризненно чистая. В ней все на своем месте. Дровяная печь-камин; рядом аккуратная стопка поленьев, округлых, как свернутые молитвенные свитки. Книги по йоге и саморазвитию расставлены в небольшом книжном шкафчике строго по высоте. Все колышки в деревянной доске для игры в солитер воткнуты в свои отверстия. Даже палочки в бутылке диффузора, стоящего на подоконнике, расположены на одинаковом расстоянии друг от друга. Обстановка, может, и поменялась, но небольшие пропорции дома мне явно знакомы.

– Я приехала сюда, потому что… – запинаюсь я, удивившись волнению в собственном голосе. – У меня был сложный период на работе. Сегодня, по прилете с конференции, я потеряла в аэропорту свою сумку. Я хотела подать заявление о ее пропаже, но не смогла вспомнить собственного имени… – снова замолкаю я.

– Но сейчас-то вы его вспомнили? – спрашивает Лаура, поворачиваясь к Тони: – У нас у всех случаются провалы в памяти.

Тони отводит взгляд.

Я мотаю головой. Я не могу вспомнить свое имя .

– Там, в аэропорту, я сумела вспомнить только, где я живу. И я подумала, что если я приеду сюда, в свой дом, в это святилище, то все будет в порядке. Я потеряла в аэропорту все, кроме одной вещи – билета на поезд до дома. Я нашла его в кармане.

– У вас еще остался чемодан, – замечает Тони, жестом показывая на входную дверь, у которой он стоит стоймя со все еще вытянутой ручкой. – А где проходила ваша конференция? – спрашивает в следующую секунду Тони. Его защитный рефлекс явно уступил место любопытству.

– Я не знаю, – из моих глаз брызжут слезы, и я никак не могу их остановить.

– Все в порядке, – говорит Лаура, присаживаясь рядом со мной на диване. Она обнимает меня за плечи, и я ей очень благодарна за это. День выдался трудным.

– На ручке должна быть бирка, – бормочет Тони, направляясь к чемодану.

– Она оторвалась. До того как я сняла чемодан с «карусели».

Тони смотрит на меня – мой голос дрожит. Я вижу себя в зале прилета, сидящей на краю опустевшей ленты и всматривающейся в десяток кружащих на ней чемоданов.

А затем появляется и мой чемодан – перед большим неровным тюком, завернутым в черный пластик и заклеенным лентой. Образ Флер возникает и исчезает. Ее тело изогнуто как у гимнастки-«змеи», одни локти и коленки…

– Вы действительно не можете вспомнить, где проходила конференция? – уточняет Тони.

– Возможно, в Берлине. – Перед моими глазами всплывает еще один образ Флер – сверкающей глазами в диком неистовом танце. Я моргаю, и она снова растворяется в пустоте.

– В Берлине? – повторяет Тони, не в силах скрыть удивления. – Это уже кое-что. А авиакомпанию помните?

– Я прибыла в терминал номер 5.

– «Бритиш Эйрвейз». В котором часу, помните?

– Этим утром.

– Ранним?

– Не знаю. Не уверена. Извините. Я поехала из аэропорта прямо сюда. Может быть, поздним утром? Или около полудня?

– И вы не можете вспомнить свое имя?

– Тони! – встревает Лаура.

Я снова начинаю плакать, напуганная тем, как звучит такое утверждение в чужих устах. Мне нужно оставаться сильной. Не спешить, пытаться все вспомнить постепенно. Лаура снова приобнимает меня.

– Я знаю только то, что это мой дом, – говорю я, вытирая с глаз слезы салфеткой, которую она мне передает. – Это все, что я помню на данный момент. Это мой собственный дом.

– Но вы же понимаете, что такого не может быть, – заявляет Тони. – Я готов вам показать все документы о праве собственности на эту недвижимость.

– Все нормально, – вмешивается Лаура и снова бросает предупредительный взгляд на Тони, который садится на другой диван, напротив нас. – Надо бы позвонить в полицию, – продолжает она. – Оставить наш номер телефона на тот случай, если кто-то передаст вашу сумку работникам аэропорта.

Ее утешительные слова алчно поглощает кирпичная кладка старинного камина. И в гостиной воцаряется тишина.

– Полагаю, это бессмысленно, – говорит Тони через несколько секунд; его голос звучит теперь несколько спокойней. – Тем более что она до сих пор не припомнила свое имя.

Снова тишина. Мне надо рассказать им все, что мне известно об этом доме, все детали, которые я о нем помню.

– Моя спальня располагается наверху слева, а за лестницей находится еще одна спальня, достаточно большая, чтобы вместить двуспальную кровать, – начинаю я свой рассказ. – Рядом с ней ванная комната – душевая кабина в углу, ванная под окном. За ванной комнатой есть еще одна маленькая комната, чуть больше по площади; а над ней чердак, или мансарда.

Лаура косится на Тони. Тот смотрит на меня с недоверчивым изумлением.

– В глубине сада стоит кирпичное строение, – продолжаю я. – Идеально подходящее для хозяйственных нужд. И там внизу, в туалете, тоже имеется душевая кабина.

Я собираюсь рассказать им о кладовой с отдельным входом рядом с кухней, как вдруг звонит телефон.

– Это, должно быть, доктор, – бормочет Лаура, хватая трубку с кофейного столика перед нами. Похоже, она рада возможности прервать разговор.

Я молча слушаю, как Лаура сообщает врачу о женщине, заявившейся на порог их дома и утверждающей, что этот дом ее. Пока она говорит, Тони поглаживает ей поясницу. Прикрыв глаза, я отворачиваюсь. Это для меня уже слишком.

– Да, она говорит, что не может вспомнить ни свое имя… ни где она была… Она утверждает, что проживала здесь… Я не спрашивала, – Лаура зажимает рукой трубку и обращается ко мне. – Врач спрашивает дату вашего рождения.

Судя по выражению на лице Лауры, она уже понимает, что это еще один бессмысленный вопрос. Я мотаю головой.

– Она не знает. – Лаура выслушивает, что говорит ей врач, и снова заговаривает: – Она потеряла паспорт в аэропорту, вместе со своими банковскими карточками, лэптопом и остальными вещами, по которым можно было бы установить ее личность, – покосившись на меня, Лаура снова замолкает. На это раз врач говорит дольше. Похоже, они с Лаурой хорошо знают друг друга. Возможно, даже подруги. – Спасибо, Сьюзи. Я, правда, тебе очень признательна.

Лаура кладет трубку:

– Доктор Паттерсон осмотрит вас сегодня вечером. Из простой любезности. Она хотела, чтобы вы явились в отделение экстренной медицинской помощи для обследования на предмет физических повреждений – травм головы, ударов, инсульта и тому подобного. Но я отговорила ее от этой идеи. Мы потратили там на прошлой неделе чертову уйму времени, да, дорогой? – Лаура устремляет глаза на Тони, и тот сочувственно кивает ей в ответ.

– Да, – поддакивает он, – целых шесть часов.

И я вздрагиваю при одной мысли о том, что можно так долго пробыть в больнице.

– Поскольку вы там не зарегистрированы, я запишу вас на прием от своего имени.

– Спасибо, – благодарю я.

– А может, она зарегистрирована? – допускает Тони.

– Я не знаю, – отвечаю я. – Извините меня. За такое появление. Свалилась на вас как снег на голову.

– Вы слышали о таком состоянии, как психогенная амнезия? – спрашивает Лаура.

Тони вскидывает глаза.

– Сьюзи, то есть доктор Паттерсон, упомянула о ней в нашем разговоре. Это состояние может вызвать обширная травма или стресс. Сьюзи назвала его диссоциативной фугой, психической реакцией «бегства». Так вроде бы. Вам она подробнее о нем расскажет. Главное, что память со временем возвращается. Так что вам не следует сильно переживать, – касается моей руки Лаура.

– Это хорошо, – говорю я. – Можно мне воспользоваться вашим туалетом?

– Конечно, – заверяет Лаура.

– Вы знаете, где ванная комната, – говорит Тони, отстраняясь от меня, когда я прохожу мимо него.

Я не отвечаю. И выхожу из кухни.


3

Когда я возвращаюсь в комнату, Тони держит трубку телефона в ожидании связи. Заметив меня, он сразу же поворачивается ко мне спиной.

– Тони звонит в полицейский участок в Хитроу, – говорит Лаура. – Чтобы сообщить им о вашей пропавшей сумочке. И сказать, что вы здесь и что у вас проблемы с памятью. Не сомневаюсь, что служба паспортного контроля может проверить и просмотреть, кто прилетел сегодня из Берлина, сличить вашу фотографию со своими списками.

– Я жду соединения с участковой полицией 5-го терминала Хитроу, – говорит Тони, прикрывая рукой трубку и разочарованно закатывая глаза. – Это не придает вам уверенности, да?

Похоже, его раздражение рассеивается при взгляде на меня.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он.

Я пытаюсь изобразить подобие улыбки и присаживаюсь на диван рядом с Лаурой.

– Нам пора идти в больницу?

Лаура смотрит на свои часы, «Фитбит» фиолетового цвета:

– Еще двадцать минут. Я вот что подумала: может, нам позвонить кому-нибудь из ваших знакомых? Родителям? Другу?

Я опускаю глаза; мои губы начинают подрагивать.

– Извините, – говорит Лаура. – Все будет хорошо. Память вернется. Вам только нужно успокоиться, дать голове отдохнуть.

– Ну наконец-то! – оживляется Тони, направляясь с телефоном на кухню. Он оглядывается на Лауру и улыбается.

– Он не слишком-то любит полицейских, – поворачивается от Тони ко мне Лаура, не в силах подавить смешок. – Они постоянно штрафуют его за превышение скорости.

– У меня была подруга, – признаюсь я. – Я хранила ее фотографию в своей сумке.

– Вы знаете, где она живет? – спрашивает, воодушевившись, Лаура. – Мы могли бы ей позвонить.

– Она умерла, – я замолкаю, стараясь воскресить в памяти лицо Флер. И через секунду вижу ее. С коленками, торчащими из ванной. Плачущей. Я пытаюсь припомнить еще что-нибудь. Но образ Флер исчезает. – Это все, что я знаю, – добавляю я.

– Ладно, – говорит Лаура.

Воцаряется неловкая тишина. И мы обе прислушиваемся к голосу Тони, разговаривающего по телефону на кухне. Он рассказывает о моей пропавшей сумке и неспособности вспомнить свое имя. И пытается бегло описать меня, поглядывая в нашу сторону сквозь стеклянную дверь:

– Около тридцати лет, темные волосы, короткая стрижка… Деловой костюм, чемодан… Мы собираемся заглянуть в него сейчас. Она прибыла на терминал № 5 сегодня поздним утром, возможно, ближе к обеду. Рейсом «Бритиш Эйрвейз» из Берлина… Говорит, что потеряла сумочку, или ее у нее украли, в зале прилета.

И опять, слушая, как другой человек меня описывает, я поеживаюсь. Оттого что мне не по себе. Лаура чувствует, что мне не по себе, и кладет руку мне на плечо. Она явно склонна к тактильному общению. Ее лицо оказывается очень близко к моему. Слишком близко.

– Еще чаю?

– Я в порядке, спасибо.

– Может, откроем ваш чемодан?

Я хочу встать, но Лаура опережает меня.

– Я принесу его, – говорит она.

Лаура завозит чемодан на колесиках в комнату как раз в тот момент, когда Тони кладет трубку.

– Они назвали мне сайт, на котором регистрируются все потерянные в аэропорту вещи, – сообщает он нам обеим. – Но надеяться пока рано. На процедуру регистрации таких вещей уходит до сорока восьми часов.

– А что с ее именем? Они проверят списки пассажиров? – спрашивает Лаура.

– У них есть дела поважнее. А в нашем случае опасности никто не подвергается, угрозы миру тоже нет. Они сказали, что это компетенция социальных служб. Ну, что там внутри?

Лаура позволяет мне расстегнуть молнию на чемодане.

– Думаю, тут только одежда, – говорю я, вставая на пол на колени и приподнимая его крышку. Сверху лежат две пары черных трусиков, кремовый топ-камисоль и черный бюстгальтер. Лаура вскидывает взгляд на Тони. Тот отступает назад, предпочитая держаться на почтительном расстоянии. Я ворошу одежду, лежащую ниже: еще один черный деловой костюм, похожий на тот, что надет на мне, – жакет, аккуратно сложенный поверх юбки; три блузки, джинсы, две майки, еще один лифчик, пара туфель на каблуках, две книжки в мягких переплетах, пачка тампонов, сумочка для туалетных принадлежностей, полиэтиленовый пакет с грязными колготками, трико и скрученный коврик для занятий йогой.

– Судя по всему, ваша командировка была длительной, – говорит Лаура.

– Похоже на то, – соглашаюсь я, начиная рыться в вещах еще энергичней. – Должно же найтись в этом чемодане хоть что-нибудь, что мне подскажет, кто я такая!

– Вы увлекаетесь йогой?

– Полагаю, да, – говорю я, все еще копаясь в своих вещах. «Ом мани падме хум».

– Я преподавательница. Виньясы-йоги. Мы могли бы позаниматься вместе. Вдруг это поможет.

– Это было бы здорово.

Лаура заставляет меня чувствовать себя все более виноватой. С того момента, как я пересекла ее порог, она была олицетворением доброты и участия. Я снова сажусь на пол и в беспомощном смирении захлопываю крышку чемодана.

– Не переживайте так, – говорит Лаура, снова дотрагиваясь до моего плеча.

– Там нет дневника? – спрашивает Тони, присаживаясь подле Лауры на диван. – Или счета за проживание в отеле?

– Думаю, все это было в сумочке. Извините.

– Вы ни в чем не виноваты, – говорит Лаура.

– Можно я вас кое о чем спрошу? – Тони косится на Лауру, и у меня складывается впечатление, что она порой очень беспокоится за слова, способные сорваться с его языка.

– Вы помните что-нибудь из того, что вы делали сегодня? До того, как постучались в нашу дверь с полчаса назад.

Я киваю.

– Вы помните вашу поездку сюда?

– Да.

– А полет в самолете не помните?

– Тони! – вмешивается Лаура, сжимая рукой его колено. Он кладет на ее руку свою.

– Все нормально, – говорю я.

Лаура меня защищает. Это мило с ее стороны, но мне все же нужно отвечать на вопросы Тони. Какими бы трудными для себя я их ни находила.

– Мне кажется, что все случилось, когда я направилась в бюро находок. В тот момент, когда его сотрудник спросил у меня имя и я не смогла его вспомнить. Мне тогда показалось, будто всему конец, мир рухнул.

– Не удивительно, – говорит Лаура. – Такое кого угодно выбьет из колеи. Полная дезориентация…

– Как страшный сон, – соглашается Тони, и в его тоне сквозит уже больше сочувствия.

– Я помню только один момент до этого – когда мой чемодан появился на «карусели», но… ничего из того, что происходило раньше.

У меня опять начинает кружиться голова.

– И вы не можете ничего вспомнить о своей семье? – спрашивает Тони.

– Я думаю, что нам не стоит продолжать этот разговор, – произносит, вставая, Лаура. – Пока ее не осмотрит доктор. Нам уже пора идти.

– Со мной все в порядке, правда, – смотрю я на Тони, внимательно изучающего меня.

– И свое имя тоже не можете вспомнить? Совсем ничего?

Я мотаю головой.

– Мне кажется, вас зовут Джемма, – продолжает Тони, откидываясь на спинку дивана. – Определенно Джемма.

– Не знаю, – пожимаю я плечами.

– Джемма? – переводит с меня взгляд на Тони Лаура.

– Вы можете, если хотите, остаться здесь, в комнате для гостей, – добавляет тот, одаривая меня все той же смущенной улыбкой, с какой встретил меня раньше, на крыльце дома. – На несколько дней, пока вы не решите свои проблемы. Это будет не так легко сделать.

– Конечно, – говорит Лаура. Похоже, она ждала, когда Тони предложит мне у них остаться.

– Но без вещного права проживания, – добавляет Тони. – Я читал о таком.

Думаю, он шутит.

Через минуту мы уже оказываемся у входной двери. Я нервничаю от того, что мне придется переступить порог и снова выйти из этого дома в мир. Лаура улавливает мою тревогу.

– Не волнуйтесь, я пойду с вами, – говорит она.

– Я уверен, что доктор вам сможет помочь, – добавляет Тони. – Она очень опытная. И подтвердит вам, что это наш дом.

Но в тот момент, когда мы открываем дверь, мимо проходит какой-то мужчина.

– Добрый вечер, – приветствует он Лауру. – Как вам новое жилье? Нормально обустроились?


4

Как только передняя дверь закрывается, Тони бросается наверх. Он понимает, что нужды в этом нет. Но Лаура жаждет удостовериться, что с ума сошли не они, а женщина, которая внезапно появилась на их пороге. Лауре удалось обуздать свое беспокойство – благодаря ее занятиям йогой. Но Тони-то знает: лучше разрешить ее опасения быстро, до того как они наберут силу.

Поднявшись наверх, Тони раскладывает на лестничной площадке стремянку и отпирает люк – вход в маленькую комнатенку, его «мужскую берлогу», как называет ее Лаура. Она сюда не заходит. Каждый квадратный фут в этой комнатке заставлен коробками. И на каждой из них помечен год. В этих коробках хранятся листовые негативы доцифровых времен. Большинство из них с их свадьбы, но у левой стенки комнатки стоят несколько коробок с негативами, которыми Тони гордится больше всего. Это его коллекция ежедневных снимков, которые он делает все 365 дней в году. Фотографии спящей Лауры, высоких ажурных облаков, ракушек на пляже.

Лаура частенько подкалывает его, говорит, что эти снимки – признак нежелания двигаться по жизни дальше или неспособности жить настоящим моментом. Но дело совсем в другом. Это – память, противодействие забвению. Некоторые люди ведут дневник. А он каждый день снимает. Правда, в последние годы он предпочитает не печатать фотографии, а загружать их в Инстаграм.

Тони наклоняется, выбирает наугад одну из коробок и достает из нее фотографию: сгорбленное под тяжестью позднемартовского снега дерево, снятое за несколько недель до их женитьбы. Тони легко вспоминает тот день. И тот самый момент. С синапсами у него все в порядке; и нейроны его мозга беспрепятственно взаимодействуют друг с другом. Сделав этот снимок, он помог потом Лауре смести толстый слой снега с ее фольксвагена «Жука». Они смеялись, Бросались друг в друга снежками. Было это спустя месяц после очередного выкидыша у Лауры, и она изо всех сил пыталась храбриться. Но они оба понимали: не случись у Лауры выкидыша, они бы гуляли уже втроем, и Лаура бы не бодрилась н


убрать рекламу


атужно, а была бы по-настоящему счастлива.

Тони убирает фотографию и поворачивается к коробке с документами на их дом. Вот акт по межеванию, вот сведения о недвижимости… экологическая экспертиза… и, наконец, копия свидетельства о праве собственности. Все документы на месте. Все в порядке. А разве могло быть иначе? Что себе надумала Лаура? Тони фотографирует бумаги на телефон и посылает ей фото с смс.

Лаура подозревает, что женщина, которую он окрестил Джеммой, могла проживать здесь какое-то время в прошлом. Она обсудила с ним такую возможность, пока Джемма была в ванной. Это объяснило бы ее тревожащее знание их дома.

Предыдущие хозяева передали Лауре пакет старых документов на дом, покоящихся теперь на дне коробки, и список его владельцев до них. Любопытство подвигло этих людей провести целое генеалогическое исследование и воссоздать историю дома вплоть до 1780 года, когда он был построен. Тони отыскивает список имен и быстро пробегает их глазами… Не стоит отправлять его снимок по телефону Лауре.


5

– Мы переехали сюда месяц назад, – рассказывает Лаура, пока мы идем по дороге вниз в сторону паба. – Мы снимали жилье в деревне почти год, дожидаясь, когда этот дом выставят на продажу.

– Дом старинный, – говорю я.

– Да, полагаю, восемнадцатый век. Тони очень хотел его приобрести – стать владельцем кусочка английской истории.

Мы проходим мимо молодой парочки, толкающей перед собой дорогую коляску. За ними петляет на деревянном беговеле еще один ребенок. В «Агнце Божьем» на углу главной улицы полно посетителей; на асфальт то и дело вываливаются перебравшие выпивохи. Тони остался дома готовить ужин к нашему возвращению – вдруг я захочу с ними поесть.

– А вы знаете, кто жил в этом доме до вас? – спрашиваю я.

– Молодая семейная пара с ребенком. Он – служащий «Водафона» и был вынужден переехать в связи с изменением места работы. А она была учительницей в начальной школе.

– Значит, не я, – говорю я, криво улыбаясь.

– Мы с Тони думали о такой вероятности. Будь этот дом раньше вашим, все было бы гораздо проще.

Мы подходим к местной больнице – сверкающему новому зданию со стеклянным фасадом, крыльцом со ступеньками и наклонным пандусом, ведущим к главному входу. Такое здание может быть только медицинским центром, обителью врачей, дезинфицирующих средств и острых инструментов. В животе у меня узлом скручивается напряжение. Мой разум как птица, которая ищет открытое море и время от времени приземляется на крохотные островки памяти.

– Может быть, вы жили в этом доме, когда были намного моложе? – спрашивает меня Лаура, когда мы поднимаемся по ступеням. – Вы явно чувствуете какую-то связь с ним.

– Я просто осознала, что должна сюда вернуться, – говорю я, присаживаясь в приемной.

– У нас на чердаке хранится список всех старых владельцев. Мы можем проверить, есть ли в нем ваше имя – когда вы его вспомните.

Пока Лаура набирает на экране компьютера дату своего рождения, чтобы дать знать врачу о своем прибытии, я беру со столика журнал.

Это старый экземпляр «Загородной жизни», полный фотографий красивых сельских домиков и коттеджей с плетистыми розами у дверей. Мне становится неуютно. Я чувствую себя отрезанной от остального мира и ужасно одинокой. Что я здесь делаю, сидя в больничке сельской Англии?

– Прошу прощения за беспокойство, – раздается надо мной мужской голос. Его тон неуверенный, колеблющийся.

Я поднимаю глаза. Мужчине под пятьдесят, может быть, больше. На нем кремовый льняной костюм, белая рубашка без воротника и галстука и поношенные коричневые замшевые ботинки. Через плечо перекинута желто-коричневая курьерская сумка. Я никогда не видела его в своей прежней жизни – по крайней мере, думаю, что не видела.

– Мы знакомы? – продолжает мужчина.

Я мотаю головой, мое замешательство очевидно. Этот парень что, клеится ко мне?

– Ох, ради бога, извините, – говорит мужчина, глядя на меня со смущением и смятением. – Похоже, я обознался.

– Люк, – обращается к мужчине Лаура, поспешно присоединяясь к нам.

– Лаура, я тебя не заметил, – целует он ее в обе щеки. – Твоя подруга показалась мне знакомой, – с губ мужчины слетает нервный смешок. Но, похоже, он находит нашу встречу совсем не смешной. – Из давнего прошлого, – добавляет он и замолкает.

Лаура смотрит на меня, тщетно пытаясь отыскать на моем лице проблески воспоминаний. Я отчаянно силюсь их пробудить, но все напрасно. Я совсем не узнаю собеседника.

– Извините, что разочаровала вас, – говорю я ему. Даже в смятении у Люка очень приятная улыбка, и на какой-то миг я ловлю себя на том, что мне очень хочется оказаться его знакомой.

– Вам не за что извиняться, – говорит он.

В разговоре возникает пауза. Ожидая, когда Лаура нас познакомит, Люк смотрит на нее, а потом снова переводит взгляд на меня. Едва наши глаза встречаются, улыбка слетает с его лица. О чем он думает?

– Я ошибся, – добавляет Люк более тихим голосом, заполняя неловкую тишину. – Забавная вещь – эта память.

Люк отходит, а Лаура садится рядом со мной.

– Неловко получилось, – говорю я, беспокойно заерзав в кресле.

– Я не могла вас познакомить, потому что…

– Я знаю, все в порядке…

– Я, было, подумала, что мы разрешили вашу загадку, когда Люк сказал, что узнал вас.

– Я тоже, – говорю я, откидываясь на спинку кресла. – Может, я действительно его знаю? Мне показалось, он – хороший человек.

– Люк? Он замечательный!

– Лаура Мастерс? – выкликает голос из глубины коридора.

– Это нас, – говорит Лаура, вставая. – Люк – журналист. Он написал статью о местном приходском священнике, запретившем от имени церкви мои уроки по йоге, потому что они «коренятся в индуизме».

– Не больно-то по-христиански, – говорю я.

– На самом деле священник не хотел, чтобы его обвинили в поддержке «альтернативного мировоззрения». Не удивительно, что к нему в церковь больше никто не ходит.

В тот самый момент, когда мы с Лаурой выходим из приемного отделения, сбоку от меня снова вырастает Люк.

– Прошу прощения, я забыл дать вам вот это, – говорит он, протягивая мне маленькую визитку.

– Спасибо, – говорю я, обескураженная его вниманием.

– Это так, на всякий случай.


6

Когда мы заходим в кабинет доктора Сьюзи Паттерсон, у Лауры жужжит мобильник. Она взглядывает на его экран, и, усаживаясь на один из двух пустых стульев, показывает мне текст сообщения от Люка:

«Кто эта новая женщина? Она мне показалась до странности знакомой». 

Мы обе улыбаемся, хотя на самом деле его интерес заставляет меня нервничать. Я сажусь на другой стул и осматриваюсь. Невыносимая, гнетущая чистота в кабинете напрягает меня еще сильнее; в груди все сжимается. У одной стены стоит кушетка, покрытая белой бумажной простыней. А на столе, как столовые приборы, разложены медицинские инструменты. Я отвожу глаза в сторону, заламываю от волнения руки. В уме я представляла себе этот кабинет гораздо более безобидным. Я заставляю себя поднять глаза.

– Спасибо тебе, Сьюзи, за то, что так быстро нас приняла, – благодарит Лаура.

– Да пожалуйста, – отвечает доктор Паттерсон. На вид ей пятьдесят с небольшим. Держится уверенно, скорее учтиво, чем напыщенно. Серьезная. Одета в облегающий темно-серый джемпер; на шее скромная нитка жемчуга. Со слов Лауры, она в этой больнице лишь временно замещает отсутствующую коллегу, а раньше работала врачом общей практики в Девицесе. И я подозреваю, что они со Сьюзи – добрые приятельницы.

– Спасибо вам, – добавляю я от себя.

– Расскажите мне, что случилось, когда вы впервые осознали, что не можете вспомнить, как вас зовут.

Я повторяю ей все, что уже говорила Лауре и Тони.

– Это так тяжело – ничего о себе не знать, – признаюсь я.

– Могу себе представить, – кивает доктор Паттерсон.

– Я пытаюсь что-либо вспомнить, но в моей голове одна пустота.

Я стараюсь говорить ровным голосом, но мои ноги предательски дрожат.

– Вы не смогли ничего рассказать сотруднику бюро находок?

– Ничего. – Я замолкла, думая о встрече с Люком в приемном отделении. За кого он меня принял? – Наверное, будет проще, если вы станете называть меня Джеммой.

– Джеммой? Почему именно Джеммой?

– Мне нужно какое-то имя и…

– Тони показалось, что ей подходит это имя, – нервно смеясь, поясняет Лаура.

– А вы, – обращается ко мне доктор Паттерсон. – Что вы о нем думаете?

– Нормальное имя. На время сгодится… – пожимаю я плечами; мне же нужно как-то зваться.

– Как вы себя сейчас чувствуете?

Я глубоко вздыхаю:

– Потерянной, оторванной от реальности… одинокой… напуганной.

Доктор Паттерсон откидывается на спинку стула и устремляет взгляд в монитор компьютера на рабочем столе. На стене за ней висит большая карта мира, отображающая рекомендуемые прививки в различных странах. Южную Индию – дифтерия, гепатит А, столбняк, тиф – частично заслоняет ее голова.

– В вашей ситуации чувствовать такое совершенно нормально, – говорит она. – А ваше ощущение оторванности от реальности может вылиться в дальнейшем в отчаяние и депрессию.

– Не знаю, что бы я делала, если бы не встретила Лауру, – говорю я, снова чувствуя себя виноватой перед женщиной, которая, совершенно меня не зная, проявляет ко мне такое участие.

Покосившись на Лауру, доктор Паттерсон снова переводит взгляд на меня.

– Мы говорили с ней ранее по телефону о различных видах амнезии. В большинстве случаев провалы в памяти, как у вас, проходят довольно быстро, иногда через несколько часов. Если ваше состояние не улучшится, нам придется провести пару тестов, чтобы установить, не является ли его причиной травматическое поражение головного мозга. Нам нужно будет также исключить другие органические причины – такие как инсульт, отек мозга, эпилептический приступ, энцефалит, заболевания щитовидной железы или даже дефицит витамина В. Рекреационные психоактивные препараты и алкоголь тоже могут приводить к потере памяти. Но я полагаю, что у вас так называемая психогенная, или диссоциативная амнезия. А одной из основных ее причин является стресс.

Я сижу на стуле, сознавая, что по тротуару за окном проходят люди. До чего же досадно выслушивать о себе подобные медицинские рассуждения.

– Хотите воды? – предлагает доктор Паттерсон, уловив мое состояние. Я киваю, наблюдая, как она наполняет стакан водой из пластиковой бутылки и протягивает его мне.

– Давайте-ка я измерю вам давление, – поднимается со своего стула доктор Паттерсон. – Мне нужно послушать ваше сердце, проверить ваше дыхание.

Она продолжает говорить, надевая мне на руку манжету и застегивая ее на липучку. А потом начинает накачивать в нее воздух. Я пытаюсь расслабиться и дышать глубоко и ровно.

– Вы знаете, какое сегодня число? – спрашивает доктор Паттерсон. Я мотаю головой. – А какой сейчас месяц? Год?

– Извините, – говорю я. До чего же все это тяжело…

– А где мы находимся?

Я снова покачиваю головой. И слышу в ушах голос Флер.

Мне хочется только одного – свернуться калачиком в постели и заплакать.

– Давление почти в норме, – говорит доктор Паттерсон, расстегивая липучку манжеты. – Мне нужно еще провести короткий неврологический осмотр.

Мои руки напрягаются, когда она берет со стола стетоскоп. Послушав мое сердце, доктор Паттерсон проверяет мою координацию движений, равновесие, движение глаз и поле зрения, светит фонариком мне в зрачки и проверяет тонус лицевых и шейных мышц. А затем берется за свой офтальмоскоп. Перед моими глазами мелькает и исчезает ее белый халат.

– Я только обследую состояние вашей сетчатки, – говорит доктор Паттерсон, заметив, как я вздрагиваю. – И проверю, не повышено ли у вас внутричерепное давление, – продолжает она, приблизив почти вплотную свою щеку к моей. – Вроде бы все нормально.

Доктор Паттерсон снова усаживается на стул и кладет свой инструмент на стол. Я на секунду задерживаю на нем свой взгляд, а потом отвожу глаза в сторону.

– Некоторые люди переживают антероградную амнезию. Это состояние, при котором человек не способен сформировать новые воспоминания. Он помнит, что было в прошлом, до того события, которое спровоцировало расстройство памяти, но ничего из того, что происходило потом. Давайте посмотрим, что вы сможете вспомнить завтра, после того как хорошенько выспитесь.

– Что вы имеете в виду? – уточняю я.

– Возможно, вы забудете все, что происходило сегодня.

Сьюзи Паттерсон бросает взгляд на Лауру.

– Еще одной типичной формой амнезии является ретроградная амнезия, когда человек не может вспомнить ничего из того, что было до события, вызвавшего потерю памяти: подробности автобиографии, свое имя, адрес, семью, друзей и тому подобное. Вы в состоянии формировать новые воспоминания. И я склонна думать, что у вас именно такая форма амнезии.

– Но ей же станет лучше? – спрашивает Лаура.

– На данном этапе сложно делать прогнозы, – говорит мне доктор Паттерсон. – Я настоятельно рекомендую вам пройти еще ряд обследований, в частности, МРТ головного мозга. Если амнезия вызвана стрессом, она пройдет, но не сразу. На полное восстановление памяти потребуется время. Возможно, у вас диссоциативная фуга. Это временное расстройство идентичности, сопровождающееся незапланированным путешествием, смятением и утратой памяти. Сейчас вам необходимо расслабиться, может быть, даже позаниматься йогой с Лаурой. Думаю, она уже предлагала вам это?

Лаура, улыбаясь, кивает.

– Почему бы нет, – пробормочу я. От доброты Лауры мне хочется расплакаться.

– Не думаю, что вам необходимо ложиться в больницу прямо сейчас – даже если и имеются свободные места, а я подозреваю, что их нет. Единственный доступный вариант – провести ночь на койке в коридоре отделения экстренной медицинской помощи.

– Мне бы этого не хотелось! – восклицаю я.

– На прошлой неделе там было ужасно, – встревает Лаура.

– У вас лишь немного повышено давление, – продолжает доктор Паттерсон, не обращая внимания на реплику подруги. – Это закономерно, зато дыхание ваше чистое и я не нахожу никаких признаков, указывающих на наличие у вас инфекции. Ты действительно готова приютить ее у себя на эту ночь? – обращается Сьюзи к Лауре.

– Да без проблем, честное слово, – отвечает Лаура.

Как бы мне ни было неловко перед Лаурой, но спать в ее доме гораздо приятнее, чем в больничном коридоре.

– Скажу прямо: мне бы хотелось для начала исключить все возможные органические причины вашей патологии, но психиатр сможет осмотреть вас только завтра. И нам с вами везет – у нее открыта запись на девять утра. Подойдет?

Я киваю, взглянув на Лауру; та улыбается мне в ответ.

– В большинстве подобных случаев семантическая память не нарушается. У человека сохраняются общие представления, понимание, что происходит, способность воспринимать слова и различать цвета, устанавливать взаимосвязи. И я не предполагаю у вас каких-либо других когнитивных нарушений. Риска для жизни нет.

– Я сообразила, что делать с билетом на поезд сегодня, – если вы это имели в виду, – говорю я.

– Если у вас есть время, – продолжает доктор Паттерсон, глядя на Лауру, – прогуляйтесь сегодня по деревне. Постарайтесь максимально расслабиться, дайте своему расщепленному сознанию перенастроиться. Зачастую требуется лишь импульс, знакомое лицо, чтобы память начала возвращаться. Может, вам стоит поучаствовать сегодня вечером в пабной викторине. Как знать, может, вас кто-нибудь здесь и узнает. И тогда все проблемы разрешатся сами собой очень быстро.

– Она вспомнила планировку нашего дома, – снова вмешивается в разговор Лаура.

– Правда?

– Да, комнаты на втором этаже и душевую в уборной внизу – до того, как увидела их.

Доктор Паттерсон вскидывает на меня взгляд, а затем, в глубокой задумчивости, устремляет его в монитор.

– Мы даже засомневались, а не жила ли она здесь, и вправду, раньше, когда-то давно, – добавляет Лаура.

– Обычно при ретроградной амнезии такие эпизодические воспоминания утрачиваются, – замечает доктор Паттерсон. – Но иногда пациенты способны вспоминать вещи из очень отдаленного прошлого.

– Может, так оно и есть, – говорит мне Лаура. – Возможно, вы жили в этом доме ребенком.

Доктор Паттерсон либо пропускает мимо ушей предположение Лауры, либо предпочитает его проигнорировать.

– Как бы там ни было, у нас в отделении зарегистрировано три Джеммы… – говорит она, поворачиваясь от монитора ко мне.

Мы с Лаурой вскидываем глаза, пораженные внезапной переменой в выражении ее лица. От открытости и оживленности Сьюзи не осталось и следа, пока она прокручивала колесо мышки.

– Что такое? – спрашивает Лаура.

Я впериваю взгляд во врача, опасаясь слов, способных сорваться с ее языка.

– Ничего, – говорит Сьюзи Паттерсон и снова поворачивается к нам – растерянная, все еще обдумывающая то, что только что прочитала.

И мы обе понимаем, что она лжет.


7

– Мне кажется, я могла зваться Джеммой, – говорю я, когда мы возвращаемся из больницы под лучами вечернего солнца. – Хотя и не понимаю, как Тони мог догадаться.

В церкви через дорогу практикуются звонари; их перезвоны разливаются друг за другом, все время понижаясь в тональности.

– Это имя вам подходит, – отзывается Лаура. – А Тони мастерски отгадывает чужие имена. Даже удивительно, как ему это удается.

– А вы когда-нибудь участвовали в викторинах в пабе?

– Это не по мне. А вот Тони буквально одержим ими. Ему только сорок, но он живет в страхе – перед болезнью Альцгеймера. Его отец от нее умер. И викторины служат для него хорошим способом тренировки ума и памяти, помогают поддерживать мозг в тонусе. Хотя Тони никогда в этом не признается. Он не любит говорить на эту тему, – усмехается Лаура. – К тому же Тони обожает петь.

– Петь?

– После викторин в пабе обычно устраивают музыкальные вечера. По правилам, команда-победитель выступает первой. Тони никто не может остановить. Тем более, я. Пение – его страсть.

– А вам не нравится, как он поет? – посмеиваюсь теперь уже я. – Его голос не так хорош?

– Пусть ваша близость не будет чрезмерной…[3]

– И пусть ветры небесные пляшут меж вами, любите друг друга, но не превращайте любовь в цепи, – в удивлении вскидываю я глаза на Лауру: я продолжила стих, даже не задумавшись!

– Видите – ваша память работает!

Мы останавливаемся напротив церкви, собираясь перейти дорогу. И, помолчав, Лаура добавляет:

– Когда-то Тони проводил довольно много времени, фотографируя разные музыкальные коллективы. Он очень хотел петь в одном из них. Его отец тоже пел. В последние месяцы жизни. Ему казалось, что пение облегчает симптомы болезни Альцгеймера – если такое, конечно, возможно.

Мы обходим по дорожке кладбище и спускаемся вниз, через заливной луг, к железной дороге, бегущей параллельно каналу. На подъездных путях стоит поезд с двигателями, работающими на холостых оборотах. Мы перебираемся через рельсы, и Лаура показывает мне склон, куда они с Тони ходили кататься на санках в свой первый уикенд в деревне.

– У вас есть дети? – срывается у меня с языка вопрос. И я тут же о нем сожалею. Церковные колокола за нашими спинами мгновенно теряют свой ритм, неловко ударяясь друг о дружку. В безукоризненно чистом доме Лауры и Тони не было никаких следов присутствия детей.

– Мы пытались, – говорит Лаура.

– Извините, мне не следовало вас спрашивать об этом.

– Все нормально. Мы и сейчас не оставляем попыток.

Мы идем дальше вдоль канала, мимо вереницы пришвартованных моторных лодок. По их бокам свешиваются цветы – как венки на «королевах мая»[4].

– Я понимаю, что мой встречный вопрос прозвучит нелепо, – произносит Лаура, – но как вы думаете – у вас дети есть?

Я задумываюсь:

– Даже не знаю, что бы могло навести меня на правильный ответ.

– Обвисшие груди и постоянное ощущение усталости и вины? – предполагает, смеясь, Лаура. – По крайней мере, так говорят мамаши в моем классе.

Наш разговор прерывается, когда Лаура показывает мне продуваемый всеми ветрами деревянный барак, в котором она дает уроки йоги. «Интересно, – проносится у меня в голове, – думает ли она о Сьюзи Паттерсон и о том, что та увидела на экране своего монитора?» Ведь что-то явно взволновало докторшу, лишило ее профессионального спокойствия. На обратном пути по главной улице мы останавливаемся у кафе.

– Это заведение Тони, – поясняет Лаура. – Предмет его гордости и радости. Он всегда мечтал стать владельцем собственного веганского кафе в нью-йоркском стиле и развесить там свои снимки. Мы купили его пару месяцев назад.

Я поднимаю глаза на вывеску: кафе-галерея «Морской конек». В передней части заведения находится линия раздачи блюд со стеклянными стойками, а в глубине кафе стоит несколько столиков со стульями, и стены украшены большими фотографиями в рамках.

– Раньше тут располагалась деревенская лавка, – говорит Лаура.

– Это снимки Тони? – спрашиваю я, вглядываясь сквозь оконное стекло в фотографии, развешенные на задней стене.

– Тони любит морских коньков.

– Мне этот дом незнаком, – говорю я, норовя побыстрее двинуться дальше. – Здесь всегда была лавка?

– Когда-то, но очень давно, тут находилась деревенская пекарня. Не припоминаете?

Я мотаю головой:

– Единственное место, которое мне показалось с виду знакомым, это – паб.

– И наш дом.

– И ваш дом, – тихо повторяю я, останавливаясь посреди улицы, чтобы оглянуться по сторонам. – Мне просто хотелось бы знать, почему я приехала именно сюда. Кто я…

Силясь участливо улыбнуться, Лаура нежно дотрагивается до моей руки, а потом устремляется вперед. Мне тяжело, но и ей нелегко. Шутка ли – незнакомая женщина заявляется к тебе на порог, утверждает, что это ее дом, потом плюхается в обморок и ничего о себе не помнит.

Когда мы сворачиваем на дорогу, ведущую к школе, у меня снова подскакивает адреналин – я вспоминаю момент, когда постучала к ним в дверь. И озираюсь, пытаясь переключить внимание. Наверху, на крыше, работает кровельщик; на обочинах дороги лежат соломенные снопики.

– Лаура, а вы уверены, что мне будет удобно заночевать у вас? – спрашиваю я. – Мне показалось, что Тони немного…

– Конечно, удобно. Тони очень хочет вам помочь. Как и я.

– Как долго вы уже вместе?

– Мы поженились в прошлом году. Через полгода после знакомства. Бурный роман.

– И «белая свадьба»[5]?

– Не совсем, – улыбается Лаура. Мимо нас проходит компания; похоже, она спешит в паб на викторину.

– Извините, мне не следовало этого спрашивать, – неспособная обсуждать свое прошлое, я, похоже, начинаю проявлять чрезмерное любопытство к личной жизни других людей.

– Все нормально. Свадьба получилась замечательной. Я всегда мечтала о традиционном бракосочетании. Но Тони все устроил по-другому.

– И как же?

– Он же свадебный фотограф. По крайней мере, был им. И повидал слишком много скучных, бездушных, напыщенных свадебных церемоний, чтобы пожелать такой же для себя. Он отвез меня на поле в Корнуолле с видом на залив Верьян-Бей. Я родилась в тех местах. Это было так романтично! Мы обвенчались в старой каменной береговой сторожевой башне – под взглядами всего двух десятков друзей. И вечер провели, попивая вино и танцуя среди стогов сена и новорожденных ягнят, под лучами заходящего за море солнца.

Удивительно, но воспоминания Лауры вызывают во мне невыносимую грусть. Я с трудом ее превозмогаю.

– Звучит как волшебная сказка, – говорю я. – И по крайней мере, ягнята были в белом.

Лаура смеется. Мы подходим к входной двери, у которой я грохнулась в обморок. И тут она останавливается.

– Я заметила у вас очень красивую татуировку, – признается она.

– Спасибо за комплимент, – бормочу я, глядя на свое тату так, словно вижу его впервые.

– А почему цветок лотоса? – интересуется Лаура, вставляя в замок ключ.

Я моргаю, и всплывшая перед моими глазами Флер ухмыляется.

– Не знаю…

А мне так хотелось бы это знать! Глубоко вздохнув, я захожу вслед за Лаурой в дом.


8

Тони готовит ужин на кухне, накрыв возле острова маленький столик на три прибора. Из колонок аудиосистемы «Боуз» разносятся звуки фортепьянного концерта, зажженные свечи источают нежный аромат, а на диване посапывает персидский голубой кот. Атмосфера пропитана домашним уютом, но я почему-то сильно нервничаю из-за того, что мне пришлось вернуться в этот дом. По плану нас ждет ранний ужин, а потом Тони должен пойти в паб на викторину.

– Как прошла консультация в больнице? – спрашивает он.

– Сьюзи нам очень помогла, – отвечает за меня Лаура.

Она хочет как лучше, но мне нужно самой поддерживать разговор. Мой голос звучит не так громко и уверенно, как мне бы хотелось:

– По-видимому, у меня диссоциативная фуга.

– Интересно, – Тони берет фарфоровый кувшин с водой, сделанный в форме лосося, танцующего на хвосте. Он наливает из рыбьего рта воду в три стакана и добавляет: – Это, наверное, объясняет ваш приезд сюда. Люди, находясь в состоянии фуги, способны уезжать за тридевять земель из своего дома. И создавать себе совершенно новую идентичность – придумывать новое имя и биографию. Вы все еще помните свое появление у нас сегодня?

– В данный момент помню, – признаюсь я, прикованная к месту звуком булькающей воды.

– Но Сьюзи считает, что завтра утром все может измениться, – встревает Лаура.

– Каким образом? – голубые глаза Тони впериваются в меня, и я отвожу свой взгляд.

– Мы узнаем, смогу ли я формировать новые воспоминания или нет.

– Антероградная амнезия, – говорит Тони.

– Тони одержим стремлением контролировать память и ничего не забывать, – поясняет Лаура. Но не упоминает отца Тони и его болезнь Альцгеймера.

– Правда? – переспрашиваю я, ощущая покалывание в голове. Но Тони предпочитает не развивать эту тему.

– Я погуглил, пока вас не было, – говорит он, глядя на Лауру. – Мы будем есть?

Тони подает жареного морского окуня с картошкой и салатом из помидоров и авокадо, приправленным фенхелем. Похоже, Лаура не сожалеет о том, что оставила его хозяйничать на кухне.

– Я не знал, вегетарианка вы или нет. Поэтому выбрал компромиссный вариант с рыбой, – говорит Тони, подавая мне блюдо с кушаньем.

– Я тоже этого не знаю, – шепчу я, перекладывая рыбу себе в тарелку.

– В деревне мужа считают приверженцем жесткого вегетарианства, но дома он употребляет в пищу и рыбу, и морепродукты, – говорит Лаура. – Я не могу жить без морепродуктов.

– Это все любовь, – улыбается Тони. – В нашу первую брачную ночь я ел даже бифштекс.

– Не ел ты его, – смеется Лаура.

– Я шучу, – Тони наклоняется ее поцеловать. – Только не говорите про рыбу посетителям моего кафе.

– Не скажу, – заверяю его я.

Похоже, все сомнения, которые были у Тони насчет меня раньше, улетучились. Он держится теперь совсем иначе, гостеприимно и доброжелательно. Надеюсь, что и в дальнейшем он будет вести себя так же.

– Возможно, блюдо вам покажется необычным, – говорит Тони. Он садится напротив меня, Лаура – от меня справа.

– Не ешьте, если вам не понравится, – добавляет она.

– Рыба выглядит очень аппетитной, – отвечаю я, передавая ей блюдо.

– Где ты покупал окуня, дорогой? – спрашивает Лаура Тони.

– Конечно же, на рынке. Вся рыба поймана на удочку одним рыбаком в Бриксхеме. Для тебя все самое лучшее!

Я начинаю чувствовать себя лишней на их уже не такой «белой» свадьбе.

– Возвращаясь к вашей памяти, – переводит на меня взгляд Тони. – Почему бы вам не пойти сегодня вечером на викторину? Проверить – вдруг вы знаете ответы на какие-то вопросы?

– Я не против, – срывается у меня с языка. Я очень устала, но мне хочется снова увидеть Люка и понять, знает ли он что-нибудь о том, кто я такая.

– Только постарайтесь уйти из паба до начала концерта, – советует мне Лаура.

– Поосторожней, дорогая. А то я запою прямо сейчас, – игриво грозит ей Тони.

– Доктор Паттерсон сказала, что толчком для восстановления памяти может послужить какой-нибудь внешний фактор. Знакомое лицо, например. Может быть, я узнаю кого-либо из посетителей в пабе – или они узнают меня…

– Вот именно, – кивает Тони.

– Предписания врача, – улыбается мне Лаура, прежде чем обернуться к Тони: – И она согласилась называться Джеммой.

– Ну и правильно, – одобряет мое решение Тони.

– Я подумала, что так будет всем проще, – говорю я.

– Разве не я тебе сказал, что ее зовут Джемма? – добавляет Тони, но внимание Лауры отвлекает эсэмэска, пришедшая на телефон, лежащий на столе между нами.

– Извините, – говорит она, взглянув на экран, – это от Сьюзи Паттерсон.

– Я пробовал убедить ее не класть мобильник на стол, – говорит мне Тони с притворным вздохом. – Но разве она послушает?

– Я, пожалуй, прочту, что она написала, – говорит Лаура, аккуратно прокручивая экран телефона.

Мне тоже хочется это прочитать – после той странной перемены, что случилась со Сьюзи в конце приема. И я пытаюсь незаметно скосить глаза на экран. Сообщение длинное, и мне видны только его первые строчки. Но этого достаточно, чтобы внутри у меня все похолодело:

«Будь осторожна со своей новой приятельницей. Мне кажется, я знаю, кто она такая». 

Взяв телефон со стола, Лаура бросает на меня подозрительный взгляд. Но я успеваю отвернуться.

– Что там? – спрашивает Тони.

Я умудряюсь улыбнуться пересохшими губами ему, а потом и Лауре. Она не отвечает мне улыбкой на улыбку. Как будто кто-то перекрыл ей кислород, обескровил лицо и стер с не


убрать рекламу


го всю доброту, оставив только холодный и тяжелый блеск в глазах.


9

Это было большой ошибкой – пойти на викторину в паб. Из-за эсэмэски, пришедшей Лауре от доктора Паттерсон, я ощутила себя еще более уязвимой, чем прежде. И я совсем не ожидала того, что паб окажется таким шумным и что нас встретят там так бурно. Тони чувствует мое беспокойство. Пока мы прокладываем себе путь к барной стойке, приветствуемые всеми и каждым, он постоянно бросает на меня взгляд, проверяя мое состояние.

Интересно – местные жители уже прослышали про меня? Паб старый, везде кирпич, полы деревянные, на стене над камином висит доска с написанным от руки меню из пицц и пирогов домашнего приготовления. Фирменное блюдо Тони – «Баранина с карри». Единственным знакомым мне человеком среди посетителей оказывается Люк, который, поймав мой взгляд, отворачивается к другому мужчине у стойки.

Тони заказывает две «Кровавых Мэри» – одну для меня, другую для себя, – уточняя ингредиенты с экспертной точностью: три капли острого соуса, щепотка сельдерейной соли, две капли лимонного сока.

– Лаура сделалась какой-то странной под конец вечера, – говорю я, пока он передает мне бокал. И моя рука предательски дрожит, когда я его беру.

– Она просто устала. И немного взбудоражена вашим появлением.

– Что ей написала доктор Паттерсон? – спрашиваю я, стараясь не расплескать свой бокал в дикой толчее. Мне нужно убраться из этого паба. В нем чересчур много народа. Перед глазами мерцает образ из другой многолюдной ночи – образ Флер, танцующей с тысячью красивых незнакомцев и маняще покачивающей руками над головой под пульсирующие звуки музыки. – Надеюсь, ничего такого обо мне, – добавляю я, чувствуя головокружение от воспоминаний, которые исчезают так же быстро, как появились.

Я напоминаю себе, что не смогла бы остаться в доме с Лаурой. Прочитав эсэмэску, она бросилась наверх. Тони последовал за ней, а когда он снова спустился, то вел себя так, будто ничего не случилось. Он держался со мной очень дружелюбно и заботливо и сам вызвался сводить меня на викторину в паб, пояснив, что Лаура решила лечь спать пораньше.

– Войны йогинов, – говорит Тони. – К нам в деревню переехала еще одна преподавательница. Лаура в своем репертуаре – она пытается помочь этой особе, а Сьюзи Паттерсон считает, что она рискует потерять часть собственных клиентов.

Тони просто так добр? Он меня поддерживает? Оберегает? Или я неправильно истолковала прочитанный фрагмент эсэмэски?

– Значит, Тони уговорил вас пойти на викторину, – подходит к нам со своим приятелем Люк. – Извините за то, что случилось сегодня в больнице.

Тони трогает меня за плечо:

– Я отойду на минутку, – говорит он, направляясь к компании в сторонке.

– Все в порядке, – отвечаю я Люку, ощущая вдруг жуткую сухость во рту.

– Вообще у меня хорошая память на лица, – констатирует Люк.

– От ошибок никто не застрахован, – говорит его спутник, приветствуя меня кружкой пива.

– Это мой ирландский друг Шон, – представляет его Люк. – Киносценарист, собиратель конспирологических теорий и самый начитанный человек в нашей деревне, благодаря чему у него чертовски хорошо получается разгадывать вопросы местных викторин.

Запрокинув назад голову, Шон выпивает залпом пиво и, скосив взгляд на дно опустевшей кружки, ставит ее на барную стойку:

– Всякое бывает. Иногда я не могу вспомнить даже свое собственное имя.

Прикрыв глаза, я отворачиваюсь.

– Это потому, что ты всегда торчишь здесь, – говорит Люк, морщась. Похоже, он знает про мою проблему, и ему неловко.

– Не всегда, но так часто, как позволяют мне бумажник и жена.

– Ты еще не женат, – замечает Люк.

– Между прочим, меня зовут Джемма, – перебиваю я приятелей, отчаянно стараясь придать своему голосу бодрой беззаботности.

– Джемма, – повторяет Люк. На мгновение его взгляд задерживается на мне, а потом он встряхивает головой: – Извините, это так странно, но вы действительно напоминаете мне кое-кого.

– Кого? – нервно спрашиваю я.

– Его зазнобу детства, – вмешивается в наш разговор Шон.

– Он не так выразился, – говорит Люк, снова извиняясь за своего друга.

– Ничего страшного, – говорю я.

– Фрейя, – продолжает Люк. – Ее звали Фрейя Лал.

– Значит, не Джемма.

Люк медленно мотает головой.

– Джемма – это имя, которое мне дали здесь, – поясняю я. – Тони придумал. Я не знаю, как много он вам рассказал…

– Мне звонила Лаура. После нашей встречи в больнице. Если я могу вам чем-либо помочь…

– Надеюсь, что поутру я себя буду чувствовать лучше.

Я вижу, что Люк старательно переваривает мои слова, анализирует полученную информацию.

– Выходит, мне не на ровном месте показалось, будто я вас знаю, – произносит он, рассматривая мою татуировку на запястье. – Возможно, вы были как-то связаны с Фрейей?

Люк снова изучает мое лицо – на этот раз уже гораздо более серьезно. Пристально вглядываясь, он явно ищет признаки моего сходства с Фрейей:

– Никто ничего не слышал о ней с тех пор, как мы окончили школу. Она словно растворилась в воздухе.

– Как Амелия Эрхарт[6], – едва слышно бормочет Шон, жестом подзывая официантку.

– И вы пытаетесь ее найти? – спрашиваю я Люка, не обращая внимания на подозрительный взгляд, брошенный на меня Шоном.

– Я не думал о ней много лет, – похоже, Люк нервничает, поглядывая на Шона, теперь уже поглощенного разговором с барменшей. – На самом деле, это неправда, – понизив голос, добавляет он. – Месяц назад я расстался со своей подружкой, – делает паузу Люк, но через пару секунд продолжает: – Я не совсем понимаю, зачем вам все это рассказываю. Звучит глупо, но после разрыва я начал искать Фрейю в сети.

– И вовсе это глупо не звучит, – говорю я. Мне нравится Люк, его открытость.

– Мне захотелось вновь встретиться со своим прошлым. Со своим детством. Попытаться вернуть в свою жизнь хоть немного стабильности. Я в последнее время ощущаю себя сорвавшимся с якоря что ли… брошенным на произвол судьбы.

– Мне знакомо это ощущение.

– Конечно. Даже в большей мере, чем мне. Извините. Наверное, такие разговоры не идут вам на пользу…

– Жаль прерывать вашу беседу, – подает голос Тони, вернувшийся к нашей компании, – но викторина начнется с минуты на минуту.

Я прохожу вслед за Тони, Люком и Шоном к большому столу в эркере, возле которого нас со всех сторон оглушают возгласы других посетителей. Это всего лишь добродушное подтрунивание, не более того. И Тони с удовольствием парирует шутки. Но мне уверенности они не прибавляют.

– Местная крикетная команда, – сообщает мне Люк. – Тони за нее играет – по крайней мере, пытается. Его потуги, скорее, напоминают удары по мячу бейсбольного бэттера, чем игру защитника калитки. Но они все время выигрывают с тех пор, как к ним присоединились афганцы.

– Афганцы?

– Да, в деревне поселились два брата-афганца, – подтверждает Люк и берет листок бумаги у администратора паба, расхаживающего вокруг столиков как раздающий листовки политик.

– Сколько тут картинок, – перебивает его Тони, забирая листок у Люка.

– Эти братья-афганцы работают на кухне, – добавляет Люк. – У них получаются лучшие пуштунские карри по эту сторону от Кабула.

– И потрясающие крученые подачи в крикете, – говорит Шон. – Вы бы видели их гугли[7].

Дюк бросает на своего приятеля осуждающий взгляд. Я совершенно не понимаю, о чем они говорят, и пытаюсь подавить вновь возникшее желание уйти из этого заведения, убежать в ночь. Я чувствую себя самозванкой, незваной гостьей, отнимающей время у добрых людей.

– Как вы думаете, что это такое? – спрашивает меня Тони, показывая на одну из картинок. – Здесь изображены дворцы мира.

Я сразу же узнаю белые, похожие на крепостные стены. Какое облегчение! Я ведь так боялась, что от меня на викторине не будет никакой пользы.

– Это дворец Потала в Лхасе, – говорю я. – Жемчужина Тибета.

Тони поворачивается ко мне, сложив губы в одобрительную улыбку:

– Ваша семантическая память работает хорошо.

– А с историей России вы знакомы? – интересуется Люк. – Это тема сегодняшнего бонусного раунда.

– Да помогут нам Иисус, Мария и Иосиф! – восклицает Шон.

– Вы сказали – в Лхасе? – спрашивает Тони. – Потрясающе.

Интересно, что именно его потрясло – способности моей памяти или тибетская архитектура?

К изумлению всех, включая меня саму, мне оказываются известны ответы и на другие вопросы, особенно в финальной части викторины, посвященной России.

– Как это правильно произносится? – уточняет у меня Люк, записывая ответ: «площадь Дзержинского».

Я разглядываю картинку под пристальным взглядом Шона:

– Красивая…

По окончании викторины Люк проверяет наши ответы с Тони и передает их для оценки жюри за другим столиком. Наша команда снова одерживает верх, опередив крикетистов на одно очко.

Люк с Шоном направляются в бар отпраздновать победу, оставляя меня наедине с Тони. Мне приятно его внимание. Только смогу ли я совладать с собой? Мне хочется нравиться Тони, но хрупкое равновесие поддерживать сложно.

– Вы напоминаете мне кого-то, – говорит Тони, глядя мне прямо в глаза. – Только не могу вспомнить, кого именно.

– Похоже, моя болезнь заразна, – отвечаю я, силясь улыбнуться. А потом отворачиваюсь. Я не хочу быть с Тони здесь. В этом пабе. В этой деревне.

– На меня это не похоже, – продолжает он. – Я не забываю лиц. Я вообще ничего не забываю.

С этими словами Тони достает маленький цифровой фотоаппарат, «Canon PowerShot» и снимает меня. Я отшатываюсь во время вспышки. Такого я не ожидала.

– Спросите меня через десять лет об этом снимке, и я смогу живописать вам сегодняшний вечер во всех подробностях: кто тут был, кто выиграл викторину и с какой разницей в счете.

– Я не люблю, когда меня фотографируют, – говорю тихо я, пытаясь сохранить выдержку и спокойствие. А потом вспоминаю рассказ Лауры о страхе Тони перед болезнью Альцгеймера.

– Простите меня, – говорит он, сжимая рукой мое плечо. – Мне удалить это фото?

Я мотаю головой. Теперь уже слишком поздно.

– Надеюсь, вы не жалеете, что пришли сюда, – продолжает Тони, оглядывая бар. – Вам это хоть как-то помогло?

– Это было полезно, – предпочитаю солгать я.

– Опасаетесь, что можете забыть все, что сегодня происходило?

– До ужаса, – Тони даже не представляет себе, до чего я этого боюсь.

– Может быть, вам стоит все записать? Оставить для себя своего рода памятку?

– Я так и собиралась сделать, ночью. На всякий случай, – обвожу я взглядом бар. Администратор паба настраивает микрофон. Отрегулировав уровень его громкости, он вскидывает руку в нашем направлении.

– Ваша минута славы, – говорю я Тони.

Тот кивает и, резко взбодрившись, тянется за футляром с гитарой.

– Слава манит, – срывается с его губ.


10

Лаура поднимается наверх, толкает дверь гостевой спальни и впивается взглядом в чемодан Джеммы. Несколько секунд она раздумывает над тем, чтобы подойти к нему и вывалить на пол все вещи. Но они с Джеммой уже просматривали раньше его содержимое и не нашли ничего подозрительного. Лаура переводит взгляд на постель. На пододеяльнике отпечатался след от тела Джеммы. Должно быть, она прилегла на кровать до ужина. Несчастная женщина, уставшая, измотанная стрессом… А кто бы чувствовал себя иначе после всего, что ей сегодня довелось пережить?

Она, Лаура, просто себя накручивает! Ей следует взять себя в руки, а не разводить паранойю. Джемма нуждается в ее сочувствии, а Сьюзи Паттерсон наверняка ошиблась.

Лаура протягивает руку к одеялу, но прежде чем ее пальцы дотрагиваются до него, внизу раздается какой-то шум. Что это было? Щелчок? Скрип входной двери? Лаура напрягает слух, но ответом ей – мертвая тишина. На лестничной площадке Лаура снова останавливается и прислушивается. Ничего. Она спускается вниз, уже почти убежденная, что звук ей послышался. Но на кухне почему-то прохладнее, как будто в их маленький дом просачивается свежий воздух. Через открытую входную дверь. Или окно… Лаура проходит в гостиную, распахивает переднюю дверь и окидывает взглядом улицу в обоих направлениях. Ничего и никого…

Вернувшись в дом, Лаура снова проходит на кухню, уговаривая себя расслабиться. А затем замирает, уставившись на кленовый держатель для ножей на буфете. В нем недостает одного ножа. Самого большого – «мужского ножа», как его называет Тони. Где он может быть? Лаура поворачивается к деревянной сушилке. Спокойствие, только спокойствие. Она слишком близко приняла к сердцу слова Сьюзи: «Будь осторожней со своей новой приятельницей. Я думаю, что знаю, кто она ». Глубоко вдохнув, Лаура делает полный выдох, пытаясь затуманить воображаемое зеркало. Медленное дыхание уджайи – она всегда переходит к этой технике для снятия напряжения и беспокойства; ради нее собственно она и начала заниматься йогой. Лаура поочередно выдвигает кухонные ящики, разыскивая нож с нарастающим отчаянием. Ножа нигде нет. Снова сделав глубокий вдох, Лаура кладет руки на буфет и опускает голову.

– Все нормально? – доносится голос.

Лаура резко оборачивается.

– Господи, как вы меня напугали, – говорит она, глядя на Джемму, вышедшую из ванной комнаты.

– Извините меня, я не хотела. Тони дал мне ключ, чтобы я зашла в дом; он сказал, что вы уже могли заснуть.

– Заснуть? – повторяет Лаура, не в силах подавить сухой смешок. У нее даже в мыслях ничего подобного не было.

– Вы что-то потеряли? – спрашивает Джемма.

– Я всего лишь убирала мытую посуду, – говорит Лаура, вставая спиной к буфету. Она наблюдает за тем, как Джемма заходит на кухню. Движения женщины медлительные, неуверенные. Лауре видны обе ее руки, но ведь Джемма могла спрятать нож. Инстинктивно Лаура бросает взгляд на держатель ножей – вдруг ей придется защищаться другим ножом.

– Вы в порядке? – интересуется Джемма.

В ее глазах Лаура подмечает выражение, уже виденное ею раньше. Холодную отрешенность, как будто Джемма не отдает себе отчета в том, что делает. Может быть, попробовать ее разоблачить? Спросить напрямик?

– Мне и впрямь не по себе, – говорит Лаура, все еще глядя на Джемму как ястреб.

– Что такое?

– Джемма Хаиш, – произносит Лаура.

– Джемма Хаиш? – повторяет вслед за ней Джемма.

– Это вы?

– Я не знаю, Лаура. Я не уверена даже в том, что меня зовут Джеммой.

– Сьюзи, доктор Паттерсон, считает, что вы – Джемма Хаиш.

– И что, если это так?

– Джемма Хаиш жила в этом доме. Очень давно.

Джемма медленно кивает. Она что-то вспомнила? Память к ней вернулась?

– Вы можете себе представить, каково это, – говорит Джемма, – не знать, кто ты такая? Чего я только не наслушалась сегодня. Один классный парень по имени Люк, с которым мы повстречались в больнице, сказал, что я похожа на Фрейю Лал, его пропавшую школьную подружку. Тони говорит, что я напоминаю ему кого-то. Только вот кого именно – он не может понять. Теперь вы утверждаете, что я могу быть Джеммой Хаиш, а я этого имени никогда прежде не слышала. И даже не знаю, действительно ли меня зовут Джеммой. Я не имею ни малейшего представления обо всех этих женщинах, Лаура.

Джемма смотрит нерешительно на свои ноги, опускается на стул возле кухонного стола и обхватывает руками голову:

– Извините меня за то, что я заявилась сюда сегодня, за то, что вот так ворвалась в вашу жизнь, в ваш дом… И простите меня, если я чем-то расстроила вас сегодня вечером.

– Это мне следует извиниться перед вами, – говорит Лаура, заметив пропавший нож на другом буфете, в котором хранятся письма. Какая же она дура! Тони, наверное, вскрывал им утреннюю почту.

Лаура снова косится на Джемму, ее покрасневшие, воспаленные глаза. И, поддавшись внезапному порыву, подходит к ней и обвивает рукой за плечи. Она ничего не может с собой поделать, невзирая на предостережение Сьюзи, невзирая на то, что прочитала сегодня вечером о Джемме Хаиш. Слишком легко она поддается состраданию. Не этим ли ее все время попрекает Тони?

– Я оставила для вас полотенце, – говорит Лаура, неловко отступая немного назад. – В ванной комнате – вы знаете, где она.

Лаура вымучивает из себя улыбку, побуждая Джемму слегка улыбнуться ей в ответ:

– Спасибо.

– Как прошла викторина? – спрашивает Лаура.

– Мы выиграли.

– Ура! – тихо восклицает Лаура, поднимая оба кулачка с наигранной радостью. Никого из них она не убеждает. – Вы смогли ответить на какие-нибудь вопросы?

Джемма кивает, вытирая нос:

– Похоже, я многое знаю о России.

– А кто еще был в пабе? Люк? Шон?

– И тот, и другой. Шон всегда так пристально смотрит?

– Всегда. Он чудной, но невредный. Оценивает людей, подыскивая персонажей для своего очередного сценария.

– Могу я попросить вас об одолжении? Еще одном?

– Пожалуйста, – отвечает Лаура, заинтригованная тем, что ей предстоит услышать: «Я люблю спать с ножом под подушкой».

– У вас есть бумага? – спрашивает Джемма. – Тони порекомендовал мне записать все, что происходило сегодня. Понимаете…

– Конечно. Бумага лежит вот здесь, – кивает Лаура на маленький буфет, в котором у полки для писем лежит линованный блокнот, и тут же сожалеет об этом.

Джемма подходит к буфету и вырывает из блокнота две страницы с жутким, скрипучим шумом, разливающимся по всей кухне. А положив блокнот на место, переводит взгляд на нож, берет его и оборачивается. Лаура смотрит на нее широко распахнутыми глазами.

– Вы его искали, когда я зашла? – спрашивает Джемма.

У Лауры перехватывает дыхание, она не может вымолвить ни слова. Вид Джеммы со сверкающим лезвием будто загипнотизировал ее. В голове проносится только одно – присланная Сьюзи ссылка на сайт, снимок Джеммы Хаиш и ее отсутствующий взгляд.

– Его место вон там, – наконец, выдавливает из себя Лаура. Она быстро забирает у Джеммы нож и с отвратительным стуком вонзает его в держатель. – А ручка у вас есть? – спрашивает она гостью нарочито равнодушным голосом.

Джемма кивает.

Лаура отворачивается, чтобы достать пару тарелок из сушилки. Ей нужно чем-то себя занять, перевести дыхание, отвлечься от навязчивых мыслей.

– Я поднимусь через минуту, – говорит Лаура. – Спокойной ночи.

Но когда она снова оборачивается, Джеммы на кухне не застает. Гостья уже наверху. И Лауре остается только молить бога о том, чтобы Тони вернулся домой поскорей.


11

Постель у меня чудесная – белые простыни на ощупь как дорогой египетский хлопок. А на крашеную прикроватную тумбочку Лаура положила горстку свежесобранных диких цветов в миниатюрной бутылочке из-под молока. Вот она – доброта незнакомцев! Сама комната выглядит в точности так, как я ранее описала ее Лауре и Тони, – идеальная для ребенка, хотя цвета могли бы быть чуть более приглушенными.

Взяв за исходный эпизод свое прибытие в аэропорт, я начинаю записывать все события уходящего дня: свою попытку заявить о пропаже сумки, путешествие сюда на поезде, встречу с Лаурой и Тони, посещение больницы, вечерний поход в паб на викторину. Я ни о ком не пишу ничего личного – ведь я уже ощущаю себя «общественным достоянием» и нисколько не сомневаюсь в том, что все записанное мною будет прочитано другими: врачами, полицейскими, специалистами в области психического здоровья. Уверена, у них у всех самые добрые намерения. Но мне необходимо соблюдать осторожность. И на верху бумажного листка я записываю: «Прочитай это, когда проснешься».

Лаура все еще внизу. Она ведет себя со мной довольно странно. То держится подозрительно и опасливо, то вдруг проявляет участие и теплоту, приобнимает и пытается утешить. Мы обе видели реакцию доктора Паттерсон в самом конце нашей консультации в больнице. Не заметить ее потрясения было невозможно. Как и потрясения Лауры после получения за ужином эсэмэски. Речь в ней шла не о йоге. Кто же, черт побери, эта Джемма Хаиш?

Я пока еще не слышала, чтобы Тони вернулся из паба. Он велел мне положить ключ под цветочный горшок у входной двери. Меня подмывало остаться в пабе – посмотреть, действительно ли он так плохо поет, как утверждает Лаура. Но моя усталость оказалась сильнее любопытства.

И сейчас мне ужасно хочется спать. Но я переживаю за завтрашнее утро. Что оно мне принесет? Не будет ли оно еще хуже сегодняшнего? Еще более стрессовым? Я должна двигаться дальше, но чувствую себя во власти других людей, зависимой от мнения докторши, от своей собственной памяти. Образы Флер продолжают всплывать перед моими глазами. Но стоит мне ее увидеть, как Флер мгновенно исчезает.

Вот я закрываю глаза, и она опять появляется откуда-то из темноты. Она здесь – сидит на кровати в своей квартире, а ее лицо скрывает книга, которую она читает: еще одно описание берлинского андеграунда техно-музыки. «Флер», – шепчу я, и мои глаза увлажняются слезами. Она опускает книгу, и я громко охаю: ее лицо искажено, рот распахнут в ужасающем крике.

Мозг – сложнейший, но пугающий механизм, способный помнить многое из того, что мы бы хотели забыть, и забывающий ту единственную вещь, которую нам бы больше всего хотелось запомнить. А потом, с течением времени, он вдруг начинает работать избирательно, словно в автономном нейронном режиме, вызывая ночные кошмары из-за кордона бесплодной пустоты амнезии.


12

Через полчаса я перечитываю все, что написала, и вытягиваю руку, чтобы выключить свет. И именно в этот момент я слышу их разговор внизу. Их голоса приглушены и звучат слишком далеко. Значит, они не прямо подо мной, в гостиной, а на кухне.

Я выскальзываю из постели в хлопчатобумажной пижаме из чемодана и крадучись пробираюсь на лестничную площадку, напрягая изо всех сил свой слух. Насколько я могу судить, Тони защищает меня. Я сознаю это с облегчением. Но Лаура, похоже, склоняется к тому, чтобы выставить меня из их дома, и как можно скорее.

– Мы же не можем взять так просто и вышвырнуть ее на улицу, мой ангел, – говорит Тони.

– Прочти это. Джемма Хаиш заходит в Отделение экстренной медицинской помощи, предупреждая, что способна убить любого. Она умоляет принять ее и осмотреть. Медсестра направляет ее к психиатру на обследование, но та не дожидается осмотра и преспокойненько выходит на улицу. Почему ее никто не остановил?

– Не знаю, мой ангел.

– И глянь сюда: за несколько минут до этого инцидента в больнице Джемма перерезала кухонным ножом горло своей подруге, затем позвонила на 999, также предупредила, что готова прикончить еще кого-нибудь, и попросила о помощи. Но полиция приехала слишком поздно.

Я крадусь ниже по лестнице, отчаянно вслушиваясь в разговор.

– Сьюзи просто посоветовала тебе соблюдать осторожность, – говорит Тони. – У нас нет возможности узнать, она это или нет.

– Я разговаривала с ней весь вечер. Джемме Хаиш сейчас должно быть лет тридцать. Наша Джемма примерно такого же возраста. Двенадцать лет назад, еще студенткой в Лондоне, Джемма Хаиш была осуждена за непредумышленное убийство.

– И где она может находиться сейчас?

– Похоже, этого никто не знает. Освободилась и пропала. Сьюзи также сказала, что она жила когда-то в этом доме. И что у нее диагностировали шизофрению и амнезию.

– Не помню, чтобы я видел имя Хаиш в списке владельцев этого дома.

– Но Сьюзи ничего не выдумывает, Тони. Это все зафиксировано в медицинской карте Хаиш. Карты хранятся в больнице пятнадцать лет.

– И все же из этого не следует, что женщина, заявившаяся к нам сегодня, – никто иная, как Джемма Хаиш.

– Она успела рассказать мне о своей подруге; подруга та умерла. Для меня уже одного этого достаточно. И видел бы ты ее сегодня вечером – то, как она держала кухонный нож…

– Она что-нибудь делала с ним? Угрожала тебе как-то?

– Я восприняла это именно так. Посмотри на эту фотографию.

Молчание.

– Фото размытое, – говорит Тони. – Это может быть она… А может, и нет.

– А как насчет этого рисунка из зала суда?

– По нему судить еще труднее.

– Эта женщина спит в нашем доме! В гостевой спальне наверху.

Кажется, Лаура всхлипывает, но я не уверена. Проходит несколько секунд, пока Тони снова не заговаривает.

– Тут говорится, что Джемма Хаиш училась на художественном. А наша Джемма прилетела из деловой поездки в Берлин. В строгом костюме. Бизнес-леди…

– Каким таким бизнесом может заниматься женщина с татуировкой в виде цветка лотоса на запястье? Я буду спать здесь, внизу, на диване. Пока мы не узнаем наверняка.

– Ну вот еще, ангел мой! В этом нет необходимости, – похоже, Тони моя татуировка не беспокоит.

– Я просто на грани нервного срыва, – признается Лаура. – Ты называешь ее Джеммой, потом приходит эта эсэмэска от Сьюзи…

Я услышала достаточно и на цыпочках возвращаюсь в свою комнату. Но оставляю дверь чуть приоткрытой. Мне не хочется, чтобы кто-то из них услышал ее характерное щелканье. Почему Лаура считает меня Джеммой Хаиш? И что они там с Тони читали? По крайней мере, я теперь понимаю тот взгляд, которым меня смерила Лаура, когда я протянула ей кухонный нож. Она выхватила его из моих рук так, будто разоружала меня. Джемма Хаиш перерезала горло своей лучшей подруге. Я закрываю глаза. Смогла бы я сделать такое? Убить ножом другого человека? Я пытаюсь представить кусок холодного металла в своей руке, гнев или страх, который я должна была при этом испытать.

Я ложусь в постель в тот самый момент, когда Тони поднимается по лестнице наверх. Уж не клаустрофобия ли у меня? Дом кажется мне меньше, чем я поначалу думала; потолок спальни давит на меня. Есть ли у меня время, чтобы закрыть дверь как следует? Тони уже на лестничной площадке. Я все еще лежу в темноте, с закрытыми глазами и колотящимся сердцем. Ну почему я не закрыла дверь? Тони, похоже, остановился, тяжело дыша после подъема по лестнице. А в следующий миг я слышу, как приоткрывается какая-то дверь. Всего на несколько дюймов. Это дверь моей спальни или его? Может, мне закричать?

– Вы не спите? – доносится до меня с порога голос Тони.

Я ничего не отвечаю, притворяясь спящей, лицом к стене. И пытаюсь дышать как можно тише. Но мои губы слишком сильно дрожат. А по щеке скатывается слезинка.

– Добро пожаловать домой, – шепчет Тони.

Мне хочется закричать, но я не могу даже пошевелиться. Что он имеет в виду? Господи, хоть бы Лаура поднялась наверх! Я стараюсь храбриться, но мне чертовски страшно в этом доме.

Я не могу вспомнить свое имя .


13

Вернувшись домой, Люк заглядывает к своим престарелым родителям. Те – уже в третий раз – смотрят по четвертому телеканалу Би-Би-Си передачу о прокладке под Лондоном подземного тоннеля в рамках проекта «Кроссрейл». Недолго поболтав со стариками об их любимых проходческих комбайнах «Аде» и «Филлис», Люк направляется в свой офис в саду. Он больше похож на летний домик, чем на офис, но все-таки обеспечивает Люку возможность спокойной работы – подальше от докучливых просьб его предков, требований восстановить потерянные сообщения электронной почты, найти ключи от машины или «затариться» на неделю продуктами в интернете. (В первый раз, когда его мать попыталась воспользоваться сайтом Waitrose, им прислали восемнадцать банок солнечного грейпфрута; ни больше, ни меньше.)

По крайней мере, он может теперь сполна оценить все, что они делали для него на протяжении стольких лет, помогая в воспитании Майло. Его пятнадцатилетний сын сегодня вечером завис в доме своего приятеля. И Люк точно знает, где он находится, потому что дружит с отцом этого парня в Снапчате, а Майло не отключил локационный сервис в настройках.

Люк включает свой настольный компьютер и снова разыскивает в Фейсбуке старую школьную фотографию. Все девочки на ней в канотье, мальчики – в фирменных кепочках. Он не хотел, чтобы родители покупали ему такую (она стоила дорого, а носить ее потом Люк не собирался). Но родители настояли на своем: нужно же было отметить столь знаменательное событие!

Люк увеличивает лицо Фрейи Лал. Почему он так разоткровенничался сегодня с этой Джеммой? Он очень разволновался, столкнувшись с ней в больнице. Ее голос прозвучал так знакомо. И все же он не узнал ее. А, когда увидел потом в пабе, он словно перенесся обратно в школьные годы. Ее темные выразительные глаза на фоне бледной кожи были точно такие же, как у Фрейи. Но больше всего его поразило не столько физическое сходство, сколько некоторые ее жесты. То, как она заправляла за ухо выбившуюся прядь волос, как наклоняла лицо во время разговора. И еще эта особая мелодичность тончайшего индийского акцента. Впрочем, Люк понимает: возможно, он просто принимал желаемое за действительное, и его стремление подмечать в Джемме подобные черточки подсознательно диктовалось нахлынувшим на него недавно желанием разыскать Фрейю.

Чем больше Люк думает о Джемме, тем настойчивее его преследует одна мысль. Если Джемма не имеет никакого отношения к Фрейе Лал, тогда кто же она – эта загадочная женщина, появившаяся сегодня в их деревне и не помнящая ничего из своей прошлой жизни? И эта татуировка в виде цветка лотоса. Из этого могла бы получиться такая захватывающая история! Отличный кликбейт.

Люк оставил тот мир позади давным-давно. Но до сих пор скучает по нему, хотя все сильно изменилось. Флит-стрит, на которой он работал когда-то, до смерти жены, почти канула в лету. Стандартные методы потеснили технологии Big-Data и поиска информации в «темной паутине», репортеров заменили контент-провайдеры, а места уволенных, вечно пьяных помощников редакторов заняли цифровые аборигены с незамутненным сознанием и нарушенным циркадным ритмом. Майло вырос, ничего не зная о мире без социальных сетей, Гугла или интернета.

Джемма… Жен


убрать рекламу


щина без имени и памяти. Это будоражит…

Гудит сотовый телефон Люка. Пришла эсэмэска от Лауры: «Ты не спишь? Л. » И значок – «поцелуй».

Люк колеблется, смотрит на часы. На них 00:50 – поздновато для смс-переписки по понятиям его поколения. Он пытается оправдать ситуацию, но изрядное количество пива, выпитого с Шоном после викторины, прилично затуманило его способность к логическому мышлению. Лаура – женщина с перчинкой, как сказал бы Майло. Но она также замужем за Тони, и, похоже, счастлива в этом браке. Люк был очень счастлив со своей бывшей подружкой Хлоей, но никогда бы не решился завести с ней детей. Ведь он на десять лет старше нее и имеет на попечении сына. Люк пытался объяснить Хлое, что в свои пятьдесят проживает уже совсем иной этап в жизни. Но она не поняла, и они расстались.

Люк набирает ответное сообщение Лауре: «Я не сплю. Все в порядке? » И, помедлив, добавляет поцелуй. Строго симметрично. Никакого заигрывания, как опять бы сказал Майло. Люк даже мысленно увидел, как его сын закатывает глаза.

«Набери в Гугле: Джемма Хаиш + непредумышленное убийство» .

Люк смотрит на новое сообщение. На этот раз в конце него нет значка поцелуя – только суть дела. Слегка разочарованный отсутствием заинтриговавшего его аванса, Люк забивает в поисковик Гугла запрос. Сначала высвечивается короткая история об убийстве, совершенном двенадцать лет назад. Люк прочитывает ее отвратительные подробности и переводит взгляд на нечеткое фото женщины: болезненное, затравленное лицо, но красивое даже в своей невменяемости. Почему Лаура попросила его поискать в Гугле?

Телефон Люка снова гудит. Пришла очередная эсэмэска:

«Выглядит знакомой?» 

Люк опять вглядывается в фотографию и выпрямляется в своем кресле. Господи!

«Ты думаешь, это Джемма?» 

Люк все еще рассматривает расплывчатое лицо. Трудно сказать, но это могла быть она.

«Сьюзи Паттерсон подумала, что это могла быть Джемма. Она жила в нашем доме до того, как переехала в Лондон». 

«А где она сейчас?» 

«Спит наверху» 

«А ты где?» 

«На диване в гостиной». 

«А что думает Тони?» 

«Что я паникерша. Скорее всего, так и есть. Сьюзи полагает, что Джемма Хаиш прошла социальную реабилитацию» .

Люк прокручивает результаты поиска и открывает более длинную статью о нехватке мест в специализированных учреждениях и опасностях, исходящих от психически больных людей. В одном отделении Национальной службы здравоохранения за последние пятнадцать лет после выхода на свободу целых восемнадцать пациентов с психическими отклонениями снова совершили убийства. Случай Джеммы Хаиш, жившей в их деревне ребенком, задолго до того, как сюда переехали его родители, приводится в качестве примера потенциальной опасности раннего освобождения. После признания ее виновной в непредумышленном убийстве суд постановил поместить Джемму Хаиш на неопределенный срок в психиатрическую больницу строгого режима. Сначала она находилась в Бродмуре, потом в Эшуорте. А где она сейчас, никто, похоже, не знает.

Люк вздыхает, вспоминая свой разговор с женщиной в пабе. Она не походила на психотическую убийцу. Совсем не походила. Эта Джемма ему понравилась. Он увидел в ней потерянную душу – такую же, какой отчасти был он сам. Человека, отчаянно нуждающегося в помощи. И совершенно неопасного для окружающих. Правда, ему не приходится спать с ней в одном доме…

Люк набивает ответное послание Лауре:

«Ее выпустили на свободу, так как сочли, что она больше не представляет угрозы обществу. Уверен, все нормально, это не она» .

Люк хочет добавить, что его немного покоробило такое предположение, – ведь сам он решил, что Джемма могла доводиться родственницей его старой подружке. Но затем раздумывает это писать: «Нет, пожалуй, не стоит!» Пока он оставит эту теорию при себе.

«То же самое сказал и Тони. Мне нужно отвести Джемму в больницу к 9 утра. Но я бы предпочла удавиться». 

«Уверен – завтра утром ты будешь чувствовать себя лучше. Выспись хорошенько». 

«Вряд ли. И почему мы пустили в наш дом эту незнакомку?!» 

«Потому что вы добрые, порядочные люди. Самые добрые во всей деревне. Нам повезло, что вы сюда переехали». 

В ответ Лаура присылает Люку один поцелуй. Он медлит. А потом тоже посылает ей поцелуй.

День второй

 Сделать закладку на этом месте книги

14

Я смотрю в потолок; сквозь жалюзи в спальню просачиваются лучи утреннего солнца. Несколько секунд я пытаюсь сообразить – где я? Но страха не испытываю, только замешательство. За окном раздается шум трогающегося поезда. Должно быть, это он меня разбудил. Я поворачиваюсь, чтобы взять с прикроватной тумбочки листки бумаги и сажусь на кровати. «Прочитай, когда проснешься» – написано на первой странице.

И в этот момент сознание возвращается, как будто свинцовый покров окутывал мои плечи. Слова, что я читаю, потрясают меня – жестокое напоминание о том, что я делаю в этой спальне. Лишенные всяких эмоций, мои короткие предложения предстают неприукрашенным свидетельством всего, что случилось, – как дневник ребенка. Я потеряла свою сумочку. Села на поезд. Вечером пошла с Тони в паб на викторину. Я дочитываю свои записи до конца и еще раз перечитываю последнее предложение: «Лаура спрашивает, не я ли – Джемма Хаиш».

Кто такая эта Джемма Хаиш? Почему меня ошибочно принимают за нее? Нужно подготовиться к предстоящему дню. Я замечаю просунутую под дверь записку. В ней – думаю, что рукой Лауры, – написано: «Если вы захотите принять душ, воспользуйтесь тем, что находится в нашей ванной комнате (два душа на первом этаже не работают!). Только сначала включите свет – выключатель снаружи».

Тон довольно дружелюбный. Душ великолепный, как раз то, что мне необходимо. Я запрокидываю голову вверх, стараясь сосредоточиться на всем, что мне нужно сделать. Но мое тело напрягается, когда я думаю о том, что меня может ждать впереди. Я подставляю лицо под струйки воды, позволяя мыслям приходить и уходить. И в очищающем потоке вижу дерево бодхи; с его сердцевидных листьев стекают капли дождя. Я должна оставаться сильной.

Когда я прихожу на кухню на завтрак, и Тони, и Лаура вскидывают на меня глаза.

– Как самочувствие? – интересуется Тони, готовящий кофе на буфете. – Спали хорошо?

Лаура разрезает манго, выкладывая толстые сочные ломтики в чашу с йогуртом на столе. Блока с ножами нигде не видно.

– Нормально, – отвечаю я, поворачиваясь к Лауре. Она избегает встречаться со мной взглядом, возможно, потому что ее глаза красные и воспаленные. По правде говоря, я чувствую себя неважно. Но собираюсь с силами и заговариваю. Тихо и робко: – Я знаю, что называю себя Джеммой… – выдержав паузу, я продолжаю: – Я помню, что прилетела вчера в аэропорт Хитроу и там потеряла свою сумочку, а потом приехала на поезде в эту деревню. И вы оба проявили ко мне доброту и заботу.

Лаура смотрит на Тони.

– Отлично! – произносит она, просияв.

– Да? – уточняет Тони, глядя на меня, а потом на Лауру. – Вы нашли записи, которые сделали вчера? На тумбочке у кровати?

Теперь они оба поворачиваются ко мне. Я едва заметно киваю, мои щеки заливает предательская краснота.

– Значит, вы ничего не помнили, когда проснулись? – спрашивает Лаура, не в силах скрыть разочарования.

– Я узнала свой почерк, когда начала читать исписанные страницы. Но, пока я читала, мне казалось, будто там описана чужая жизнь, – замолчав, я вскидываю на них обоих глаза, а потом заставляю себя продолжить: – Что со мной произошло?

– Все нормально, – говорит Лаура. Она встает из-за стола и направляется ко мне.

Едва она приобнимает меня, на мои глаза наворачиваются слезы. Ну почему она такая хорошая…

– Мы ходили вчера в больницу к доктору Сьюзи Паттерсон, – говорит Лаура, отступая назад. – Вместе, вы и я. Она сказала, что если вы, проснувшись сегодня утром, не вспомните, что было вчера, значит вы страдаете антероградной амнезией.

– Я знаю, – тихо говорю я. – Я прочитала это в своих записях. Думаю, что у меня еще и ретроградная форма, – смахиваю я слезы с глаз. – Я до сих пор не вспомнила свое настоящее имя.

– Транзиторная глобальная амнезия, – говорит Тони, приподнимая брови так, словно он глубоко поражен. – Редкий случай сочетанной амнезии.

Лаура кидает на него строгий взгляд.

– Память вернется к вам, – заверяет она меня. – Не волнуйтесь.

– Дело в том, что при чтении своих записей я просто попыталась запомнить их, представить, как я приехала сюда, в деревню, посетила врача в больнице. Но ни одно из событий, которые я записала, не вызывает у меня никаких эмоций и ощущений. Я не могу вспомнить, что я на самом деле испытывала, когда постучалась в вашу дверь и увидела, как вы ее открываете, – я замолкаю и смотрю на Тони с Лаурой. – Кто такая Джемма Хаиш? – Они оба вздрагивают. – В моих записях говорится, что вчера вечером вы спросили у меня, не я ли – Джемма Хаиш.

– Она страдала амнезией, – отвечает после минутного колебания Лаура.

– И все?

– Нет… она жила в этом доме когда-то. Очень давно. Этот факт мог бы объяснить, откуда вы знаете, где тут что находится.

Я не спускаю глаз с Лауры, пока она быстро обводит взглядом кухню.

– И она была похожа на вас, – говорит Тони.

– Поэтому вы назвали меня Джеммой? – спрашиваю я.

– Без понятия, – отвечает Тони. – Просто мне пришло на ум это имя.

– Но вы оба подумали, что я могу быть этой женщиной?

Лаура кидает взгляд на Тони, словно советуясь с ним, а потом признается:

– Да, я так подумала, но сейчас я уже в этом не уверена. Сейчас мы пойдем с вами в больницу – врачи наверняка смогут все прояснить.

– Джемма Хаиш, – повторяю я, наблюдая за тем, как Лаура снова садится за стол. Мне бы очень хотелось ее успокоить, но я не могу этого сделать.

– Будете завтракать? – спрашивает Лаура.

Я присаживаюсь за стол рядом с ней. Лаура отодвигает от меня свой нож, а затем предлагает мне фрукты.

– Что она сделала? – спрашиваю я, угощаясь сочащимся кусочком манго. – Мне правда это нужно знать.

Лаура снова колеблется, обмениваясь взглядом с Тони. И все же решается ответить:

– Она убила свою лучшую подругу.

– Что? – шепчу я, не в силах скрыть своего потрясения.

– Двенадцать лет назад. Ее признали виновной в непредумышленном убийстве и поместили в режимную психиатрическую больницу. Через семь лет она вышла оттуда на свободу. И с тех пор ее никто не видел.

– И она здесь жила? В этом самом доме?

Лаура кивает:

– Она состояла на учете в нашей больнице. Очень давно.

– Мы, правда, не думаем, что вы – это она, – встревает Тони, покосившись на Лауру. – Но, возможно, будет лучше, чтобы за вами понаблюдали специалисты, – откашливается он без всякой надобности: – Простите, но вы больше не можете здесь оставаться. Вместе с нами.

На секунду я встречаюсь с ним глазами, ошеломленная тем, что он только что произнес.

– Мы должны быть в больнице в девять, – говорит Лаура.

На кухне устанавливается неловкое молчание. Я не знаю, что сказать. Они были так добры ко мне, приютили меня на ночь, и я понимаю, что должны быть им благодарной, но… Я не хочу ложиться на обследование в больницу.

– Полагаю, что врачи смогут установить, являюсь ли я Джеммой Хаиш, – говорю я, тщетно пытаясь разрядить напряженную атмосферу. – Если я не Джемма Хаиш, может быть, я смогла бы остаться у вас еще на…

Лаура и Тони опять переглядываются.

– Извините, Джемма, – говорит Тони. – Мы помогли вам, чем могли. Показали вам деревню, обеспечили ночлег. Теперь о вас пусть позаботятся врачи. С нас довольно. Лаура плохо спала сегодня.

– Это потому что вы считаете меня убийцей?

– Как же все это глупо звучит сейчас, – говорит Лаура, поднимаясь из-за стола, чтобы вымыть тарелки. – Полный бред…

Она готова расплакаться и поворачивается спиной ко мне и Тони, который только пожимает плечами. Идея выставить меня за дверь явно принадлежит не ему. Что ж, это уже кое-что. В следующий миг его голубые глаза снова останавливаются на мне. Прежде чем отвернуться, я заставляю себя улыбнуться ему в ответ. И тут звонит домашний телефон.

Тони встает, чтобы ответить на звонок.

– Слушаю, – говорит он, бросая взгляд сначала на обернувшуюся Лауру, а потом на меня.

Я все еще сижу за кухонным столом. И подмечаю перемену в поведении Тони; он вперивает в меня долгий пристальный взгляд, в котором явственно читается одно: я – предмет обсуждения в разговоре, который ведется на кухне. Улыбка слетает с его лица. А потом он выносит телефонный аппарат из кухни, многозначительно приподняв брови и быстро кивнув Лауре. Та выходит вслед за ним. Я превращаюсь в слух, но они разговаривают шепотом. Вроде бы Тони произносит слово «полиция». Но я не уверена.

На кухню Тони возвращается уже один, и это кажется мне странным.

– Звонили из полиции, – говорит Тони, ставя на место телефон.

– Они нашли мою сумочку? – спрашиваю я, напрягаясь.

– Не совсем так, – Тони держится теперь сухо, более отчужденно. Тайная связь между нами исчезла.

– Что они хотели?

– Они направили сюда двух сыщиков.

– А еще что-нибудь они сказали? – стараюсь я не замечать раздражения, сквозящего в его голосе, и стеснения, нарастающего у меня в груди.

– Открылись новые обстоятельства, – говорит Тони, вставая как часовой в дверях.

– Какие? Вы должны мне рассказать, Тони.

Он медлит, прежде чем заговорить:

– Детективы присоединятся к вам в больнице.

Я слышу, как захлопывается входная дверь, и вижу выходящую на дорогу Лауру. А потом она переходит на бег – она напугана и даже не заглянула в окно. У меня внутри все сжимается.

– Похоже, Джемма Хаиш их сильно заинтересовала.


15

Инспектор сыскной полиции Сайлас Харт смотрит на заливной луг; его взгляд скользит к холму, возвышающемуся над деревней. И в который раз за свою карьеру Харт ощущает чье-то стороннее присутствие – словно кто-то наблюдает за его работой. Инспектор отмахивается от этой мысли и пытается оценить пейзаж. Англия в самом выгодном свете – сменяющиеся, как на коробке конфет, виды причалов и лодок в канале и викторианский душок железной дороги от Паддингтона до Пензанса. Харт делает последнюю затяжку и, затушив сигарету, собирается вернуться в больницу с детективом-констеблем Стровер, поджидающей его у дороги.

Стровер молода и у них в полиции еще новичок, но держит его в тонусе.

Она также не боится проявлять инициативу. И это одна из причин того, почему он поручил ей заниматься этим делом вместе с ним. Уже сегодня утром Стровер заполучила все списки пассажиров, прилетевших накануне до трех часов дня из берлинского Тегеля в Хитроу рейсами «Бритиш Эйрвейз». И попросила пограничную службу сверить имена и фамилии с данными системы предварительной информации о пассажирах и отправить им сканы их паспортов. Благодаря этому они получили возможность увидеть фотографии прилетевших.

– Всегда хотел жить в таком местечке, как это, после перевода из столичной полиции, – признается Сайлас, направляясь со Стровер к больнице. – Маленькая деревушка с пабом, пиво из деревянных бочек…

Стровер хранит почтительное молчание.

– Вы не любительница всего этого? – спрашивает Сайлас, косясь на девушку. Стровер из Бристоля. Ей по душе больше город, коктейли… И она совсем не пытается скрыть свой бристольский акцент, она им гордится, и ему это нравится. Сам Сайлас похоронил свои уилтширские интонации, перейдя на эстуарный[8] английский во время работы в лондонской полиции, – он не желал прослыть отпетой деревенщиной.

– Я предпочитаю жить там, где немного оживленнее, сэр.

Боже, как же ему хочется, чтобы она перестала обращаться к нему «сэр». Он очень надеется, что со временем она будет называть его «папашей» или «шефом». Все всегда называли его «папашей», когда он расследовал убийства. Он к этому привык. Но после его перевода из отдела по расследованию особо тяжких преступлений в уголовный розыск Суиндона (Сайлас старается не воспринимать это как понижение), его называют не иначе как «сэр», и все свое драгоценное время он убивает на проверку то и дело всплывающих борделей.

Несмотря на свою тягу к сельской глубинке, Сайлас каким-то образом сумел приспособиться к работе в Суиндоне – не без основания считающемся самым отвратительным городом Британии, в котором он по воле судьбы родился и главной туристической достопримечательностью которого и по сей день служит старая карусель.

– Что вам известно о деле Джеммы Хаиш? – спрашивает он Стровер.

– Только то, что я читала, – отвечает та. – Хаиш убила свою соседку по комнате и потом позвонила в полицию.

– Она позвонила нам до того, как совершила убийство, вот в чем проблема. Она предупредила нас, что собирается сделать. Убийства на бытовой почве – поверьте мне, вам лучше избегать таких дел.

С другой стороны, это дело свело его со Сьюзи Паттерсон, когда она практиковала в старой больнице под Девицесом. «Своевременное вмешательство», «заключение судебно-медицинской экспертизы», «межучрежденческое сотрудничество» – от нахлынувших воспоминаний Сайласа пробирает дрожь. Он никогда не питал склонности к корпоративным играм.

– Вы думаете, этот случай может быть связан с тем делом? – спрашивает Стровер, когда они переходят дорогу и оказываются под яркими лучами солнца.

– Скорее всего, нет.

Сайлас понимает, что она ему не верит. Он бросил все, чтобы оказаться здесь после того, как ему прошлой ночью позвонила Сьюзи. Стал бы он так быстро срываться с места, если бы ему позвонил кто-то другой?

– Загадочная женщина появляется в деревне, не помня ничего о себе и своей прошлой жизни… Обычно это случай для местной бригады психиатрической помощи, – говорит Сайлас, останавливаясь, чтобы взглянуть на небольшие объявления в окошке почты. В основном в них предлагаются двухъярусные кровати и приходящие няни. Коллеги Сайласа проводят предостаточно времени, выполняя «в униформе социальную работу» по реабилитации людей с нарушениями психики и возвращению их из больниц в общество. И не горят желанием заниматься подобными случаями еще и в свободные от работы часы.

Но звонок Сьюзи прошлой ночью был совсем другим делом. Она упомянула Джемму Хаиш – имя, которое Сайлас запомнил еще в свою бытность сержантом в южном Лондоне. Это имя он никогда не забудет. Он оказался одним из первых офицеров, прибывших на место преступления – в крохотную комнатку Хаиш в университетском общежитии. Ее соседка по комнате была на последнем издыхании, но он оставался с ней вплоть до приезда сотрудников скорой помощи. А Хаиш, которую никак не удавалось усмирить в коридоре, кричала, как она сожалеет о том, что сделала, и что всего этого можно было бы избежать, если бы хоть кто-нибудь к ней прислушался.

Инспектор с констеблем подходят к больнице.

– На всякий случай я взял старое «признательное» досье Хаиш, – говорит Сайлас, отгоняя от себя воспоминания о криках и стенаниях убийцы. – Хотя вряд ли оно сильно поможет – сведения либо устарели, либо неверны.

– А вам известно, как поступают с людьми, страдающими деменцией, японцы? – спрашивает Стровер, когда мимо них по тротуару проходит мужчина с собакой. – Они помечают их QR-кодами.

– Это следовало бы делать и здесь, – бормочет себе под нос Сайлас, заходя в людную приемную.

Единственная полезная информация в досье Хаиш – это ее ДНК-профиль, взятый в момент ареста. Дождавшись своей очереди, Сайлас подходит к секретарю, которая сообщает ему, что доктор Паттерсон готова принять его незамедлительно.

– Присоединитесь к нам через пару минут, ладно? – обращается Сайлас к Стровер, не в силах скрыть внезапную неловкость. Он не хотел пользоваться служебным положением. Но и не горит желанием объяснять младшей по званию коллеге, что он мечтает трахнуть доктора Паттерсон и хотел бы провести с ней несколько минут наедине. – Старые журналы порой заслуживают того, чтобы их пролистать, – добавляет инспектор, указывая жестом на приемную позади них. – По крайней мере, для меня это единственный шанс удостовериться в том, что мои костюмы все еще модные.

И с этими словами Сайлас разворачивается и уходит прочь по больничному коридору. Стровер бросает ему вслед подозрительный взгляд. Она не дура.


16

– Что-то рановато ты встал, – удивляется Люк, увидев Шона, прогуливающегося у железнодорожной станции со своим псом, рыжевато-коричневым лерчером. Люк стоит в очереди к билетному автомату, собираясь сесть на поезд в Лондон.

– По правде говоря, я еще не ложился, – говорит Шон. В джинсах и мешковатой футболке он выглядит неряшливей, чем обычно. Вразрез с каждодневной однородностью собравшихся пассажиров. – Пытаюсь добить третий акт своей пьесы. Ты как, задержишься в городе?

– Думаю, да, на пару деньков, – Люку не терпится погрузиться в анонимность Лондона, подальше от подконтрольности деревенской жизни.

– О нашей загадочной беспамятной есть новости? – спрашивает Шон.

– Я не видел ее сегодня, – Люк вспоминает эсэмэски, полученные ночью от Лауры, и ее предположение о том, что Джемма в прошлом была психически больной. Сам он пока остается при своем собственном мнении – Джемма каким-то образом связана с Фрейей Лал.

– Я только что встретил пару сыскарей в штатском, – небрежно роняет Шон.

– Где?

– Они шли к больнице.

Люк инстинктивно бросает взгляд в ее сторону, хотя от станции больницы не видно. Несколько опоздавших направляются к поезду.

– С чего ты взял, что это были сыщики? – спрашивает он Шона.

– Узнал одного из них по новостям. Из Солсбери.

Шон всегда внимательно смотрит новости. И всегда в курсе всех событий, происходящих в деревне.

– Это навело меня на кое-какие мысли, – продолжает он. – Ты заметил, как эта Джемма отвечала на вопросы о России на викторине? Она даже знала адрес штаб-квартиры КГБ.

– И что? – Люк скашивает глаза на свои часы и потом снова переводит взгляд на железную дорогу. Его поезд выползает с запасного пути на главный. Люку нравится Шон, но сейчас он совершенно не расположен выслушивать его очередную конспирологическую теорию. Он их наслушался вдоволь: Фидель Кастро – отец Джастина Трюдо; Тейлор Свифт – сатанистка; Хантер Стоктон Томпсон не застрелился, а был убит… А что до атаки с нервно-паралитическим веществом в Солсбери… К чему Шон приплел ее?

– В 2010 г. сотрудники ФБР выследили и арестовали в Америке десятерых советских «спящих» агентов, – рассказывает приятель. – Они сумели глубоко внедриться во все круги американского обывательского сообщества и, затаившись, выжидали, когда Москва сочтет нужным их активировать. Короче говоря, они были дерьмовыми шпионами – ФБР прослушивали и вели их годами. Но я считаю, что их целью была обычная Америка. Эти люди жили в Нью-Джерси, ходили в бизнес-школу при Колумбийском университете и уверяли всех, что родились в Америке.

– Ты действительно хочешь, чтобы я поверил, будто Джемма была русским «кротом»? – бросает через плечо Люк Шону, вводя в билетный автомат свои данные. А потом наклоняется, чтобы сочувственно погладить за ушами его пса. Бедная псина вынуждена выслушивать бредовые теории Шона каждый день.

– После Солсбери они вернулись на свои места. Должны были вернуться. По предписанию Москвы. Старая школа. А эта Джемма оказалась дезориентирована, сбита с толку, она не помнит, кто она такая. Возможно, ее слишком рано пробудили, и она не может сообразить, на кого она работает.

– Запиши все это, Шон, – у тебя получится отличная комедия. Позабавь народ! – Люк достает свой билет из автомата в тот самый момент, когда его поезд подъезжает к платформе.

– Где была предпринята третья и последняя попытка отравить Александра Литвиненко? – кричит Шон вдогонку Люку, заходящему в вагон. – На четвертом этаже отеля «Миллениум» на Гросвенор-Сквер. Кому, мать твою, могли быть известны такие подробности на викторине сельского паба, Люк? Только бывшему русскому агенту, черт подери.

Люк недоверчиво качает головой; и двери поезда закрываются у него за спиной.


17

Я смотрю на Тони, проходящего в холл.

– Разве я похожа на человека, который собирается кого-то убить? – спрашиваю я.

– Они должны исключить эту версию, только и всего, – говорит Тони, забирая с подоконника ключи от дома.

Я пытаюсь соображать быстрее; сердце заходится бешеным стуком. Не нужно было приезжать в эту деревню. Это была ошибка. Если я никому не могу назвать свое имя, как мне убедить их, что я – не убийца?

– Можно я соберу свой чемодан? – спрашиваю я.

Тони кивает:

– А потом я пойду с вами в больницу.

– А куда побежала Лаура? – воспоминание о том, как она пронеслась мимо окна, словно затравленный зверь, не дает мне покоя.

– Повидаться с подругой, – отвечает Тони и, выдержав паузу, добавляет: – Она боится.

– Меня? – этот вопрос, срывающийся с моих губ, звучит до жути нелепо.

Встав перед дверью, Тони ждет, когда я пройду мимо и поднимусь по лестнице наверх. От адреналина мои ноги наливаются свинцовой тяжестью. Я пытаюсь представить себе спальню, в которой спала, вспомнить наружный план дома, одноэтажного сзади. Под окном, над кухней, крыша скатная. Покрыта черепицей и со световым люком.

Я кидаюсь в спальню и бросаю взгляд на свой чемодан. В нем нет ничего нужного мне, так что смысла брать его с собой я не вижу. Зато я забираю с прикроватной тумбочки свои рукописные записи, еще раз пробегаю их глазами, складываю и запихиваю в задний карман джинсов. Мои руки дрожат. Тони все еще стоит у основания лестницы. Я пересекаю лестничную площадку и застываю возле двери в ванную.

– Еще минутку, – кричу я Тони.

Потом с силой тяну за шнур выключателя. Его резной деревянный набалдашник выполнен в виде морского конька. От моего рывка конек начинает быстро вращаться. А у меня при взгляде на него начинает кружиться голова. Решительно встряхнувшись, я с хлестким стуком захлопываю дверь ванной и под дребезжание ее шпингалета на цыпочках возвращаюсь в свою комнату, тихонько прикрывая за собою дверь. Опускное окно открывается более шумно, чем я ожидала. Но я все равно выставляю одну ногу на крышу, отчаянно желая сбежать.

– Что, черт возьми, вы делаете?

Я оглядываюсь и вижу Тони, стоящего в дверях спальни со скрещенными на груди руками. Наши глаза встречаются, и я поворачиваюсь обратно к окну. Малиновка на дереве в саду за домом таращится на меня так, как будто я – самая глупая женщина на Земле.

– Побег вам никак не поможет, – произносит Тони.

Я не двигаюсь с места. Он прав. Я совершила ошибку, потрясенная историей Джеммы Хаиш и тем, что она жила в этом доме. Мне нужно расслабиться, довериться системе.

– Я опасаюсь, что полицейские могут принять меня за нее, – говорю я.

– Послушайте, – говорит Тони, – я терпеть не могу копов, но ваше бегство сейчас будет означать только одно: вы виновны. И вас будут считать виновной энное время.

Я затаскиваю ногу обратно и соскальзываю по подоконнику в спальню. Я сконфужена из-за своей попытки сбежать. Это был неверный ход. Даже малиновка улетела с отвращением.

– Простите меня, – говорю я. – Я не знаю, о чем я думала.

– Не берите в голову. Мы все сбегаем от проблем. Только толку от этого чуть.

Атмосфера в комнате вдруг становится тихой, спокойной, интимной. И, когда я прохожу мимо Тони к лестнице, он внезапно преграждает мне путь и обвивает меня руками.

– Иди ко мне…

Я подавляю рефлективное желание оттолкнуть Тони и позволяю ему удерживать меня в объятиях. Секунду, две, три… А потом высвобождаюсь из его рук. Мое дыхание становится частым и поверхностным. Я молча спускаюсь следом за Тони по лестнице вниз и говорю ему, что мне нужно в туалет. Заперев дверь уборной, я прижимаюсь лбом к ее холодной стене, закрываю глаза и стараюсь представить себе дерево бодхи.


18

– Рад снова тебя видеть, – произносит Сайлас, заходя в кабинет Сьюзи Паттерсон. Подождав, когда дверь закроется, он целует ее в обе щеки. – Хорошо выглядишь!

– Ты тоже, – отвечает доктор, садясь за свой стол. Но Сайлас продолжает стоять, оглядывая кабинет и висящую на стене карту мира. Он любит путешествовать. – Только постройнел, – добавляет Сьюзи, – и сильно постройнел.

До чего же она любезна! Ведь Сайлас отлично понимает – видок у него изможденный, как у человека, слишком быстро теряющего вес. Его кожа, особенно вокруг лица, свисает, как рваные обои.

– Я постился один день и опал как поросенок, – говорит Сайлас. – Сейчас ты меня видишь, – добавляет он, обхватив голову руками, – а сейчас нет, – крутанувшись на пятках, он изгибается как марионетка, вставая к ней боком: – Сейчас ты меня видишь… – повторяет он, снова крутанувшись, – а сейчас нет. Как по волшебству, правда?

– Ты изводишь себя на работе, – говорит Сьюзи.

Сайлас намерен наслаждаться своим новым худощавым видом, пока сможет. А прежним он всегда успеет стать – дай ему полгода.

– Ты все еще куришь? – спрашивает Сьюзи.

– Иногда, – присаживается в кресло Сайлас. Он, на самом деле, пытается бросить.

В последний раз, когда они случайно встретились в баре театра «Уотермилл» в Ньюбери, Сьюзи открыто флиртовала с ним. А вскоре после того до Сайласа дошел слух, что она рассталась со своим мужем. Не потому ли он приехал сегодня в больницу?

– Ты стала счастливей? 


убрать рекламу


– спрашивает он Сьюзи.

– Мы – разные люди. Это давно пора было сделать.

– А дети есть? – интересуется Сайлас. – Я забыл.

– Да, дочка. И она ужасно злится на нас из-за развода.

– Со временем она все поймет.

– А как у тебя?

Инспектор на миг замолкает:

– Пока, как и прежде, у меня один сын. Конор… – Сайласу не хочется вдаваться в подробности.

– Полагаю, ты проделал весь этот путь не для того, чтобы поболтать на семейные темы, – говорит Сьюзи, улавливая его дискомфорт.

– А по мне это так заметно?

– Я на самом деле не знаю, это Джемма Хаиш или нет. Это всего лишь подозрение.

– Я люблю подозрения. Женщина, потерявшая память, для нас интереса не представляет – пусть ею занимаются психиатрические службы. Но если она, потеряв в последний раз память, убила свою лучшую подругу, твое подозрение становится более занимательным.

– А ты действительно ее не помнишь? – Сьюзи знает, что Сайлас работал в столичной полиции (и это одна из причин, по которой она позвонила ему прошлой ночью). Но ей ничего не известно о его личной причастности к этому делу. – Как она выглядела?

Сайлас трясет головой:

– Меня тогда больше волновало, как спасти жизнь ее подруги… Но у меня ничего не вышло.

– Ты пытался. Это главное.

– Возможно, раз ты так думаешь, – Сайлас вскидывает на Сьюзи глаза и улыбается. Он знает, что жизнь той девушки выскользнула и из ее рук.

– Ты можешь хотя бы проверить номер ее паспорта? – спрашивает Сьюзи, меняя тему. – Посмотреть, действительно ли она была вчера утром в Хитроу?

– У Хаиш не было паспорта, когда она совершила свое преступление. И она никуда не отлучалась из Уилтшира до отъезда в Лондон. А уж за границу точно не выезжала, – говорит Сайлас. Как бы глупо это ни было, но он всегда считал себя отчасти виновным в том, что случилось с Хаиш. Возможно, именно поэтому он вскоре после того случая перевелся из столичной полиции и вернулся в Уилтшир – попытаться сделать что-то хорошее, хоть как-то исправить ситуацию. – Все, чем мы располагаем, это описание ее физических характеристик, последняя оценка риска общественно опасного поведения, информация о родственниках и финансовом положении и фотография из полицейского досье. Все эти сведения не обновлялись с тех пор, как она покинула Эшуорт пять лет назад.

– Могу я взглянуть на фото?

– За этим я и приехал к тебе.

– А я подумала, что ты захотел сводить меня на ланч.

Отчаянно стараясь держать свои чувства под контролем и не выходить за рамки рабочей беседы, Сайлас кладет на стол Сьюзи расплывчатый снимок Джеммы Хаиш:

– Это она?

Засевший в его памяти образ Хаиш двенадцатилетней давности уже слишком сильно трансформировался под воздействием медийного освещения трагедии, так что пользы от него мало.

– Не уверена, – колеблется Сьюзи, придвигая к себе фото, чтобы получше его рассмотреть.

– Я понимаю – снимок не ахти какой, – говорит Сайлас. – Мы пытались сегодня утром связаться с ее последним медицинским координатором, а также психиатром, который наблюдал ее постоянно. Пока безрезультатно.

– Я тоже пыталась, – признается Сьюзи. – И тоже впустую.

– Нам бы найти кого-нибудь, кто относительно недавно работал с Хаиш, и провести с ними опознание. Много архивных данных системы здравоохранения тоже потеряны или отсутствуют. Даже не знаю, как ты выдерживаешь такое.

– Надо думать, что отпечатки пальцев Джеммы Хаиш тоже не сохранились?

– Естественно! – заглядывает Сайлас Сьюзи в глаза, нагнувшись над столом и приблизив свое лицо почти вплотную к ее лицу. – Но мы найдем их. А пока что мне нужно пообщаться с вашей беспамятной Джеммой.

– Она в соседнем кабинете. Я тебя туда сейчас отведу. Только, пожалуйста, будь с ней помягче – она надломлена и очень уязвима сейчас, – Сьюзи на мгновение замолкает, а потом спрашивает: – Ты действительно думаешь, что она может оказаться Джеммой Хаиш?

Сайлас снова садится в свое кресло, рассматривая карту на стене за Сьюзи. Индия – вот куда, он хотел бы еще раз съездить. Он бывал только на севере этой страны – в зоне «Золотого треугольника» и в Ладакхе… Выдержав паузу, Сайлас вскидывает глаза на Сьюзи: – Кем бы ни была эта Джемма, она приехала в вашу деревню не просто так… – помолчав еще пару секунд, Сайлас добавляет: – Двенадцать лет назад кое-кому не удалось достаточно оперативно отреагировать на звонок в службу спасения, сделанный Джеммой Хаиш. Она предупреждала нас, а мы промедлили. Я не хочу, чтобы такая же ситуация повторилась еще раз в мою смену.

Раздается стук в дверь, и на пороге кабинета появляется Стровер. Она переводит пристальный взгляд со Сьюзи на Сайласа, словно выискивая свидетельства интимной связи между ними:

– Простите, что прерываю, но Джемма исчезла.


19

Я должна была вырваться из больницы, чтобы не сойти с ума, чтобы сохранить здравомыслие, если таковое у меня еще осталось. Ноги привели меня на кладбище, расположенное через дорогу. Здесь так тихо – как в библиотеке. А надгробия – словно обложки книг. Некоторые из них – более эмоциональные. За их пылкими посвящениями угадывается жизненная драма, достойная романа: «Дорогой жене, почившей на заре своей будущей жизни». Другие более сдержанные, обдуманные, как традиционные фолианты: «Отцу и брату – нам вас не хватает».

Я брожу среди могильных камней, рассматривая их и размышляя. С той самой минуты, как я пробудилась сегодняшним утром, я чувствовала себя не в своей тарелке. У меня не было ощущения, что я контролирую себя и ситуацию. Этот ранний звонок из полиции; убегающая по улице Лаура, переменчивое поведение Тони. Почему я приняла его предложение называть себя Джеммой? Выбери я себе другое имя, ни у кого бы и мысли не возникло искать во мне Джемму Хаиш.

Я останавливаюсь возле надгробия с надписью: «Мэри Хаиш, любимой жене и матери». Волна эмоций захлестывает меня. Я закрываю глаза и снова представляю себе дерево бодхи; я слышу в его листве шелест теплого ветерка, нашептывающего мне чудесную мантру принятия. И делаю глубокий вздох – внутри меня крепнет надежда: я скоро снова увижу мамочку.

Мне следует вернуться к доктору Паттерсон. Мое отсутствие создаст еще больше проблем. Но мне не хочется общаться с полицейскими. Одна мысль об этом заставляет меня нервничать. Как нервничал Тони, когда отводил меня в больницу. Я старалась не думать о нем, как о «конвоире», но жесты и мимика Тони подсказывали мне, что полицейские ему наказали «не спускать с меня глаз». Я не могу его винить – тем более что незадолго до этого я попыталась сбежать из его дома через окно. Только из этого ничего не вышло. И вообще все запуталось. Через несколько минут после моей попытки бегства Тони обнял меня на лестнице…

Я поднимаю глаза и вижу Сьюзи Паттерсон; она стоит возле покойницкой; а рядом с ней топчутся незнакомые мне мужчина и женщина. Наверное, сыщики. Не проходит и минуты, как докторша оказывается рядом со мной. Детективы остаются в пятидесяти ярдах от нас. Сьюзи Паттерсон изучает надгробие Хаиш.

– Должно быть, это ее мать, – бормочет она, скорее, самой себе.

Сдвинувшись с места, я начинаю обходить старые надгробия; многие из них клонятся в высокой траве под разными углами, словно мачты беспомощных суденышек в бурном, бушующем море.

– Вам действительно не о чем беспокоиться, – догнав меня, говорит доктор Паттерсон. – Им нужно всего лишь задать вам несколько вопросов… Взять ваши отпечатки пальцев, сделать ДНК-тест. Один мазок изо рта, и готово.

Все мое тело разом напрягается. Она замечает это или нет?

– Полиции необходимо убедиться, что между вами и Джеммой Хаиш нет никакой связи, только и всего, – продолжает доктор Паттерсон так, будто она тут совершенно ни при чем. – Ведь Джемма Хаиш какое-то время проживала в доме Лауры и Тони.

– Это вы забили тревогу? – тихо спрашиваю ее я.

Удивленная моим вопросом, доктор Паттерсон останавливается и смотрит на меня в упор:

– Я только предупредила их и ничего больше, – пожимает она плечами.

– Я не сделала ничего плохого, – выпаливаю я, поддаваясь внезапному порыву высказаться. – Я – не Джемма Хаиш. И в той могиле похоронена не моя мать.

– Уверена, что так оно и есть, – во взгляде доктора Паттерсон отражается нарастающее беспокойство. – Но поскольку у вас амнезия…

– Возможно, я и не знаю, кто я такая, но я никогда не смогла бы убить подругу. Я никогда никого не смогла бы убить.

В небе над нами кружит красный коршун; легкий ветер разносит вокруг его жалобный крик. Мы обе провожаем птицу взглядом.

– Конечно, вы бы не смогли, – произносит наконец доктор Паттерсон.

Похоже, она добрая женщина, хотя и позвонила в полицию.

Мое дыхание становится частым и поверхностным. Смогу ли я отнять у другого человека жизнь, если до этого действительно дойдет? Смогу ли я перерезать кому-нибудь горло? Непроизвольно я тянусь к запястью и дотрагиваюсь до своей татуировки.

– Я не хочу сдавать ДНК-тест, – говорю я, отворачиваясь от доктора Паттерсон.

– Это не больно. Один мазок изо рта, – твердит она. – Но тест сделать необходимо. Он поможет установить, кто вы такая и откуда.

– Я отчаянно хочу это знать, но… – запинаюсь я.

Доктор Паттерсон подает сигнал детективам. Она поднимает ладонь, словно хочет сказать им: «Повремените! Оставайтесь на расстоянии».

– Я не сделала ничего плохого, – повторяю я.

– Дайте мне переговорить с полицейскими. Мы подыщем вам хорошее место в специализированном центре. Или в нашей больнице.

– Только не в больнице, – быстро реагирую я.

Доктор Паттерсон переводит на меня взгляд и замечает, что я все еще держусь пальцами за запястье.

– Прелестная татуировка. Что это? – спрашивает она.

– Цветок лотоса.

– Могу я его рассмотреть?

Я поднимаю к ее глазам запястье, словно ребенок, застигнутый за разрисовыванием себя в школьном классе. Мы обе разглядываем девять пурпурных лепестков лотоса.

– Очень красиво. Когда вы сделали это тату?

– Не знаю, – внезапно я заливаюсь слезами. Если бы я только могла вспомнить все те подробности – почему мы с Флер обе выбрали лотос и что случилось потом… Но это все равно что плавать в темной морской пучине… – У нас обеих была такая, – признаюсь я.

– У вас?

– У меня и у моей подруги, – говорю я и, помолчав, добавляю: – Она умерла.

– Простите меня, – сочувственно говорит доктор Паттерсон и после почтительного молчания уточняет: – Когда это произошло?

Я качаю головой.

– А имя своей подруги вы помните? Это может быть важно.

Я собираюсь с силами. В голове мелькает надежда: а вдруг мне действительно поможет, если я назову ее имя вслух?

– Флер… Ее звали Флер, – повторяю я, наблюдая за тем, как доктор Паттерсон записывает это имя.

И у Флер была такая же татуировка, как у меня.


20

Тони запаздывает с открытием кафе. У дверей в надежде выпить кофе толчется парочка приезжих, проплывавших по каналу вдоль деревни. Он просит их прийти через десять минут – когда заработает его кофемашина. Она оказалась с характером. И с тех пор, как он установил ее, все время показывает свой норов. Возможно, поэтому ее продали на eBay по дешевке.

Он мог бы, конечно, не отводить Джемму в больницу. Но после звонка из полиции Лаура оказалась не в состоянии сделать это сама. Она плохо отреагировала на появление Джеммы. Очень плохо.

– Как все прошло? – раздается за спиной Тони голос.

Обернувшись, Тони видит на пороге кафе Лауру. На ней костюм для занятий йогой. И похоже, она держит путь в свою школу.

– Полицейские хотят взять анализ ее ДНК, – говорит Тони. – Я уверен, что скоро все прояснится.

– Надеюсь, – бормочет Лаура, входя в кафе. – Они считают ее…

– Психотической убийцей? Я не спрашивал. Это не она, мой ангел. Точно не она.

Тони достает из холодильника миску киноа с корицей и несколько баночек цитрусового парфе с гранолой и ставит их в шкаф-витрину.

– Почему ты так в этом уверен? – спрашивает Лаура.

Он вовсе не уверен.

– Я поговорил с народом, – поясняет Тони, засыпая в мельницу зерна без кофеина. Ему хочется сменить тему. – Они примут Джемму на несколько дней, пока ей не подыщут место в больнице. Сьюзи вроде не против. Она считает, что помещать ее прямо сейчас в иное место не годится. Деревня явно имеет для нее какое-то значение.

– Ну да, конечно. Мне кажется, ты не вполне сознаешь, кто эта женщина, Тони. Она больна!

– И нуждается в помощи, – говорит Тони. Лаура не часто повышает голос. А сейчас она еще и плачет. Тони обходит прилавок. – Сьюзи права, – говорит он тихо, нежно сжимая руку жены.

– Я не спала прошлой ночью, – отворачивается от него Лаура, отводя взгляд на главную улицу. – И ты тоже спал плохо. Ты снова кричал во сне.

А он-то надеялся, что Лаура не слышала. Похоже, кричал он громко, раз она уловила его крики, лежа на диване внизу. Интересно, Джемма их тоже слышала?

В последнее время его стали чаще мучить кошмары, в которых он просыпается только за тем, чтобы осознать, что все еще грезит. Тони смахивает со стола крошечную соринку кухонным полотенцем, перекинутым через плечо. Он ненавидит грязные столы.

– И вряд ли я буду спать лучше сегодня ночью, – продолжает Лаура, – зная, что эта Джемма находится неподалеку.

– Думаю, ты преувеличиваешь, – говорит Тони, стараясь не нагнетать обстановку. Они не привыкли спорить, оба предпочитают избегать конфликтов.

– Я преувеличиваю? – поворачивается Лаура к Тони лицом. – Тогда почему эта Джемма выбрала наш дом? Она могла постучаться в любую другую дверь в нашей деревне. Но она заявилась в наш дом, в котором якобы жила когда-то. Тебя это совсем не беспокоит? А вот меня пугает. И сильно пугает, Тони. А ты ничего с этим не делаешь.

У входа в кафе останавливается какой-то мужчина, идущий на станцию. Чертова Лаура! Почему нельзя было поговорить об этом дома?

– Открыто? – спрашивает мужчина, нервно оглядывая их обоих. Наверное, он слышал их ругань. – Мне нужен с собой в поезд бутерброд с беконом.

– Темпе[9] с веганезом? – предлагает гостю Тони самым любезным тоном, благодарный за то, что гость отвлек его от тяжелого разговора с женой.

– Пожалуй, – нерешительно отвечает мужчина.

Встав за прилавок, Тони готовит бутерброд, время от времени поглядывая на Лауру. Та стоит неподвижно у окна со сложенными на груди руками. Ему нужно стараться и угождать посетителям. Местные жители воспринимают его вегетарианскую пищу с поразительной непредвзятостью, учитывая то, что на месте его кафе раньше была деревенская пекарня. «От ларди до фалафеля» – так ее описывали «Приходские новости».

– Извини, мне нужно приготовить еду, накормить посетителей, – говорит Тони Лауре, когда мужчина уходит. За прилавком, отделяющим его от жены, он чувствует себя гораздо комфортнее.

– Тебя действительно ничего не волнует? – спрашивает Лаура; в ее голосе звучит, скорее, печаль, чем раздражение или гнев.

– Что именно?

– Джемма, то, что я думаю. Мои опасения.

– Не говори ерунды. Конечно же, меня все это беспокоит, – на этот раз Тони решает не подходить к Лауре и не пытаться ее утешить. Что бы он ни сказал или сделал – ничего не поможет. Он начинает протирать полотенцем стеклянные бокалы.

– Не похоже, – бормочет Лаура.

– Мы пережили несколько напряженных недель, переезд и все такое, – Тони поднимает бокал к свету и проверяет, не осталось ли на нем разводов и пятен. Он ненавидит грязные бокалы. – А теперь к нам заявилась еще и эта таинственная женщина. Не удивительно, что ты удручена и взвинчена.

Лаура недоверчиво качает головой:

– Пожалуйста, не надо относиться ко мне с покровительственным снисхождением, – говорит она, направляясь к двери. – И никакой таинственности в этой Джемме нет. По-моему, более чем очевидно, что она собой представляет, разве нет?

Тони ставит на поднос последний бокал и снова перекидывает полотенце через плечо. Разделенные пространством, супруги несколько секунд молча глядят друг другу в глаза. Ему следует быть внимательней к Лауре и больше заботиться о ней – она ведь такая хрупкая!

– Возможно, тебе стоит немного отдохнуть, мой ангел? – нарушает тишину Тони. – Возьми и съезди к своей маме. Вы давно не виделись, и она наверняка успела по тебе соскучиться.

Лаура грустно кивает головой:

– Возможно, – говорит она и выходит из кафе, хлопая за собой дверью.


21

Мы направляемся по кладбищенской дорожке к больнице, и в этот момент у доктора Паттерсон звонит телефон. Она приотстает, чтобы ответить на звонок. Я хочу ее подождать, но Сьюзи взмахом руки велит мне двигаться вперед.

– Я догоню вас, – говорит она.

Я не могу избавиться от ощущения, что этот звонок касается меня. Ведь доктор Паттерсон уже позвонила одному из детективов – Сайласу, так, кажется, его зовут. Попросила дать ей побольше времени, чтобы разобраться со мной. И пообещала, что лично проследит за моим состоянием. Она не собирается упечь меня в отделение экстренной медицинской помощи. Она чувствует мое нежелание туда попадать. И поэтому послала запрос в Кэвелл-центр, местный специализированный психиатрический стационар. Меня там поставили в лист ожидания, и я очень рассчитываю на то, что ждать койко-место в этом стационаре придется мне долго.

Я иду дальше, не упуская из вида Сьюзи Паттерсон. Она следует за мной на небольшом расстоянии. А детективы, еще недавно маячившие впереди, куда-то подевались. Вместо них появился какой-то мужчина с собакой. Он зашел на кладбище с дальнего конца. Правда, прежде чем я успела разглядеть этого человека, он скрылся за большим ветвистым тисом.

Я не останавливаюсь. Мужчина должен был бы уже вынырнуть с другой стороны дерева. Но, проходя мимо, я замечаю только его пса – он сидит на земле, и его худые лапы бьет мелкая дрожь. Такое впечатление, что его хозяин прячется от меня… А в следующий миг раздается оклик на языке, похожем на русский, хотя и с заметным ирландским акцентом:

– Вы скучаете по жизни в Москве? 

Я останавливаюсь, не зная, как мне поступить, – зайти за дерево или идти, как шла.

– На кого вы работаете? 

Я ускоряю шаг. Это сильно нервирует – когда ты не видишь говорящего. Я почти дохожу до покойницкой, когда мужской голос снова окликает меня. На этот раз он обращается ко мне уже на английском, правда, все с тем же ирландским акцентом:

– Джемма, я – Шон. Мы познакомились с вами вчера вечером в пабе.

Я поворачиваюсь и вижу Шона. Кривя губы в улыбке, он приближается ко мне вместе с псом.

– Вы не слышали там, позади, никаких странных голосов? – спрашивает Шон, озираясь по сторонам в пустынном церковном дворе.

– Нет, – отвечаю я, гадая, как долго он собирается разыгрывать этот нелепый спектакль.

– Забавно – честно говоря, мне показалось, что я слышал, как кто-то здесь говорил по-русски.

Мы оба переводим взгляд на заливной луг, по которому проносится междугородный поезд. За железной дорогой, на лесистом холме, стадо коров неторопливо восходит к небу.


22

– Не думаю, что она готова сейчас к допросу, – говорит доктор Паттерсон, усаживаясь за рабочий стол в своем кабинете. – Это все, что я могу сказать. Извините.

Сайлас жестом призывает Стровер сесть и сам садится в другое кресло. Он может винить в сложившейся ситуации только себя. Ему следовало послать на это дело Стровер и еще какого-нибудь младшего детектива, а не прикатывать в деревню самому. Имя Хаиш заинтриговало его в телефонном разговоре со Сьюзи прошлой ночью, но в действительности оно послужило лишь поводом для того, чтобы повидаться с ней снова. Все довольно прозрачно. Он не должен теперь злиться на нее из-за того, что потратил все утро.

– Нам нужно задать ей всего несколько вопросов, выяснить маршрут ее передвижений после приземления в аэропорту Хитроу, – говорит Сайлас. – Стровер изучает вчерашние списки пассажиров, но было бы неплохо, если бы нам удалось сузить поиск.

Сьюзи его довод не убеждает. И, похоже, она слишком смущена, чтобы посмотреть в глаза Сайласу. А ему предельно понятно, что происходит. Она больше не считает незнакомку Джеммой Хаиш. Прошлой ночью весь разговор вертелся вокруг одного: как бы ей не допустить еще одну большую ошибку в своей карьере.

Когда Сайлас познакомился со Сьюзи, она работала в больнице под Девицесом. Но была вынуждена уйти оттуда после трагической ошибки в диагнозе, раздутой донельзя центральной прессой. Она поставила семилетней девочке гастроэнтерит и отправила маленькую пациентку домой, наказав ей пить больше воды. А через два дня девочка умерла от острого аппендицита.

– Я понимаю, это я забила тревогу и вызвала вас сюда, – продолжает Сьюзи, пытаясь оправдаться за то, что так быстро переменила свое мнение. Но я вынуждена учитывать ее интересы и права, рассматривать, что для нее будет лучше. И сейчас она слишком слаба, чтобы подвергаться допросу. Еще раз извините.

Сайлас косится на Стровер, бесстрастно молчащую в своем кресле. Должно быть, она считает его идиотом – примчался сюда лично только для того, чтобы получить отлуп.

– Может быть, ты сможешь взять для нас хотя бы ее анализ ДНК, – предлагает инспектор Сьюзи, стараясь говорить как можно более примирительным тоном. Ведь все так хорошо шло – до того, как она вспомнила про свои обязанности перед Гиппократом. Если Сьюзи так озабочена правами пациентов, тогда какого черта она позвонила ему прошлой ночью по поводу Джеммы? Единственное, что он может предположить, – так это то, что она стушевалась и испугалась, что опять может потерять работу, если не сделает все по правилам.

– Она не хочет сдавать ДНК-тест, – говорит Сьюзи. – Она непреклонна.

Сайлас знает: Джемма не обязана соглашаться и сдавать этот анализ, пока она не под арестом. А для ее ареста пока нет никаких оснований. Вчерашних подозрений для этого мало.

– Это немного странно, ты не находишь? – говорит Сайлас. – На ее месте я бы пошел на все, лишь бы установить свою личность.

Сьюзи избегает смотреть на него:

– Тут еще один момент. Во время вчерашнего осмотра я намерила у Джеммы повышенное давление. Возможно, у нее артериальная гипертензия белого халата. Впрочем, я не уверена.

– Страх перед врачами?

– Ятрофобия. И она уж точно не рвется на больничную койку.

– Не стоит винить ее за это.

Сайлас часто проходит мимо Большой Западной больницы по дороге в свой полицейский участок на Гейбл-Кросс. И это здание не вызывает в нем добрых эмоций: год назад там умер его отец.

– Я сейчас работаю над гипотезой, согласно которой причиной амнезии может выступать страх, встревоженность, обусловленная эмоциональной травмой, – продолжает Сьюзи. – В случае с Джеммой это мог быть стресс на работе. Но, возможно, диссоциативную фугу у нее вызвало и какое-то реальное событие, травматический инцидент. Она рассказала мне о своей подруге, которая умерла.

– Как ее звали?

– Флер – это все, что она смогла вспомнить. Джемма не знала, ни где, ни когда умерла эта ее подруга. Начальный период вспоминания имеет решающее значение – ее мозг начинает обрабатывать происшедшее. Это может послужить ключом к разблокировке других воспоминаний. И осознанию, кто она. Я бы не хотела предпринимать ничего, что бы могло нарушить этот процесс.

– Может быть, мне попробовать с ней поговорить, – предлагает Стровер. Она тоже не смотрит на Сайласа. Женский подход. Что ж, он – Сайлас – не гордый. Пускай себе…

Сьюзи колеблется, глядя в свой монитор.

– Сегодня у нас кавардак, – бормочет она. – В девять часов Джемма должна была побеседовать с медсестрой психиатрической службы, но эта медсестра заболела.

– А где сейчас Джемма? – спрашивает Сайлас.

– С коллегой в соседнем кабинете. Все, что ей сейчас нужно, – это попасть в профильное учреждение. Лучше всего – в Кэвелл-центр. Но в данный момент у них нет мест. В этом вся проблема. Сколько времени вам необходимо для беседы с ней? – спрашивает Сьюзи, демонстративно обращаясь исключительно к Стровер.

– Десять минут.

– Сделайте фото, если получится, – говорит Сайлас. Совпадение с фотографией в паспорте, прошедшем накануне пограничный контроль, вмиг помогло бы им все выяснить.

– Только с согласия пациентки, – встревает Сьюзи, стрельнув взглядом на Сайласа. Это становится невыносимо.

– Что ж, женщины, тогда я вас покидаю, – говорит инспектор. Он хотел пригласить Сьюзи на ужин в ресторан, но весь его запал исчез, а адреналин выветрился.

Сайлас ждет Стровер в машине, делая рабочие звонки и ощущая себя полным дураком. Через пятнадцать минут констебль садится к нему в салон. Она закончила свой короткий разговор с Джеммой.

– Узнали что-нибудь полезное? – интересуется у нее Сайлас, поворачивая ключ зажигания.

– Мне кажется, она что-то скрывает.


23

Я сажусь на краешек кровати в своем новом жилище – убогой и тесной комнатушке причудливой треугольной формы, расположенной в бывшей конюшне за пабом, в которую можно попасть по ветхой деревянной лестнице. Потолок в ней низкий, а половые доски изъедены личинками древоточцев. На маленьком оконце висит тонкая цветастая занавеска – сомнительная защита от утреннего солнца. Единственным достоинством комнатки является пианино, стоящее в углу. На вид старинное. Наверное, когда-то на нем играли в баре на нижнем этаже. Я подхожу к инструменту, сажусь на потертый табурет и поднимаю крышку. Все клавиши запятнаны, а у нескольких белых отсутствует покрытие. Но оно настроено и звучит хорошо. А мои пальцы легко скользят по клавишам, что меня несказанно удивляет.

Поиграв на пианино несколько минут, я встаю и подхожу к окну, чувствуя себя уже гораздо спокойней. Из окна хорошо видна вся Скул-Роуд, включая коттедж Тони и Лауры на ее дальнем конце. Я вижу, как Лаура бредет к железнодорожной станции, волоча за собой чемодан на колесиках. Она выглядит расстроенной, даже подавленной. Интересно, я так же выглядела, когда приехала сюда? Какая-то часть меня порывается броситься, догнать Лауру и попросить прощения за все, что случилось. Но я понимаю: что бы я ни сказала, переубедить ее я не смогу. А только сделаю хуже.

Я провожаю взглядом Лауру до тех пор, пока она не исчезает из виду, а потом ложусь на кровать. Я устала до смерти. Матрас на кровати жесткий как камень, и я не уверена, что простыни чистые. Я склоняюсь над подушкой и обнюхиваю ее. Она пахнет кондиционером для ткани. Это нечто. И все же я испытываю облегчение – как хорошо побыть одной! Сегодня утром мне задавали слишком много вопросов, расспрашивали и прощупывали как какую-то преступницу. Сначала – доктор Паттерсон, затем Шон, пытавшийся заговорить со мной из-за дерева на русском. Что это могло значить? А потом со мной вздумала поговорить детектив-констебль Стровер. Она задавала мне обычные вопросы – в основном, о моем прилете в Хитроу и о том, куда могла подеваться моя сумка. Но я смогла рассказать ей только то, что уже не раз повторила всем остальным.

Мне нужно каждый вечер записывать все, что со мной происходит. Доктор Паттерсон, которая отвела меня сюда после допроса, попросила меня вести хронологию всех событий, начиная с прибытия в Хитроу. По ее словам, моя конечная цель – попытаться потом возвратиться в кромешную тьму прошлой жизни, воссоздать хронологию событий, предшествовавших моему полету, опираясь на те немногие факты, которые я помню: прибытие в терминал № 5, перелет из Берлина. Хотя мне кажется, что шансов на успех нет. Пока, по крайней мере. Мне нравится доктор Паттерсон (она сказала, что у нее есть дочь моего возраста), и я не хочу ее разочаровывать. Мне вообще не хочется никого разочаровывать. И меньше всего Лауру. И я очень надеюсь, что в один прекрасный день я смогу объяснить ей все, что случилось в Германии. И, может быть, даже то, почему я оказалась в этой деревне и в ее доме.


24

Люк рад, что ему не нужно ездить в Лондон каждый день. Его поезд опаздывает, и лондонский метрополитен переполнен обалдевшими пассажирами с остекленевшими глазами. Вчера в этой толпе могла быть и Джемма, добиравшаяся до вокзала из аэропорта. Интересно, что может чувствовать человек без воспоминаний – как счастливых, так и печальных? Человек, живущий только настоящим – «текущим моментом», к чему всегда призывает всех Лаура? Люк просто не в состоянии себе этого представить.

Он должен выяснить, кто такая эта Джемма. И если он между делом узнает чуть больше и о себе, тем лучше! С тех пор, как он снова остался один, Люка не покидает ощущение, будто его жизнь на перепутье. Он слишком обескуражен, чтобы обсуждать это с Шоном. Кризисы среднего возраста не интересны другим людям. Его покойная жена заметила как-то, что люди в такие годы либо заводят роман, либо бегают марафоны. Он не делает ни того, ни другого.

Было немного трудно и где-то даже несуразно ежемесячно переключаться с работы в центральной прессе на ремонт старых машин, но его трудовая жизнь должна была измениться после кончины жены – ради Майло. Конечно, Люк занялся реставрацией классических авто поздновато – когда его тесть оставил ему по завещанию винтажный «Фрезер Нэш Булонь» 1926 года выпуска. Через пару лет после смерти жены он в память о ней отреставрировал «старичка». А сейчас он отдал его в сервис поменять передаточное число коробки передач перед предстоящими в выходные гонками. Иначе он бы поехал сегодня в Лондон на нем, а не стал бы трястись в поезде.

Добравшись до старого и пропыленного офиса лондонского журнала вблизи Клэпхем-Саут, Люк вынужден поговорить по телефону с одним напыщенным читателем, страшно разочарованным тем, что журнал слишком много внимания уделяет «Бентли Бойз» из 1920-х. Этот читатель звонил им в редакцию и раньше. И обычно от него мастерски отдел


убрать рекламу


ывался молодой и несдержанный помощник Арчи. Но на этот раз докучливый зануда был очень настойчив. Люк совсем не горит желанием представляться ему. Пожалуй, он выдаст себя за вымышленного главного редактора, имя которого – Христофер Хилтон – значилось в титульных данных журнала. И каким бы сложным ни было общение со злопыхателем, язвительный Хилтон его раскатает как миленького.

– Вы действительно хотите, чтобы я переключил его на вас? – уточняет Арчи, бросая взгляд на своего шефа.

В ответ Люк только закатывает рукава своей рубашки, сознавая, что Арчи вот-вот сорвется. Молодые сотрудники редакции собираются вокруг послушать.

– Я сейчас переключу вас, сэр, – говорит читателю Арчи, – но должен вас предупредить, что мистер Хилтон очень занят и может быть немного возбужден, – Арчи кивает и переводит звонок на Люка.

– Слушаю вас, – произносит тот, повышая голос. С пару секунд он слушает, как читатель пытается подобрать верные слова. А потом сердито поторапливает его: – Ну, давайте же, у меня на другой линии датская королева Маргрете.

С королевой, конечно, небольшой перебор. Но это первое, что пришло ему на ум. В следующем месяце журнал планирует напечатать статью о семиместном роллс-ройсе «Сильвер Райт», любимом автомобиле датского королевского семейства с 1958 года.

Люк жестом показывает своим сотрудникам, чтобы они перестали хихикать, и еще несколько секунд выслушивает блеяние собеседника о Вульфе Бейбе Барнато, пока тот наконец не испускает громкое «Было приятно!».

– Пошлите этому парню наклеек «Шкоды», – говорит он.

Люк обожает работать в журнале, вскармливать талантливых молодых «птенцов». Он просматривает разворот с роллс-ройсом, вносит пару поправок и открывает электронную почту. Реакция на его запрос, посланный из поезда, уже последовала. После встречи одноклассников по случаю тридцатилетия окончания школы несколько его старых приятелей создали систему групповой рассылки сообщений, и Люк воспользовался ею, чтобы узнать, не появилось ли у кого из них соображений по поводу местонахождения Фрейи Лал. Ответы в основном несерьезные («Забей на нее», «Тридцать лет прошло. Может, пора двигаться дальше, Люк?» и все в таком роде). Но одна из самых близких подружек Фрейи написала ему в личку: «Пожалуйста, дай мне знать, если найдешь Фрейю. Я так по ней скучаю».

Люк отводит глаза от монитора – ему тоже не достает Фрейи. Может, ему стоит бросить эту работу, купить себе и Майло билет и отправиться искать ее в Индию. Люк уже готов просмотреть цены на билеты, когда вдруг на его мобильный приходит эсэмэска. Она от Лауры.

«Можешь мне позвонить? Л.»  и два поцелуя.

Теперь уже два поцелуя! Люк старается не искать в них какой-то глубинный смысл: Лаура счастлива в браке. Но его сердце замирает.


25

Кто-то стучит в мою дверь. Я сажусь на краешке кровати и, стянув с себя сорочку, одеваюсь.

– Кто там? – спрашиваю я.

– Я принес вам баранину карри, блюдо с моей родины, Кабула.

– Спасибо, – говорю я. – Заходите.

Коренастый мужчина азиатской наружности ставит тарелку с горячим кушаньем на деревянный ночной столик. Затем переставляет бокал, чтобы освободить место, и кладет рядом с тарелкой вилку.

– Меня зовут Абдул, – представляется он, отступая назад и прижимая одну руку по диагонали к груди.

– Из крикетной команды? – демонстрирую я свою осведомленность.

В ответ он горделиво улыбается.

– Говорят, у вас проблемы с памятью, – говорит Абдул, зависая в дверях.

– Да, – коротко отвечаю я. Интересно, кто это говорит?

– У меня тоже. Столько всего накопилось, что я бы хотел забыть! Простите меня, если я кричал ночью. Мой брат говорит, что я сплю очень неспокойно. Наша комната следующая по коридору.

– Не волнуйтесь. Я все равно не вспомню ничего утром.

Абдул смотрит на меня, пытаясь понять – шучу ли я или серьезна. После того, как он уходит, я достаю из кармана джинсов сделанные накануне записи и пробегаю их глазами. Обратная сторона второго листа чистая. Я оглядываю комнату в поисках ручки и обнаруживаю в заднем ящике прикроватной тумбочки шариковую «Байро». Я совсем не голодна, но и обижать Абдула мне не хочется. Его карри очень вкусный, в нем много фруктов и орехов. И, сама того не ожидая, я съедаю почти половину порции. Поставив тарелку на пол, я начинаю писать, используя прикроватную тумбочку в качестве стола. Мне так много всего нужно охватить. Вернется ли Лаура когда-нибудь?

Кто-то поднимается по лестнице. И я снова слышу стук в свою дверь.

– Войдите, – говорю я уже во второй раз за пять минут. Похоже, сегодня мне отдохнуть не дадут. На пороге возникает Тони.

– Черт побери, вы не можете жить в такой дыре, – пригибая голову, Тони заходит в комнату. В руке он держит коричневый бумажный пакет для продуктов, сродни тем, что можно увидеть в американских фильмах.

– Это почему? – переспрашиваю я.

– Здесь воняет как в карри-хаусе Карачи.

– Мне принесли ланч. Абдул, крикетист. Из Афганистана, – показываю я рукой на тарелку с карри, стоящую на полу.

– Я тоже принес вам ланч. Фалафель с хумусом с йогуртом с кокосовым молоком и свежей мятой.

Тони передает мне пакет.

– Это очень любезно с вашей стороны, – говорю я, принимая его. – Спасибо.

– Я тут вот что подумал: не хотите ли сходить в галерею? Помочь мне повесить несколько картин? Не больно-то полезно для здоровья сидеть в такой конуре целый день.

– Не так уж и плохо, – покосившись на аккуратно приготовленный фалафель, я ставлю пакет на пол рядом с тарелкой карри от Абдула.

– Что это? – спрашивает Тони, взяв в руку занавеску. – Шторка для душа? И пол тут ужасный. Вы занозите себе ноги.

– Вообще-то, выбирать мне не приходится. До тех пор, пока не освободится койка в клинике.

– И это еще одна причина, по которой я к вам зашел. Вы можете снова вернуться в наш дом, если пожелаете. Комната для гостей все еще свободна. Я могу спать внизу, на диване, если так будет проще.

– А как же Лаура, – спрашиваю я, наблюдая за тем, как Тони расхаживает по моей комнатенке, шаркая ботинками по неровным половым доскам. Я знаю, что Лаура уехала из деревни, но хочу услышать об этом от ее мужа. – Не уверена, что она будет в восторге от этой идеи.

– Лаура сейчас немного выбита из колеи, – говорит Тони.

– Надеюсь, не я тому виной, – лицемерно закатываю я глаза. Конечно же, всему причиной я, учитывая, как Лаура на меня реагировала.

– Она уехала погостить к маме на несколько дней, – Тони подходит к окну и, встав ко мне спиной, вглядывается в Скул-Роуд. Успела ли Лаура на свой поезд?

– Отдых у матери пойдет ей на пользу, – продолжает Тони, все еще стоя ко мне спиной. – Смена места жительства порой приводит к стрессу. Мы только начали приходить в себя после переезда.

– Она считает меня убийцей. Джеммой Хаиш. Разве не так?

Тони оборачивается и смотрит мне прямо в глаза:

– По-моему, ее взволновало появление копов. Слишком серьезная реакция на пропажу женской сумочки.

– А вы что думаете? – спрашиваю я, силясь выдержать его взгляд.

– Я думаю, что вы не собираетесь перерезать мне горло, если вы это имели в виду, – улыбается Тони и, снова отвернувшись, выглядывает в окно, опершись обеими руками на деревянную раму.

– Спасибо вам – за доверие, – говорю я. – И за предложение переночевать у вас. Но мне здесь хорошо, правда! Я уже и так доставила вам немало треволнений.

– И все-таки подумайте о моем предложении, – говорит Тони, направляясь к двери. – И приходите в галерею, вам понравится. Там не только тофу с капустой.

– Тофу звучит аппетитно. И капуста тоже.

– Отлично, – Тони стучит костяшками пальцев по старинной глинобитной панели рядом с дверью, словно хочет попробовать ее на прочность. Судя по дребезжанию, стена тонкая и полая. – И я бы не отказался от вашей помощи при размещении новой картины.

– Я просто обязана вам помочь. После того, как немного отдохну.

– Удачи вам в этом, – желает мне Тони, снова окидывая взглядом комнатку.

– Хорошо, что они вообще приютили меня, – говорю я и замолкаю, наблюдая за тем, как Тони направляется к выходу. А потом, глубоко вдохнув, спрашиваю: – А что там с морскими коньками?

Тони останавливается в дверях и оборачивается, впиваясь в меня своими голубыми глазами:

– Мне всегда они нравились, – говорит он. – Моя цель – сфотографировать все пятьдесят четыре вида из рода Гиппокамп. Верхняя половина у них как у коней, а нижняя – как у морских чудовищ. Недаром об этих существах сложено столько захватывающих мифов и легенд. И они незабываемы, вы так не думаете?


26

Люк обводит глазами небольшое пространство – «кабинет», как его все называют, – и снова поворачивается к экрану монитора. Он не стал перезванивать Лауре – что попусту болтать? Если что-то срочное, она позвонит ему сама. «Кабинет» располагается за пределами основного офиса с открытой планировкой. Это тихое убежище, где любой их сотрудник может уединиться и спокойно дописать статью. Или вздремнуть на диване после плотного обеда. Устроить такой «кабинет» было идеей Люка. В его старой редакции тоже имелась такая комната, пока ее не превратили в «зону отдыха для свободного полета мыслей», с высокими табуретами и без дивана для сна.

Люк часто приходит в «кабинет» для корректуры своих статей. Но сегодня днем он забрел сюда, чтобы продолжить поиски Фрейи – подальше от крикливой секретарши. Выяснив стоимость авиабилетов в Индию, Люк решил, что будет дешевле разыскать ее онлайн. Все его хаотичные поиски Фрейи были безрезультативными. Как будто виртуальный мир отвергал его и не давал проникнуть в свое пространство.

Люк забивает имя Фрейи в сервисе Google Images и просматривает уже хорошо знакомые ему фотографии. Вот Фрейя Лал из группы поддержки любимой команды. Вот – Фрейя Лал адвокат. А вот Фрейя Лал – австралийская порнозвезда с надутыми сиськами и крутым задом. И ни одна из этих Фрей не похожа на его бывшую девушку. Не удивительно, что он так и не нашел ее.

Ему надо действовать более целенаправленно, системно. Но не так-то легко отыскать в Пенджабе нужную женщину с фамилией Лал. Это все равно что разыскивать Смита в Британии. Тем более что его Фрейя наверняка вышла замуж и теперь носит другую фамилию. Люк пытается мысленно перенестись в прошлое тридцатилетней давности – на выпускной бал, последний раз, когда он видел Фрейю. Что если в этом прошлом он найдет ключик, который поможет ему сузить поиски? В ту ночь они с Фрейей уединились в укромном уголке, подальше от танцплощадки, на которой горделивые папаши отплясывали со своими назюзюкавшимися дочерьми. В глазах у Фрейи стояли слезы. И Люку показалось, что она порывалась рассказать ему что-то. Но когда он пристал к ней с расспросами, Фрейя пошла на попятную и убежала выпить. А на следующий день она улетела с родителями в Пенджаб, как делала каждое лето, и оставила Люку адрес, на который он мог писать. Со своими родителями она Люка в тот вечер так и не познакомила. Они не догадывались, что у их дочери имелся бойфренд-британец, а Фрейя не собиралась их ставить об этом в известность. И вместо близкого общения Люк наблюдал за ними издалека. Но даже этого хватило, чтобы он заметил, насколько по-европейски они выглядели, как и сама Фрейя.

А когда они на рассвете стали целоваться на прощанье, спрятавшись от ее родителей, Фрейя обнимала его долго и крепко. Она никак не показала, что намерена прервать с ним отношения. И оттого ему потом было и нестерпимо больно, и жутко обидно. Ведь Люк думал, что они по-настоящему любят друг друга. Он отправил Фрейе авиапочтой более тридцати писем, но ни на одно из них не получил ответа. И к тому времени, как Люк женился – через несколько лет после выпускного бала, – он почти ее забыл.

Возможно, в глубине души он сознавал, что никогда не увидит Фрейю снова. Или, может быть, адрес, который он записал, был неверным? Он уверен, что это был штат Лудхияна. Но пользы от этого мало.

Люк снова набирает «Лал» и «Лудхияна» и просматривает результаты поиска. Ничего нового. Как вдруг его взгляд приковывает новостное сообщение в «Хиндустан Таймс»: «Убийство чести: житель Лудхияны подозревается в убийстве своей дочери и ее любовника».

Люк бегло прочитывает статью, потрясенный тем, что родственники до сих пор могут убивать женщин за навлечение на их семью «бесчестия». А что, если Фрейя убита? Крутанувшись на своем кресле, Люк задумывается. За много лет в его голове мелькали разные мысли, объясняющие молчание Фрейи. Но такой версии ему на ум не приходило. Это выглядит просто немыслимым в современном мире. А кроме того, тогда бы отец Фрейи убил бы и его – ее «любовника». А это представляется и вовсе маловероятным. Родители Фрейи придерживались достаточно либеральных взглядов, даже отправили ее на учебу в смешанную британскую школу-интернат. Может быть, они узнали, что у нее появился бойфренд, устроили ей нагоняй и велели разорвать все контакты с одноклассниками? Ведь за прошедшие с тех пор тридцать лет никто из них ничего не слышал о Фрейе и не получал от нее никаких весточек.

И тогда Люк хватается за еще одно объяснение, которое ему до сих пор удавалось отбрасывать. Что если Фрейя от него забеременела? Может, именно об этом она хотела рассказать ему на выпускном вечере? Люк пытается сосредоточиться и рассуждать логически. Фрейя не отвечала на его письма, потому что вернулась в Индию беременной. И виновником ее беременности был он, Люк. Они только раз занимались сексом – во время летних каникул, уехав на выходные в Лондон. Для обоих это был первый сексуальный опыт – неловкий, неуклюжий и слезливый. И никто из них, естественно, не предохранялся. Возможно, семья Фрейи разрешила ей оставить ребенка, но настояла на том, чтобы она порвала все связи со школой и Британией. И вот, спустя тридцать лет, дочь Фрейи возвращается в Великобританию, чтобы отыскать своего биологического отца.

А может быть, Фрейя просто не захотела поддерживать с ним связь…


27

– Вы работаете допоздна, – произношу я, остановившись в дверях галереи-кафе «Морской конек». Тони стоит ко мне спиной и не оборачивается на мой голос. Обеими руками он держит фотографию в большущей рамке, пытаясь закрепить ее на рейке для подвешивания картин. Сделав глубокий вдох, я вхожу в зал.

– До чего же несподручно вешать эти картины одному, – чертыхается Тони. – Я присоединюсь к вам через минуту.

– Простите меня, я не смогла прийти раньше, – извиняюсь я, бросая взгляд на главную улицу. По ней от железнодорожной станции бредут несколько вечерних пассажиров. Они выглядят изнуренными после проведенного в Лондоне дня; их лица плотной пепельной коростой покрывает усталость.

– Ничего, – говорит Тони, все еще стараясь закрепить картину.

Я дотрагиваюсь до татуировки на своем запястье:

– Вам помочь? – спрашиваю я Тони. Мне нужно быть бесстрашной, как Флер. Что бы с ней ни случилось, она была храброй и мужественной. Я это знаю.

– Спасибо, – согласно кивает Тони.

Я подхожу и придерживаю картину, пока он прикрепляет прозрачные пластиковые нити к бегункам в металлической шине. Я не могу себя заставить взглянуть на картину, находящуюся всего в нескольких дюймах от моего лица. И вместо этого впиваюсь глазами в табличку на стене. На этой фотографии Тони запечатлен Hippocampus denise – пигмейский морской конек Дениз.

– У вас руки дрожат, – замечает Тони.

– Картина тяжелая, – пытаюсь отшутиться я. Но мы оба понимаем, что дело не в этом. Пожалуй, нужно сменить тему разговора: – Странное название для морского конька.

– Дениз Таккет была вдохновенным фотографом. Она занималась подводными съемками. И обнаружила этого маленького конька именно она – в Индо-Тихоокеанском регионе. Поэтому конька и назвали в ее честь.

– Может быть, какого-нибудь другого конька назовут и в вашу честь?

Обернувшись, Тони взглядывает на меня:

– Может быть.

– А я заснула после вашего прихода, – все еще поддерживая картину, говорю я, пытаясь заполнить любыми словами неловкую тишину. Несмотря на все усилия, мои руки продолжают дрожать. Мы с Тони стоим близко друг к другу – достаточно близко, чтобы я уловила его цитрусовый аромат. Аромат чистоты. Почти антисептический.

– Ну, вот так! – выдыхает Тони. Картина наконец закреплена. И Тони поворачивается и уходит в бар, оставив меня в галерее одну.

– Есть новости от Лауры? – спрашиваю я, задерживаясь возле картин. Я все еще не могу найти в себе силы взглянуть на них. – Как она, в порядке?

Тони вытряхивает из кофеварки старую кофейную гущу с таким шумом, что я вздрагиваю, и начинает усердно ее протирать, снова и снова очищая ее паровой носик:

– Она не расположена говорить сейчас об этом.

– Обо мне?

– Обо всем. О вашем появлении, моей реакции…

– Они прекрасны, – говорю я, наконец-то заставив себя поглядеть на морских коньков. Но я лгу. Я ненавижу этих существ до глубины души. Эти выпученные глаза, хвосты как у ящериц, необычные, сжатые пропорции.

– Меня они тоже завораживают, – отзывается Тони. – А как их воспримут остальные, покажет время. Не думаю, что эта деревня так уж далека от моря. И все же здесь ощущается пространственная замкнутость. Вы не находите?

– Почему вы их так любите? – спрашиваю я, выходя из галереи в бар и направляясь к Тони, который теперь натирает тарелки с таким же остервенением, с которым он очищал кофеварку. Я больше не могу оставаться рядом с морскими коньками.

– В двух словах не объяснишь. Ну, потому что их потомство вынашивают самцы – в специальных выводковых сумках, куда откладывает оплодотворенные клетки самка. Потому что эти существа помогают попавшим в беду морякам и даже спасают утопающих. А вам известно, что килограмм вяленых морских коньков стоит порядка 3000 долларов – дороже серебра?

– А с памятью они никак не связаны?

– Я не собирался упоминать об этом, – прекратив вытирать тарелки, Тони взглядывает на меня. – Но вы правы: часть нашего мозга, отвечающая за закрепление воспоминаний и перевод их из кратковременной памяти в долговременную, называется гиппокампом из-за своей формы – она напоминает морского конька. На самом деле, в мозге человека имеются два гиппокампа. Они располагаются в височных частях полушарий мозга, по одному с каждой стороны. Невероятно красивые, утонченные структуры. Совсем как морские коньки. И именно они первыми страдают при болезни Альцгеймера.

– Вы действительно боитесь ею заболеть? – спрашиваю я робко. Лаура ведь предупреждала, что Тони не любит разговаривать на эту тему. Я сажусь за стол и опускаю глаза на выпуск «Ивнинг Стандарт», оставленный каким-то посетителем. Ее передовица посвящена вопросам психического здоровья.

– Так думает Лаура, – отвечает Тони. – Мне уже стукнуло сорок. С сорока пяти может наблюдаться нарушение когнитивных функций. А пагубные изменения в мозге человека, который себя не бережет от Альцгеймера, могут начаться уже в тридцать лет. Мой отец умер в сорок один год.

Я думала, что мне хватит сил и решимости поговорить с Тони о памяти, когда пришла в галерею. Оказывается, нет. Пока еще нет.

– Вы идете со мной? – спрашивает Тони, направляясь к двери и выключая свет. – Можете взять себе газету.

Сложив газету, я выхожу вслед за ним из галереи. Тони опускает металлические жалюзи и запирает их на висячий замок.

– Вы позволите угостить вас ужином? – спрашивает он меня, когда мы уже спускаемся вниз по главной улице. – Или вам успела полюбиться афганская кухня?

– Ужин бы не помешал, – говорю я, но мои ладони покрываются потом.

Я не могу вспомнить свое имя …


28

Единственный подвох в «кабинете» – это воспоминания. Именно сюда Люк обычно приходил с Хлоей – якобы для того, чтобы обсудить макеты страниц, а на самом деле, чтобы уединиться с ней. Прошел целый год, прежде чем они признались в своих чувствах коллегам, – двенадцать захватывающих месяцев зашифрованных электронных посланий и бросаемых украдкой взглядов в опенспейсе. Но, похоже, коллеги к тому времени и сами обо всем догадались – ведь никто из них не выказал удивления, когда они с Хлоей обнародовали свои отношения (отчего Люк до сих пор себя чувствует глупо).

Люк встает из-за компьютера и подходит к окну. Внизу люди катаются на велосипедах и не спеша бредут домой через парк Клэпхэм-Каммон, наслаждаясь прохладой в лучах заходящего солнца. А некоторые совершают вечерние пробежки. Люк с Хлоей тоже бегал в этом парке.

Он возвращается на место и снова садится за рабочий стол, чтобы возобновить поиск. «Думай, Люк, думай!» Чем занимались родители Фрейи? Такие вопросы задавать в школе было не принято. И тут Люк вспоминает, что Фрейя однажды, в самом начале Рождественского триместра, подарила одной девочке пашмину цвета жженого янтаря. Люк тайком выяснил в библиотеке, что значит слово «пашмина» и в надежде впечатлить Фрейю разъяснял всем одноклассникам, готовым его слушать, что эта шаль была изготовлена из пуха гималайских горных коз. Может быть, отец Фрейи работал на ткацком производстве? В Лудхияне.

Последующие два часа, в которые ему следовало бы писать «Письмо от редактора» для очередного номера, Люк методично обшаривает «Линкедин» в поисках «Лал», работающих в текстильной сфере в Лудхияне, заходя по всем перекрестным ссылкам в «Фейсбук», «Инстаграм», «Твиттер», «Пинтерест» и «Гугл-Плюс». Он снова списывается со своими бывшими одноклассниками – с теми, кто удосужился ответить на его первый запрос. И узнает от них, что Фрейя как-то в разговоре упоминала о семейной фирме в Лудхияне. С удвоенным рвением Люк штудирует сайты всех пенджабских газет, которые только попадаются ему на глаза, расширяет бесплатную квоту в Индийской службе поиска людей и использует сервис «Вейбэк машин» для просмотра архивных страниц социальной сети воссоединившихся друзей Френдз Реюнайтед.

Долгое время поиск не дает результатов, и на Люка накатывает безнадега. Его преследует мысль, что Фрейя могла оказаться жертвой «убийства чести». «Пожалуй, на сегодня с поисками следует завязывать», – начинает подумывать Люк. И в этот самый момент – проблеск надежды: богатое семейство Лал в Лудхияне экспортирует пашмины в Британию и, судя по всему, имеет здесь родственников. И тут же еще один прорыв: Люку наконец приходит ответ из Ассоциации школьных выпускников, куда он тоже писал раньше. В Ассоциации нет сведений о нынешнем местонахождении Фрейи и ее контактных данных, но зато известно, что ее семья как-то сделала пожертвование художественному отделению, на котором Фрейя изучала текстильное творчество. Это было давно, Фрейя тогда еще училась в школе. Но эта наводка побуждает Люка открыть сайт, посвященный благотворителям и жертвователям. И там он находит запись о пожертвовании, сделанном тридцать один год назад, и название экспортной фирмы семейства Лал, через которую оно его сделано (в знак благодарности имя семейства было выгравировано на кирпиче в здании отделения).

Через полчаса, когда в «кабинет» заходит уборщица, Люк пристально вглядывается на «Линкедине» в лицо мистера Лала, работающего в той самой фирме по экспорту пашмин. Он находит его в Фейсбуке, просматривает его друзей и обнаруживает женщину по имени Фрейя. Фамилия у нее другая, но в списке друзей она значится как племянница. Щелчком мыши Люк увеличивает изображение. Цветок лотоса! Точно такой же, как татуировка, которую он подглядел на запястье Джеммы в пабе.

Неужели это Фрейя? Есть только один способ выяснить это. Дрожащими пальцами Люк начинает набирать сообщение, моля бога, чтобы Фрейя оказалась живой. Зачем ей рассказывать историю всей его жизни? Люк стирает ее и до предела упрощает текст:

Привет! Давно не виделись. Это Люк Ласселлс. Это действительно ты? Было бы здорово пообщаться с тобой. Пожалуйста, прими мое предложение – мне нужно расспросить тебя о кое-чем важном. Может быть, я могу тебе позвонить? Завтра? 

Люк перечитывает послание – смесь обычного сообщения и призыва к действию. И нажимает на «Отправить». На его глазах проступают слезы. В такие моменты, как этот, Люк понимает, как он скучает по старой журналистской жизни. А в следующий миг звонит телефон. Это Шон. Он в городе и жаждет выпить пива.

Одна нога у Люка подгибается, когда он встает из-за стола, чтобы покинуть «кабинет». Что это – судорога или нервы – Люку невдомек. Все его мысли заняты Джеммой – женщиной, появившейся вчера в деревне, и ее татуировкой. Может, она действительно дочь Фрейи? И, значит, его дочь?


29

– Вчера, когда вы появились у нас на крыльце, я был уверен, что вы хотите нам что-то продать, – говорит Тони, когда мы, замешкавшись, нерешительно перетаптываемся на Скул-Роуд возле его дома. – Я чуть не послал вас ко всем чертям!

– Не помню, – бормочу я, косясь на дверной молоточек. При его виде мне снова становится не по себе.

– Значит, вы не помните и того, как я сказал, что вы очень красивы? – добавляет, улыбаясь, Тони.

Не помню. Флер – вот кто была необыкновенной красавицей!

– На самом деле я соврал. Это сказал не я, а Лаура, – признается Тони, открывая входную дверь.

– Как долго ее не будет? – спрашиваю я, когда мы заходим в гостиную. Тони не отвечает. Надеюсь, с Лаурой все в порядке.

В доме пахнет уютом и свежеприготовленной пищей. Но у меня не получается расслабиться. Каждый раз, когда я захожу в эту дверь, я чувствую себя незваной гостьей, вторгающейся на чужую территорию и нарушающей чужой покой. Это дом Лауры, владения другой женщины, и мне не следует здесь находиться. И все же я знаю: я пришла в этот дом не без причины. А с определенной целью.

В своих записях я описала, как сидела на диване и пила сладкий чай с мятой, который мне принесла Лаура в кружке с изображением кошки в позе йоги. Та же кружка или в точности такая же стоит теперь на низком столике в гостиной, рядом с распечатанной на принтере новостной статьей из интернета. И прежде чем Тони хватает эту распечатку, словно подросток, прячущий порно, мне удается прочитать ее заголовок – «Женщина, перерезавшая горло своей лучшей подруге, признана виновной в непредумышленном убийстве».

– Я уже приготовил ужин, – говорит Тони, направляясь через гостиную на кухню. – Клэм-чаудер. Правда, раздобыть моллюсков я не смог, поэтому заменил их морскими гребешками. Выловленными вручную специальными ныряльщиками в Девоне. Надеюсь, вам понравится.

– Но вы же не знали наверняка, приду я или нет, – говорю я, оставаясь в гостиной и присаживаясь на диван в попытке успокоиться. Мои руки все еще трясутся, и я больше не могу подыскать этому оправданий.

– Я решил рискнуть, памятуя о состоянии вашей тюремной камеры в пабе и афганской еде на полу.

Мне не нравится, что Тони так пренебрежительно отзывается об Абдуле.

– Карри был очень вкусный, – вступаюсь я за афганца.

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

– Можно мне воспользоваться вашей ванной? – спрашиваю я Тони, присоединяясь к нему на кухне.

– Прямо вперед, – отвечает он, начиная накрывать на стол.

Заперев за собой дверь, я опускаюсь на закрытую крышку стульчака и закрываю глаза. Мне не стоило возвращаться сюда. Это было ошибкой. Я еще не готова. И это нехорошо, нечестно по отношению к Лауре. Мне следовало ее остановить, когда она бежала на поезд, поговорить с ней. Впрочем, вряд ли мне это бы удалось. Лаура ничего бы не стала слушать, ее голова была забита своими собственными версиями и теориями. Я обвожу взглядом ванную комнату и замечаю у себя за спиной маленькую обрамленную фотографию морского конька. Сделав глубокий вдох, я прохожу на кухню.


30

– Что-что ты сделал? – спрашивает Люк, жестом показывая бармену повторить заказ.

– Я разоблачил ее! – заявляет Шон.

Они сидят в «Виндзорском замке» в Вестминстере – любимом лондонском пабе Люка. Ему нравятся его деревянные панели, перегородки из травленого стекла и лифт позади барной стойки для подачи пирогов и чипсов прямо из кухни. Этот паб также расположен неподалеку от квартиры в Пимлико, принадлежащей друзьям его родителей, в которой Люк сегодня собирается заночевать. Друзья устроились в отгороженной секции паба, подальше от толпы офисных клерков, расслабляющихся после рабочего дня в основном зале. И Шон в очередной раз пытается убедить Люка, что Джемма – русский «крот».

– Она остановилась на дороге там, на кладбище, как вкопанная, – говорит он.

– С чего бы вдруг?

– Я обратился к ней на русском языке.

– Возможно, она сильно удивилась, – возражает Люк. Бедная женщина! У нее и без сумасшедших ирландцев, заговаривающих с ней на русском языке, хватает проблем.

– Она не узнала меня, – продолжает Шон, вращая картонную подставку под пивную кружку. Тело Шона такое же вертлявое, неугомонное и беспокойное, как его ум.

– Почему ты так думаешь?

– Я прятался. За большим тисом. Такие дела только так и делаются.

– Я перестаю тебя понимать, Шон, – Люк вскидывает глаза на дверь. В паб только что зашли два озадаченных туриста, сжимающих в руках путеводители. Раньше этот паб назывался «Кардинал» – с намеком на стоящий по соседству Вестминстерский собор. Когда Люк работал в газете на Виктория-стрит, ему, то и дело, приходилось отвлекаться на то, чтобы направлять заплутавших туристов.

– Обмены по скрытым каналам на выезде, – продолжает Шон. – Помнишь «Шпион, выйди вон!»? Меловые метки в парке? Я спросил Джемму, скучает ли она по Москве. На русском языке. И на кого она работает.

– И Джемма ответила..? – сгорает от любопытства Люк, пытаясь представить себе всю сцену. Сегодня вечером у него отличное настроение, подогретое успешным поиском в инете.

– Нет, не ответила. В том-то и дело. Она спалилась!

– Похоже, мир, видимый твоими глазами, Шон, невероятно увлекательный. И полный разочар


убрать рекламу


ований.

Люк платит еще за две кружки «Гиннесса», поднесенные им вежливым барменом-поляком, и поворачивается лицом к другу.

– Я хочу, чтобы ты уяснил себе кое-что, Шон, – говорит он, стараясь придать своим словам больше веса. – Джемма – не русская. Она никогда не была русской и не будет ею.

– Откуда такая уверенность?

– Оставим эту тему, Шон. Хорошо?

Некоторое время они сидят в молчании, совершенно непривычном для обоих. А потом Шон встает и направляется в туалет на первом этаже. Люк понимает: когда его друг вернется, нужно будет сообщить ему новости о Фрейе Лал. Конечно, он не уверен, что отправил электронное сообщение именно ей, а не какой-то незнакомой женщине. Но Люк настроен оптимистически. Его Фрейя должна быть жива! Отец не мог ее убить, даже если она была беременной. А у него нет никаких доказательств того, что она тогда забеременела.

– На самом деле, мне надо рассказать тебе кое-что важное, – говорит Люк, когда Шон возвращается из туалета.

– Я весь внимание, – оглядывается вокруг Шон, отпивая из кружки «Гиннесс». – Думаю, Москва тоже нас слышит.

Люк невольно озирается по сторонам. За барной стойкой он замечает несколько сортов водки. Уж не прослушивается ли этот паб русскими?

– Причина, по которой я заинтересовался Джеммой… – запинается Люк, пытаясь заставить себя ее произнести. – В-общем, она может быть дочерью моей старой подружки, Фрейи Лал. И тогда…

– Что тогда? – переспрашивает Шон с присущим ему напором.

А Люку так хочется, чтобы его друг унял свою кипучую энергию хотя бы на несколько секунд.

– Тогда выходит, что я – ее отец.

– Допустим, – говорит Шон, уже гораздо серьезней. В его тоне проскальзывает даже уважение. – Это все меняет.

– Ты поможешь мне выяснить, моя она дочь или нет?

– Конечно.

– И оставишь всю эту русскую хренотень?

– Это будет труднее.

– Я провел сегодня кучу времени за поиском в сети. Представь себе – я сумел отыскать Фрейю Лал в Индии. В Пенджабе.

– В земле пяти рек и житнице Индии, – замечает Шон.

Но, прежде чем Люк успевает ответить, в его кармане начинает вибрировать телефон.

Это приходит эсэмэска от Фрейи – в ответ на его послание. Фрейя хочет, чтобы он позвонил ей ночью.


31

– Она вернется, ваша память, обязательно вернется, не отчаивайтесь, – говорит Тони, когда мы садимся за ужин. Свет приглушен, играет музыка. Группа «Ар-И-Эм», кажется. Странно, что я это помню. Дом выглядит еще более чистым, нежели обычно. Я бы сказала – безупречно чистым. На столе – свежие цветы, на вешалке сушильного шкафа висит аккуратно сложенное полотенце. Я должна держать себя в руках. Сейчас я лучше, чем раньше, справляюсь со страхом.

– Мне все это твердят, – вздыхаю я, наблюдая за тем, как Тони наполняет водой из кувшина два стакана. Я уже слышала этот булькающий звук. Где? Когда? – Я всего лишь хочу выяснить, что со мною случилось, кто я такая…

– У вас не болезнь Альцгеймера. Поверьте мне, я хорошо знаю ее симптомы, – заявляет Тони, передавая мне стакан.

– Спасибо, это обнадеживает.

– Вы будете записывать сегодня события дня? – интересуется Тони, начиная разливать чаудер из оранжевой кастрюльки «Ле Круазет».

– Мне очень помогли записи, которые я сделала вчера вечером. Они не раз меня выручили в затруднительных ситуациях, помогли справиться с замешательством. Доктор Паттерсон говорит, что мне следует делать заметки каждый вечер.

– А что вы напишете о сегодняшнем дне? – вскидывает на меня взгляд Тони. – Об этом вечере?

– Я должна быть осмотрительна, – намеренно замолчав, я опускаю глаза на дымящуюся вкусным паром пиалу с чаудером. – Прекрасный тихий ужин в одиночестве, в своей комнате в пабе… Что-то в этом роде, я думаю.

Тони заговорщически улыбается и протягивает руку к бутылке «Пуйи Фюме»:

– Хотите вина?

– Нет, благодарю. Доктор Паттерсон посоветовала мне воздерживаться от алкоголя.

– Она права. Алкоголь вреден для мозгов. А я немного выпью.

Тони рассказывает мне о своем кафе при галерее, о своих клиентах – проезжающих мимо велосипедистах и проплывающих туристах, которых оказалось больше, чем он предполагал. А потом в нашем разговоре возникает пауза. Мы уже съели весь чаудер, и я потягиваю чай с мятой, сжимая кружку обеими руками в надежде, что тем самым не позволю им снова задрожать.

– Вы можете описать, каково это – ничего не помнить? – спрашивает Тони.

Прежде чем ответить, я недолго раздумываю. Я понимаю, что мне следует поговорить с ним об амнезии – это важно, – но это оказывается так трудно…

– Это все равно, что мчаться в открытом море на быстроходном катере, – начинаю я описывать свое состояние. – Когда я оглядываюсь назад, ожидая увидеть за собой кильватерный след, то вижу только спокойную, ровную и пустую водную поверхность, простирающуюся на многие мили окрест, и никаких следов от катера. Но что на самом деле странно, загадочно и непонятно, так это то, что в воде передо мной также ничего нет. Такое впечатление, как будто я не могу представить себе будущее, не вспомнив своего прошлого.

– Вы боитесь завтрашнего утра? Того, что придется начинать все сначала?

– Когда я перечитываю все, что сегодня произошло, мне не верится, что это про меня, что это моя жизнь.

Подводя итоги уходящему дню, я чувствую, что к глазам подступают слезы. А ведь мне неплохо удавалось этим вечером держать себя в руках.

– Видите ли, я и сам начинаю забывать некоторые вещи, – признается Тони. – Всякие мелочи…

– Например?

Тони отвечает не сразу, а когда заговаривает, его голос звучит тише и задумчивей:

– Дело не столько в том, что я не могу найти ключи от машины, сколько в том, что я не сразу соображаю, для чего предназначаются эти ключи, когда я их нахожу.

– Вас это беспокоит?

– Меня это ужасает. – Тони на секунду замолкает. – Как намек на то, что со мной может быть через несколько лет. Как будто я заглядываю в собственную старость.

– А моя жизнь только началась, – умудряюсь улыбнуться я. – Мне всего два дня.

На лице Тони тоже проскальзывает улыбка. Но я отлично понимаю, что ему не до шуток. Его разум занят совсем другим. Тони встает из-за стола и принимается мыть посуду.

– Мне неприятно думать, что вы завтра проснетесь одна в этой вашей убогой комнатенке, – говорит он, стоя у раковины спиной ко мне. – И повторю вам еще раз: вы можете заночевать здесь. Внизу на диване или наверху, в гостевой комнате. Просто мне кажется, что утром вы можете ощутить острую потребность в том, чтобы рядом с вами кто-нибудь был.

– Ужин был чудесный. Очень вкусный. Но мне пора идти, – прикладываю я к губам салфетку. Меня снова пробирает дрожь. – Я очень устала. А мне еще многое нужно записать. Чтобы помнить.

– Как хотите, – говорит Тони, поворачиваясь ко мне. И, вытерев руки о полотенце, аккуратно складывает его.

– Но все равно вам большое спасибо за предложение, – говорю я, поднимаясь из-за стола.

– Вам лучше выйти через заднюю дверь, – бросает Тони мне вслед. – И позвольте мне хотя бы проводить вас до паба.

– Я отлично себя чувствую, правда. Со мной ничего не случится по дороге, – стараюсь я не запаниковать. Такое ощущение, как будто мы с Тони пустились в неистовый, отчаянный пляс, лавируя вокруг друг друга.

Я подавляю дикое желание выбежать на улицу и заставляю себя вернуться на кухню. Там Тони уже открывает заднюю дверь. Но когда я прохожу мимо него, он берет мою руку в свою и задерживает меня. Я знаю, что за этим последует и чем закончится наш сумасшедший танец.

– Давай повторим это снова, – говорит Тони, растягивая лицо в безмятежной улыбке. И, зачем-то оглянувшись вокруг, наклоняется вперед, чтобы поцеловать меня в губы.

Я закрываю глаза и считаю «Раз, два, три», думая о Флер. А потом, почувствовав, как учащается мой пульс, отступаю в сад, отстраняясь подальше от Тони.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга, а затем я ухожу быстрым шагом – только бы не побежать!

– Не описывай этого в своих записках, – кричит мне вслед Тони. – Мы можем поцеловаться в первый раз и завтра.

Мне кажется, меня вот-вот стошнит. И в этот момент звонит мобильник Тони. Почему-то этот звук заставляет меня замереть на месте, а тошнота резко проходит. Я нахожусь уже в глубине сада, пытаясь нащупать задвижку на деревянной калитке. Внутри вспыхивает лучик надежды: может, это звонит Лаура, чтобы сказать мужу, что с ней все в порядке?

– Я оставлю ключ здесь, на случай, если ты передумаешь, – говорит Тони, доставая его из кармана и пряча в один из маленьких перевернутых вверх дном горшков, стоящих у задней двери.

– Ладно, – бормочу я, наблюдая, как Тони прячет ключ, и испытывая непреодолимое желание броситься наутек.

– А сейчас мне надо переговорить с Лаурой, – добавляет Тони.


32

Люк в который раз изучает письмо – короткое и простое:

«Я ужасно рада весточке от тебя – после стольких-то лет! Пожалуйста, позвони мне завтра, в 7 утра по IST [10]или в 2:30 по BST [11]. А сейчас я ложусь спать. Подробнее обо всем завтра. Ф. » и поцелуй.

Подняв голову, Люк обводит глазами «Виндзорский замок» – почти пустой. С той секунды, как он прочитал это письмо в первый раз, Люк не перестает улыбаться. Слишком много акронимов, на его вкус. Но он как-нибудь это переживет. Ведь теперь он знает, что Фрейя зарабатывает на жизнь экспортом пашмин, и понимает, что это – привычный для нее язык международного делового общения. Шон ушел ночевать к своему брату, оставив Люка наедине с телефоном и очередной кружкой пива. Но прежде Люк успел показать приятелю это письмо. И они даже немного пообсуждали его. Только Шон не разделил воодушевления Люка. Он заметно подустал и немного расстроился. Ведь письмо подтвердило, что Джемма – не русский «крот».

Люк бросает взгляд на часы – еще два часа до того, как он сможет позвонить Фрейе. Независимо от того, окажется Джемма их дочерью или нет, Люк невероятно рад тому, что сумел установить с ней контакт. Ему надоело чувствовать себя брошенным… плыть по течению, без руля и ветрил… Впервые за множество лет он вдруг нашел столь нужное ему звено порвавшейся цепи – связующую ниточку… Юность, по крайней мере, память о ней! Она же часть того человека, в которого с годами превратился Люк. Она служит ему напоминанием о том, что этот человек – плод принятых им же самим решений. И теперь в его жизнь снова вернулась бодрящая надежда, которой он уже давно не испытывал.

Люк начинает подробно изучать страничку Фрейи в Фейсбуке. И его сердце сжимается. Он даже не подумал о том, что Фрейя замужем и ее муж выглядит на фотографиях довольно эффектным. Раздражающе эффектным.


Что ж, Люк рад, что Фрейя нашла свое счастье… А все остальные молодые люди на снимках… Похоже, они обожают Фрейю. Почему-то Люк поначалу решил, что это ее дети. Но они оказались ее племянниками. И никто из них на Джемму не похож.

Люк отпивает большой глоток «Гиннесса». Детей у Фрейи нет. Он не может отрицать, что разочарован. После разрыва с Хлоей он искал в сети Фрейю, да только довольно вяло. Приезд в их деревню Джеммы заставил его активизировать поиски. Но сейчас это уже не столь важно. Если Фрейя от него забеременела – а вероятность этого все еще под большим вопросом, – она, скорее всего, сделала аборт. И значит, Джемма – не их дочь.

Прикончив пиво, Люк решает выйти на улицу, спуститься к Темзе и погулять в Баттерси-Парке. Хороший способ убить время до звонка Фрейе! Когда Люк проходит по Челсийскому мосту, часы показывают час ночи. Но в Лондоне продолжает бурлить жизнь. И Люк тоже чувствует теперь себя живым. И молодым – гораздо моложе своих пятидесяти лет. В родительском доме в деревне он давно бы уже спал, убаюканный чистым воздухом и циркадным ритмом сельской жизни. Люк поправляет бейсболку от «Кархарт», которую он носит только в Лондоне (дома его часто подкалывает из-за нее Майло). И удлиняет шаг.

В половине одиннадцатого вечера парк закрывается. Но на Квинстаун-Роуд есть местечко за кустами, где они с Фрейей однажды – более тридцати лет назад – перелезли через его ограду. Люк уверен, что и сейчас может перемахнуть через кованую преграду с вертикальными прутьями. Только почему-то она оказывается гораздо выше, чем ему запомнилось. Оглянувшись по сторонам, Люк легко подтягивается на прутьях. Он еще способен бросить вызов годам! Довольный, Люк надеется так же легко спрыгнуть по другую сторону ограды, но цепляется брючиной за прут и, чертыхаясь, падает на землю. И лежит на ней несколько секунд.

Фрейя проснется через час или около того. Отряхнувшись, Люк направляется к Пагоде Мира, возносящейся над Темзой. Именно там они с Фрейей сидели и обсуждали свое совместное будущее со всем оптимизмом и наивностью юношеских лет. Они все разговаривали и разговаривали – сначала у пагоды, а потом долго прогуливаясь по петляющим дорожкам и аллеям. А когда служители начали закрывать парк на ночь, они спрятались от них в кустах и проболтали еще какое-то время. А потом занялись любовью – в первый и единственный раз.

Люк не случайно пришел сюда. Это поэтическое место как нельзя лучше подходит для того, чтобы восстановить связь с Фрейей. Только ей совсем необязательно знать, откуда он ей звонит. Люк скажет ей об этом, только если сочтет нужным.

А сейчас ему остается одно – ждать!


33

– Надеюсь, виной тому не карри моей матери, – говорит Абдул, когда я выхожу из общей туалетной комнаты в самом конце коридора на втором этаже паба.

– Нет, – бормочу я. – Карри вашей матушки был очень вкусным.

К сожалению, я налетела на Абдула, когда вернулась с ужина у Тони. И он видел, как я бегом промчалась по коридору в туалет, и слышал, как меня там вырвало.

– Может, вам что-нибудь принести? – спрашивает Абдул, застыв в дверях своей комнаты. Одет он в мешковатые шорты и рубашку регбийного клуба «Бат Рагби», явно не его размера.

– Спасибо, ничего не нужно. Все в порядке, – я действительно почувствовала себя лучше, после того как почистила зубы. – Извините, если потревожила вас.

– Я видел, что вы пошли в дом Тони, – говорит Абдул без всякой укоризны в голосе.

– Мы ужинали, – зачем-то поясняю я. – Тони мне очень помог. И его жена, Лаура, тоже. Я ночевала у них прошлой ночью, когда приехала в деревню.

– Мы с братом учим его играть в крикет, – Абдул жестикулирует как пещерный человек с дубиной и в отчаянии мотает головой.

– Извините, но мне пора спать. И еще раз спасибо за карри. Это было очень любезно с вашей стороны.

Оказавшись снова в своей комнатушке, я запираю дверь и сажусь за стол – записать все события уходящего дня, начиная с прочтения поутру предыдущих записей в доме Лауры и Тони и кончая ужином с Тони. Мне кажется бессмысленным притворяться, будто весь вечер я провела в пабе. В этой деревне ничто не остается незамеченным. Тот же Абдул видел, как я пошла к Тони. Интересно, а видел ли он, как я оттуда возвращалась? Когда я заканчиваю писать, мои глаза почти слипаются. Все еще ощущая подташнивание, я ложусь на кровать.

Где-то через час меня будит пронзительный вопль. Неужели так кричал во сне Абдул, которому привиделись перевернутые лодки и распухшие тела в бурном море? Лежа в лунном свете тихой сельской ночи и наблюдая за тем, как играет занавеской ветерок, я внезапно осознаю: а ведь кричала-то я сама!

Я сейчас сплю? Или переживаю пороговый момент между сном и бодрствованием? На меня, лежа навзничь, смотрит Флер, и в ее глазах виден страх. Еще одна попытка, и я падаю на пол. И остаюсь там лежать, глядя в ошарашенные, испуганные глаза Флер. Я начинаю медленно подползать к ней, держа перед собой одну руку в безнадежной попытке дотянуться до Флер. Но снова валюсь на пол. И лежу, распластавшись на нем всем своим телом. До тех пор, пока не становится слишком поздно и крики Флер не затухают в ночи.

Стук в дверь.

– Кто там? – отзываюсь я.

– Это Абдул. Вы в порядке?

– Да, все нормально, – отвечаю я, приподнявшись на локте. – Просто сон плохой приснился. Спасибо вам.

– Мне тоже, – вздыхает Абдул.

Пауза. Я рада, что Абдул все еще стоит возле моей комнаты, по другую сторону запертой двери. Я сознаю, что вся дрожу и обливаюсь холодным потом.

А когда шаги Абдула удаляются по коридору, я поворачиваюсь лицом к стене. И жду, когда меня снова одолеет сон. Надеюсь, что утром, проснувшись, я не вспомню свой ночной кошмар.


34

Звонок раздается точно в половине третьего ночи и выводит Люка из легкой дремы. Присев на корточки в углу пагоды, он прислоняется к стене, чтобы ответить на вызов. Сняв с головы бейсболку и пригладив волосы, Люк вытягивает телефон перед собой на расстояние руки, чуть-чуть приподняв его – чтоб не был виден его двойной подбородок. И хотя ночь теплая, его рука дрожит, когда он нажимает на кнопку «Ответить».

– Боже мой, – улыбаясь в камеру, восклицает Фрейя, на голове которой свободно колышется дупатта. – Это действительно ты!

Она сидит в каком-то помещении, напоминающем офис, и потолочный вентилятор гоняет воздух за ее спиной.

– Это я, – улыбаясь, подтверждает Люк, пораженный и смущенный ее красотой. Фрейя выглядит точно такой же, какой он ее помнит. И голос у нее все тот же, напевный. Совсем как у Джеммы.

– Как ты? – спрашивает Фрейя.

– Нормально…

Черт, неужели он не нашел сказать ничего лучшего…

– Извини, что я объявился так внезапно, словно снег на голову, – продолжает, собравшись, Люк. – Ты, должно быть, считаешь меня придурошным фейсбучным сталкером, но…

– Я очень рада слышать тебя, Люк! Правда! – перебивает его Фрейя. – Ты ни капельки не изменился.

– Ты тоже… Я в хорошем смысле.

Фрейя краснеет и оглядывается. И Люк впервые за все время разговора задается вопросом: а одна ли она?

– А ты сейчас где? – уточняет он.

– В своем офисе. Семейный бизнес, знаешь ли. Я пришла пораньше, чтобы позвонить тебе.

– Извини, если доставил тебе неудобства.

– Вовсе нет. Нам часто доводится приходить на работу пораньше – переговорить с партнерами в Китае или на Дальнем Востоке.

– Похоже, твой бизнес процветает.

– Да, с этим все хорошо, – в голосе Фрейи слышится колебание.

– Пашмины?

– Как ты узнал?

– Я – журналист. Точнее, был им. Да, в общем-то, и остался. Отчасти. Раньше я работал в общенациональных газетах. А сейчас веду журнал, посвященный вонючим старым авто.

– Звучит впечатляюще.

– Я сменил карьеру после смерти жены, – поясняет Люк. Он чувствует себя обязанным упомянуть в разговоре о своей жене, но это неизбежно меняет тон их общения с Фрейей.

– Я очень расстроилась, узнав о ее кончине, – говорит Фрейя, потупив почтительно глаза.

– А откуда ты узнала?

– Погуглила. После того как получила твое письмо. Ты написал о ней статью. Она получилась очень трогательной.

Люк до сих пор не уверен, что поступил тогда правильно. Стоило ли выносить на публику личное? Но то, что он описал свое горе, несомненно, помогло ему справиться с ним и жить дальше.

– А ты где сейчас находишься? В каком-то храме?

– Я в Пагоде Мира в Баттерси-Парке, – Люк не находит ничего неуместного в том, что говорит об этом Фрейе. Но в ожидании ее реакции напрягается. Увы, Фрейя не выглядит взволнованной. – Ты помнишь?

– Конечно, я все помню, – ее голос звучит теперь тише, задумчивей.

– Счастливые дни, – говорит Люк, поддаваясь надежде.

– Были… такие счастливые…

– Мне очень жаль, что тебе пришлось уехать в конце триместра.

– Мне тоже.

– Я писал тебе… Много раз.

– Знаю. Мой отец получал твои письма. И все их сжигал.

– О господи, неужели они были такие плохие? – Люк старается говорить легко и непринужденно, но живот скручивает от волнения. Похоже, он был прав. Родные Фрейи надавили на нее, вынудив вернуться в Индию и прекратить всякое общение с друзьями и знакомыми из Британии. Но почему? Потому что она забеременела? Она носила его ребенка?

Они оба замолкают – первый раз за весь разговор. Люк бросает взгляд на реку – темную и быструю. Он утвердился в своей правоте. Но от этого ему становится очень грустно. Хаос мыслей, роящихся в голове, приводит его в полное замешательство.

– Мне пришлось уехать из Великобритании, – тихо говорит Фрейя. – Таковы были условия сделки.

– Сделки с кем? С твоими родителями?

Фрейя кивает и снова оглядывается по сторонам.

– Ты одна? – осведомляется Люк.

– Пока да. Но вскоре начнут приходить первые работники.

– А что это была за сделка? – спрашивает Люк. Ему необходимо знать, что тогда произошло. Пусть даже он и признает, что Фрейя вольна была поступать так, как она поступила. Это был ее выбор.

Проходит несколько секунд, прежде чем она снова заговаривает.

– Почему ты написал мне? – спрашивает она. – После стольких лет?

– Вчера в той деревне, где я живу, появилась странная особа. Вылитая ты, когда была моложе.

– Я ведь не так сильно постарела, да?

– Я не это хотел сказать. – Теперь очередь Люка замолчать, подбирая слова: – Ты выглядишь замечательно. Фантастически. На самом деле.

– Кто же тогда эта особа? Которая выглядит так, как выглядела я, пока не стала старой и морщинистой?

– А этого никто не знает. В том-то все дело. Даже эта особа не знает, кто она такая. У нее амнезия – временная, как все мы надеемся. Но, пока память к ней не вернулась, мы стараемся выяснить сами, кто же она такая.

– И ты думаешь, что она может иметь ко мне какое-то отношение?

Люк делает глубокий вдох:

– Может, она твоя родственница…

– А сколько ей лет? – тон Фрейи вмиг становится серьезным.

– Она не знает. Она потеряла все документы, удостоверяющие личность. Думаю, ей около тридцати.

Фрейя складывает руки как в молитве и, склонив голову, подносит их к губам.

– Что с тобой? – спрашивает Люк.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит Фрейя, не поднимая глаз.

– Мне кажется, я даже знаю – что, – прерывает молчание Люк. – И могу это озвучить сам, если так тебе будет легче. Я потратил тридцать лет, чтобы это узнать. И наконец узнал. Все правильно. Что бы ты ни решила и как бы ни поступила.

Они оба снова молчат. Но сейчас Люк уверен: он прав.

– Отец хотел, чтобы я сделала аборт. Но мама, заручившись поддержкой тетушки, сумела его отговорить, – рассказывает Фрейя, промокая глаза салфеткой. – Они договорились: я могу родить ребенка, в Индии, но потом отдать его на усыновление. А поскольку его отцом был европеец, мой отец связался с соответствующим агентством в Европе. Они забрали ее сразу после родов.

– У тебя родилась девочка?

Люк и сам теперь начинает плакать. К его чувству вины примешивается радость. У него есть дочь! А у Майло сводная сестра!

– Красивая девочка, – продолжает рассказывать Фрейя. – Сейчас я понимаю: мне следовало поставить тебя об этом в известность, но тогда все было иначе. Намного сложнее. Некоторые члены нашего многочисленного семейства желали мне смерти – за позор, который я навлекла на родню. Но их заставили замолчать. Мы теперь современная страна, ты же знаешь.

Закрыв глаза, Люк вспоминает статью об убийствах чести, прочитанную им недавно.

– Все нормально, – говорит он. – Мне жаль, что я спросил тебя о ней, заставил все это снова пережить. Прости.

– Так даже лучше. Теперь, когда мы с тобой все выяснили, мне стало намного легче.

– Честно говоря, я почти ничего не знаю о женщине, появившейся в нашей деревне. Возможно, она не имеет к тебе никакого отношения.

Только его эгоистичное желание установить личность Джеммы заставило Люка связаться с Фрейей и разбередить ее сердце воспоминаниями из прошлого. Но ведь все это могло оказаться напрасно.

– Ты же упомянул о фамильном сходстве. У тебя есть ее фото?

– Больше сходства в ее манере говорить, – признается Люк, вспоминая, как он впервые услышал разговор Джеммы с Лаурой в больнице, свое замешательство и то, как ему на какой-то миг привиделась в ней юная Фрейя. – В ее манере держаться.

– А где она живет? – интересуется Фрейя.

– Мы не знаем. Она прилетела в Британию из Берлина.

– Из Берлина?

– Мы так полагаем. У меня нет ее фотографии.

Фрейя снова вытирает слезы на глазах и оглядывается.

– Мне пора идти. Начинают подходить мои коллеги. – Она снова озирается по сторонам и только потом добавляет: – Нам ничего не рассказали о той богатой семье, что удочерила малышку. Упомянули только об их вероисповедании – приемная мать исповедовала бахаизм – и об их национальности.

– И..? – спрашивает Люк, уже догадавшись, что собирается ему сообщить Фрейя.

– Это была межрасовая пара, и проживала она в Германии.

День третий

 Сделать закладку на этом месте книги

35

Я просыпаюсь рано и вслушиваюсь в пение птиц за окном. Почему уже забрезжил рассвет? В какой части света я нахожусь? У меня сильно болит поясница, и я продолжаю лежать неподвижно, буравя глазами запятнанный потолок. Через несколько секунд я приподнимаюсь на локте, морщась от боли, и оглядываю маленькую комнатку.

Я не могу вспомнить свое имя.

Заметив листки бумаги на прикроватной тумбочке, я снова откидываюсь на кровать. Страх, отступивший во сне, возвращается ко мне с удвоенной силой. Как бы мне хотелось не быть в этой деревне и не лежать одиноко на старой кровати в убогой комнатенке паба. Но я здесь. И я должна справиться со всеми трудностями и проблемами, которые ждут меня впереди. Я могу смотреть и двигаться только вперед.

Я одеваюсь, благодаря бога за то, что в моем чемодане оказалось несколько комплектов сменной одежды, и выхожу в коридор. Проходя мимо комнаты, в которой спят Абдул со своим братом, я улыбаюсь, взбодрившись от звука мощного, громоподобного храпа. Абдул был необыкновенно добр ко мне.

Я совсем не представляю, который час, когда выхожу на улицу. Я хочу прогуляться по деревне и посмотреть, что в ней происходит. Но как бы чего не вышло… Судя по моим записям, мое появление сильно расстроило Лауру. Возможно, встреча со мной будет неприятна и другим жителям деревни – собаководам, бегунам и всем остальным «ранним пташкам».

Я уже решаю подняться на холм, отойти подальше от железнодорожной станции, как вдруг замечаю, что в кафе Тони загорается свет. А в следующий миг и он сам появляется на улице, таща за собой деревянную доску для меню. Опустившись на колени, Тони что-то пишет на ней, а потом встает, достает мобильник и фотографирует доску. Проверив фото, он окидывает взглядом дорогу, замечает меня и поднимает в знак приветствия руку. Я тоже машу ему, перехожу через дорогу и направляюсь к кафе. Нам нужно поговорить. Это важно.

– А вы, оказывается, жаворонок, – говорит Тони, возясь с плитой за прилавком.

– Вы тоже, – парирую я.

– Видели доску на улице? Я пробую кое-что новенькое. Хочу привлечь в кафе ранних посетителей. Я подумал: если я буду успевать на платформу к поезду 0545 с подносом горячих закусок – темпе, латуком, помидорами и авокадо на пшеничном хлебе из теста на закваске – то весь этот новый неосвоенный рынок станет моим.

– А если люди захотят только кофе? – спрашиваю я, удивленная тем, как еще рано на улице.

– Я намерен брать с собой и термос. Все, что мне там нужно, – это маленькое бистро, так сказать «филиал» моего кафе со своей кофеваркой. И оно у меня будет. Я своего добьюсь.

– Я в этом уверена.

– Хотите кофе? Что-нибудь поесть? – спрашивает Тони, показывая глазами на шкаф-витрину. – У меня пока готовы только темпе.

– Нет, спасибо. Я не голодна.

– Как вам спалось? Что вы сделали первое, когда проснулись? – повернувшись к плите, Тони всматривается в стекло духовки.

– Я прочитала свои записи.

– Значит, никаких перемен, – констатирует Тони быстро, по-деловому.

– Мне так не кажется, – замечаю я и, выдержав паузу, добавляю: – Благодаря ужину.

– Вы и о нем упомянули в своих записях? – оборачивается Тони, чтобы взглянуть на меня. – Я думал, вы не будете…

– Мы можем поговорить о том, что случилось?

– Вы и это записали? – Тони снова отворачивается к плите.

Я стою и молча наблюдаю за его действиями, сожалея, что зашла в кафе.

– Это вышло ненароком, – говорит Тони, открывая духовку, чтобы вытащить противень с запеченными лепешками. – Назовем это ошибкой. Знаете, я понадеялся, что вы не будете об этом писать.

Я делаю глубокий вдох, пока он ставит противень на прилавок.

– Так вы могли сделать это снова и сегодня ночью? – спрашиваю я.

Вскинув на меня глаза, Тони неубедительно улыбается. По-моему, он не понимает, к чему я клоню и одобряю я это или нет.

– Мне просто не хотелось бы, чтобы вы не так меня поняли. Мою реакцию, – поясняю я.

– Я же уже сказал, что это было ошибкой. Приношу вам свои извинения, – взяв большой нож, Тони начинает разрезать лепешки.

Могла бы я убить кого-нибудь таким ножом? Могла бы выбрать нож?

– У меня была подруга, – говорю я, загипнотизированная тем, как орудует Тони своим ножом. И еще больше тем, как играет в его широком лезвии утренний свет.

– Вы упоминали о ней в день приезда. Это та, что умерла?

– Я думаю, мы были с ней любовницами.

Уставившись на меня, Тони перестает резать лепешки:

– Вы так думаете?

– Я не могу вспомнить точно. Она была моей лучшей подругой.

– Прикольно. Не помните, но вы думаете…

– Ну, я просто размышляла над тем, что… Это могло бы объяснить… – замол


убрать рекламу


каю я, силясь подыскать верные слова, пока Тони делает роллы, аккуратно сворачивая нарезанные темпе. – Это могло бы объяснить, почему я была такой «нейтральной» прошлой ночью.

– Послушайте, если вы беспокоитесь о том, что моя гетеросексуальная гордость была уязвлена тем, что вы не обвили меня своими ручками, я ценю вашу заботу. Но я никогда не был настолько самонадеянным, чтобы подумать, что вы мне ответите.

– Ко всему прочему, вы женаты.

– Говорю же вам: я допустил глупейшую ошибку, – Тони вскидывает на меня глаза и снова переводит взгляд на роллы. – Вчера ночью я разговаривал с Лаурой.

– Вы рассказали ей? О том, что я приходила к вам в дом на ужин?

– По правде говоря, нет.

– Как она?

– Все еще злится на меня. Ну, ничего, мы справимся с этим. Я должен идти. Отнести все это на станцию. Пойдете со мной?

В одной руке Тони держит поднос с роллами, а в другой – большой термос, зажимая под мышкой пирамидку из пластиковых стаканчиков.

– Думаю, мне лучше остаться в деревне, – отвечаю я, открывая перед ним дверь кафе.

Мы выходим на улицу.

– Пожалуй, вы правы. Просто прикройте ее поплотнее. Я вернусь через пятнадцать минут.

– Мы сможем увидеться позже? – спрашиваю я, пока мы направляемся в сторону станции.

– Я буду в кафе целый день.

– У меня в девять еще одна консультация в больнице, у доктора Паттерсон. И тогда я уже буду точно знать, появилось ли свободное место в клинике.

На другой стороне улицы какой-то бегун поднимает в приветствии руку. Тони кивает ему и смеется, пытаясь жестикулировать занятыми руками.

– Мы будем скучать по вас, если вас там примут.

– Не все.

Мы уже дошли до паба.

– Пойду в свою комнату, – говорю я. – Спасибо вам за поддержку. Судя по моим записям, вы очень многое сделали для меня.

– Нам всем в этом мире требуются союзники, – бросает через плечо Тони, продолжая шагать к станции. – Извините, мне пора.

– Тони..? – окликаю его я. Он останавливается и оборачивается. – Простите меня и забудьте все. Точнее, в моем случае, забудьте и простите!

– Забываю и прощаю, – повторяет, улыбаясь, Тони.

Когда он исчезает из виду, полицейская патрульная машина проезжает по дуге железнодорожного моста и устремляется вверх по главной улице. Водитель притормаживает, и сидящая на пассажирском сиденье женщина окидывает меня взглядом с ног до головы. У меня нет полной уверенности. Но, по-моему, мы с ней встречались и раньше.


36

Вернувшись в свой офис, Люк замечает на экране монитора множество прилепленных желтых листков с просьбой позвонить Лауре.

– Она звонила вам несколько раз, – сообщает Люку секретарша, сваливая ему на стол кучу дневных выпусков газет. – Сказала, что ваш мобильник все время переключается на голосовую почту.

– Это моя учительница йоги, – находит Люк неубедительное объяснение.

– Заблокированные чакры? – интересуется секретарша, возвращаясь к своему столу.

Люк достает свой телефон. Он продержал мобильник в кармане своей куртки всю ночь и не успел зарядить. А разговор с Фрейей по скайпу выдоил его. Как и все силы Люка. Но он того стоил! Теперь Люк знает – у него есть дочь!

– Хлоя и сегодня не выйдет на работу, – говорит секретарша. – Она все еще болеет.

Люк косится на стол Хлои и задерживает взгляд на пустующем стуле; на его спинке висит шарфик, а в углу бездействует винтажный вентилятор от «Цинциннати».

По главному номеру офиса опять кто-то звонит.

– Снова ваша подруга по йоге, – докладывает секретарша.

Люк мотает головой и отвечает на звонок.

– Привет, Лаура. Извини, мой мобильник сел.

– Я пыталась связаться с тобой все утро. И прошлую ночь, – говорит Лаура не своим голосом.

– Что такое?

– Тони ведет себя как-то странно… с тех пор, как появилась эта Джемма.

– А в чем это выражается? – спрашивает Люк, не уверенный в том, что действительно хочет услышать подробности. Семейные проблемы других людей напоминают ему о том, как трагически завершился его собственный брак. Он бы все отдал и согласился решать любые семейные проблемы – лишь бы его жена была жива!

– Не знаю… Он просто не хочет меня слушать. Он никого не хочет слушать. Я боюсь, что эта девушка может на самом деле оказаться Джеммой Хаиш. Но Тони считает, что я слишком остро реагирую на нее. И принимаю все близко к сердцу, Сьюзи Паттерсон тоже переменила тон – а ведь это она позвонила в полицию. И предостерегала меня насчет Джеммы.

– Позвонила в полицию?

– Ну да. Они приезжали вчера допросить Джемму, но она отказалась сдавать для них ДНК-тест. Интересно, почему? Меня все это начинает пугать по-настоящему.

– А где ты сейчас? – спрашивает Люк. Он чувствует себя не в своей тарелке. Нужно скорей возвращаться в деревню! Столько всего произошло в его отсутствие. Шон и вправду видел детектива возле больницы.

– Я у мамы. Пробуду тут еще несколько дней.

– В Лондоне?

– Я не могла дольше оставаться в деревне, когда по ней разгуливает Джемма.

– Конечно нет, – говорит Люк ей в угоду. И бросает взгляд на часы. После ночного разговора с Фрейей предположение о том, что Джемма может оказаться Джеммой Хаиш, кажется ему еще менее вероятным, чем прежде. И неприятным тоже (ведь речь идет о его родной дочери!). Как скоро он сможет вернуться в деревню? Внезапно Люк ощущает острую потребность защитить Джемму.

Он извиняется перед Лаурой, вешает трубку и подходит к окну. Прямо под ним находится зона для курящих, где обычно паркуют свои машины сотрудники газеты. Как раз только что подъехали несколько классических автомобилей для фотосессии. А в углу двора стоит собственный автомобиль редакции, «Хилтон-Хили», названный так в честь вымышленного главреда. Относительно раритетный остиновский «Хили 3000» версии МК III 1967 года выпуска.

– Мне нужно уехать… Неотложные дела дома, – говорит Люк своему заместителю Арчи. В редакции всем известно, что он приглядывает за своими престарелыми родителями. И на этот раз Люк прикрывается ими, чтобы оправдать свой уход с работы. – Я возьму «Хилтон-Хили», – добавляет он. После часа-пик на поезда до деревни лучше не рассчитывать.

Арчи снимает связку ключей с крючка на стене и бросает их Люку.

Через три минуты трехлитровый шестицилиндровый двигатель уже рычит, набирая обороты. Люк оборачивается – у окна второго этажа его провожает весь редакционный коллектив. Но они же не могут знать, что на кону нечто более серьезное. Может, они думают, что он едет на встречу с Хлоей, чтобы попытаться с ней помириться?

Люк машет им всем рукой, с ревом выезжает со двора и направляется к парку Уондсворт-Коммон. Пошел уже десятый час. Если движение позволит, он доберется до деревни за два часа. Судя по всему, у полиции нет пока твердых доказательств, подтверждающих связь между Джеммой и Джеммой Хаиш. Пока нет…


37

Я стараюсь сосредоточиться на вопросах доктора Паттерсон, но шум, доносящийся из приемной, становится все громче. Поначалу мы обе пытались его проигнорировать – доктор Паттерсон даже пошутила, что кто-то встал не с той ноги. Но теперь там уже разговаривают на повышенных тонах.

– Извините, я скажу им, чтобы разговаривали тише, – говорит доктор Паттерсон, вставая из-за стола.

– Вы думаете, речь идет обо мне? – спрашиваю я. Разобрать отдельные слова в разговоре трудно, но мне кажется, что в нем прозвучало имя Джеммы Хаиш.

– О вас? Что за глупости! – восклицает Сьюзи. Но обманщица из нее плохая.

Доктор Паттерсон рассчитывала поместить меня в Кэвелл-центр уже сегодня, но там до сих пор не появилось мест. Только я вздыхаю с облегчением, как она сообщает, что договорилась показать меня больничному психиатру. А мне действительно не нужен лишний стресс.

Я смотрю, как доктор Паттерсон приближается к выходу из кабинета. Но прежде чем она открывает дверь, кто-то стучит в нее с другой стороны.

– Сьюзи, можно тебя на пару слов? – раздается голос.

– Это наш управляющий, – закатывая глаза, шепчет мне доктор Паттерсон. – Мне сейчас устроят нагоняй, – и, повысив голос, приглашает: – Заходите.

Управляющий распахивает дверь: голоса звучат громче, но сам он не заходит в кабинет. Покосившись на меня, он бросает взгляд в коридор и только потом обращается к доктору Паттерсон:

– Всего пару минут.

– Мы уже заканчиваем.

– Наедине.

– В вашем кабинете? – спрашивает Сьюзи.

– Да, давайте там.

Судя по виду, доктор Паттерсон совсем не в восторге от этого.

– Вы побудете здесь, хорошо? Пока мы переговорим? – спрашивает она меня.

– Конечно, – отвечаю я. – А что там за шум?

Управляющий отвечает не сразу:

– Вам лучше оставаться здесь.

Я остаюсь одна в кабинете Сьюзи. И пытаюсь вслушаться в разговор в конце коридора. Речь явно идет о Джемме Хаиш. Моей выдержки хватает на пару минут. Я больше не могу этого выносить! Мне нужно убраться отсюда. Вернуться в мою комнату в пабе. Решаю подвергнуть себя еще более тяжелому испытанию – пройти сквозь строй спорщиков. И выхожу в коридор.

– Это она, – охает женский голос. Разговор затихает, как только я захожу в приемную. И вся толпа в безмолвии буравит меня глазами. Людей не так много, как я ожидала. Человек десять, не больше.

Опустив голову, я иду дальше. Они шарахаются от меня как от прокаженной. И при этом не сводят с меня глаз. Пожалуй, надо было послушаться совета доктора Паттерсон и остаться в ее кабинете. Я продолжаю идти. Ноги отяжелели от нахлынувшего адреналина. Но вот наконец я на улице, под лучами яркого солнца. С моих губ слетает вздох облегчения. Я не оглядываюсь назад, но чувствую, что несколько человек вышли следом за мной – проследить, куда я пойду. Я ощущаю на своей спине взгляды их неодобрительно сощуренных глаз.

Я перехожу через дорогу, захожу с бокового входа в паб и направляюсь наверх, прямиком в свою комнату. Закрывшись, я усаживаюсь за пианино и начинаю играть, пытаясь обрести в музыке успокоение. Мелодия сама приходит мне на ум, пока не раздается стук в дверь.

– Это я, Абдул.

– Заходите.

Абдул заходит, смущенно глядя на ноги. На них надеты разные носки и сандалии.

– В деревне ходят всякие разговоры… – мнется мой гость.

– И что говорят, Абдул? – спрашиваю я, хотя ответ уже знаю.

– Вы знаете мисс Хаиш?

Глядя Абдулу в глаза, я мотаю головой.

– Некоторые люди, – продолжает он, – они утверждают, что вы – это она.

Я выдавливаю из себя сухой смешок:

– Я???

– Я сказал им, что это чепуха. А они даже показали мне фотографию той женщины… которая Хаиш. Она не похожа на вас.

– Я знаю, – говорю я, со вздохом закрывая крышку пианино. – Но времени прошло много, и люди подзабыли, как она выглядела.

– Фотография сильно размыта.

– Я не Хаиш, Абдул, – говорю я. Но мой голос звучит неубедительно. – Не беспокойся.

– Я так им и сказал… Чепуха.

– Спасибо! – благодарю я, неожиданно тронутая его преданностью. И рукавом блузки вытираю пятно на деревянной крышке пианино.

– А что за музыку вы играли?

– Это Филип Гласс, – мы с секунду смотрим друга на друга. – Американский композитор.

– Значит, вы не все забыли?

– Похоже, не все, – поднимаюсь я со стула. – Мне нужно немного отдохнуть. Если кто-нибудь будет меня искать – меня здесь нет.

– Конечно, – говорит Абдул, не отводя от меня взгляда. – Я вас не видел.

Я закрываю за ним дверь и падаю на жесткую кровать.


38

Инспектор сыскной полиции Сайлас Харт подходит к окну и выглядывает на парковку полицейского участка Гейблкросс. Нет ничего хуже, чем Суиндон во время дождя! Впрочем, если уж по справедливости, Гейблкросс находится не в самом Суиндоне. Современное трехэтажное здание полиции стоит на его восточной окраине. И это проблема для коллег из группы реагирования, сетующих, что участок расположен слишком далеко от центра города – «места развертывания» большинства событий. У Сайласа в полицейском участке стоимостью 22 миллиона фунтов появились другие проблемы. Он здесь столкнулся с системой «горячих столов»[12]. И теперь у него больше нет собственного кабинета. Его рабочая жизнь протекает в рабочем зале с открытой планировкой – оперативном центре участка. И он вынужден, лавируя вокруг столов со своим ноутбуком, ловить момент, когда за одним из них освободится место. Ведь «Работа – это то, что ты делаешь, а не место, куда ты ходишь», согласно последнему постулату отдела кадров. Только мнение Сайласа на этот счет несколько иное.

Джемма Хаиш не должна занимать его мысли. Особенно после его напрасной вчерашней поездки к Сьюзи. Но Сайлас почему-то не может выбросить Хаиш из головы. И постоянно думает о ней. Даже при том, что он дважды проверил и убедился, что подругу, убитую Хаиш, звали не Флер. Что ж, другого он и не ждал. Иначе все было бы слишком просто.

Не отпускает это дело и детектива-констебля Стровер – даже после ее короткого разговора с Джеммой. Эта женщина задела Стровер за живое, и она ищет любые зацепки с таким рвением, как будто от этого зависит вся ее карьера. Она даже поутру снова укатила в деревню на патрульной машине. Сайлас попросил ее разыскать всех людей, кто присматривал за Джеммой Хаиш. Чтобы они могли провести опознание. Единственной проблемой было то, что персонал по уходу за психически больными менялся даже быстрее, чем констебли для специальных поручений. Они все либо увольнялись, либо двигались дальше по служебной лестнице.

Сайлас снова садится за свой ноутбук и открывает файл, посвященный Джемме Хаиш. Они со Стровер сумели восстановить всю историю болезни и ухода за Хаиш с того самого момента, как она напала с ножом на свою подругу. Им для этого пришлось задействовать все старые связи. (Сьюзи все еще не была готова к сотрудничеству). Выяснилось, что, помимо диссоциативной амнезии и шизофрении, Джемма Хаиш страдала еще параноидной идеацией и императивными галлюцинациями на протяжении нескольких месяцев до нападения на подругу. И большую часть времени проводила в своей комнате в общежитии, ограничиваясь звонками приятелям и подругам (включая убитую впоследствии) и в полицию. Она рассказывала им о голосах, которые слышала (обычно среди деревьев), и регулярно предупреждала о надвигающейся опасности.

Пять лет назад, после перевода в лондонскую лечебницу общего режима, Хаиш была признана годной для условного освобождения. Ей было разрешено проживать под постоянным надзором в Саутварке. Через два года, вслед за постепенным сокращением принимаемых Хаиш антипсихотических препаратов, суд предоставил ей освобождение от ответственности по разделам 37 и 41 Закона об охране психического здоровья, отметив «глубокое понимание своего состояния» пациенткой, которое включало эпизодические приступы продолжительной амнезии.

Хаиш предоставили отдельное жилье и «плавающую поддержку» – на самом деле, настолько «плавающую», что она ограничивалась беседами с консультирующим психиатром раз в месяц и нерегулярными визитами к ней домой координатора по уходу. А еще через год Хаиш и вовсе перестала получать какой-либо уход и медикаментозную терапию и уехала из Лондона – вероятнее всего, за рубеж.

Сайлас откидывается на спинку кресла. Что же это все-такие такое? Пример образцовой реабилитации? Или Джемма Хаиш – осужденный убийца на свободе – снова собирается нанести удар? Сайлас поднимает глаза от ноутбука. Стровер заходит в рабочий зал с того конца, где сидят патрульные. Инспектор взмахом руки подзывает ее в свой закуток, оккупированный сотрудниками уголовного розыска. Кланы остаются кланами даже в эпоху системы «горячих столов».

– Мне удалось пообщаться с одной из женщин, осуществлявших уход за Хаиш, – сообщает Стровер. Ее голос звучит обнадеживающе.

– Не стойте, садитесь, – говорит Сайлас, наблюдая за тем, как она открывает свой ноутбук. Всем сотрудникам их отдела были выданы ноутбуки с модулем 4G и айфоны, чтобы они могли работать в любом месте в любое время. «Работа – это не место, куда ты ходишь…» Им нужно сдвинуться с мертвой точки – хотя бы для того, чтобы оправдать те часы, что он уже потратил на это дело… дело, которое вообще не должен был расследовать.

– Эта женщина осуществляла уход за Хаиш после того, как ее переселили в поднадзорный дом, – рассказывает Стровер, просматривая записи в своем ноутбуке.

– Значит, совсем недавно. Она могла бы ее опознать?

– Она полагает, что могла бы, – говорит Стровер уже менее уверенным тоном. Она старается оставаться непроницаемо загадочной и не выдавать своих мыслей (неплохое качество для детектива), но Сайлас уже начинает «раскалывать» ее.

– В чем подвох? – спрашивает он.

– Она на отдыхе. В Дубае. Всю следующую неделю.

– Ну конечно, черт возьми! – Бросив на стол шариковую ручку, Сайлас в сердцах откидывается на спинку кресла. Потом просматривает свою почту. От пограничной службы до сих пор ничего нет. Сайлас надеялся, что к этому времени у него уже будет файл со сканированными паспортами всех пассажиров, прилетевших из Берлина в терминал 5 Хитроу в один день с Джеммой.

– И эта женщина больше не работает в отделе психиатрической помощи, – добавляет Стровер, снова заглянув в свой ноутбук.

– Чудо, что там вообще кто-то работает, – бурчит Сайлас, силясь отогнать мысли о своем сыне Коноре. Не ему винить социальные службы.

– Но она рассказала еще кое-что, – продолжает Стровер.

– Ну! Порадуйте меня хоть одной приятной новостью.

– Похоже, обострения у Хаиш провоцировали памятные события, особенно годовщины смерти матери. Они запасались лекарствами на многие недели до и после – и так каждый год.

– А как проявлялись эти обострения? – Сайласу не нравится, в каком направлении развивается их разговор.

– В ускорении идеации, приступах амнезии. Хаиш также повторяла, что хочет быть рядом со своей матерью. По мнению этой женщины, ей не следовало предоставлять полное освобождение.

– Когда умерла ее мать? – спрашивает Сайлас, уже страшась ответа.

– На следующей неделе будет одиннадцать лет.

– Черт! – выпрямляется Сайлас. – А эта женщина не удивилась тому, что никто не знает, где сейчас находится Хаиш?

– Она была в шоке. Разнервничалась из-за того, что Хаиш может натворить, раз никто не контролирует ее медикаментозное лечение. Она сама использовала разные психиатрические стратегии при уходе за Хаиш – практику осознанности, медитацию. Но их было недостаточно в периоды обострений.

– Не удивительно, – Сайлас сам однажды попробовал эту пресловутую практику осознанности, по совету коллег, обеспокоенных его переутомлением из-за большой загруженности работой. Но пользы ему это не принесло. Он продолжал засыпать на ходу. – А мать Хаиш всю жизнь прожила в деревне? – задает очередной вопрос инспектор.

Стровер кивает:

– Когда я беседовала вчера с Джеммой, она сказала мне, что видела надгробие матери Хаиш.

– Побыла рядом с ней…

Сайлас вспоминает деревенское кладбище, свое наблюдение из покойницкой за Джеммой и Сьюзи. И звонит Сьюзи.

– Мы нашли одну женщину, которая ухаживала за Джеммой Хаиш, – сообщает он ей.

– И? – спрашивает не без раздражения Сьюзи.

– Нам необходимо снова переговорить с Джеммой – срочно!

– Ее состояние все еще очень неустойчивое.

– Именно поэтому нам и нужно с ней повидаться, – Сайлас взглядывает на часы. – Мы подъедем в деревню через полчаса. Без мигалок и сирен. И тихо-спокойно с ней побеседуем.


39

Я долго лежу в постели, но мое сердце продолжает бешено колотиться. Я не могу забыть, как смотрели на меня люди в больнице… Гнев в их глазах… Должно быть, они считают меня Джеммой Хаиш. Это может обернуться серьезной проблемой. Ничего такого не случилось бы, если бы Тони дал мне другое имя. Почему я согласилась зваться Джеммой? И почему он выбрал именно это имя?

Стоит ли мне поговорить с ним сейчас? Он сказал, что пробудет в кафе целый день. Мне нужно расспросить кого-нибудь об этих людях в больнице. А Абдул куда-то ушел со своим братом – я слышала, как они вышли из паба минут пять назад.

Я открываю дверь и выхожу в коридор. Проходя мимо комнаты Абдула, я слышу, как кто-то стремительно взбегает по лестнице.

– Я пришел сразу сюда, – говорит Тони, переводя дыхание на лестничной площадке.

– Что случилось? Я как раз собиралась навестить тебя в кафе.

– Мне позвонила доктор Паттерсон. Она разыскивает тебя. Полицейские снова хотят тебя допросить.

Я невольно вздыхаю:

– С какой же целью? Что им опять от меня надо? Я не могу рассказать им больше того, что рассказала вчера.

– Тебе нужен адвокат, Джемма. Ты разве не понимаешь, что здесь происходит? Они собираются тебя подставить. Джемма Хаиш исчезла, как в воду канула. Это позорит их всех – копов, Национальную службу здравоохранения. Ты – их единственная зацепка.

– Они наверняка опять попросят меня сдать ДНК-анализ. Я не могу этого сделать.

«Один мазок изо рта и готово…»

– А ты и не должна. До тех пор, пока тебя не арестуют.

– Но если я буду и дальше отказываться, это только усугубит ситуацию.

– ДНК-тестирование не так уж и надежно. Но стоит тебе попасть в эту базу данных, и ты останешься там навсегда, что бы они ни говорили. А это, так или иначе, – негативная характеристика. Впоследствии это может сильно подпортить тебе жизнь.

– Что же мне делать? – Мне хочется, чтобы Тони взял на себя контроль над ситуацией.

– Ступай прямо сейчас ко мне домой, – Тони смотрит на часы. Уже почти половина десятого. – Возвращайся через станцию. Не задерживайся там долго. Там с минуты на минуту должен тронуться поезд на запад. Ключ все еще лежит под цветочным горшком позади дома. Я принесу твой чемодан. Твоя комната на втором этаже, справа. Ты в ней спала в первую ночь по приезде в деревню.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я. Мне нужно узнать, что за мысли витают в его голове. Понять, что им движет. Чего он в действительности добивается.

– Потому что я не хочу увидеть, как ты ввяжешься в какую-нибудь историю, из которой не сможешь потом выпутаться. И еще меньше мне хочется, чтобы тебя упекли за решетку за то, чего ты не совершала. Копы не имеют права допрашивать тебя таким образом. И у них нет никаких улик против тебя. Я уже в этом убедился. Они часто так действуют. Сначала дружеская беседа без адвоката, а потом – бац! – и ты уже под судом и следствием.

– Тогда в доме ты сказал, что бегство еще никому не помогало.

– Но ты же не бежишь. Ты пока еще свободный гражданин и можешь отправиться, куда тебе заблагорассудится. Они же не предъявляли тебе обвинения. Ты появилась из ниоткуда и снова исчезнешь. Только и всего. Конец истории. Пройдет несколько дней, пока они разыщут настоящую Джемму Хаиш, а когда они ее найдут, все сразу же успокоятся, и мы сможем сосредоточиться на твоих проблемах с памятью.

– Дай мне минуту – собрать чемодан, – говорю я.

– Хорошо. Как соберешься, оставь его у двери. Мне сейчас надо вернуться в кафе.

Как только Тони уходит, я больше не медлю. Я упаковываю вещи и застилаю кровать. Зачем? – и сама не знаю. Потом окидываю взглядом комнату, пианино, умывальник в углу и вспоминаю про зубную щетку и пасту. На полочке над раковиной лежит еще и моя расческа. Я хватаю все эти вещи и убираю в чемодан. Но потом вытаскиваю из него расческу и смотрюсь в зеркало.

Я не могу вспомнить свое имя .

Я расчесываю волосы, кидаю еще один взгляд на свое отражение и с расческой в руках подхожу к постели. Затем встаю на колени и аккуратно кладу расческу на дощатый пол под кроватью – так, чтобы ее не было видно, но легко было найти.


40

Сайлас паркуется возле церкви и вместе со Стровер проходит на кладбище. Перед тем как позвонить Сьюзи Паттерсон, он хочет посмотреть на надгробие. Они находят его довольно быстро. Весь камень оброс мхом, но надпись курсивом еще вполне различима.

– Цветов нет, – подмечает Стровер.

Сайлас озирается по сторонам, обводит взглядом заливной луг и лесополосу за ним. И снова задается вопросом – не скрывается ли там кто, наблюдая за ними и выжидая.

– У нас еще есть время, – говорит он, разглядев дату смерти.

По округе разносится грохот, сотрясающий летний воздух. На какой-то миг Сайлас принимает его за гром, но тут же вспоминает, что деревня находится неподалеку от Солсбери-Плейн. Похоже, военные опять проводят стрельбы на своем полигоне.

А в следующий миг Стровер опускается на колени и начинает шарить руками в высокой траве у самого основания надгробия. И через минуту поднимает маленький кусочек открытки в целлофане.

– Вы можете прочитать, что там написано? – спрашивает Сайлас.

– Она почти сгнила. Вроде бы – «мамочка»? Трудно понять. Но точно есть несколько поцелуев.

Пока они возвращаются к машине, Сайлас звонит на мобильный Сьюзи. У них все еще нет улик, подтверждающих, что женщина, приехавшая в эту деревню, на самом деле, Джемма Хаиш. Но факты… Ее амнезия, физическое сходство с Хаиш, то, как она однажды держала кухонный нож… Эти факты зазвучали по-новому, после того как женщина, ухаживавшая за Хаиш, рассказала Стровер об ухудшении психического состояния Хаиш в годовщины смерти ее матери. Джемме теперь необходимо сдать ДНК-анализ, чтобы исключить себя из числа их подозреваемых. В Национальной базе данных ДНК подтвердили, что у них имеется ДНК-профиль Хаиш, и их лаборатория готова в кратчайшие сроки сравнить образцы.

– Сьюзи, это я, Сайлас, – говорит детектив, устремляя взгляд в сторону больницы. – Мы готовы пообщаться с твоей загадочной пациенткой.

Ответ Сьюзи предваряет тишина. Тишина, не предвещающая ничего хорошего.

– Джеммы сейчас у нас нет, – подает, наконец, голос Сьюзи.

– Она не у тебя? – Сайласу не удается скрыть досаду. Он же сказал ей, что приедет поговорить с Джеммой! Впрочем, его раздражению есть и другая причина. И Сайлас это сознает. Сьюзи Паттерсон оттолкнула его солдафонские ухаживания.

– Она была у нас пять минут назад, – уточняет Сьюзи.

– Она сбегает уже во второй раз, – говорит Сайлас, закатывая глаза (к большому удовлетворению Стровер).

– Мы ее везде ищем, – бормочет, словно задыхаясь, Сьюзи.

– А где ты сейчас? – спрашивает ее Сайлас.

– В деревне – на Скул-Роуд.

– Я буду ждать тебя в больнице.

Он отправляет Стровер в деревню – помочь в поисках Джеммы. А сам устремляется в больницу. Он бы с радостью прогулялся – с некоторых пор Сайлас любит ходить пешком, делая по 10 000 шагов в день (из-за проблем со здоровьем, свойственных среднему возрасту). Да и до больницы рукой подать. Но все же Сайлас садится за руль. Почему-то он уверен, что машина ему непременно понадобится.


41

Я оглядываюсь по сторонам, убеждаюсь, что вокруг никого нет, и выхожу на пустынную платформу. Минутой позже на станцию прибывает поезд. Но с него никто не сходит. Наверное, все пассажиры едут в Эксетер или даже дальше. Я отхожу в сторону, когда двери поезда закрываются и он трогается, а машинист из своего окошка бросает на меня взгляд. Как только поезд отходит, я сворачиваю к деревне, чтобы подойти к дому Тони с ее дальнего конца.

В деревне вроде бы все тихо и спокойно. Школьники уже сидят на уроках в классах. Городские работники уехали на целый день, а те, кто остался, блюдут привычный им неспешный ритм сельской жизни. Через несколько минут Тони принесет мой чемодан. Я прохожу мимо одноэтажных домиков за станцией и захожу через деревянную калитку на задний двор. Ключ от дома лежит там, где и должен, – под цветочным горшком. Я снова озираюсь, потом отпираю дверь дома и прохожу внутрь.

В доме витает едва уловимый цитрусовый аромат и слышится гул стиральной машины. Я захожу на кухню и обвожу ее взглядом. Подставка с ножами снова стоит на буфете – полный комплект торчащих ножей. Пожалуй, не стоит задерживаться на кухне долго. Решетчатые деревянные ставни на окне распахнуты, и меня могут увидеть с улицы. Я поднимаюсь наверх, в свою комнату, и выглядываю в заднее окно. Из него хорошо видна железнодорожная станция. Я уже собираюсь присесть на кровать, когда раздается звонок в переднюю дверь. Разве у Тони нет второго ключа?

Звонок снова звенит. Я выхожу на лестничную площадку. Прижав лицо к окну, я пытаюсь разглядеть гостя. Это гостья! Доктор Паттерсон. Мне противно ее обманывать. Мне хочется поговорить с ней, рассказать, почему я скрываюсь у Тони. Но я понимаю, что этого делать нельзя. И только молча наблюдаю за тем, как она удаляется от дома вниз по улице. На полпути к пабу доктор Паттерсон останавливается и перебрасывается парой слов со встречным прохожим. А потом продолжает свой путь, то и дело оглядываясь. Я не слышала ее разговор с прохожим, но предполагаю, что речь в нем шла обо мне.

Снизу доносится шум. Открывается задняя дверь. Надеюсь, это пришел Тони. Я стою наверху лестницы и жду, когда он меня окликнет. По-моему, я слышу, как по дому катится мой чемодан, купленный по сниженной цене из-за одного сломанного колесика.

– Джемма? – тихо зовет Тони из гостиной.

– Я здесь, наверху, – откликаюсь я.

– Я только что видел, как пожаловали копы, – Тони поднимается по лестнице с моим чемоданом. – Машина без опознавательных знаков, но на лбу у здоровяка, который из нее вышел, написано, что он из полиции. Копы припарковались возле больницы.

– Я думаю, мне следует пойти и побеседовать с ними.

– Поверь мне, Джемма, – говорит Тони, водружая чемодан на кровать. – Тебе следует затаиться на некоторое время – пока они не разыщут настоящую Джемму Хаиш.

– Несколько минут тому назад в дверь звонила доктор Паттерсон, – сообщаю я Тони, оставаясь на лестничной площадке. Я не хочу оказываться в своей спальне наедине с ним.

– Она приходила сюда?

– Она точно искала меня. Но


убрать рекламу


я ей не открыла.

– Ты уверена, что тебя никто не видел, когда ты заходила в дом? – спрашивает Тони, подходя к окошку на лестничной площадке и окидывая взглядом улицу.

– Уверена.

Тони оборачивается, смотрит на меня и переводит взгляд на панель в потолке:

– Пожалуй, тебе лучше побыть в мансарде.

– На чердаке? – переспрашиваю я, тоже взглядывая на потолок. Люк очень маленький, и на секунду я даже задумываюсь, может ли человек пролезть в него.

– Да, вместе с твоим чемоданом. Всего несколько часов.

– Ты серьезно? – непроизвольно я зажимаю рукой свою татуировку.

– Мы можем сделать чердак поуютней, – продолжает Тони, снимая чемодан с моей кровати. – Поднимем туда постель, еду и воду. Все лучше, чем та комната в пабе.

– Я не уверена, что хочу этого, Тони, – говорю я, еще сильнее впиваясь пальцами себе в запястье. Я чувствую пульс – сердце Флер бьется во мне сильно и ровно.

Тони берет меня за плечи и заглядывает в лицо:

– Я догоню доктора Паттерсон, скажу ей, что видел, как ты шла к станции. Я постараюсь сбить их со следа, но копы будут искать тебя везде, – и тут Тони целует меня в губы. – Доверься мне, ты же действительно не хочешь, чтобы они тебя нашли.


42

– Я очень сожалею, что так получилось, – говорит Сьюзи Паттерсон, как только Сайлас входит в ее кабинет. Это уже похоже на что-то вроде ипохондрии.

– Как давно она здесь была? – спрашивает, осматриваясь, инспектор.

– Пятнадцать минут назад. Может быть, и того меньше. Извини, Сайлас, – по крайней мере, Сьюзи опять с ним разговаривает нормально. Хоть какая-то польза от исчезновения Джеммы! Впрочем, он не собирается мириться со Сьюзи слишком быстро.

– Тони, американец, видел, как Джемма шла к железнодорожной станции, – продолжает Сьюзи. – Я побежала за ней. Но, когда я добралась до станции, поезд уже ушел.

Это все, что нужно Сайласу. Но он сердито покачивает головой. Внезапный отъезд Джеммы начинает его тревожить.

– Я, правда, очень извиняюсь, – говорит Сьюзи, наблюдая за тем, как Сайлас достает свой мобильник.

Он поворачивается к ней спиной и звонит Стровер, которая до сих пор ищет Джемму в деревне.

– Какие три следующие остановки на этой ветке? – спрашивает Сайлас Сьюзи, передавая ей телефон.

– Поезда на запад ходят редко.

– Полиция должна проверить эту железнодорожную линию, – говорит Сайлас Стровер. Но надежды никакой не питает. Их ресурсы не резиновые. Полицейские и так работают на износ. Но попробовать стоит.

– Кто-нибудь сфотографировал Джемму? – снова обращается Сайлас к Сьюзи.

Та мотает головой. Если бы она не была вчера такой ершистой и несговорчивой, Стровер смогла бы щелкнуть Джемму хотя бы разок во время допроса.

– В приемном отделении больницы есть система видеонаблюдения, – оживляется Сьюзи. – Ее установили несколько месяцев назад, после кражи сумки. Только возникает вопрос врачебной тайны, – спохватившись, добавляет она. – Конфиденциальность всех других пациентов должна быть соблюдена.

– Конфиденциальность, как же! У кого хранятся записи?

Уже через две минуты Сайлас в кабинете управляющего просматривает видеоматериал, отснятый в приемном отделении накануне утром. Управляющий и Сьюзи стоят рядом с ним как часовые. Сайлас попытался рассеять их беспокойство по поводу конфиденциальности. Он объяснил, что предоставление сведений и материалов служит интересам общественной безопасности. Но у управляющего нашлись веские контраргументы: он процитировал инспектору руководящие принципы по конфиденциальности информации Генерального медицинского совета. Ох уж эта защита данных! Бич всех полицейских инспекторов, и Сайласа в частности!

– Вот она! – восклицает Сьюзи, указывая на женщину, входящую в больницу в сопровождении какого-то мужчины.

– Остановите здесь, – говорит Сайлас управляющему. Женщина в кадре немного похожа на Джемму Хаиш, но сквозь объектив дешевой камеры видеонаблюдения понять что-либо сложно. – Что за мужик с ней рядом?

– Это Тони, американец, – поясняет Сьюзи. – Он с женой пустил Джемму в свой дом переночевать в день приезда.

– А где сейчас этот Тони? – Сайлас внимательно следит за жестами мужчины рядом с Джеммой, подмечает, как близко к ней он стоит.

– Он держит кафе на главной улице. Я могу отвести тебя туда.

– Сделайте мне распечатку, – говорит Сайлас, снова вглядываясь в экран. – И пришлите мне файл на этот адрес, – вручает он управляющему свою визитку.

– Но туда попадут изображения других пациентов.

– Можете засветить их, мне пофиг. Меня интересует только эта Джемма.

Изображение, конечно, не ахти. Но сходство с Хаиш определенно просматривается. Для Стровер будет достаточно. В отличие от него, она видела Джемму вживую. А Сайлас меньше, чем на пятьдесят ярдов к ней на кладбище не приближался. Он распространит этот снимок – ребята в конторе наверняка смогут его снова увеличить.

– Я не понимаю, почему она так внезапно исчезла, – признается Сьюзи Сайласу по дороге к кафе Тони.

– Возможно, она узнала, что мы приехали. У Джеммы было где разжиться деньгами?

Неожиданно Сайлас сознает, насколько он голоден и… раздражен. Вчера был постный день, а это никогда не шло ему на пользу.

– Нет, насколько мне известно, – говорит Сьюзи.

– Значит, далеко уехать на поезде она не могла.

– В это время дня билеты почти не проверяют.

– Прекрасно, – бурчит Сайлас, не пытаясь скрыть от Сьюзи своего разочарования. Надо бы прижать этого американца и выудить из него все, что можно. – Мне нужно поговорить с Тони, – ускоряет свой шаг Сайлас. Он высокий и шагает широко, так что Сьюзи приходится почти бежать за ним. – И с его женой. Они могут знать что-нибудь, раз пустили к себе Джемму ночевать.

– Вот здесь он работает, – задыхаясь, бормочет Сьюзи. Они стоят возле кафе-галереи «Морской конек».

– О господи! – восклицает Сайлас, изучая доску с меню у входа. – Ни бекона, ни яичницы, ни проблем. Судя по всему, это вегетарианское заведение, да? – Сайлас уже постился накануне, так что блюдами из маша он не удовлетворится. Инспектор подходит к прилавку; мужчина с конским хвостиком вскидывает на него глаза.

– Тони, это… – начинает Сьюзи.

– Детектив-инспектор, – прерывает ее Сайлас, показывая Тони свое удостоверение. – Я бы хотел подкрепиться чем-нибудь съедобным, – говорит он, без всякой надежды осматривая витрину, – и немного с вами поболтать.


43

Прежде чем уйти в кафе, Тони постарался обустроить мансарду как можно уютней. Но она все равно походит на тюремную камеру. Возможно, такое впечатление складывается из-за лампочки без абажура, уныло свисающей с потолочных стропил. На полу из древесно-стружечных плит Тони расстелил туристический каремат. Кроме того, он занес для меня в мансарду несколько бутылок воды, фрукты, радиоприемник с наушниками (Тони настоял, чтобы я их обязательно надевала) и пластиковое ведро на случай, если мне приспичит. При виде всего этого комнатушка в пабе показалась мне роскошным гостиничным люксом.

Но больше всего меня беспокоит то, что я теперь всецело завишу от Тони. И смогу покинуть эту «камеру» лишь тогда, когда он сочтет целесообразным меня выпустить. Приставить складную металлическую лестницу к люку можно только с лестничной площадки, и снаружи на крышке люка имеется замок. От меня снова ничего не зависит. Мои возможности и действия ограничены. И это мне не нравится. Но с другой стороны, я рада тому, что скрылась подальше от глаз полиции, да и всех остальных деревенских «доброжелателей». А вечером Тони скажет, как долго мне еще придется здесь томиться. Думаю, он к этому времени уже будет представлять, в каком направлении пойдет расследование полиции.

Сделав глоток воды, я обвожу взглядом мансарду. Повсюду сложены аккуратные стопки коробок. Тони сказал, что это его «визуальный дневник». В каждой коробке хранится 365 фотографий – за каждый день года. Я могу их посмотреть, если захочу. Тони мне разрешил. Они все выложены в «Инстаграм». Уж самые свежие точно. Так что мне будет чем заняться наверху. Главное, как сказал Тони, не расхаживать по мансарде и не шуметь, если в дом заявится кто-нибудь посторонний.

Тони полагает, что полиция захочет его допросить – в кафе или дома. Но если копы захотят осмотреть дом, он потребует у них ордер на обыск. Он знает свои права. На всякий случай Тони дал мне примитивный мобильник – из старых «кирпичей» Лауры. Они сохранили его на всякий случай – как запасной. Все телефонные номера в нем удалены, а симка с предоплаченным тарифом. Если в дом пожалуют непрошенные гости, Тони предупредит меня анонимной эсэмэской невинного содержания, якобы предназначенной для Лауры.

Я вслушиваюсь в тишину, царящую в доме. Внутри ни единого звука. Мой слух улавливает только отдаленный грохот поезда и гул одиночной машины, разгоняющейся на главной улице. Как иногда здорово сознавать, что ты одна! Довольная, я подползаю на коленках к коробкам – стрехи крыши слишком низки, чтобы можно было встать в полный рост. В первой коробке лежат фотографии текущего года – распечатанные на принтере черно-белые и цветные снимки формата А4. Каждый – в чистой пластиковой папочке, с проставленной датой. На одном из них я узнаю деревенское кладбище с поросшей мхом покойницкой. На другом запечатлен вид на канал с красивым арочным мостом и туманной дымкой, стелющейся над водой. Просмотрев еще несколько снимков, я задерживаю взгляд на фотографии Лауры. Она лежит на кровати; обнаженное тело лишь местами прикрыто простыней; глаза закрыты. Она спит? Знала ли она, что Тони ее в этот момент сфотографировал?

Я убираю снимки в коробку, чувствуя вину за то, что вторглась в чужую личную жизнь, хотя Тони и позволил мне это. Посидев немного, я открываю более старую коробку. Там много фотографий других женщин. Эффектные снимки, сделанные в европейских городах: я узнаю Париж и Рим, Амстердам и Венецию. Виды заснеженных парков, солнечные улыбки на камеру, ничего непристойного или способного вызвать подозрения. Тони явно привлекают женщины одного типажа: с короткими темными волосами и большими глазами. Я перебираю снимки и останавливаю взгляд на фотографии женщины в берете. Внутри у меня все переворачивается. Сердце екает. Эта женщина очень похожа на Флер. Я снова бросаю взгляд на снимок и понимаю, что это не Флер. Я выдыхаю; пачка фотографий дрожит у меня в руке. Тишина в деревне кажется из мансарды неестественной, даже зловещей. А потом вдруг где-то вдалеке раздается крик красного коршуна.

Я просматриваю фото, следуя временам года в обратном порядке. Лето, весна… Вот снимок граффити на мостовой опоре со сложной матрицей железнодорожных путей, тянущихся за мостом. А затем, среди фотографий небоскребов и рек, я замечаю два изображения морских коньков. В отличие от тех, что красуются в рамках в кафе, эти коньки мертвые. Маленькие и сморщенные, они сняты на белом фоне (возможно, на каком-то столе). Я рассматриваю их более тщательно. Морские коньки съежившиеся, как будто их замариновали в чем-то. Или засушили. Их характерные хвосты завились как скрипичные ключи, а длинные трубкообразные морды-рыльца либо повреждены, либо вообще отсутствуют. Тони как-то упомянул, что за засушенных морских коньков можно получить большие деньги, особенно за те виды, которые используются в китайской народной медицине. Может, он купил эти образцы? Или, наоборот, продал за кругленькую сумму?

«Дороже серебра…»

Я рассматриваю снимки, вертя их в руках и так, и этак. Разве такие существа могут нравиться? В них нет ничего привлекательного. И во мне они вызывают смутное беспокойство, внутренний страх. Их доисторическая форма тревожит и будоражит сознание.

С глубоким вздохом я отвожу от них взгляд.


44

– Когда вы последний раз видели Джемму? – спрашивает детектив-инспектор Сайлас Харт, протирая губы салфеткой: – Удивительно вкусно.

Тони никогда не любил копов. А тот, что сидит в его кафе, не нравится ему даже больше всех остальных. Но он понимает, что должен поговорить с ним, и старается слушать и отвечать на его вопросы с невозмутимым видом. Нужно показать этому копу, что он готов сотрудничать. Тони даже дал ему еще одну порцию вегетарианских сырно-макаронных шариков, которые нужно окунать в соус «Баффало». (Чего не сделаешь, чтобы притормозить эту энергичную ищейку!) А теперь прикидывается, что всячески хочет помочь следствию. Сьюзи Паттерсон, полная раскаяния, ушла, решив, похоже, возобновить поиски Джеммы в деревне.

– Я был здесь, в кафе, подавал посетителям завтраки, когда доктор Паттерсон позвонила мне и сказала, что ищет Джемму. Я вышел из кафе, огляделся по сторонам и заметил Джемму. Она шла по улице, явно направляясь к станции. Я окликнул ее, но она находилась слишком далеко от меня, чтобы услышать. Я уже собирался догнать ее, как подошел очередной клиент.

– Когда это было? – спрашивает Харт, извлекая из кармана своей куртки блокнот.

– Пятнадцать, от силы двадцать минут назад.

– Почему вы не позвонили затем доктору Паттерсон?

Да потому что он все это выдумал! Он всегда был хорошим лгуном.

– Обслужив клиента, я снова вышел на улицу и столкнулся с доктором Паттерсон, – на сей раз Тони говорит правду. Он догнал Сьюзи после того, как оставил Джемму в мансарде. – Она искала Джемму, и я рассказал ей, что только что видел, как та шла в сторону станции.

Похоже, коп купился на его историю – он черканул в своем блокноте несколько строк.

– Вот вам мой номер телефона на тот случай, если Джемма вернется, – протягивает он Тони свою визитку.

– А в чем дело? – любопытствует Тони.

– Нам просто нужно исключить Джемму из числа подозреваемых, – обтекаемо говорит Харт. «Копы всегда так говорят», – хмыкает про себя Тони. А в следующий миг коп огорошивает его неожиданным вопросом: – Почему вы пустили ее в дом в ту первую ночь?

– Почему? А что в этом такого?

– Просто странно. Совершенно незнакомый человек стучится в дверь. А вы ему: «Добро пожаловать! Чувствуйте себя как дома!» Не больно-то по-британски.

– Я американец. Мы не кусаемся, – находится Тони. – И все было не совсем так.

– А как? – спрашивает коп.

Тони мысленно возвращается в тот день, когда в деревню приехала Джемма. И обдумывает, как лучше ответить.

– Я просто хочу составить себе представление об этой загадочной женщине, понять, что она за человек, – добавляет коп. – Похоже, она вызвала в вашей деревне настоящий переполох.

– Она красива, если вы это имели в виду.

– Я ничего не имел в виду, – коп пристально смотрит на Тони. – Я еще ее не видел.

– Кроме того, она думала, что жила в нашем доме. Даже знала его планировку. Она пребывала в полном замешательстве. И мы с Лаурой, моей женой… Нам обоим стало ее очень жаль. Мы напоили ее чаем и отвели в больницу.

Харт что-то записывает себе в блокнот и снова вскидывает глаза на Тони:

– А ваша жена? Она здесь?

– Нет, сейчас она гостит у своей матери.

У копа лезут вверх брови:

– Где именно?

– В Лондоне.

Коп делает очередную пометку в блокноте.

– Ваша жена спокойно отнеслась к проживанию в вашем доме Джеммы? – спрашивает он, все еще записывая что-то в блокнот.

– В первую ночь да. – «Гм, как много известно этому копу?» – А потом мы поняли: пусть лучше ей занимаются специалисты. Джемма, по-видимому, страдает ретроградной или антероградной амнезией.

– Вы говорите так, словно и сами специалист в этой области.

Тони мог бы обойтись и без визуального контроля. Взгляд копа его нервирует.

– Я интересовался этими заболеваниями, – поясняет он. – Мой отец умер молодым от болезни Альцгеймера.

У копа звонит телефон.

– Извините, я оставлю вас на минуточку, – говорит он, вставая из-за стола.

Как только полицейский поворачивается к нему спиной, Тони непроизвольно надувает щеки. А потом пытается расслышать хотя бы обрывки разговора.

– Надо выставить полицейские подразделения на всех главных дорогах, ведущих и выходящих из деревни, – говорит коп. – И еще нужно будет опросить жителей… Мне понадобятся также криминалисты. Я поговорю со службой корпоративных связей и взаимодействия насчет обращения к жителям, – закончив разговор, коп оборачивается к Тони: – Мой коллега только что переговорил с машинистом прошедшего поезда. Похоже, никто не садился в него на вашей станции.


45

Я убираю фото обратно в коробку, стараясь не зацикливаться на них слишком сильно. Когда же вернется Тони? Он не прислал мне никаких сообщений. Может, полицейские, наконец, потеряли интерес к моей персоне? Их внимание начинает сильно мне мешать, но ничего не поделаешь. Нужно принять это как данность. И тут я замечаю еще одну коробку, в стороне от всех стальных. Она втиснута под самые стрехи крыши возле бака для воды. Я подползаю к коробке, вытаскиваю ее и залезаю внутрь. Там сложены связки газетных заметок, сцепленные скрепками для бумаг. Некоторые уже пожелтели и поблекли от времени.

Я прислушиваюсь и, убедившись, что в доме по-прежнему кроме меня никого нет, начинаю пролистывать газетные вырезки. Похоже, они все касаются амнезии. Вот заметка о рабочем мигранте из Питерборо, запамятовавшем, кто он такой. Вот история британского банкира, явившегося в нью-йоркский полицейский участок и утверждавшего, что он проснулся в вагоне подземки, позабыв, кто он такой. Еще несколько журнальных статей о Генри Густаве Молисоне, который претерпел в 1953 году жуткую хирургическую операцию на мозге ради купирования приступов эпилепсии. Приступы и вправду прекратились. Но Молисон утратил способность формировать новые воспоминания. А потом…

Потом с выцветшего фото на меня взглянула Джемма Хаиш – студентка, перерезавшая горло своей близкой подруге.

Это та самая Джемма Хаиш, на которую я якобы похожа? Я пробегаю глазами статью; в ней шариковой ручкой подчеркнуты такие выражения как: «диссоциативная амнезия», «потеря памяти» и «уилтширская деревня». Я, разглядывая снимки, перечитываю подписи к ним. Речь в них об этой деревне, об этом доме!

Под статьей лежит еще куча вырезок с пометами. И все они о Джемме Хаиш, о судебном процессе над ней и об ее одержимости радио. Оказывается, она избегала находиться одна, без радио, а не имея возможности его слушать, могла даже причинить самой себе телесные увечья. Кроме того, она еще слышала голоса, точнее, команды, якобы исходившие от деревьев.

Я собираюсь продолжить чтение, когда слышу звук открываемой двери. Запихав кое-как вырезки в коробку, я задвигаю ее снова под стрехи. И только успеваю вернуться к своему коврику, как открывается люк и появляется голова Тони.

– Нужно уходить, – говорит он. – Ты как?

– Отлично, – отвечаю я, пытаясь собраться с мыслями. – Что случилось?

– Собери свои вещи, – велит Тони, озирая из люка мансарду.

– Куда мы направимся?

– Подальше отсюда… от этой деревни, – Тони начинает спускаться по лестнице, исчезая из виду. – Копам известно, что ты не села на поезд, – говорит он, повысив голос, чтобы я слышала. Они собираются перекрыть все въезды и выезды.

– Тони, – кричу я вниз. – Я думаю, нам следует…

Тишина. А потом вдруг из люка вырастает его голова.

– Ты помнишь, что мы ели вчера за ужином? – спрашивает он холодным и злобным голосом.

Я смотрю на Тони, напуганная вопросом и его тоном, и мотаю головой.

– Ты очень уязвима, Джемма, – говорит Тони, снова спускаясь по лестнице вниз. – Копы в панике из-за Джеммы Хаиш. На них давят. Им позарез надо кого-нибудь задержать. Но ты не должна оказаться этой задержанной!

Я укладываю свои вещи и передаю чемодан Тони, который уже стоит на лестничной площадке внизу.

– Куда мы поедем? – повторяю я свой вопрос, когда мы оказываемся у задней двери.

– Я знаю одно местечко в лесу, – бормочет Тони, хватая с холодильника бутылку воды. – Вполне приличное убежище – небольшое, но сухое. В годы Второй мировой войны там было укрытие для боеприпасов.

Я выхожу вслед за Тони в сад.

– Я спрячу тебя в багажнике, вместе с вещами, – говорит Тони, запирая заднюю дверь. Мое сердце заходится бешеным стуком. Оглянувшись по сторонам, Тони открывает багажный отсек своего старенького БВМ. И мы оба рассматриваем тесное пространство. В углу багажника лежит пустая канистра зеленого цвета, а рядом с ней сложенный светоотражающий жилет.

– Доверься мне, – смягчается Тони, чувствуя мое нежелание забираться в багажник. – Нам необходимо сейчас уехать.

Он опять озирается, а я залезаю в багажник, подстелив для удобства спальный мешок. Правильно ли я поступаю? Рассуждать, когда ты спасаешься бегством, чревато. Я уже один раз ошиблась, когда Тони застукал меня вылезающей из окна. Как только я размещаюсь в багажнике, Тони засовывает в него чемодан (у самых моих ног), потом ролл-мат, за ним радиоприемник и – в последнюю очередь – бутылку воды.

– Все будет в порядке, – говорит он, занося руку, чтобы закрыть багажник. И даже вымучивает улыбку. Но у меня не получается ответить ему тем же. Я лежу в позе эмбриона, подтянув ноги к животу. – Потерпи всего несколько часов, может быть, день или два, – доносится до меня голос Тони.

Щелчок, и мой мир становится черным.


46

Люк помнит день их приезда с Майло в деревню так хорошо, будто он был вчера. За полгода до этого умерла его жена, и Люк ушел с работы в национальной газете, чтобы перебраться с сыном и родителями в сельскую местность. Люк воспринимал этот переезд, как начало чего-то нового – того, что поможет ему заглушить не проходившую тоску. Продать дом в Восточном Далвиче оказалось нелегко, но Люк не мог оставаться в нем после кончины жены. Он нашел ее на кухонном полу. Аневризма мозга, совершенно неожиданно – как гром среди ясного неба. Хорошо хоть Майло находился в детском саду, когда это случилось.

На протяжении многих лет родители Люка уговаривали его отдать Майло в школу-интернат, но он все время отказывался. Он устроил сына в деревенскую начальную школу, а потом перевел его в расположенную неподалеку государственную среднюю школу. Отец Люка был военнослужащим и отдал сына в интернат, когда мальчику было восемь лет. Родители желали ему добра. Они хотели, чтобы в его жизни была стабильность, а постоянные переезды отца с одного места на другое, иногда даже за рубеж, не могли ее обеспечить. Возможно, Люк тоже отдаст Майло в интернат в следующем году, когда мальчик пойдет в шестой класс. Только из-за питания. Чтобы Майло не сидел нахлебником на шее у бабушки и дедушки. А то он со своим аппетитом пустит их по миру.

Сейчас, подъезжая к деревне на редакционном «Остин-Хили», Люк не испытывает ничего, кроме страха. Его уже обогнали на дороге две полицейские машины с включенными мигалками. А впереди Люк замечает еще один полицейский автомобиль, припаркованный на запасной полосе для стоянки грузовиков. Двое полицейских в униформе устанавливают знаки по обеим сторонам дороги. Чуть дальше на пригорок взбирается старый серебристый «БМВ», удаляясь от деревни и приближаясь к полицейским. Вроде бы это автомобиль Тони и Лауры. Люк наблюдает за тем, как он замедляет скорость, проезжая мимо расставляющих конусы полицейских. Один из них вскидывает глаза на «БМВ», и его водитель взмахивает рукой в знак приветствия.

Люк уверен – за рулем «БМВ» сидит Тони. Убедившись, что за ним никто не едет, Люк останавливается и машет Тони, чтобы он остановился. Тони тормозит и опускает окошко.

– Хорошая тачка, – кивает он головой на «Остин-Хили», выключая автомагнитолу.

– Это офисный авто, – говорит Люк. – Лаура все еще у своей матери?

– Да, и все еще злится на меня.

Люк испытывает вину перед Лаурой. Она ведь хотела, чтобы Люк поговорил с Тони, выяснил у него, что происходит, почему он так рьяно помогает Джемме. Но Люк помчался в деревню вовсе не для того, чтобы спасать их брак. Он хочет пообщаться с Джеммой, убедиться, что с ней все в порядке.

– Ты не видел Джемму? – спрашивает Люк.

– Ты шутишь? Ее все ищут, – Тони кивает головой на полицейских за его спиной. – Они собираются оцепить всю деревню. По-видимому, Джемма пропала сегодня утром.

– А разве она жила не у тебя? – уточняет Люк, проклиная себя за то, что провел прошлую ночь в Лондоне.

– Она сняла комнату в пабе. Лауре не нравилось ее присутствие в нашем доме.

– Не понимаю, почему Лаура так уверена в том, что она – Джемма Хаиш? – говорит Люк, наблюдая за тем, как полицейские останавливают проезжающую машину.

– Понятия не имею!

– Я хочу сказать – зачем этой Хаиш возвращаться в деревню?

– Я полагал, что ты останешься в городе на неделю, – говорит Тони, проигнорировав вопрос Люка. Он выглядит сегодня рассеянным.

– Мне нужно поговорить с Джеммой… о ее матери.

– Ее матери? Джемма не знает, кто она такая. Думаешь, она помнит что-нибудь о своей матери?

– Память к ней не вернулась?

Тони мотает головой:

– Она до сих пор не может назвать нам своего имени. А что с ее матерью?

– Я думаю, мы учились с ней вместе в школе, – Люк замолкает на пару секунд. – А Джемма в итоге сдала ДНК-анализ или нет?

– Последнее, что я слышал, – она отказалась. Не стоит ее винить. У вас, ребята, крупнейшая база данных ДНК в мире. И лучше в нее не попадать. Я считаю – это угроза всем нашим гражданским свободам.

Люк смотрит в свое боковое зеркало. Еще один автомобиль спускается с пригорка позади него.

– Может быть, ей все же следовало сделать этот анализ, – говорит он. Люк не хочет рассказывать Тони, почему именно. Незачем ему знать, что это, возможно, единственный способ установить его отцовство.

– Нам лучше разъехаться, – бормочет Тони, заметив приближающуюся машину. – А то еще копы меня арестуют…

– Проблемы?

Тони ухмыляется, ударяя по рулю:

– Я не плачу за свою тачку налоги.


47

Я с трудом разбираю все слова, но понимаю, что Тони остановился из-за Люка. В багажнике витает слабый запах бензина и прокисшего молока. Пока я прислушиваюсь к разговору двух мужчин, меня так и подмывает ударить кулаками по крышке багажника, закричать и поднять шум. Но я себя сдерживаю. Я понимаю, что должна молчать.

Похоже, Люк приехал из Лондона специально, чтобы повидаться со мной. Он упоминает о том, что учился в одной школе с моей матерью. Мне хочется с ним пообщаться еще, но сейчас это невозможно.

Закончив разговор с Люком, Тони нажимает на газ, и мы движемся еще минут пять. Трудно сказать наверняка, но мне кажется, что мы едем какими-то окольными путями. Мы постоянно поворачиваем, петляем, и других машин очень мало.

Когда мы останавливаемся, Тони не сразу выпускает меня из багажника. Он остается сидеть на водительском месте, включает автомагнитолу. Но мне звуки радио заглушает зловещее карканье ворон в отдаленье. Почему Тони медлит? Может быть, он проверяет, нет ли кого рядом с нами? Наконец, багажник открывается, и я мгновенно зажмуриваюсь. А потом медленно открываю глаза, пытаясь приспособиться к слепящему свету. Тони косится на меня (наверное, испытывая жалость), а потом говорит:

– Мы вовремя выбрались из деревни.

Он подает мне руку, и я спрыгиваю на землю.

– Мы из-за них останавливались? Из-за полицейских? – спрашиваю я, распрямляясь и осматриваясь. Мы действительно съехали с основной трассы на извилистую узкую грунтовку. Вокруг – мокрый лес, преимущественно из буковых деревьев; влажные листья поблескивают на солнце. Похоже, только что прошел дождь, недолгий летний душ. За лесополосой виднеются поля, пестрящие овцами.

– Мы успели проскочить, пока они выставляли дорожные заграждения. Еще минута, и тебя бы схватили. А остановился я, чтобы переговорить с Люком. Он приехал из Лондона на раритетном авто. Удивительно, как он только на нем добрался.

Я решаю не подавать вида, что слышала почти весь их разговор.

– Я думала, что Люк работает в Лондоне всю неделю, – говорю я, пока Тони достает из багажника мой чемодан и радиоприемник. Вытащить ролл-мат и спальный мешок он предоставляет мне.

– Ты это помнишь? – спрашивает Тони, не торопясь захлопнуть крышку багажника.

– Так говорится в моих записях, – я до сих пор ношу их с собой, в заднем кармане джинсов.

– Его отец болен. Люк приехал его проведать.

Я сознаю, что Тони лжет. Но мне полезно посмотреть, как он при этом себя ведет. Тони – искусный обманщик.

– До нашего убежища около ста ярдов, – говорит Тони.

Мы оба стоим неподвижно, в древнем лесу. Я чувствую себя такой незащищенной наедине с Тони! Но выбора у меня нет. Отдаленный лай оленя не способен прогнать мой страх.

– Ты останешься со мной? – спрашиваю я Тони, когда мы направляемся вглубь леса по едва заметной тропке.

– Увы, мне нужно вернуться в кафе, – отвечает Тони.

И я испытываю невероятное облегчение. Я еще не готова остаться с ним наедине надолго. Пока…

Мы сворачиваем с тропки и углубляемся в лес, пробираясь сквозь заросли ежевики. Я уже вижу впереди убежище – маленькую землянку, покрытую травой и крапивой. Вход в нее совсем зарос. Интересно, как много людей знают об этом месте? Я спускаюсь вслед за Тони по изрисованным граффити бетонным ступенькам. Внизу, на уровне двенадцати футов под землей, Тони отпихивает ногой смятую пивную банку и старую пачку из-под сигарет. Мусор, оставленный подростками или любовниками.

– Ты не пробудешь здесь долго, – говорит мне Тони, освещая своим мобильником темное пространство. По-видимому, он чувствует мой страх. Землянка маленькая – всего около пяти ярдов длиной и два ярда шириной. Как камера. Дальний угол освещает узкий пучок солнечного света, просачивающийся сквозь дырку в крыше. Сквозь нее в укрытие напа дали, наверное, и жухлые листья с веточками. Но их немного. А так бетонный пол чистый. И сухой, как и говорил Тони. Но это единственное достоин


убрать рекламу


ство землянки. И спасет ли она меня?

– Откуда ты знаешь про это убежище? – интересуюсь я у Тони.

– В прошлое воскресенье сельское историческое общество организовало сюда поход. Меня, как американца, пригласили. Американцы, дислоцировавшиеся здесь во время войны, использовали эту землянку для хранения боеприпасов при подготовке к высадке в Нормандии.

– Значит, о ней всем известно?

– Вовсе нет, – успокаивает меня Тони. – Сельчане ходят к другой землянке, рядом с мемориалом. Тебе здесь будет хорошо. У тебя есть приемник. А я попозже принесу еды. И кофе, да?

– Лучше чай. Какой-нибудь травяной.

– Послушай, Джемма, это место, конечно, не идеально. Я это понимаю. Но тебе нельзя оставаться в деревне, – Тони приобнимает меня, словно мы молодожены, осматривающие свое первое жилье. Я стараюсь не отстраняться от него, но мне очень хочется, чтобы Тони ушел… немедленно. Мне нужно привести в порядок мысли, все тщательно обдумать, разобраться, где я и что может произойти в дальнейшем.

– Я могу тебе позвонить? – спрашиваю я, выскальзывая из объятий Тони, чтобы подняться по ступенькам наверх. – Если вдруг сюда кто-нибудь явится.

– Сюда никто не придет, – говорит Тони, следуя за мной по пятам. – Поверь мне. А если кто-нибудь из местных жителей и набредет на эту землянку, выгуливая свою собаку, ты просто затаись и не выдавай своего присутствия, пока он не уйдет. Если ты сильно разнервничаешься, пошли мне эсэмэску. Но ни в коем случае не звони! Я могу в этот момент опять разговаривать с копами.

– Дорога далеко отсюда? – интересуюсь я, высматривая автомобиль Тони.

– Примерно в миле. Может, чуть больше. Не близко.

Без всякого предупреждения Тони поворачивается ко мне лицом и крепко обхватывает мои плечи. В его глазах сквозит холод, а тиски его рук сдавливают меня крепче и агрессивней, чем до этого. Тони всем телом прижимается ко мне, и я начинаю паниковать, не в силах дотянуться до своего запястья. Но в этот момент раздается мелодия звонка. Я вздрагиваю, а Тони на шаг отступает, достает из кармана мобильник и смотрит, от кого звонок.

– Номер не определился, – говорит он, приподнимая брови. – Похоже, это снова копы. – Тони вмиг становится невероятно серьезным. Выслушав звонящего, он коротко бросает в ответ: – Я буду в кафе через пятнадцать минут.

Нажав кнопку отбоя, Тони снова оборачивается ко мне – все с тем же холодным блеском в глазах:

– Детективу-инспектору Сайласу Харту пришлись по вкусу мои сырно-макаронные шарики, – поясняет он с едким сарказмом в голосе. – Мне надо вернуться в деревню.

На секунду Тони опять становится улыбчивым. И опять обнимает меня за плечи:

– Я вернусь сразу, как только смогу, – с этими словами Тони крепко целует меня в губы. Я думаю о Флер, стараюсь вспомнить ее лицо и молюсь, чтобы Тони поторопился. Я была готова к поцелую, но на этот раз Тони не хочет им удовольствоваться. Его руки залезают мне под рубашку, сжимают бедра. Флер никогда так не делала. Ее прикосновения были нежными, побуждающими к взаимности.

– Не сейчас, позже, – пытаюсь я оттолкнуть Тони, напуганная его силой. – Тебя ждут полицейские.

– Черт с ними, – шепчет Тони, пытаясь сорвать с меня рубашку.

– Тони, пожалуйста, не надо, – взываю я уже громче. – Я не готова.

Он неохотно останавливается и смотрит на меня взглядом, отяжелевшим от похоти и чего-то еще, пугающего гораздо сильнее. А потом резко поворачивается и ныряет в заросли ежевики.

– Пришли мне эсэмэску, – заставляю я себя выкрикнуть ему вслед. – И спасибо тебе! За все!

Его молчание пугает меня еще больше.

– А мы не захватили с собой бумагу? – снова кричу я, пытаясь вернуть все на круги своя, в обыденное русло повседневности. – И ручку? Мне нужно многое записать.

Тони застывает на месте. Но отвечает не сразу. А когда заговаривает, от его голоса у меня по спине пробегают мурашки:

– Пожалуй, тебе не стоит записывать то, что случилось сегодня.


48

Люк сидит в пабе с Шоном, запивая пивом свою неудачу в розыске Джеммы. Он искал ее повсюду, прошелся по всему бечевнику вдоль канала, обошел весь лесок на вершине пригорка, возвышающегося над деревней, осмотрел все огороды и станцию, заглянул даже в церковь, хоть и понимал, что это безнадежное дело. Уж если полиция не нашла Джемму, то у него просто не было шансов. Полицейские шныряли повсюду. Они обошли все дома, проверяли все машины, въезжающие и выезжающие из деревни, и даже выступили с обращениями в СМИ. Только все напрасно.

Настроение местных жителей заметно переменилось со вчерашнего утра, когда Люк уехал в Лондон. Сплетни уступили место унынию и настороженности, к которым примешалась досада от того, что их тихая деревня оказалась в центре общественного внимания.

– Фрейя Лал сказала мне, – делится с Шоном Люк, – что женщина из Германии, удочерившая Джемму, была последовательницей бахаи.

– Интересная религия, – замечает Шон.

– Знаю, – бормочет Люк. – Я кое-что уже почитал.

– Ее исповедовал эксперт по химическому оружию, доктор Дэвид Келли[13]. Досье на Саддама Хуссейна было сфабриковано не без его участия.

– Ты бесподобен, Шон.

– Его, конечно же, убили.

– А я думал, он сам свел счеты с жизнью.

– Самоубийство осуждается религией бахаи. Долго все объяснять. Существует теория, что…

– Шон, у Джеммы на руке имеется татуировка. Не знаю, заметил ты это или нет.

– Я бы солгал, если бы сказал, что заметил.

– Татуировка в виде цветка лотоса. Храм бахаи в Дели построен в форме лотоса.

– Лотос – также буддистский символ. Восемь лепестков мистического пурпурного цветка символизируют Благородный Восьмеричный путь, указанный Буддой, путь к прекращению страданий. Для индусов лотос тоже важный цветок. Как, впрочем, и для джайнистов и сикхов. Нужно будет еще уточнить насчет русской православной церкви.

Шон неисправим. Сейчас не время для его конспирологических теорий о Советах.

– Если приемная мать Джеммы была бахаи, – говорит Люк, то весьма вероятно, что и Джемму она воспитала в этой вере.

Похоже, Шон заметил перемену в его тоне.

– Ты действительно так сильно хочешь найти эту женщину?

Люк кивает, отхлебывая из кружки большой глоток пива.

– Она словно испарилась в воздухе.

– Русские это умеют. Это всем известно.

Вскинув глаза, Люк замечает криминалиста, проходящего через паб в старую конюшню, где обитала Джемма. На нем белая защитная одежда, маска и фиолетовые перчатки.

– Что там происходит? – спрашивает Люк у бармена.

– Они обыскивают комнату, в которой жила та женщина.

– Эксперты-криминалисты?

– Да кого там только нет.

– Мне нужно с ними поговорить, – бросает Люк Шону, соскальзывая с барного табурета и направляясь к задней двери.


49

Джемма включает приемник и пытается слушать. Рановато – по радио передают прогноз погоды. Может, ее часы спешат? Джемма поднимается по ступенькам и озирается. Кругом темный лес, сквозь ветви хвойных деревьев просачиваются косые лучи вечернего солнца. Ей повезло оказаться в таком месте, как это, – в обществе одних оленей-мунтжаков. Похоже, эта землянка и вправду не использовалась многие годы. Так близко от деревни и так далеко! Ей не хватало этого больше, чем она думала, – безопасности замкнутой сельской общины, дружелюбия людей, большинства из них.

Джемма слышит сигналы точного времени по радио и спускается вниз прослушать выпуск новостей. Обоюдное выдворение дипломатов, заподозренных в шпионаже, из Москвы и Лондона… новые полномочия на арест для полицейских… облава в уилширской деревне…

Кровь в жилах Джеммы холодеет при этом сообщении. Полиция разыскивает бывшую пациентку психиатрической лечебницы, о которой год не было ничего известно. Есть основания полагать, что эта женщина может быть очень опасной, и людей предостерегают от всяких попыток общения с ней. «Мы просим людей, располагающих любой информацией о миссис Хаиш, незамедлительно связаться с нами», – говорит детектив. Его имя ей знакомо.

Джемма закрывает глаза. Она чувствует, как воспоминания возвращаются к ней, захлестывают ее, словно ливневый паводок, сносят пустынную гору ее прошлого, возвращая к жизни. Ощущение безопасности покидает ее. Джемма снова чувствует себя уязвимой и незащищенной. Но в то же время она вдруг испытывает злость. Такую злость, какую не испытывала уже давно.

Она подходит к своему чемодану, роется в вещах и находит то, что искала. Но ее рука слишком сильно трясется, чтобы долго удерживать кухонный нож. И Джемма бросает его обратно в чемодан. А потом опускается на пол и, обхватив руками колени, начинает рыдать, покачиваясь из стороны в сторону. Еще доза воспоминаний. Кошмары. Она же научилась справляться с ними, наводить в своих мыслях порядок! Увы, их сейчас слишком много… и все годы лечения и приема лекарств – впустую, словно их и не было никогда.

Джемма затыкает руками уши, стараясь заглушить голоса. Но все бесполезно. Уже в панике, она снова выбирается из своего укрытия наружу – зарядиться спокойствием леса. Природа – ее последняя надежда. Деревьям наплевать на новостные сообщения. Вроде бы помогает! Она ничего не слышит! Но уже в следующий миг вкрадчивый шепот с высоты лесного полога побуждает ее закричать… или позвонить… предупредить…

Не обращая на него внимания, Джемма отводит взгляд и спускается в укрытие, чтобы подобрать нож.


50

Сайлас Харт снова беседует с Тони в его кафе. Но посредине разговора раздается звонок. Детектива вызывают в паб. Сайлас недовольно морщится. Он уже несколько часов на ногах, в напряженной работе. У него не было времени даже перекусить. И хотя детективу легче умереть, чем признаться в этом, но он сгорает от нетерпения попробовать еще каких-нибудь вегетарианских кушаний Тони. Может быть, одну из его паст с черными бобами и чипотле?

– Оставайтесь здесь, – говорит он американцу, поднимаясь из-за стола.

– Это приказ?

– Вежливое требование. И должен вас предупредить: если мы не найдем ничего в комнате Джеммы в пабе, мы будем вынуждены произвести обыск у вас в доме.

– Вы должны иметь ордер на обыск, – говорит Тони, отступая за прилавок.

– Он у нас будет, не беспокойтесь.

Сайлас выходит из кафе вместе со Стровер. Тони начинает действовать ему на нервы. Если они его арестуют, никакой ордер на обыск его дома им не потребуется.

– Пробейте этого клоуна по персональной базе, – говорит детектив, переходя через дорогу и направляясь к пабу. Стровер умеет многое, даже парировать язвительные насмешки и отвечать сарказмом на сарказм, причем с лихвой. Но ей также практических нет равных, когда дело доходит до поиска данных в Национальной компьютерной сети британской полиции и сопоставлении разведданных из разных источников с более новой Национальной базой данных полиции. Она здорово шарит в компьютерах. И социальных сетях. «Цифровой абориген»[14], по отзыву сослуживцев. Или что-то в этом роде.

– Может, жена его бросила? – предполагает Стровер.

– Уехала отдохнуть к матери, по словам одной хорошей докторши.

Нет смысла скрывать что-то от Стровер. Она знает, что он до сих пор неровно дышит к Сьюзи Паттерсон. Даже несмотря на то, что та затрудняет их расследование. Женская интуиция.

– Джемма – очень привлекательная женщина, – говорит Стровер.

– Это вы сказали, не я. И, со слов Абдула-афганца, она ходила вчера вечером к Тони на ужин, – Сайлас успел раньше перехватить Абдула; они чудесно поболтали с ним на кухне паба, и детектив даже пообещал Абдулу попробовать его карри из баранины.

– Думаете, Тони знает, где скрывается Джемма? – спрашивает Стровер.

– Не уверен, – отвечает Сайлас; они уже подходят к пабу. – Возможно, мы попусту тратим время. Криминалисты что-то нашли.


51

Услышав новости по радио, я уже не могла оставаться в своем укрытии ни на секунду. Следующие несколько часов будут решающими. Не поздно ли я его покинула? Расческа позволит мне выиграть немного времени, но мне не помешает и чуток удачи, чтобы справиться со всем, что предстоит мне впереди.

Я не стала брать с собой чемодан – у меня есть все, что нужно. Впереди виднеется поросшая травой тропка, ведущая к узкой грунтовке. Машины по ней не ездят, но я все равно должна соблюдать осторожность. Если я не ошибаюсь, то одна полоса грунтовки бежит в деревню, а вторая – к главной дороге, выходящей из долины. До нее где-то с милю, как сказал Тони. Может, немного дальше. Никаких голосов я не слышу. Только шелест ветвей высоко надо мной, колыхаемых летним ветерком.

Я в последний раз оглядываюсь по сторонам и выхожу на грунтовку. И пускаюсь по ней бежать.


52

Сайлас быстро проходит через бар, задвигая мысль о кружке пива и соленых орешках на задворки своего сознания. Не сейчас. Позже. Когда все это закончится. Обращение по радио к общественности принесет свои плоды. Хоть какие-то, да принесет. Так всегда бывало. Сайлас также изменил оценку риска потенциально опасных действий Джеммы Хаиш с низкой на высокую. И поставил об этом в известность Национальное Бюро по розыску пропавших без вести лиц, которое переквалифицировало ее статус с «отсутствующей» на «пропавшую» и распространило сведения о ней (включая ДНК-профиль) во все британские службы.

Детектив заходит в бывшую конюшню, где криминалисты осматривают комнату, в которой Джемма ночевала прошлой ночью.

– Я подумал, что вам следует на это взглянуть, – говорит их шеф, выступая навстречу Сайласу и Стровер.

– А что это?

– Мы нашли расческу. Под кроватью.

– Расческу Джеммы?

– Похоже на то. Первичный анализ пыли показал, что она совсем свежая. Значит, расческой пользовались недавно, может, даже утром.

– А корни? – в один прекрасный день своей работы детективом Сайлас узнал, что даже от пряди волос нет никакого прока, если волосы без корней.

– В том-то и вся странность, – говорит шеф криминалистов. – Корней полно. И все свежие. Кто-то с силой прошелся этой расческой по своим волосам. С такой силой, с какой обычно не причесываются. Да и место, где мы ее нашли, тоже странное.

– Под кроватью? – уточняет Сайлас, гадая, к чему клонит криминалист.

– Если бы расческа упала на пол и ее случайно затолкали под кровать – ударом ноги, к примеру, – тогда к ней должна бы была пристать пыль, а на половых досках бы остался след от ее скольжения. Комната очень пыльная.

Почему эти криминалисты никогда не говорят прямо? А стараются напустить своими словами побольше тумана?

– Вы полагаете, что расческу специально положили под кровать? – спрашивает Сайлас.

– Да, после того как ее владелец расчесал свои волосы с неимоверной силой.

– Чтобы на ней осталось много волосков с корнями?

Шеф криминалистов утвердительно кивает.

– Я могу поговорить с вами? – раздается чужой голос.

Подняв глаза, Сайлас видит на пороге высокого мужчину лет пятидесяти с небольшим. От него разит пивом. Незнакомец пьян, но выглядит прилично.

– Как вы сюда попали? – спрашивает его Сайлас.

– По лестнице вроде бы…

Разве внизу не поставили полицейского, чтобы он никого сюда не пропускал? Не хватало только, чтобы здесь ошивались пьяные посетители паба.

К незваному гостю направляется Стровер.

– Я – журналист, бывший, – представляется мужчина. – Работал с вашими ребятами по делу «суиндонского душителя».

У Сайласа пробуждается любопытство. Стровер чувствует это и отступает назад. Полиция и пресса тесно сотрудничали при расследовании того дела – редкий случай взаимной выгоды. А Сайлас был ключевым игроком в группе по расследованию особо опасных преступлений, разоблачившей «душителя».

– Как вас зовут?

– Люк Ласселлз. Я живу в этой деревне. И у меня имеется кое-какая информация, которая может вас заинтересовать. О Джемме.

– Выкладывайте, – имя бывшего журналиста кажется Сайласу знакомым.

– Я думаю, что эта женщина – не Джемма Хаиш, – говорит Люк.

– Она – русский крот, – выкрикивает снизу другой голос. Стровер изо всех сил старается сдержать смех. Этот голос тоже пьяный, да еще и с ирландским акцентом.

Люк поворачивается, чтобы утихомирить ирландца, уже появившегося наверху лестницы.

– Побеседуйте с этими двумя джентльменами в баре, – говорит Сайлас Стровер. – Выясните, действительно ли им есть что нам рассказать.

За годы службы Сайлас убедился, что у нетрезвых местных жителей можно действительно выведать множество полезных сведений. Просто сегодня ему не хочется быть тем, кто их будет выведывать. Как только пьяные «информаторы» начинают спускаться по лестнице вниз в сопровождении Стровер, детектив снова поворачивается к главному криминалисту.

– Вы хотите сказать, что расческу специально подложили для нас? – уточняет Сайлас.

– Не моя забота делать выводы, но отвечу «да». Я склонен думать, что ее намеренно положили под кровать.

Зачем же Джемма сделала это? Почему она захотела, чтобы полиция получила из волос ее ДНК, через несколько часов после того, как она сама отказалась сдавать этот анализ? Сайлас звонит в свой офис:

– Подготовьте мне ордер на обыск дома Тони Мастерса.


53

– Я понимаю, что это прозвучит странно, – говорит Люк, поглядев на детектива-констебля Стровер и тут же отворачиваясь, – но, когда я впервые увидел Джемму в нашей больнице, я мог бы поклясться, что вижу Фрейю за минусом тридцать лет.

Они сидят в тихом закутке паба, в котором кроме них никого больше нет. Если не считать Шона, присосавшегося к кружке пива за барной стойкой. Он хотел, чтобы с ним первым побеседовала эта эффектная констебль. И не может понять, почему она не отнеслась серьезно к его теории о русском кроте (учитывая отравление «Новичком» в Солсбери).

– Давайте-ка все проясним, – говорит Стровер, глядя в свой блокнот, лежащий на столе. – Вы считаете, что Джемма – ваша дочь?

– Сходство между ними поразительное, – признает Люк, досадуя на себя за свой взволнованный голос. Он звучит как голос гостя в шоу Джереми Кайла. Он уже рассказал Стровер, как вчера ночью пообщался по скайпу с Фрейей, своей школьной любовью, которая теперь живет в Индии, а когда-то выглядела так, как Джемма. У них родился ребенок, но Фрейя была вынуждена отдать его сразу же после родов межрасовой супружеской паре из Германии. И приемная мать девочки исповедует веру бахаи…

Стровер смотрит на Люка бесстрастно.

– Все остальные говорят, что эта женщина похожа на Джемму Хаиш, – произносит она, загибая листок в блокноте. Почерк у нее мелкий, убористый и очень аккуратный. У констебля Стровер все аккуратно и под контролем.

– И что вы думаете? – спрашивает Люк.

– Я ничего не думаю, это шеф хочет все прояснить.

У Люка складывается впечатление, что он попусту тратит драгоценное время полицейских.

– Не то чтобы Джемма была вылитой копией Фрейи… нет… – замолкает он, подыскивая верные слова. – Так бывает, когда вы узнаете в людях родственников. По их внешности, манере держаться и говорить, по их походке и жестам.

Стровер смотрит на него. Ее молчание вынуждает Люка говорить больше обычного, заполнять тягостные паузы. Стандартная полицейская тактика. Кто бы сомневался.

– Когда кто-то появляется в деревне таким странным образом, это не может не взбудоражить, – наконец, произносит Стровер, удивляя Люка своим полным участия голосом. – Люди начинают строить свои версии. Есть ли в Джемме что-нибудь, кроме ее «внешности», – выделяет Стровер слово «внешность» своим бристольским акцентом, – что указывало бы на связь Джеммы с дочерью вашей бывшей возлюбленной?

– Вам требуются веские доказательства? – спрашивает Люк.

И впервые за весь их разговор Стровер ему улыбается:

– Они бы нам не помешали.

– У Джеммы на запястье есть татуировка – лотос, – говорит Люк.

Стровер кивает. Он наконец добился ее внимания.

– Для бахаи этот цветок имеет сакральное значение. А именно эту религию исповедовала приемная мать нашей с Фрейей… дочери.

Стровер что-то записывает себе в блокнот. «Наверное, про татуировку», – заключает Люк. Ее почерк слишком мелкий, чтобы его можно было разобрать, да еще читая вверх ногами. Еще одна полицейская уловка.

– Я понимаю, как это звучит, – продолжает Люк, машинально передвигая картонную подставку под кружку пива. – Но если эта Джемма – не Джемма Хаиш, то кто же она такая? Она должна кем-то быть. И ведь что-то ее привело к нам в деревню…

– Полагаю, ее заслал сюда Кремль, – усмехается Стровер, кивая на Шона. Люк сухо улыбается в ответ.

– Вы сообщите мне, когда ее найдете? Или узнаете ее ДНК? – спрашивает он уже более серьезным тоном.

– Вы же знаете, что я не могу этого сделать.

– Я всего-навсего хочу знать, откуда она, из какой части света – Азии, Африки, Южной Америки.

– Насколько хорошо вы знаете Тони Мастерса, американца, владельца кафе? – интересуется Стровер, игнорируя его вопрос.

– Он живет в деревне с год или около того. Хороший парень, радеющий за нашу общину, – Люку нравится Тони; они вместе участвуют в викторинах. Но насколько хорошо он знает его на самом деле? Достаточно хорошо, чтобы заскочить к нему домой после этой беседы и сообщить о вопросах, которые ему задавала полиция.

– У них с Лаурой счастливый брак?

Люк отвечает не сразу, изучая Стровер. Ему, как журналисту, никогда не удавалось вот так – не моргнув глазом – вставить в разговор вопрос личного свойства.

– Насколько мне известно, да, – говорит он, вспоминая, что Лаура жаловалась ему по телефону на странное поведение Тони.

– Он пригласил Джемму на ужин во второй вечер. К себе домой. После того как Лаура уехала в Лондон.

Стровер кивает:

– Мы пытались с ней поговорить.

Люк косится на Стровер, отвечая на звонок. Ему не хочется, чтобы она слышала их с Лаурой разговор. Лаура говорит быстро, с еще большим волнением в голосе. Она слышала новости, обращение полиции и очень рада, что кто-то, наконец, разделяет ее опасения насчет Джеммы.

– Лаура возвращается в деревню, – говорит Люк, закончив разговор и бросая взгляд на часы. – Будет здесь уже через полчаса. Я должен встретить ее на станции.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь?


54

В правом рукаве Джемма прячет нож; ее рука крепко сжимает его рукоятку. Джемма достала его минуту назад, заслышав впереди какой-то шум. Этот шум оказался простым хрустом ветки, но ей показалось, будто по лесу пробежал крупный зверь.

Джемма снова прислушивается, а потом видит ее – по диагонали справа от себя. Среди деревьев бежит женщина. Бежит как газель. Длинным и легким шагом. Вот она уже пересекает ту тропку, на которой стоит Джемма, всего в двухстах ярдах впереди. Тяжело дыша, женщина останавливается и оглядывается на грунтовку. Они смотрят друг на друга, словно отражения. А потом эта женщина исчезает, стремительно уносясь прочь.

Джемма поворачивается и направляется к пригорку, на который она так любила взбираться в детстве – по ночам, когда не в силах была справиться с гневом. К тому времени, как Джемма добирается до вершины, она едва переводит дыхание. На нее накатывает новая волна воспоминаний. Здесь, на вершине холма, у одинокого, открытого всем ветрам дерева она когда-то очень часто жаловалась Небесам на свою судьбу. Сегодня она этого делать не будет. И никогда больше не будет. Внизу раскинулась деревня; вокруг долина, рассеченная на части каналом и железной дорогой со станцией. А вон там – церковь, окруженная кладбищем. Вниз! Скорее!

Джемма бегом спускается с пригорка.


55

Люк стоит перед входной дверью в дом Тони и Лауры, дожидаясь, когда ему откроют. В доме слышится невообразимый шум – как будто там топчется стадо двуногих зверей.

– Что происходит? – спрашивает Люк, следуя за Тони в гостиную.

По лестнице со второго этажа спускаются двое криминалистов в белых халатах.

– Ко мне тут гости заявились, чаек попить, – ухмыляется Тони, провожая тяжелым взглядом криминалистов, проходящих мимо него в холл. – Не хлопайте дверью! – кричит он им, и его голос брызжет сарказмом. Тони мотает головой и усаживается на диван, жестом призывая Люка сделать то же самое. Тони явно взволнован.

– Я только что беседовал с детективом-констеблем Стровер, – говорит Люк.

– Счастливчик! А мне пришлось общаться с толстым боровом.

Люк дожидается, когда криминалисты прикроют дверь (они не хлопают ею) и продолжает:

– Она расспрашивала меня о Джемме. Я сказал, что ты ужинал с ней вчера вечером.

– Ну да, я приготовил Джемме ужин. Делов-то! Суп из моллюсков. Двустворчатых. Она ночевала у нас прошлой ночью. Вот почему копы шарят наверху, они ищут в ее кровати образцы для анализа ДНК. Чтобы пришить ей дело.

– Они расспрашивали меня и о Лауре. Я сказал, что она уехала вчера к матери в Лондон, Люк вскидывает глаза, потому что еще один криминалист выскальзывает из кухни и поднимается наверх.

– Она уже возвращается, – говорит Тони. – Только что звонила.

– Мне она тоже звонила. Полиция хочет встретить ее у поезда.

– Что ж, удачи им, со мной она встречаться не захочет. Как пить дать, не захочет.

Тони встает и подходит к лестнице.

– Эй, вы, там, наверху! Поаккуратней с картинами на площадке! – выкрикивает он. – Это как-никак Пикассо!

Вернувшись, он снова садится на диван, улыбаясь:

– Кретины! – говорит он, нервно подрыгивая ногой.

Люк никогда прежде не видел Тони таким. И только сейчас понимает, насколько мало он знает этого американца. Их приятельское общение протекало в пабе да на поле для игры в крикет. И имело свои пределы. Они никогда не разговаривали, к примеру, о браке, о любви или смерти. Впрочем, точно так же Люк общается и с Шоном. Собутыльники и только-то.

Люк тяжело вздыхает:

– У меня сложилось впечатление, будто полиция думает, что между тобой и Джеммой что-то есть.

– Они так сказали? – фыркает Тони.

Стровер, конечно, ничего такого не говорила, но Люку показалось, что она именно на это ему намекала.

– Ну, так это правда? – спрашивает Люк, желая выяснить все до конца.

– Конечно же нет. Я – женатый человек. Как бы там ни было, тебе-то что до этого?

– Просто интересно.

– Ну-ну, – бормочет Тони, направляясь на кухню.

Люк наблюдает за тем, как Тони наливает чайник и зачем-то протирает тряпкой буфет. Он понимает, почему не задавал Тони подобных вопросов раньше.

– Когда ты видел Джемму последний раз? – спрашивает он, не собираясь сдаваться. – Похоже, ее ищут все.

– Тебя что, копы ко мне заслали? – буркает Тони, замирая на пороге кухни. – Я угадал?

– Да вовсе нет, – отвечает Люк, силясь понять необычное поведение Тони. К чему он клонит? Через кухню под пристальным взглядом Тони проходит еще один криминалист.

– Я рассказал копам все, что знаю, – продолжает Тони из кухни. – Последний раз я видел Джемму сегодня утром. Она направлялась к железнодорожной станции.

У Люка жужжит телефон. Пришла эсэмэска от Лауры:

«Я сошла с поезда раньше. Хочу пройтись вдоль канала, собраться с мыслями. Мы можем встретиться? И поболтать? Я хотела помириться с Тони, но он не желает меня видеть».  Грустная рожица и поцелуй.

– Извини, – говорит Тони, возвращаясь в гостиную. – Ты знаешь, как я «люблю» копов.

Люк уже не знает, что и думать. Он хочет только одного – поскорее уйти отсюда и встретиться с Лаурой.

– Отец только что прислал эсэмэску, – лжет он, убирая телефон. – У них дурит Wi-Fi. Мне нужно подъехать к ним и разобраться, в чем там дело.


56

Лаура бредет по бечевнику. Впереди взлетает раздраженная цапля и опускается на воду подальше от нее. Лаура рада вернуться в деревню, дать показания полиции и встретиться со Сьюзи, не отвечавшей на ее звонки. Но на предпоследней станции у нее сдали нервы. Обращение по радио полицейских, собирающих информацию о Джемме Хаиш, принесло ей некоторое удовлетворение, и психоз, овладевший ею в ту первую ночь, оказался не таким уж и беспочвенным. Но он не отпустил ее, а только усилился – из-за непонятного поведения Тони. Уж больно рьяно он защищал Джемму. Лаура не могла отделаться от ощущения, что муж каким-то образом причастен к ее исчезновению.

У нее звонит телефон. Это Люк. До этого он уже прислал эсэмэску о том, что пойдет ей навстречу по бечевнику.

– Ты сейчас где? – спрашивает Люк.

– У Голубого пруда, – отвечает Лаура. Это то место, куда ей хотелось бы приходить почаще. Старая запруда в миле от деревни как магнитом притягивает местных ребятишек. Они прибегают сюда поплавать и попрыгать в воду с тарзанки, закрепленной на ветке высокого дерева. В один прекрасный день и она с нее прыгнет. Когда-нибудь…

– Я буду там через минуту, – говорит Люк. – Ты не пробовала больше дозвониться до Тони?

– Он не берет трубку.

Не дозвонившись до Тони, Лаура послала ему эсэмэску с просьбой о встрече, но он не ответил на нее.

Лаура нажимает отбой и устремляется к Голубому пруду, виднеющемуся впереди. Летний день выдался жарким, но народу на канале мало. Только несколько рыбаков сидят далеко друг от друга на противоположных берегах. А чуть в стороне поблизости находится место, которое они с Тони посетили первым, когда переехали в деревню. Там раньше был святой источник. Но он пересох. И на его месте теперь растет дерево желаний, усыпанное разноцветными ленточками и безделушками с посланиями, в которых люди описывают свои надежды и мечты. Лаура с Тони пожелали ребенка и повесили свою открытку на самую высокую ветку, подальше от любопытных глаз.

Лаура сворачивает с бечевника и направляется через подлесок к источнику по едва заметной тропинке. Большинство


убрать рекламу


желаний загадываются по весне; тогда к дереву приходит масса народа. Приблизившись к месту, Лаура слышит впереди женский голос – напряженный, полный отчаяния и муки. Такой муки, какой Лаура никогда прежде не слышала. Затаив дыхание и стараясь ступать как можно тише, она подходит ближе.

– Мне действительно необходимо переговорить с полицией, – говорит голос.

Первый порыв Лауры – развернуться и убежать. Но умоляющий тон женщины приковывает ее к месту.

– Я боюсь того, что могу совершить… Вы меня понимаете? – продолжает голос. – Пожалуйста… Это все из-за того, что я услышала свое имя по радио. Почему они вдруг стали меня искать? – Лаура не в силах сделать ни шагу. – Мне нужна помощь. Я все перепробовала, но ничего не помогает. Говорю вам – мне нужна помощь, черт вас дери! Они хотят, чтобы я убила первого встречного!

Лауре все же удается тронуться с места и вернуться к бечевнику. Дрожащей рукой она набирает телефон Люка. Почему она не звонит Тони? Еще несколько дней назад она бы так и сделала – ведь он ее муж, любовь всей ее жизни. Однако сейчас все изменилось. И так быстро! Почти в одночасье. Она больше не может ему доверять, и это разрывает Лауре сердце.

– Ты рядом? – спрашивает она Люка почти шепотом.

– С тобой все в порядке? – настораживается Люк.

– Она здесь. Возле дерева желаний. На месте святого источника.

– Кто она? Я едва слышу тебя, Лаура!

Лаура замолкает и поднимает глаза. Женщина спустилась по тропке от источника и стоит в десяти ярдах от нее. С большим кухонным ножом в руке.

– Лаура? – кричит в трубку Люк. – Ты где? Лаура?

Она ничего не говорит и не предпринимает. Ее взгляд прикован к женщине, стоящей неподвижно и смотрящей на нее с болью в глазах.

– Пожалуйста, Люк, поспеши, – удается ей прошептать, а в следующий миг телефон выскальзывает у нее из руки и падает на землю.


57

Тони стоит в очереди у полицейского блокпоста, на выезде из деревни. Высунув руку в открытое окно, он нетерпеливо барабанит пальцами по крыше своего старенького «БМВ». Он проехал 162 000 миль, при том что счетчик скручен. Одна надежда на то, что полицейских сейчас интересуют больше люди в машинах, а не их пробег или уплаченные транспортные налоги. Тони давно уже их не платил. Он пытался дозвониться Джемме на мобильник, который ей оставил, несколько раз, но натыкался только на автоответчик.

Джемма даже не представляет, как близки копы к ее аресту. Образцов, взятых с постели, на которой она спала, вполне хватит, чтобы выделить ее ДНК. Она больше не может оставаться в лесу. Копы будут расширять зону поисков до тех пор, пока не обнаружат ее. И задействуют не только патрульных, но и служебных собак, и вертушки.

Он уже второй в очереди на досмотр. Двое молоденьких полицейских ищут женщину, которая прячется прямо у них под носом. У автомобиля впереди на крыше багажник, и эти желторотые болваны требуют от водителя, чтобы он его открыл. Тони ехидно наблюдает за тем, как они теряют драгоценное время.

Сразу после того, как Джемма появилась в их доме и показала отличное знание его планировки, Тони начал задаваться вопросом: уж не Джемма ли Хаиш вернулась в дом своего детства?

Он узнал название деревни, едва Лаура упомянула его еще в те дни, когда они занимались поиском нового жилья. Тони вспомнил, что читал об этой деревне раньше. Перерыв тогда кучу своих газетных вырезок, он нашел среди заметок об амнезии большущую связку статей о Джемме Хаиш, о судебном процессе над ней, ее психическом состоянии и доме, в котором она выросла.

Дом тогда еще не продавался, но и Тони, и Лауре так приглянулась сама деревня, что они сняли в ней на год одноэтажную дачу с верандой. Тони навел справки и выяснил, что пожилой хозяин дома намеревался переселиться в дом престарелых. Старик пообещал Тони, что дом будет их – как только он будет готов к переезду в «последний приют». Лауре дом очень понравился. Только его площадь была меньше, чем ей хотелось. А рассказывать ей о том, что в списке его прежних владельцев числилась Джемма Хаиш, не было никакой нужды. Между тем Тони приобрел выставленный на продажу деревенский магазин и превратил его в кафе. У них с Лаурой все еще оставались деньги на покупку дома – но уже не такого большого, о каком мечтала Лаура. И они купили этот! Тони едва дождался переезда, заинтригованный пусть мизерной, но все же существовавшей возможностью того, что Джемма Хаиш, некогда проживавшая в нем, может однажды вернуться. Она не появлялась в этой деревне много лет. И никто не знал, где она могла находиться.

Но судя по всему, понесла наказание, излечилась и была выпущена на свободу.

А потом, всего через месяц, на пороге уже их дома совершенно неожиданно появилась загадочная женщина. Тони не мог поверить в свою удачу! Не осмеливался. Просто эта женщина внешне походила на Джемму Хаиш, страдала амнезией и была даже красивее, чем на фотографиях в газетах. Он предположил, что ее звали Джемма. Это была грубая попытка спровоцировать у нее хоть какую-то ответную реакцию, развеять туман забывчивости. И стал отговаривать ее сдавать ДНК-анализ. Если копы выявят его совпадение с ДНК Джеммы Хаиш, они арестуют ее. Но Тони не допустит, чтобы это случилось.

А вот и его очередь на блокпосту! Копы осматривают багажник, спрашивают у Тони, куда он едет. («Как это куда? Закупить продукты для кафе! Он все утро кормил ораву прожорливых копов!») Они пропускают его без проблем. Да еще приветливо машут вслед. Так непривычно! У него остается теперь только одна проблема – Лаура. Она все осложняет. Тони хотелось бы, чтобы Лаура пожила у матери подольше, но копам не терпится взять у нее показания. Она звонила ему несколько раз, но у Тони не возникло ни малейшего желания поговорить с ней. Пока…

Он чувствует, что что-то не так, как только подъезжает к бывшему укрытию боеприпасов. Слишком тихо, даже для такого укромного уголка леса! Тони выходит из машины, осматривается, убеждается, что никого поблизости нет, и пробирается через заросли ежевики к входу.

– Джемма? Это я, Тони.

Никакого ответа. Наверное, она спит. Тони спускается по ступенькам в укрытие, подсвечивая себе мобильником. У одной стены стоит чемодан Джеммы со все еще открытой крышкой и вываливающейся одеждой. У другой стены лежат свернутый ролл-мат и спальный мешок. Рядом – тихо работающий радиоприемник. А где же Джемма? Может, она вышла прогуляться?

– Джемма! – уже громче кричит Тони, поднимаясь наверх. – Джемма! Ты где? Нам нужно уходить!

Опять никакого ответа. Тони снова спускается в укрытие и приседает на корточки у чемодана. Он подносит блузку Джеммы к своему носу, вдыхает ее аромат, а потом начинает осматривать остальные вещи. Что он ищет? Тони опускает крышку и замечает снаружи чемодана два отделения на молнии. Одно из них уже открыто. Засунув в него руку, Тони обнаруживает буклет с тарифами на перевозку сверхнормативного багажа. Должно быть, Джемма взяла его со стойки в Хитроу, когда искала свою сумку.

Тони тянется за мобильником, чтобы еще раз попытаться дозвониться до Джеммы, но уже в следующий миг резко замирает и прислушивается.

Тишину леса прорезает гул приближающегося автомобиля.


58

Сайлас подъезжает к старенькому «БМВ» Тони и ждет. Рядом с ним сидит Стровер. Она должна была встретить жену Тони, Лауру, на станции, но та с поезда не сошла. И не отвечала на звонки.

– Он наверняка услышал, как мы подъехали, – говорит Сайлас, внимательно всматриваясь вперед и все еще крепко сжимая руками руль.

Ему никогда не нравился этот лес, а с тех пор, как Сайлас нашел в нем своего сына – спящим прямо на земле, он невзлюбил его еще больше. Там, где другие находят покой и умиротворение, детектив видит только беду и одиночество. Хорошо хоть, что это не хвойный лес. Хвойные леса еще хуже – темные, безжизненные, зловещие…

– Почему вы считаете, что Тони лжет? – спрашивает Стровер.

– Дайте подумать, а то я не знаю, с чего начать, – Сайласу нравится, что констебль Стровер старается вникнуть во все нюансы его расследования. Детектив даже польщен. – Он неестественно спокоен, говорит слишком медленно, нарочито медленно… и тщательно себя контролирует, как будто старается ничем – ни единым жестом, ни единым движением – не выдать чего-то.

После разговора с Тони в кафе Сайлас сообщил регистрационный номер его «БМВ» на все блокпосты вокруг деревни и проинструктировал патрульных производить тщательный досмотр всех автомобилей, если они увидят Тони. Досмотр максимально тщательный и достаточно долгий по времени, чтобы успеть позвонить ему, Сайласу. Вскоре детектив получил сообщение о том, что машина Тони была замечена в очереди на одном из блокпостов. И к тому времени, как Тони начал болтать с патрульными, Сайлас уже стоял в конце очереди. В нужный момент патрульные пропустили детектива, и он последовал за Тони на безопасном расстоянии.

Сайлас не сомневается, что Тони привел их к Джемме. И только молит Господа, чтобы она была еще жива.

– А какой у него мотив? – спрашивает Стровер.

– Кроме желания воспользоваться беззащитностью растерянной, ничего не помнящей женщины и принудить ее к сексу? Вы об этом? – Сайлас поворачивается, чтобы взглянуть на Стровер. Та спокойна, сосредоточенна. – Этого я пока еще не знаю. Все зависит от того, кем на самом деле окажется Джемма.

– Вы думаете, она – Джемма Хаиш?

– Я ее не видел, ее видели только вы.

Стровер ничего не отвечает. Сайлас все еще досадует из-за того, что Сьюзи не дала ему побеседовать с Джеммой. А ведь они могли бы сэкономить массу времени. А сейчас вынуждены дожидаться результатов ускоренного анализа ДНК по волосам с расчески и образцам с постели Джеммы, которые должны быть готовы через несколько часов. Но, каковы бы ни были эти результаты, Тони препятствует расследованию, скрывая местонахождение разыскиваемой женщины. И ведь он может удерживать ее против воли. Его вегетарианские сырно-макаронные шарики, конечно, отменны на вкус, но все равно Тони жутко раздражает Сайласа.

– Ладно, пошли, – говорит он Стровер. – Держитесь сзади меня на случай, если он вздумает что-нибудь выкинуть. Но я надеюсь застать его врасплох.

Голова Тони вырастает над укрытием, когда Сайлас и Стровер продираются сквозь заросли ежевики. Заметив их, Тони на секунду застывает, а потом продолжает подъем по ступенькам, подняв вверх обе руки. Да уж! Это не Комптон[15]! Сайласу не по душе возросшее применение оружия общинными блюстителями правопорядка, полномочия которых в Британии стремительно расширяются.

– Ее здесь нет, – выкрикивает Тони. – Я думал, что она здесь, но она ушла. Оставила все свои вещи.

Сайлас ожидал совсем другого.


– Это вы ее сюда привезли? – спрашивает он, начиная обыскивать Тони. Похоже, зазря. Парень ведь еще не под арестом. Пока… Да Сайлас и не ожидает найти пушку у Тони, хоть он и из Нью-Йорка.

– Она сбежала из паба, – говорит Тони, пока Стровер спускается в укрытие. Он снова лжет. – Она позвонила мне, попросила прийти сюда.

– Мы с Лаурой одолжили ей один из наших старых мобильников.

– Какие вы добрые!

Тони ухмыляется, и в этот момент из укрытия позади них поднимается по ступенькам Стровер.

– Там ролл-мат, спальный мешок и чемодан, полный женской одежды, – говорит Стровер, подходя к ним.

– И никаких следов Джеммы? – уточняет Сайлас.

Стровер мотает головой. Чаша терпения Сайласа переполняется. Тони не похож на женщину, переодетую в мужчину.

– Тони Мастерс, я арестовываю вас по подозрению в тайном сговоре с целью воспрепятствовать правосудию путем учинения помех полицейскому расследованию, – произносит Сайлас, стараясь не слишком сильно смаковать слова. И кивает Стровер. Та достает наручники и защелкивает их на запястьях Тони, пока детектив зачитывает его права.

– Это что, шутка такая, да? – говорит Тони на пути к машине. – Я просто хочу уточнить: что я такого плохого сделал?

– А вы уже позабыли? – Сайлас готов повторить арестованному свое обвинение, но в этот момент раздается звонок. Из диспетчерской полиции. Сайлас отходит в сторону, чтобы ответить, а Стровер в это время загружает Тони в автомобиль.

– У нас срочный случай по вашему району. Белая женщина угрожает убить другую женщину, которую она удерживает, приставив той к горлу нож. Группа захвата уже выехала. Шеф посчитал, что вам следует это знать – женщина назвалась Джеммой Хаиш.


59

Люк видит впереди Голубой пруд, но продолжает бежать, хотя уже задыхается. Ему следовало чаще бегать по утрам вместе с Хлоей. Только бы с Лаурой ничего не случилось! После ее звонка с просьбой поторопиться Люк набрал 999 и объяснил, что его подруга, Лаура Мастерс, только что позвонила ему с бечевника. Судя по голосу, она попала в беду. Люк беспокоился, что тратит время полиции, но дежурный отнесся к его звонку очень серьезно, пояснив, что к ним уже поступило сообщение об инциденте в их районе. Но что именно стряслось, он объяснять не стал. Это еще больше встревожило Люка и побудило его ускорить свой бег.

Еще несколько шагов, и Люк видит справа от себя две женские фигуры – чуть в стороне от бечевника, на тропинке к дереву желаний. С трудом переводя дыхание, он останавливается. В одной из женщин Люк узнает Лауру, вторая похожа на Джемму. Поначалу ему кажется, будто она обнимает Лауру сзади, обвивая обеими руками ее плечи и грудь. Но затем Люк замечает, что в одной руке она держит большой кухонный нож, прижимая его к горлу Лауры.

– Оставайся на месте, – говорит Люку Лаура. – Ничего не делай. Все нормально.

Другая женщина кивает.

Люк находится от них в сотне ярдов. Он бы снова позвонил в полицию – ситуация не кажется ему нормальной. Но обе женщины пристально на него смотрят, и Люк опасается еще больше усугубить ситуацию.

– Может, мне кому-нибудь позвонить? – выкрикивает он, предусмотрительно не упоминая полицию.

– Джемма уже позвонила в службу спасения, – отзывается Лаура.

Лаура говорит теперь намного тише. Люк едва слышит ее с того места, где стоит. Он оглядывается назад – посмотреть, не приближается ли кто-нибудь к ним. Бечевник безлюден. И по каналу тоже никто не плывет. Но уже в следующий миг до Люка доносится отдаленный вой полицейской сирены.

Он снова пытается получше рассмотреть Джемму. Но сделать это с такого расстояния сложно. Тем более что ее частично прикрывает своим телом Лаура. И все же теперь в облике Джеммы ощущается что-то новое, дикое, как будто она очень долго влачила совсем примитивную жизнь. Эта женщина совершенно не похожа на ту тихую, спокойную Джемму, с которой он встречался в первый вечер в пабе. Люк чувствует себя беспомощным, стоя в отдалении от женщин. Ему бы подойти к ним обеим, вытащить нож из плотно стиснутого кулака Джеммы. Но вид лезвия у горла Лауры словно пригвождает его к месту.

– Оставайся там! Не подходи! – словно читая его мысли, умоляет Люка Лаура. – Она убьет меня, если ты приблизишься хотя бы на шаг.

Мгновением позже из ниоткуда вырастают четверо вооруженных полицейских. Трое из них расходятся веером и, соблюдая дистанцию, занимают позиции вокруг Лауры и Джеммы. А четвертый подбегает к Люку, опускается перед ним на одно колено и приставляет к своему плечу пушку.

– Отойдите дальше! – рявкает он Люку, ожесточенно сигнализируя ему рукой.

В голосе полицейского слышится такая властность, что Люку трудно ей не подчиниться. Но отступать он начинает только после того, как замечает на дальнем конце бечевника машину инспектора Харта. Люк бросает еще один взгляд на женщин, снова видит у горла Лауры нож и надежда доказать, что Джемма – его дочь, тает с каждой секундой.


60

Поведение Джеммы сразу говорит Сайласу о том, что она не блефует. Она держит сзади другую женщину цепкой хваткой, а нож, зажатый в ее руке, упирается в кожу под подбородком несчастной. Красная отметина на горле Лауры – свидетельство того, что Джемма уже поранила ее. «Только бы это была всего лишь царапина!» – молит инспектор.

Четверо вооруженных полицейских из группы быстрого реагирования уже прибыли и рассредоточились вокруг цели. Он проехал мимо их «БМВ», стоящего на бечевнике, неподалеку от железнодорожной станции. Эти люди из сводного отдела спецназа, сформированного из сотрудников полиции Уилтшира, Глостершира, Эйвона и Сомерсета. Правда, именно этих ребят Сайласу не доводилось прежде видеть. Спецназовцам, патрулирующим район круглосуточно, не часто приходится пускать свое оружие в ход. Гораздо чаще они выезжают с пистолетами Глок-17 по совершенно рутинным вызовам. Но эти четверо благоразумно достали из багажников машин и вышли на бечевник с «винтовками»: пистолетами-пулеметами KH MP5. «Перебор», – морщится Сайлас. Неуместная демонстрация силы женщине с поврежденной психикой, пусть даже и вооруженной.

– Господи! Что же сейчас будет? – бормочет себе под нос Сайлас.

Женщина с ножом удерживает Лауру, жену Тони. Об этом сообщил в службу спасения журналист Люк, получивший от Лауры «сигнал бедствия». Сайлас узнает его в человеке, стоящем чуть поодаль у канала – единственном человеке в пределах видимости. Ну что ты будешь делать! Всего один свидетель и тот – чертов журналист!

Тони до сих пор сидит в машине возле станции под надзором Стровер, инструктирующей патрульных. Сайлас колебался – а не притащить ли ему Тони с собой? Но, не будучи уверен, на чьей тот стороне – Джеммы или своей жены, – инспектор рисковать не стал.

– Не приближайтесь ко мне, – кричит женщина с ножом спецназовцам.

Эх, если бы только он, Сайлас, прибыл сюда раньше них!

Не спуская глаз с Джеммы, инспектор подходит к старшему спецназовцу, сержанту.

– Детектив-инспектор Харт, – представляется он и просит: – Позвольте мне сначала переговорить с ней.

– Она на грани, – нервно отвечает сержант.

Сайласу необходимо перехватить инициативу. Это его дело, это его участок, и здесь не место чужакам! Или межведомственному сотрудничеству. Откуда взялся этот сержант? Из чертовых топей Сомерсета? Сайлас направляется к двум женщинам, стараясь сконцентрироваться на том, что происходит перед его глазами, и соблюдать все правила, предписанные для случаев спонтанного применения оружия.

У него было не так много времени. Как только звонок из диспетчерской нашел его в лесу, инспектор потребовал соединить его с начальником службы реагирования на инциденты с применением оружия – своим давним знакомым. От этого человека Сайлас и узнал о Джемме Хаиш. И он же вызвал группу быстрого реагирования. А еще троих тактических советников, спецов аналитической службы взаимодействия и… бог знает, кого он еще подключил или подключит! А еще сюда скоро прибудет начальник тактической группы спецназа. И наверняка захочет поруководить операцией.

У Сайласа пока еще есть окошко. И в это окошко он попытается сделать все возможное для мирного разрешения инцидента. Правда, он давненько не посещал курсы повышения квалификации по переговорам об освобождении заложников. Но никому об этом знать не следует.

– Велите вашим ребятам отойти, – говорит Сайлас сержанту.

Тот неохотно сигнализирует своим подручным отступить.

– Моя шефиня будет здесь через пять минут, и она возьмет руководство операцией на себя, – предупреждает сержант Сайласа, приближающегося к Джемме.

Сайлас и шефиня сержанта тоже знакомы, но добрыми приятелями их даже с натяжкой нельзя назвать.

– Но пока ее нет, вы позволите мне провести переговоры, – говорит Сайлас, продолжая всматриваться вперед.

Сержант явно негодует из-за того, что ему приходится общаться со штатским лицом. И Сайлас сознает, что ему не следовало ставить на одну доску командиров спецназа и переговорщиков. Но решения надо принимать очень быстро – ведь ситуация развивается стремительно. И никто не понимает ее лучше него. Он единственный, кто знает о Джемме Хаиш не понаслышке. Он видел своими глазами, что она сделала ножом двенадцать лет назад. И он не позволит, чтобы это повторилось снова. Тот день перевернул всю его жизнь, побудил его вернуться в Уилтшир, постараться стать хорошим полицейским. И более хорошим отцом. Харт снова взглядывает на Джемму. Пожалуй, ей не стоит сообщать, что они уже раньше встречались. Вдруг это известие подвигнет ее к тому, чего уже никто не сможет предотвратить.

– Не подходите! – выкрикивает Джемма, почувствовав напряжение между двумя мужчинами. Ее голос тоже до предела напряжен. От страха…

Сайлас вытягивает перед собой обе руки, пытаясь успокоить не только ее, но и всех остальных. И сам не сводит глаз с Джеммы. Его потрясает вид женщины, которую он не видел двенадцать лет. Где она жила до возвращения в деревню? Когда оказалась на свободе. И когда за ее психическим здоровьем никто не следил. Она выглядит растерянной, напуганной, изменившейся до неузнаваемости и совсем не похожей на героиню газетных репортажей, на ту молодую женщину, которую на его глазах уводили в наручниках и которая безудержно рыдала из-за того, что только что совершила. А ее лучшая подруга лежала мертвая на его окровавленных руках. Система бросила Джемму Хаиш на произвол судьбы. «Умыла руки» и не стала больше ею заниматься. Отказалась от этой женщины. И ему, Сайласу, нужно показать ей выход, снять с нее вину за то, что она сейчас делает, прижимая нож к горлу ни в чем не виноватого перед ней человека.

– Где вы жили? – спрашивает детектив, глядя на Лауру, напуганную сильнее Джеммы. – С тех пор, как вас выписали?

– А вам-то что за дело? – огрызается Джемма.

– Так, простое любопытство. Вы же со всем справились. Выздоровели. Можно сказать, являете собой образцовый пример излечения. Зачем вам все это рушить? И снова ломать себе жизнь?

Похоже, его слова задевают Джемму за живое. Ее напряженное лицо расслабляется. Рот кривится в странной ухмылке.

– Вы понятия не имеете, что это такое, – бросает она в сердцах. – Как трудно справляться со всем этим. С голосами…

– Это я-то не знаю… – замолкает на секунду Сайлас, делая глубокий вдох. – Моему сыну Конору на прошлой неделе исполнился двадцать один год. Свой день рождения он встретил на многоярусной автостоянке на Флеминг-уэй, в Суиндоне. Сканк[16] не пошел ему на пользу в универе. Теперь он позабыл, что у него есть отчий дом. И отказывается лечиться.

Ближайшие коллеги Сайласа в курсе: Конора привозили к ним в участок несколько раз. Но для спецназовцев это сюрприз. А для сержанта так просто подарок. Ну и хрен с ними.

– Почему вы вернулись? – вновь обращается к Джемме Сайлас. – В деревню.

Джемма смотрит на Сайласа, потом переводит взгляд на спецназовцев. Неохотно опустив наземь свои стволы, они стоят на коленях позади детектива. Велев им отступить, Сайлас снял со всех напряжение. Но Джемма из-за этого оказалась за 25-футовой чертой прицельной дальности «Тазера»[17].

Сайлас оглядывается по сторонам. Еще какие-то «вояки» подтянулись. Среди них – женщина. Сайлас ее узнает. Это шеф спецназовцев. Сейчас она начнет командовать. Хорошо хоть решила поприсутствовать при операции лично. А то бы еще начала руководить своими орлами из уютной аппаратной.

Ему нужно еще немного времени. Собирается ли Джемма действовать? Послушается ли своих голосов? Повторит ли то, что сделала двенадцать лет назад со своей подругой в универе? Он должен продолжать разговор с ней!

– Со мной все было в порядке, пока я не услышала обо всем этом по радио, – говорит Джемма. – Не так чтобы очень, но все же в порядке. Понимаете?

– А что вы услышали по радио? – спрашивает Сайлас.

– Почему они не отвязались от меня? Я ведь приезжала сюда и раньше. Повидаться с мамой, – Джемму теперь трясет, она едва удерживает нож у горла Лауры. Должно быть, она услышала по радио его пресс-конференцию и обращение к гражданам с просьбой о содействии в поиске Джеммы Хаиш.

– Пожалуйста, не надо, – шепчет Лаура достаточно громко, чтобы ее слова расслышал Сайлас.

– Папаша, моя шефиня уже здесь, – раздается за его спиной голос сержанта, даже не пытающегося скрыть своего злорадства. – Теперь она руководит операцией.

Сайлас закрывает глаза: он проиграл. Еще бы пять минут, и он бы разрядил ситуацию. Джемма, похоже, просекает перемену в его поведении. Сайлас не отходит, в его глазах – печаль и сожаление. Лаура тоже это замечает. Детектив больше ничего не может предпринять. Он больше ничем не может помочь этим женщинам. Обеим.

– Пожалуйста, не надо, – снова шепчет Лаура, пока Джемма крепче сжимает нож. В последней попытке ее успокоить Сайлас снова вскидывает вверх свои руки.

– Папаша, отойдите назад, – повторяет сержант, придерживая рукой наушник и слушая приказы своего шефа. Сайлас остается не при делах (уже не в первый раз за карьеру!).

Джемма бросает на него взгляд. Он никогда раньше не видел такой неизбывной печали, даже в налитых кровью глазах Конора. Поначалу он сам подбирал сына на улицах и привозил домой часа в два ночи. Но социальные работники сказали, что это бесполезно. Они порекомендовали Сайласу быть с сыном пожестче.

– Мне кажется, вам бы понравился Конор, – говорит инспектор. – Возможно, вы бы даже сумели ему помочь, рассказали бы свою историю, посоветовали, как победить его демонов. Вы же своих победили, да? Ведь эти двенадцать лет вы с ними как-то справлялись, жили обычной жизнью, не причиняли вреда ни другим, ни себе. Постепенно перестали принимать лекарства, реабилитировались для жизни в обществе. Это ведь здорово, разве не так? Вы могли помочь многим людям, не только Конору.

Черт! Он начинает говорить, как социальный работник. Ладно! Главное, Джемма его еще слушает!

– Это не всегда мне давалось легко, – признается Джемма.

– Конечно, не всегда.

– Иногда я забываю все. Кто я такая. И даже как меня зовут. Но потом память возвращается, и я вспоминаю вещи, которые мне бы очень хотелось забыть, – Джемма на секунду замолкает, а затем добавляет: – Хуже всего бывает на годовщины.

– Годовщины? – переспрашивает Сайлас. Сиделка была права!

– Да, годовщины смерти моей мамы. Я всегда стараюсь быть в это время с ней рядом. А в этот раз вышло иначе – когда я услышала по радио, как вы рассказываете обо мне. И сразу после этого зазвучали голоса.

Боже правый! Она его узнала! После стольких лет! Сайлас снова окидывает Джемму взглядом, вспоминая тот страшный и судьбоносный день:

– А что говорят голоса? – спрашивает он, опасаясь дать ей ложный посыл.

– Они говорят, что мне нужно вернуться в деревню, – Джемма озирается по сторонам и снова останавливает свой взгляд на Сайласе. – И кого-нибудь убить.

Инспектор оглядывается. Ему необходимо продолжать с ней разговор, если он хочет предотвратить новую трагедию.

– Но вы хотя бы повидаетесь с Конором? – просит он Джемму. – Пообещайте мне!

– Папаша! – снова раздается голос сержанта, уже брызжущий нетерпением.

Лицо Джеммы расплывается в улыбке:

– Я не очень-то лажу с мальчиками.

– А мне кажется, он вам понравится. Он вообще-то неплохой малый. Конор прилежно учился в школе, у него были хорошие друзья, он забил кучу голов, пока… пока я не бросил его мать. Конор так и не оправился от этого. И не простил меня.

– Возможно, вы не слышали его, – говорит Джемма, переступая с ноги на ногу. Она еще крепче сжимает нож, словно готовится нанести им удар.

Сайласа захлестывает адреналин. Он что-то не то сказал? Зашел слишком далеко? Неужели Джемма снова убьет? Нет! Нет!! Он не сможет с этим жить!

Порыв теплого воздуха проносится по каналу. Джемма вскидывает глаза на колышущиеся верхушки деревьев. Сайлас тоже поднимает глаза вверх, прислушиваясь к протяжному, заунывному скрипу ветвей, гнущихся на ветру. Интересно, что слышится Джемме?

В следующий миг она бросает нож. И в этот же момент приятный летний воздух пронзают два громких выстрела.

Джемма падает на землю. Взгляд ее пустых глаз останавливается на деревьях. Потрясенная Лаура продолжает стоять на месте. Но она не ранена. И уже через пару секунд бросается к Сайласу.

Он обнимает ее, не сводя глаз с обмякшего тела Джеммы и блуждая мыслями далеко-далеко. Там, откуда разные дороги привели их через двенадцать лет из Южного Лондона на бечевник канала в Уилтшире. Джемма была на пути к восстановлению, предпочитая жить в тени и пытаясь преодолеть себя самостоятельно, без чужой помощи. Виноват ли он? Он объявил ее в общенациональный розыск и подтолкнул к краю пропасти. Сайлас закрывает глаза. Неужели он привел ее к гибели? Они не должны были в нее стрелять! Он же почти убедил ее. Наконец-то хоть кто-то ее слушал! И слышал…

Сайлас осторожно отрывает руки от Лауры, тело которой сотрясает дрожь, и озирается по сторонам в поисках шефа спецназа. В это же время сержант подает знак одному из своих ребят. Тот, наведя свой MP на недвижное тело Джеммы, выдвигается вперед, разыскивает нож и наступает на его лезвие в траве.

– Она его бросила, – бормочет Сайлас через плечо сержанту, отводя Лауру в сторону. – Она его бросила, черт вас дери!


61

Люк стоит в полном молчании, пытаясь осознать то, чему он только что стал свидетелем. Вооруженный полицейский велел ему отойти по бечевнику дальше, чтобы он оказался в сотне ярдов от места выстрелов. Но даже с такого расстояния Люк прекрасно видел все, что там происходило. И слышал все, что там было сказано, – достаточно для того, чтобы понять, что женщина, появившаяся в деревне три дня тому назад, была Джеммой Хаиш.

Именно этого боялась Лаура. И пули спецназовцев попали в Джемму в тот самый момент, когда она держала нож у горла Лауры. Люк полагает, что она убита. Тело Джеммы лежит в высокой траве, чуть в стороне от бечевника. И рядом с ним кружат полицейские и медики бригады скорой помощи, один из которых уже начал развертывать покрывало. На миг Лю


убрать рекламу


ку кажется, что режиссер вот-вот крикнет «Снято!», Джемма встанет и отряхнется от пыли. Но уже в следующую секунду Люк сознает, что он не на съемочной площадке и никаких камер с ним рядом нет. Только канал потихоньку несет свои мрачные воды. А отзвуки выстрелов хоть и звучат еще у Люка в ушах, но с каждой секундой становятся все более отдаленными воспоминаниями.

Эта Джемма не была его дочерью. Она не была бахаи из Берлина, взятой на воспитание приемными родителями из Германии. Это была Джемма Хаиш, психически больная женщина, вернувшаяся домой после многих лет отсутствия. Люк чувствует себя глупцом. Он обескуражен и потерян. Что он себе напридумывал? Лаура все это время была права. Она правильно забеспокоилась в ту ночь, когда Джемма вернулась из паба, а потом пропал один из кухонных ножей. И вот теперь, всего через два дня, здесь, на бечевнике, при ясном свете дня ее худшие опасения подтвердились.

Люк понимает, что не может уйти от канала. Полиция захочет взять у него показания. Хотя бы потому, что он – единственный свидетель. И кроме того, в нем успел проснуться журналист, и он уже задается вопросом: а нужно ли было убивать Джемму? Люк снова слышит выстрелы, видит, как падает наземь Джемма. Детектив-инспектор Харт разговаривал с ней до самого последнего момента, и Люку тогда показалось, что у него все получится.

Слезы наворачиваются на глаза Люка, когда он направляется к Лауре, которую пытается успокоить шеф спецназовцев. Лаура все еще в шоке. Ее утешительница уже готова приказать Люку отойти, когда Лаура замечает его и бросается к нему на шею.

– Все хорошо, все хорошо, – повторяет механически Люк. Рыдания Лауры сотрясают тела обоих. – Ты теперь в безопасности.

Они стоят так минуту или две, а потом Люк снова заговаривает:

– Извини, мы должны были прислушаться к тебе.

Постепенно рыдания Лауры становятся все глуше. И вот она уже прекращает плакать.

– Ты знала все с самого начала, с момента ее появления. А мы тебе не верили, – продолжает Люк.

Лаура выскальзывает из объятий Люка и вперивает в него глаза, явно озадаченная его словами.

– Что ты сказал? – шепчет она.

– Нам надо было тебя послушать. Когда ты убеждала нас, что эта женщина, которая явилась к тебе в дом… что она – Джемма Хаиш.

– Это не она, – произносит Лаура уже более громким голосом.

– Что ты имеешь в виду?

Люк сразу понимает, что имеет в виду Лаура, но не смеет в это поверить.

Лаура оглядывается на лежащее позади нее тело, теперь уже накрытое красным покрывалом. Инспектор Харт услышал их разговор и устремляется к ним.

– Эта женщина – не та Джемма, которая приехала к нам в деревню, – говорит Лаура еще громче, словно желая привлечь внимание Харта. – Это не та женщина, которая пришла в наш дом.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Люк.

– Извините, я понимаю, как вам сейчас тяжело, – перебивает Лауру подошедший инспектор, – но мне необходимо взять у вас показания. И у вас тоже, – обращается он к Люку.

Люк с радостью соглашается. Он готов сделать все, что могло бы подтвердить правоту только что сказанных Лаурой слов. Люк чувствует себя виноватым за то счастье, которое он внезапно ощутил внутри себя. За ту радость, что разлилась по его сердцу, несмотря на мертвое женское тело, постепенно остывающее в теплой летней траве, всего в двадцати футах от них. Да, он рад тому, что его дочь, скорее всего, до сих пор жива и здорова и находится где-то неподалеку.


62

– Я бы хотел провести опознание, – говорит Сайлас, наклоняясь к приоткрытой задней дверце автомобиля, в котором, все еще в наручниках, сидит Тони. Стровер стоит рядом с машиной, о чем-то оживленно беседуя с одним из спецназовцев.

Тони ничего не отвечает. Он смотрит прямо перед собой – угрюмый и подавленный. Вся его былая бравада куда-то подевалась. Сайлас уже до этого успел ему сказать, что к инциденту на бечевнике была причастна Джемма Хаиш. И Тони, должно быть, расслышал выстрелы.

– Я мог бы отговорить ее, что бы она ни пыталась сделать, – произносит он тихо.

– Я попытался это сделать за вас, поверьте мне, – откликается Сайлас. – Она удерживала другую женщину, угрожая ей ножом.

– Какую женщину? – вскидывает глаза Тони.

Сайлас выдерживает паузу. Он еще не сказал Тони самого главного.

– Вашу жену.

– Лауру? – Тони кажется искренне удивленным, даже встревоженным. – С ней все в порядке?

– Да, – отвечает Сайлас. – Она в шоке, но не ранена.

– Я могу ее увидеть? – спрашивает Тони.

Сайлас задумывается. Может быть, он все неверно истолковал? Может быть, Тони любит свою жену и даже не думал прятать Джемму.

– Ее сейчас осматривают медики, – произносит наконец инспектор. – А потом ей нужно будет дать показания.

– А от меня вы что хотите?

Сайлас жестом велит Тони выйти из машины.

– Мы не уверены, кто именно угрожал ножом вашей супруге, – говорит он, держа Тони за локоть. – Как вам известно, мы полагаем, что это была Джемма Хаиш.

– Она мертва? – Тони обводит глазами место трагедии, заполоненное суетящимися людьми. В небе низко, почти над их головами, кружит вертолет.

Сайлас кивает ему в ответ:

– Нам нужно только убедиться в том, что это – та самая женщина, которая приехала в деревню три дня тому назад.

Сайлас мог бы привлечь к опознанию Стровер. Но она допрашивала Джемму в больнице всего несколько минут. А ему необходима определенность. Лаура слишком потрясена случившимся. Хотя он слышал, как она говорила Люку, что убита другая женщина. И еще Сайласу очень хочется понаблюдать за реакцией Тони.

Через пять минут он уже стоит с Тони на бечевнике, глядя вниз – на недвусмысленные очертания женского тела под красным покрывалом медиков. В свое время Сайласу довелось поприсутствовать на множестве опознаний. Но он всегда тяжело переносил эту процедуру. Возможно потому, что в глубине души Сайлас опасается, что однажды он увидит под таким вот покрывалом лицо Конора, смотрящего на него стеклянными глазами.

Отмахнувшись от навязчивой картинки, инспектор наклоняется и откидывает покрывало с лица женщины.

– Это не она, – восклицает сразу же Тони. В его голосе действительно звучит облегчение, или Сайласу это только показалось? Оба мужчины снова опускают глаза на тело.

– Кто – не она? – уточняет инспектор. Его глаза так и норовят заглянуть в скошенные в сторону глаза Джеммы. Кто-нибудь из медиков мог бы и закрыть их. Уже навсегда. Больше не в силах держать себя в руках, Сайлас снова натягивает на лицо убитой покрывало. Красное… цвета крови?

– Это не та женщина, которая пришла в наш дом три дня назад.

– Она нам представилась Джеммой Хаиш, – говорит Сайлас, возвращаясь вместе с Тони к машине. – Когда позвонила в службу спасения… и предупредила, что может кого-нибудь убить. Совсем как двенадцать лет назад. На этот раз мы ей поверили. Эта женщина очень похожа на Джемму Хаиш, чьи фотографии имеются в нашем архиве.

– Тогда, наверное, это она, – как-то странно бормочет Тони.

– Так кто же та женщина, которая приехала в деревню?

– А что, это еще имеет какое-то значение? – спрашивает Тони. – После всего, что произошло?

Возможно, американец и прав. Она лишь формально представляла собой угрозу для общества, хотя все считали ее Джеммой Хаиш. Если эта женщина снова появится, ею займутся социальные службы. А для них, для полицейских, сейчас на первом плане факт стрельбы. Как обычно, независимое управление по контролю за действиями сотрудников полиции будет долго и нудно выяснять обстоятельства дела. Опять начнутся споры о роли спецназа, пойдут разговоры об урезании бюджета и недостаточном взаимодействии различных подразделений.

И конечно же, замучают вопросами его, Сайласа. Зачем он велел спецназовцам отойти на расстояние, превышающее прицельную дальность «Тазера»? Но он-то понимает, что приказ стрелять на поражение был отдан чересчур поспешно. Убитая женщина бросила нож до того, как по ней был открыт огонь. Сайлас это отлично видел. Скорее всего, на него будут давить, вынуждая «вспомнить» последовательность событий иначе – а взамен они закроют глаза на его решение отвести группу захвата. Но он не будет играть в такие игры. Никогда не играл. Недаром же он до сих пор всего лишь детектив-инспектор.

– Все считали ее Джеммой Хаиш, – подает голос Тони.

– А вы?

– Я не знал, кто это такая.

Тони опять врет. Сайлас уже начал сомневаться в безразличном отношении Тони к другой Джемме. А что? Он же пригласил ее на ужин, когда жена была в Лондоне. Такое участие не входит в «соседские обязанности». Тони явно беспокоился за эту женщину. И Сайлас уверен, что он испытал облегчение, взглянув на убитую.

– Так и где она сейчас? – невзначай интересуется инспектор. – Другая Джемма?

– Я же сказал вам: я не знаю. Она сбежала, а потом позвонила мне из леса.

– Вы ее прятали? – спрашивает Сайлас. В нем с каждой секундой нарастает уверенность, что Тони лжет.

– Нет.

– Но вы посоветовали ей не сдавать анализ ДНК…

– Она очень переживала из-за того, что ее ошибочно принимали за Джемму Хаиш. Что еще можно было придумать в таких обстоятельствах? Ну да, сглупил, блин, – Тони оглядывается в сторону мертвого тела. – Я все еще под арестом?

У Сайласа не было времени обдумывать ситуацию Тони. Пока инспектор сознает только одно: отношения Тони с другой Джеммой (если ее на самом деле так зовут) беспокоят его все сильней и сильней. Это легко уязвимая и беззащитная одинокая женщина, страдающая амнезией. Уж не воспользовался ли ею Тони в своих интересах? Могла ли Джемма уйти в лес и обустроить себе там жилье по собственному желанию и по своей воле? Едва ли, учитывая ее «шаткое» психическое состояние, как выразилась Сьюзи…

Сайлас и Тони уже подошли к машине, у которой Стровер продолжает общаться со спецназовцем. О чем она так оживленно щебечет? Наверное, обсуждает провальную попытку своего шефа вызволить заложницу, незавидные перспективы его карьерного роста и стоит ли ей «дезертировать с корабля».

– Констебль Стровер, отвезите Тони в участок и допросите, – бурчит Сайлас, бросая ей ключи от машины. Ему предстоит провести на месте происшествия еще несколько часов, и только после этого он сможет вернуться в отдел. В их распоряжении всего сутки, чтобы предъявить Тони обвинение. Что при сложившихся обстоятельствах кажется маловероятным. Но Сайласа не отпускает мысль, что с этим американцем что-то не так. – И распорядитесь, чтобы криминалисты снова осмотрели его дом. На этот раз – по-настоящему.


63

– Как ни забавно это звучит, но у меня ни на минуту не возникло мысли о том, что я могу умереть, – признается Лаура, сидя с Люком на скамейке на бечевнике. В ожидании опроса они переместились поближе к железнодорожной станции. Шеф спецназа топчется чуть поодаль, сочувственно поглядывая на Лауру.

Лаура сознает, что еще не избавилась от шока. И говорит очень быстро и сбивчиво.

– Конечно, все это было ужасно, будто в кошмарном сне. Джемма прямо сказала мне, что кто-то приказал ей меня убить. Но она также сказала, что поступит так, как ей велят верхушки деревьев. И мы ждали, когда подует ветер и заглушит голоса в ее голове. И ты знаешь, я ей поверила. И мне кажется, что инспектор тоже. Он единственный попытался поговорить с ней, с нами обеими. А потом подул ветер, и листья над нашими головами зашелестели. Я за всю свою жизнь не слыхала такого чудесного звука.

Лаура замолкает, а из ее глаз брызжут слезы – горячие, обжигающие. Люк приобнимает измученную женщину, и она кладет ему на плечо свою голову. Шеф спецназа тут же подходит к ним.

– С вами все в порядке, мадам? – спрашивает она.

Подняв голову, Лаура кивает и вытирает слезы.

– Спасибо за участие, – благодарит она, пытаясь быть сильной.

Она также очень признательна Люку – за то, что он рядом с ней. На его месте должен был бы находиться Тони, но полицейские увезли его куда-то в наручниках. Им не дали поговорить. И Лаура не представляет, что бы они сказали друг другу. Качая головой, она наблюдает за мамой-уткой и ее утятами, плескающимися в мелководье канала. Над ними кругами парит красный коршун.

Еще четыре дня тому назад ее жизнь была простой и ясной. Занятия йогой проходили хорошо, брак с Тони казался счастливым, и Лаура лелеяла надежду в скором времени зачать ребенка. Как же быстро все изменилось! Нежданно-негаданно, прямо как снег на голову, на пороге их дома возникла незнакомка. И они с Тони начали ссориться и ругаться, как никогда прежде. Казалось, Тони совершенно не волновало, что она, Лаура, думает. Он беспокоился и заботился только о чужой женщине в их доме. А теперь вот это… Прикрыв глаза, Лаура прикасается рукой к шее. Она снова ощущает холод металлического лезвия, приставленного к ее горлу. Снова слышит раскаты выстрелов из полицейских пушек, ощущает, как ослабевает хватка Джеммы, видит, как ее тело сползает на землю. Лауру вновь сотрясает дрожь.

– Успокойся. Все страшное позади. Ты теперь в безопасности, – шепчет Люк, снова заключая ее в свои объятия.

– Да? Ты так думаешь? – вздыхая, переспрашивает Лаура. – Она ведь все еще здесь!

– Ее наверняка ищет полиция.

Обернувшись, Лаура замечает, как на пристанционную парковку заезжает еще один автомобиль, присоединяясь к веренице полицейских машин.

– Интересно, надолго ли они задержали Тони? – вслух задается она вопросом.

– Обычно полицейским дается двадцать четыре часа на то, чтобы предъявить обвинение задержанному. Все зависит от того, за что он был арестован.

Лаура качает головой, думая о Тони, о своем пустом, равнодушном взгляде, которым она проводила мужа, когда его увозили полицейские. Разве любовь может исчезнуть так быстро? Наверное, она не исчезла. А просто перераспределилась, преобразилась, перетекла в какое-то иное состояние…

– Как ты думаешь, Тони намеренно прятал Джемму? – спрашивает Лаура Люка.

– Зачем ему это? – пожимает плечами тот.

Лаура и сама не знает ответа на свой вопрос. Она до сих пор не может понять, почему ее муж поставил нужды незнакомки выше ее интересов.

– Ты же ее видел. Она очень красивая женщина, – на глаза Лауры опять наворачиваются слезы.

– А убитая точно – другая женщина? Точно не эта Джемма?

– Точно. Будь это она, все было бы намного проще.

Да! Если бы женщина, постучавшаяся недавно в их дом, оказалась Джеммой Хаиш и лежала сейчас мертвой на берегу канала, все было бы гораздо проще. Но она оставалась живой и находилась где-то рядом, кружа вокруг ее мужа, как красный коршун у воды…


64

Я не знаю – может, мне не следовало ехать автостопом. Может, я допустила ошибку? Но мои возможности без денег крайне ограничены. А задерживаться здесь я не должна. Мне надо убраться подальше от этого леса. И от этих полицейских… Все считают меня Джеммой Хаиш – это просто кошмар! Почему я не предусмотрела такого развития событий? Почему я не только не догадалась, но даже не предположила того, что Тони может жить в ее деревне, в ее старом доме?

Должно быть, он решил, что я – Джемма Хаиш, как только увидел меня на крыльце. Она в его вкусе: короткие темные волосы, страдает амнезией. Это многое объясняет: и то, почему он стал звать меня «Джеммой», и радиоприемник, и почему он позаботился о том, чтобы этот приемник был рядом со мной и на его чердаке, и в лесу. Конечно, Джемме Хаиш радио было необходимо, когда она оставалась одна. Надеюсь, я сделала все необходимое, чтобы убедить полицейских, что я – не Хаиш. Наверное, они уже нашли мою расческу. Этого достаточно, чтобы сделать ДНК-тест. И сейчас я молю Господа только об одном – чтобы Тони не отказался от меня. Я позвоню ему из Хитроу.

Парень за рулем довольно мил. Зовут его Мунго. Он возвращается в столицу из Фалмута, где подрабатывал диджеингом. А в Лондоне он уже завтра пойдет в колледж учиться. Правда, только в том случае, если его старый разбитый «Гольф» сумеет преодолеть дистанцию. Но есть и другая проблема. Парень терпеть не может автострад; интенсивное движение нервирует его. А меня на второстепенных дорогах укачивает и начинает тошнить. Но жаловаться – не в моем положении. Парень согласился довести меня прямо до 5-го терминала. Очень любезно с его стороны. Тем более что я совсем не уверена, что он купился на мою историю. А еще Мунго обожает фанк. Музыку моей юности!

– Я все равно не догоняю, – говорит Мунго, поглядывая на меня. У него бритая голова и красивая улыбка. На вид ему лет двадцать, может, чуть меньше. – Ты говоришь, что не пила, но не помнишь ничего за последние три дня. Давай, колись! Ты, наверное, приняла что-нибудь позабористей. Мне ужасно хочется узнать, что именно.

– Я ничего не принимала, – говорю я. – Честно!

– А не могли тебе что-нибудь подмешать в твой напиток? В самолете?

Перед моими глазами то появляется, то исчезает образ Флер. Счастливой, беззаботной, танцующей в баре с бокалом коктейля «Лонг-Айленд» в одной руке и моей рукой в другой.

– Не думаю.

Мунго снова косится на меня, но я смотрю строго вперед, силясь сдержать подступившие слезы. Мы оба замолкаем.

– А какой последний эпизод ты тогда помнишь? – спрашивает Мунго, безжалостно веселый, кивающий головой в такт льющейся из магнитолы музыки.

– Прибытие в 5-й терминал Хитроу из Германии.

– И там ты потеряла все свои шмотки, – хмыкает он и снова окидывает меня своим взглядом. Лучше бы смотрел на дорогу! – Паспорт, банковские карточки… и память…

– Да, все.

– Хреново, – опять косится на меня Мунго, барабаня пальцами по рулю в унисон со Слаем Стоуном. – Ты обращалась в полицию?

– Что бы я им сказала? Я не помнила даже своего имени. Как бы я им объяснила, что со мной?

– Временное помешательство. А теперь ты уверена, что тебя зовут Мэдди?

Мэдди .

Я не сразу реагирую. Я назвала Мунго свое настоящее имя, как только села к нему в машину. Но по прошествии трех дней, когда я откликалась на «Джемму», «Мэдди» звучит для меня странно. Как быстро, оказывается, можно отвыкнуть даже от собственного имени!

– Не уверена, – говорю я, улыбаясь впервые за долгое время.

Я уже рассказала Мунго о том, как нашла в кармане билет на поезд и приехала в деревню. И о том, как обо мне там заботилась одна чудесная семейная пара. Но я не объяснила парню, почему уезжаю, – испугавшись того, что меня ошибочно принимают за Джемму Хаиш, убийцу-психопатку. Вместо этого я наврала Мунго. Сказала, что проснулась сегодня утром совершенно другой, память после трехдневной амнезии вернулась, и я решила, что для всех будет лучше, если я исчезну так же неожиданно, как появилась.

Если бы все было так просто!

Мунго качает головой.

– А они точно нашли твою сумку? Со всем содержимым?

– Точно! – с моих губ снова слетает ложь, на этот раз уже похожая на правду. – Как только я вспомнила сегодня утром свое имя, я тотчас же позвонила в Бюро находок Хитроу. Судя по тому, что они рассказали, сумку им передали буквально через несколько минут после ее пропажи с моей тележки в Зале прилета. Похоже, похититель оказался шустрым и не стал в ней долго копаться.

– Не надейся найти в ней наличку. Не возражаешь, если я послушаю новости?

– Я не против.

– Копы сегодня кого-то укокошили.

Все мое тело напрягается как струна.

– Где?

– Где-то тут поблизости.


65

– Почему бы тебе сегодня не заночевать у меня? – спрашивает Сьюзи Паттерсон, накрывая своей рукой руку Лауры.

Они сидят на диване в гостиной Лауры. Инспектор Харт настоял на том, чтобы Лауру осмотрел врач. И пострадавшая была очень рада (и удивлена) тому, что этим врачом оказалась Сьюзи. Она ведь не отвечала на ее звонки и эсэмэски.

– Что именно искали полицейские? – тихо спрашивает Сьюзи, кивком головы указывая на кухню.

– Похоже, Тони прятал Джемму, – отвечает Лаура. Она испытала очередное потрясение, застав в своем доме группу экспертов-криминалистов. Но большинство из них уже ретировались. Осталась только одна женщина. Она сидит на кухне за ноутбуком Тони. Но, похоже, тоже собирается уходить.

– Так, по крайней мере, сказал детектив, – добавляет Лаура. Он все спрашивал меня, является ли Джемма «типажом» Тони.

– Они ее все еще ищут?

– Лаура кивает:

– Они думают, что ей может угрожать опасность. Честно говоря, я не понимаю, почему они так беспокоятся за нее.

– Потому что она нездорова, – поясняет Сьюзи. – Психически. Вероятно, у нее диссоциативная фуга. А это очень серьезное заболевание.

– По мне, так пускай хоть сгорит в аду. Мне наплевать, – силится Лаура удержать слезы.

– Если ты хочешь, чтобы я выписала тебе какой-нибудь препарат, чтобы лучше спалось…

– Я в порядке, – сквозь всхлипы роняет Лаура. – Спасибо, что ты сейчас рядом.

– Не глупи.

– Я уже начала сомневаться, на чьей ты стороне.

– Я должна была оказывать ей помощь – как врач пациентке. Только и всего. Мне не следовало отправлять тебе эсэмэску в ту первую ночь. Тем более что я ошибалась на ее счет.

«Но если эта женщина – не Джемма Хаиш, то кто же она? – мелькает в голове Лауры. – И почему она заявилась именно в мой дом? Какую цель она преследует? И где она сейчас?»

– Видела бы ты Тони, как он себя вел в ее присутствии, – жалуется Лаура подруге. – Похоже, он и ужином ее угостил, пока я была в Лондоне. В нашем доме!!!

– Я убеждена, что он просто старался помочь ей, – не слишком уверенно говорит Сьюзи.

Лаура натягивает на лицо сухую улыбку – из кухни выходит криминалистка.

– Я закончила, – говорит она.

Лаура встает, чтобы открыть ей дверь, но, сразу же почувствовав головокружение, нерешительно останавливается.

– Не беспокойтесь! Я сама найду выход, – улыбается криминалистка и проявляет участие: – Вы в порядке?

– Она в порядке, – вмешивается Сьюзи, помогая Лауре снова сесть на диван.

– Я сразу заметила в нем это, – говорит Лаура, когда криминалистка закрывает за собой входную дверь.

– Заметила что? – уточняет Сьюзи.

– В этой Джемме было что-то такое, что его буквально заворожило. Может быть, это ее состояние – полная амнезия… Ты знаешь, он ведь очень страшится болезни Альцгеймера, боится потерять память.

– Из-за отца?

Лаура утвердительно кивает.

– Он приходил ко мне как-то раз на прием, интересовался ранними симптомами этого заболевания, – признается Сьюзи. – Но, как выяснилось, он знал о нем гораздо больше меня.

– Хочешь еще чаю? – спрашивает Лаура, медленно приподнимаясь с дивана.

– Спасибо, – благодарит Сьюзи, не сводя с нее глаз. – Ты как?

– Нормально.

Лаура проходит на кухню, ставит на плиту чайник, кладет пакетики с чаем в две кружки и добавляет в свою полную ложку меда. У нее часто не бывает в доме меда.

– Я теперь сомневаюсь, что мы купили этот дом по чистой случайности, – кричит она Сьюзи, оглядывая кухню. Подставка с ножами стоит на буфете, ее айпад – в своем держателе. – Дом, где выросла Джемма Хаиш.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает из гостиной Сьюзи.

– Тони решил звать ее Джеммой еще до того, как мы пришли к тебе на прием. Почти сразу, едва она пожаловала в наш дом. Почему он выбрал для нее такое имя? Позднее Тони сказал мне, что Хаиш не было в списке предыдущих владельцев дома – он хранится у нас в мансарде.

– Ты проверяла?

Лаура мотает головой, понимая, что сглупила, доверившись мужу.

– Тони проверял.

Через две минуты она уже поднимается по шаткой стремянке в мансарду, крепко цепляясь руками за боковины и силясь перебороть свое головокружение. Сьюзи предложила слазить наверх вместо нее, но Лаура знает, что и где искать. Она заползает в тесную комнатку и обводит взглядом коробки Тони. Достает из одной из них наугад фотографию. На ней запечатлена она – улыбающейся в камеру, с любовью и нежностью в глазах – вскоре после переезда в деревню. Эксперты-криминалисты уже побывали здесь – искали следы ДНК Джеммы. Они подозревают, что Тони прятал ее именно в мансарде. Неужели он действительно делал это? Ее Тони… другую женщину?

– Эй, ты там как? – окликает ее снизу Сьюзи.

– В порядке, – отвечает Лаура. И, смахнув слезинку, подползает по деревянному полу к коробке под стрехами, у противоположной стены. Секунду помедлив, Лаура раскрывает ее, просматривает последние документы на недвижимость. В них два имени – ее и Тони (это первый дом, купленный ими в браке). Потом, порывшись в коробке, Лаура достает список его бывших владельцев. Ей хватает и доли секунды, чтобы найти в нем фамилию «Хаиш». Она идет четвертой в списке. Тони ей солгал! Он полагал, что незнакомка – Джемма Хаиш с того самого момента, как она появилась на их пороге. И предпочел ничего не предпринимать, даже невзирая на то, что его собственную жену обуял такой страх, что она не могла спокойно спать с ней в одном доме. Но почему? Какой в этом был смысл?

А затем взгляд Лауры падает на другую коробку, засунутую под бак с водой. Лаура подползает к ней, и открыв, начинает перебирать старые газетные вырезки. Они все посвящены Джемме Хаиш! Ее амнезии, уилтширской деревне, в которой она жила, и тому дню, в который убила свою подругу. И на каждой статье имеются пометы, сделанные рукой Тони.

– Пожалуй, я переночую сегодня у тебя, – бросает Лаура Сьюзи.


66

– Мы можем притормозить? – спрашиваю я.

– Ты в порядке? – поворачивается Мунго, чтобы взглянуть на меня.

Уже три часа дня, и мы всего в часе езды от Хитроу.

– Меня немного подташнивает, – я не могу поверить в то, что только что услышала по радио.

– Извини, это все моя манера вождения. Мою подружку тоже все время тошнит.

– Твоя манера вождения ни при чем.

Мунго останавливается на обочине, и я выхожу из машины глотнуть свежего воздуха. Мунго тоже вылезает из салона и, обойдя автомобиль, пристраивается рядом со мной. Прислонившись к машине и обводя взглядом окрестные поля, он скручивает сигарету. Мимо нас проезжает полицейский автомобиль с включенными мигалками и надрывно вопящей сиреной.

– Жуткая история, это убийство, – роняет Мунго, провожая глазами полицейскую машину, скрывающуюся за поворотом.

– Да, это ужасно, – шепчу я.

– Она же не была террористкой. Похоже, копам не пошел впрок урок после убийства Даггана[18] в Лондоне. Хотя вряд ли им нужны тут волнения.

В движении на дороге вдруг возникает пауза, и обычно умиротворяющая сельская тишина становится гнетуще невыносимой.

– Мне кажется, я могла ее видеть, – говорю я.

– Ту женщину, которую застрелили? – переспрашивает Мунго.

Я затягиваюсь его сигаретой. Я не курила уже несколько лет, и от табачного дыма в горле противно першит.

– Да, Джемму Хаиш. Она бежала по лесу. Мы обе остановились и поглядели друг на друга.

– Вот черт! А может, тебе надо об этом кому-нибудь сообщить?

– А какой теперь в этом смысл? Уже ничего не изменишь, – кошусь я на Мунго, завидуя его юности. Парень отворачивается и делает глубокую затяжку. Я не хочу вовлекать его в свой мир. И не должна этого делать.

– А почему она бежала? – спрашивает Мунго.

– Не знаю, – пожимаю я плечами. – Я тогда не поняла, что это Джемма Хаиш. Я и не думала, что она еще жива.

В памяти всплывает утренняя сцена: вот я заметила ее среди деревьев. Она меня тоже. Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга. Она явно не выгуливала собаку. И не делала утреннюю пробежку. Мы обе куда-то бежали. Две спешившие женщины… Может, она направлялась в деревню? Куда, по всеобщему мнению, она должна была когда-нибудь вернуться. Или она торопилась кого-нибудь снова убить?

– Вот, смотри, ее фотка, – говорит Мунго. – Он рассматривает снимок в своем телефоне, а потом передает его мне, сконфуженно роняя: – Похожа на тебя.

Я рассматриваю фотографию Джеммы Хаиш.

– Ты находишь?

– Может, и не похожа.

Я не вижу никакого сходства. Снимок старый, сделанный еще во время судебного процесса, – такой же, как и тот, что фигурировал в газетных вырезках Тони. Новая история сама по себе будоражащая, но под снимком приводится короткий рассказ о прошлом убитой.

– Бедная женщина, – бормочу я, возвращая телефон Мунго. – Должно быть, она была психически больна.

– Тут пишут, что она убила кого-то в универе двенадцать лет назад, – говорит Мунго, читая репортаж. – Перерезала подруге горло кухонным ножом. Господи! Может, копы правильно сделали, что пристрелили ее. Хотя могли бы применить электрошоковый пистолет.

Я не слушаю рассуждения Мунго. Я мысленно возвращаюсь назад, в мою первую ночь в деревне, когда я понятия не имела о том, кем была Джемма Хаиш, когда-то проживавшая в доме Тони. Меня могли легко арестовать в тот же вечер! А по возвращении из паба Лаура выхватила у меня нож так, словно я была убийцей. Боже правый! Меня могли застрелить! Несчастная Джемма. Бедная Лаура. Мне жаль их обеих. Лаура, наверное, предчувствовала, что с ней что-то случится. Две Джеммы, размахивающие перед ней кухонным ножом…

– Ну что, поедем? – спрашиваю я Мунго.

– Как скажешь, Мэдди, – с улыбкой отвечает парень.

Как же хорошо снова быть Мэдди! Одной ложью меньше…

Я не могу вспомнить свое имя !


67

Сайлас сидит за столом в оперативном командно-штабном автомобиле, припаркованном у железнодорожной станции близ канала. Он пишет наброски для своего рапорта, который с него наверняка затребуют в ходе грядущего расследования инцидента. Сайлас торопится отразить все подробности происшедшего, пока они еще свежи в его памяти. Хотя… он сомневается, что сможет их когда-нибудь забыть. Особенно то удивленное выражение, что промелькнуло на лице Джеммы в последний миг ее жизни.

– Поболтаем? Сравним наши конспекты?

Сайлас поднимает голову. Перед его с


убрать рекламу


толом стоит шеф группы захвата.

– Я без претензий, – говорит детектив, возвращаясь к своим записям.

– Не стыдно за то, что приказали ребятам отойти за пределы действия Тазера?

– Как-нибудь переживу, – продолжает писать Сайлас. «Может, стоит ей сказать, что колючки шокера все равно бы не смогли поразить Джемму Хаиш. Ведь она держала перед собой Лауру», – мелькает в голове детектива. Нет, пожалуй, он прибережет это объяснение для своего отчета.

– Посмотрим, что скажет на это Независимое управление по разбору действий полиции, – ухмыляется спецназовка, намереваясь уходить. – И как они отреагируют, когда узнают, что вы не были на курсах переподготовки переговорщиков.

– За Хаиш ничего не было уже двенадцать лет, – выкрикивает ей вслед детектив. Остальные полицейские в фургоне удивленно вскидывают глаза.

– И она держала нож у горла гражданского лица, – слышится ответ. – В последний раз, когда такое было, она перерезала жертве сонные артерии. Не уверена, что я смогла бы жить с этим спокойно.

У Сайласа нет сил продолжать сейчас спор. И желания обсуждать с другими полицейскими свои действия. Никогда не было. Не говоря о том, что до расследования это просто строжайше запрещено. Джемма Хаиш отказалась выполнять галлюцинаторный приказ убить Лауру. Она отвела нож за пару секунд до того, как ее застрелили. Конец истории.

Выйдя из фургона, Сайлас оглядывается в поисках попутки до полицейского участка на Гейблкросс. Уже четыре часа дня. После стрельбы прошло целых три часа, а на месте происшествия все еще толкутся криминалисты. Они делают какие-то замеры, отмечают в траве позиции ключевых фигур и точки, где находились MP5, теперь уже разряженные. Узнав одного из сотрудников, Сайлас собирается к нему подойти. Но тот отворачивается. Он, что, уже успел стать изгоем? В обществе которого никто не хочет быть замеченным? Сайлас не успевает расстроиться – звонит его мобильник. Это Стровер с Гейблкросс-авеню.

– Я только что из лаборатории, – сообщает она. – Результаты соскобов с расчески готовы.

– И..?

– Это не Джемма Хаиш.

Сайлас воспринимает эту новость без всякого удивления. Ведь уже и Лаура, и Тони официально заявили, что застреленная женщина оказалась не той, что в беспамятстве приехала в их деревню.

– Есть идеи, кем может оказаться эта приезжая? – спрашивает Сайлас, снова пытаясь поймать попутку.

– В базе по ней ничего нет, как, впрочем, и данных, подтверждающих ее родство с Хаиш, тоже. Образцы ДНК с расчески совпадают с теми, что были взяты с ее постели в доме Тони и в пабе.

– А отпечатки пальцев?

– Их ни в одной базе нет.

– Поистине загадочная женщина!

Сайлас даже не пытается скрыть иронию в своем голосе. «Лже-Джемма» больше не должна его волновать. Ему следует побеспокоиться о выяснении отношений с Независимым управлением. Но детектив знает: он не успокоится, пока не найдет ее живой и невредимой и не убедится в ее полной безопасности.

– Это только цветочки, – невозмутимо продолжает Стровер. – Образцы ДНК совпадают с ДНК волос, найденных в мансарде Тони, – эксперты это только что подтвердили. Похоже, именно там Тони прятал эту женщину утром, когда мы ее повсюду искали. Должно быть, он успел вывезти ее в лес до того, как были поставлены блок-посты. Ребята сейчас проверяют багажник его «БМВ».

Сайлас закрывает глаза. Только этого ему еще не хватало после стрельбы. Интересно, Тони удерживал ее против воли? И если да – то что он с ней сделал?

– Мы пытаемся отследить телефон, который дал этой женщине Тони, – продолжает Стровер.

– Мы сейчас не располагаем ресурсами, чтобы прочесывать лес. А тут еще такое творится, – вздыхает Сайлас, окидывая взглядом оживленную суету на берегу канала. Скажите парням в лаборатории, что мы послали им ДНК Джеммы Хаиш для срочного подтверждения, – Сайлас делает паузу. – И, Стровер…

– Да, сэр?

– Вы не могли бы сюда приехать и забрать меня?


68

Мунго притормаживает у зоны высадки пассажиров терминала № 5 Хитроу. Два вооруженных полицейских оглядывают нас с ног до головы, косясь с подозрением на старенький «Гольф». Похоже Мунго к этому привычный.

– Здесь бесплатная стоянка, – говорит он. – На других парковках с тебя три шкуры сдерут.

– Ты часто путешествуешь самолетами? – спрашиваю я, пытаясь скрыть удивление в голосе.

– Летал в Берлин прошлым летом, – отвечает парень.

– В Берлин?

– Замечательный город! Я видел Джеффа Миллза[19] из Детройта в «Трезоре», берлинском техно-клубе.

– Ты видел «Мастера»?

– А ты его знаешь? – чуть не задыхается от удивления Мунго.

Неужели я выгляжу такой старой?

– Это было давно, – говорю я.

– Я планирую переехать в Берлин по окончании учебы в Лондоне. Это единственное место, где ты можешь реализоваться в качестве ди-джея. Ты же знаешь этот город, да?

– Да, знаю, – бормочу я и, помолчав, поясняю: – Но мои воспоминания о нем не больно хороши.

– В каком смысле? У тебя плохие воспоминания о Берлине или ты просто не можешь ничего о нем вспомнить?

От необходимости отвечать на его вопрос меня спасает один из полицейских. Он стучит в окошко «Гольфа», жестом показывая Мунго, чтобы он ехал дальше.

– Тебе лучше выйти здесь, – говорит парень. – Приятно было познакомиться с тобой, Мэдди!

– Мне тоже. Спасибо, что подвез! – я чмокаю Мунго в щеку. – Может, когда-нибудь еще свидимся.

– Мое клубное имя – ди-джей Раман, – говорит он, когда я вылезаю из машины.

– Я буду следить за твоими успехами. Раман… звучит по-индийски. Сокращенно от Рамачандран.

– Пусть будет так, раз ты говоришь.

Я стою и наблюдаю за тем, как он отъезжает, обдав меня на прощание клубами черных выхлопов.

Теперь мне нужно действовать очень быстро. Думаю, что полиция больше не разыскивает меня, ошибочно принимая за Джемму Хаиш. Но рано или поздно копы дознаются, что Тони прятал меня в своей мансарде, а потом в лесу, в старом укрытии для боеприпасов. И тогда он окажется в беде, и мне придется позаботиться о своем благополучии. Я прохожу мимо полицейского, стучавшего в окошко Мунго. Стараюсь не привлекать его внимания к своей персоне. Через минуту я позвоню Тони.

Я поднимаюсь на лифте в зал прибытия. Так странно снова очутиться в аэропорту Хитроу! С тех пор, как я прилетела в самолете из Берлина, прошло три дня. А столько всего случилось! Многое было сделано правильно, но косяки тоже были. Оглядевшись по сторонам, я направляюсь в дамскую комнату. Закрывшись в кабинке, я засовываю руку в свой лифчик и достаю свою квитанцию на лишний багаж. Она немножко помялась, но все равно должна сработать.

Вернувшись снова в зал, я прохожу мимо указателя бюро находок, в душном офисе которого я уже успела побывать в день прилета.

– Пока вы мне не скажете, кто вы такая, я не смогу зарегистрировать вашу ручную сумку, – сказал мне тогда мужчина, потупившись в лежавшее перед ним заявление. Его тон звучал рутинно-вежливо. Но подозрительности в нем не было.

У стойки регистрации сверхнормативного багажа мне приходится подождать несколько минут – какая-то семейка передо мной сдает целую флотилию пухлых чемоданов. И сотруднику компании приходится просвечивать каждый из них перед оформлением.

Наконец подходит моя очередь. Я отдаю свою квитанцию и жду, обводя взглядом зал. У полицейских нет никаких причин разыскивать меня, если только они не решат, что Тони удерживал меня насильно.

– Счастливого пути! – желает представитель компании, передавая мне ручную сумочку.

– Спасибо!

Мы оба понимаем, что такой необычный багаж довольно странно оставлять на три дня, но сотрудник компании любезно воздерживается от комментариев. Я проверяю содержимое сумочки. Мой паспорт, телефон и банковские карточки – все на месте. Пытаясь подавить улыбку удовлетворения, я направляюсь в зал вылета. Я возвращаюсь к своему плану.


69

– У меня нет на это времени, – говорит Сайлас. Он сидит за столом в допросной камере предварительного заключения в тыльной части полицейского участка на Гейблкросс-авеню. Напротив инспектора сидит Тони.

– Тогда отпустите меня, – нахально требует он. – Я ведь ничего плохого не сделал.

Сайлас бросает взгляд на большие часы, в одиночестве висящие на голой стене. Пять часов вечера. Пока они не нашли лже-Джемму, он хочет исключить любую вероятность ее насильственного похищения. Сайлас уже переговорил с шефом по этому поводу и высказал ему свои опасения насчет Тони. Инцидент со стрельбой и так грозит полицейским долгими разборками. Еще одного серьезного инцидента им не нужно. И шеф Сайласа неохотно, но дал добро. Не преминув, правда, напомнить Сайласу, что он теперь состоит в суиндонском отделе уголовного розыска, а не в группе по расследованию особо тяжких преступлений.

– Вы сознательно вводили полицию в заблуждение, тем самым препятствуя расследованию и осуществлению правосудия, – говорит Сайлас. – Мы обнаружили образцы ДНК этой женщины в вашей мансарде, в багажнике вашего автомобиля и в укрытии для боеприпасов в лесу. Почему вы ее прятали, зная, что мы ее ищем?

– Я беспокоился о ее безопасности, – уже тише и не так заносчиво отвечает Тони.

Прогресс налицо! Последний раз, когда Сайлас общался с Тони на берегу канала, этот малый все отрицал. Он явно не глуп. Собранные криминалистами улики оспорить трудно.

– Вы испытывали к ней физическое влечение? – спрашивает Сайлас.

– Это что еще за вопрос?

– Нормальный вопрос. Эта женщина внешне очень привлекательна, – говорит Сайлас. Тони совсем не обязательно знать, что он видел лже-Джемму только издалека, на кладбище. – И я пытаюсь понять, почему вы ограждали ее от полиции.

– А что тут непонятного? – огрызается Тони. – После того, что случилось на канале? Я думал, что такая дерьмовая пальба случается только в Америке. По крайней мере, ваши СМИ постоянно об этом твердят. Эта женщина боялась, что ее арестуют, ошибочно приняв за Джемму Хаиш. И я тоже этого опасался. Но никому из нас даже в голову не приходило, что ее могут так запросто уложить двое безголовых копов, готовых палить без разбору.

Сайлас игнорирует напыщенную тираду Тони. Не хватало ему еще извиняться за действия группы захвата. Вместо этого инспектор продолжает пытать Тони:

– Значит, вы лично не верили, что эта женщина была Джеммой Хаиш?

– Нет, не верил.

«Опять он врет», – морщится Сайлас. Тони выдает его тело. Он сидит в закрытой позе. Но от глаз Сайласа не ускользает едва заметный поворот плеча.

– А почему вы стали звать ее Джеммой? – Лаура, допрошенная раньше, сообщила инспектору, что идея с именем исходила от мужа.

– Потому что ей подходило это имя. Необычная женщина. Как-то язык не повернулся назвать ее Люси или Молли.

– Вы знали о том, что Джемма Хаиш когда-то жила в вашем доме?

– Понятия не имел. Пока нам не сказала об этом доктор Паттерсон. Я могу теперь идти?

Сайласу действительно не нравится Тони. Но за годы своей службы он научился подавлять личные предубеждения и не давать им затуманивать свой разум.

– А куда вы так спешите? – интересуется он.

– Мои клиенты волнуются, почему закрыто кафе.

– Правда? Никогда не думал, что вегетарианская еда так популярна. – «Впрочем, она действительно была очень вкусной», – честно признается себе Сайлас.

– Жена тоже хочет меня видеть.

– Она так легко вам все прощает?

Тони откидывается на спинку стула:

– Я не обязан обсуждать свою личную жизнь с кем-либо, кроме супруги. Но в протоколе можете написать: между мной и этой женщиной ничего не было. Да, меня заинтриговало ее психическое состояние. Так уж вышло, что я интересуюсь подобными вещами: мой отец умер молодым от болезни Альцгеймера. И я не хотел, чтобы ее задержали по делу Джеммы Хаиш. Но дальше этого не зашло.

Объяснение Тони совпадает с рассказом Лауры об одержимости мужа вопросами памяти.

– То есть вы не удерживали ее против воли?

– Конечно же, нет.

– Но на люке в мансарду висел замок с наружной стороны. И она бы не смогла выбраться, если бы захотела.

– Я дал ей мобильный телефон.

– И ведро… очень любезно с вашей стороны. Так обычно поступают в наших тюрьмах с заключенными. Слышали про параши? – Сайлас не уверен, что американец знает значение этого слова.

– Такое впечатление, что вы намеренно хотите все представить в черном свете. Она провела в мансарде всего пару часов. А потом я отвез ее в лес.

– В багажнике. Не слишком-то комфортно. Может, вы еще и связали ее по рукам и ногам. Знаете, на какие мысли все это наводит? Не хочешь, а предположишь, что вы спрятали ее где-то в лесной чащобе.

– Да не делал я ничего такого. Я так же, как и вы, не знаю, где она сейчас.

Оба мужчины вскидывают глаза, когда в комнату заходит Стровер.

– Простите, что вмешиваюсь, сэр, но мы установили местонахождение мобильника Джеммы. Она только что его включила.

– И где же? – оживляется Сайлас. «По крайней мере, она не мертва!»

– В аэропорту Хитроу, терминал № 5.

Сайлас косится на Тони. Парень удивлен не меньше него. Похоже, он знает об этой женщине меньше, чем они думали.

– Возьмите телефон Тони у дежурного сержанта и принесите сюда, – распоряжается Сайлас. – Тони позвонит ей прямо отсюда. Справится, как она. А мы послушаем.


70

«Агнец Божий» кишит посетителями, когда в него заходит Люк. Он договорился с Шоном пропустить вечерком по кружке пива, но задержался по дороге в бар. Все люди говорят только об одном: стрельбе на канале. И Люк – как единственный свидетель – сразу же оказывается в центре внимания. Все хотят поговорить с ним о случившемся. Люку неприятно разочаровывать людей, но детектив-инспектор Харт предупредил его «не трепаться», пока ведется расследование. Люк отключил свой мобильник и строго-настрого наказал родителям не открывать дверь репортерам.

– Прости, я опоздал, – говорит он, вставая рядом с Шоном.

– С тобой все хорошо? – проявляет заботу приятель.

– После кружки пива точно будет хорошо.

Пока Шон жестом подзывает бармена, Люк оглядывается по сторонам. Большинство собравшихся выпивох – местные жители, горящие желанием обсудить ужасное дневное происшествие. «Похоже, моя деревня уже никогда не станет прежней», – вздыхает про себя Люк. В баре также ошивается несколько медийных типчиков. Скорее телевещателей, чем наемных писак. Они попивают пиво в углу бара. Люк постарается избежать соблазна подойти к ним и поболтать. Как бы ему этого не хотелось.

– Понимаю, грешно так говорить, – выдает Шон. Похоже, он уже уговорил не одну кружку пива. – Но хорошо, что та женщина, что участвовала с нами в викторине, оказалась не Джеммой Хаиш. Уж очень она была хороша!

– Это трагедия, Шон. Кем бы ни была убитая.

– Кто-то мне сказал, что твой приятель, детектив Харт, уже отговорил ее, когда эти молодчики спустили курки.

– Ты же знаешь, мне нельзя трепать лишнего. И я совсем не уверен, что детектив Харт – мой приятель.

Впрочем, он заслужил уважение Люка. Детектив вел переговоры с Джеммой Хаиш до самого конца. Люка подмывает рассказать Шону больше. Ему необходимо с кем-то поделиться, выговориться. Перед его глазами то и дело всплывает образ вытянутых рук детектива. Люк уже дал подробные свидетельские показания, и он обязательно воспользуется предложением пообщаться с психологом. Беседы с профессионалом помогли ему пережить кончину жены – воспринять ее как свершившийся факт. А в то, что он наблюдал сегодня, Люк до сих пор не может поверить.

– Что слышно о Тони? – спрашивает Шон.

– Полицейские задержали его до завтрашнего полудня, – отвечает Люк, радуясь тому, что приятель сменил тему разговора. – А предъявят они ему обвинение или нет, будет зависеть от того, что он скажет им на допросе. Ты знаешь Тони – как он «любит» копов. Если он справится с собой, то им придется его выпустить.

Люк теперь знает, что Тони держал у себя в доме, в мансарде, ту женщину (женщину, которая может оказаться его дочерью!). Это известно уже всей деревне. И уже ни для кого не секрет, что потом Тони скрывал ее от полиции в лесу. Об этом раструбил один из сельчан, который, выгуливая собаку, увидел, как полиция арестовала его возле бывшего укрытия для боеприпасов. В их округе ничто не остается незамеченным. И, к слову сказать, большинство людей полагают, что у загадочной женщины были все основания переживать за свою безопасность, учитывая пылкое рвение полицейских выследить Джемму Хаиш. Непонятно другое – почему Тони взялся ее защищать?

– Люди болтают, что его браку конец, – говорит Шон. И Люк склонен с этим согласиться после того последнего неловкого разговора с Тони в его доме. – Ты знал, что Лаура уезжала в Лондон? – продолжает Шон. – Наверняка они с Тони поссорились из-за Джеммы.

– Но она вернулась, чтобы с ним помириться.

Люку неприятно, что Лаура стала объектом досужих сплетен. Как и то, что Тони не горел желанием увидеться с ней. Люк пытается дозвониться до Лауры, узнать, может ли он чем-нибудь помочь.

– Ну, а свою старую любовь – Фрейю – ты больше не видел? – интересуется Шон.

– После нашего общения по скайпу – нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да я тут подумал на досуге… – Шон вдруг становится необычайно серьезным. – Если бы я был усыновлен и пережил трудное время в жизни – этакий кризис национально-культурной идентичности, – то я бы, наверное, захотел вернуться к своим биологическим корням. Незнакомка страдала амнезией, не знала, кто она такая. Может быть, сработало ее подсознание, и оно-то и привело ее сюда.

– Но как она узнала, кто я? И где меня найти? – Люк благодарен приятелю за поддержку. А ведь еще совсем недавно Шона гораздо больше интересовали его собственные безумные теории о русских шпионах.

– Как-как… Ты же довольно легко вычислил Фрейю. С интернетом мир тесен. Возможно, она узнала, где живет ее отец. Но на этом не успокоилась. Ей просто нужно было оказаться здесь, в этой деревне, в надежде, что ты ее узнаешь.

– Я и узнал, – говорит Люк. «Куда это Шон клонит?»

– Ну да, – замолкает Шон, отпивая из кружки пиво. – С другой стороны, ее внезапное исчезновение из деревни – классический пример кремлевской операции по эксфильтрации агента.

– Господи, Шон! – морщится Люк, хотя он этого и ожидал. Шона не переделаешь.

– То, как она обольстила Тони, побудив парня вывезти ее из деревни, – это типичное поведение «ласточки»!

– Ласточки? – переспрашивает Люк. Он вовсе не хочет поощрить Шона к дальнейшим разглагольствованиям. Просто ему показалась занимательной эта мысль. Не о русском следе, а об обольщении как инструменте для достижения другой цели.

– Так у русских называется женщина-оперативник, которая использует свои чары для манипулирования врагом. А если бы так поступали мы с тобой, то нас бы называли «воронами». Думаю, пока мы тут болтаем с тобой за пивом, она уже за блинами докладывает о проделанной работе в Московском центре.

– Ну, какой враг из Тони…

– Не скажи, Люк. Тони – американец. Возвращение Холодной войны – помнишь?

Люк не успевает ответить – гудит его мобильник. Люк достает телефон – вдруг родители пытаются с ним связаться! И открывает мессенджер «Фейсбука».

«Люк, пожалуйста, позвони мне! Срочно!»

Это сообщение от Фрейи Лал.


71

Тони набирает номер старого мобильника Лауры и ждет под пристальными взглядами Стровер и Харта. Господи! До чего же он ненавидит копов!

– Положите телефон на стол и включите динамик, – велит Харт.

Тони делает, что ему велено. Он хочет выбраться из этой гадкой допросной как можно скорее. Но ему также хочется узнать, что сейчас «Джемма» делает в аэропорту Хитроу. Каких только эмоций он сегодня не пережил! И печаль, и радость… Печаль – когда узнал, что Джемму Хаиш застрелили спецназовцы на берегу канала. Радость – когда понял, что убита была другая женщина, а не та «Джемма», что появилась на пороге его дома несколько дней назад.

– Алло! – отвечает она на вызов.

Черт возьми! До чего же приятно снова слышать ее голос!

– Это Тони. Как у тебя дела?

– Нормально, – говорит «Джемма». – Я как раз собиралась тебе звонить.

Харт запретил ему говорить, что полиции известно ее местонахождение. Только Тони не понимает – почему? Либо копы не получили разрешение на отслеживание ее телефона. Либо они надеются разнюхать еще что-нибудь, задавая вопросы, ответы на которые им уже известны. Избитый трюк копов. Харт кивает ему.

– Ты сейчас где? – спрашивает Тони.

– В Хитроу. Извини, Тони, я была вынуждена бежать. Я боялась полиции.

Тони косится на Харта – тот прикладывает палец к губам. Тони – не ребенок, но на него это действует. Ведь он и вправду уже был готов сказать «Джемме», что копы слушают их разговор.

– Ты слышал, что случилось? – продолжает «Джемма».

– На канале? – Еще бы он не слышал! Он никогда не забудет того тошнотворного чувства, которое он испытал, когда прозвучали выстрелы.

– Несчастная женщина, – говорит «Джемма».

– Я думал, это ты, – Тони бросает еще один взгляд на прищурившегося Харта. Если он построит разговор с «Джеммой» правильно, она поможет ему выбраться отсюда без предъявления обвинения. – Теперь ты понимаешь, почему я пытался тебя защитить? – спрашивает Тони, все еще глядя на Харта.

– Понимаю, – замолкает «Джемма». Ну же, давай! Скажи еще хоть пару слов! Словно уловив его мысли, «Джемма» продолжает: – Спасибо тебе за все, что ты сделал. За то, что спрятал меня. За то, что вовремя вывез из деревни.

Хорошая девочка! Понятливая!

– Не знаю, что бы со мной было без тебя, – добавляет «Джемма».

Тони не в силах сдержать торжествующий взгляд: этого наверняка достаточно.

– А что ты делаешь в Хитроу? – спрашивает он.

– После того как ты оставил меня в укрытии для боеприпасов, я пошла на прогулку. Недалеко, вниз по аллее. И там меня осенило! Я вдруг вспомнила, кто я такая!

– Ты все вспомнила?

– Нет, только имя.

Тони прикрывает глаза, пытаясь скрыть свое облегчение. Он смирился с тем, что эта женщина – не Джемма Хаиш, вернувшаяся в дом своего детства. Но снести то, что ее амнезия прошла, ему было бы трудно. Очень трудно.

– Этого мне оказалось достаточно для того, чтобы я приехала в аэропорт и обратилась в бюро находок. Похоже, мою сумку им передали в тот же день, когда я ее потеряла.

– И из нее ничего не пропало?

– Нет, все в порядке. В сумке лежали и паспорт, и телефон, и мои банковские карточки, и даже немного наличных. Когда я назвала сотруднику компании свое имя, но не смогла предоставить никакого удостоверения личности, он вызвал своего начальника. Тот сличил меня с фотографией в паспорте и отдал сумку.

– Здорово, – Тони понимает, какого вопроса ждут от него присутствующие в комнате: – И какое же твое настоящее имя?

Пауза. Но не долгая.

– Мэдди. Меня зовут Мэдди.

– Значит, не Джемма.

– Не Джемма, – Мэдди снова выдерживает паузу. – Ты действительно думал, что я – Джемма Хаиш?

Тони хочется быть с ней честным, но здесь, в допросной, он себе этого позволить не может. Он ведь наплел копам совсем другую историю, и ему не нужно, чтобы они опять им заинтересовались.

– Нет, мне просто показалось, что тебе подходит имя Джемма. Ты выглядишь как Джемма, – повторяет Тони с коротким смешком.

– Тони, а ты сейчас один? – спрашивает Мэдди.

Если бы! Ее тон сейчас другой, более интимный. Почему она задала этот вопрос? Подозревает, что рядом с ним копы? Может, ей известно, что его арестовали? Или она имела в виду – нет ли с ним рядом Лауры? Тони обводит глазами комнату. Двое полицейских все так же внимательно наблюдают за ним. Руки Харта скрещены на его выпирающем брюхе.

– Я один, – говорит Тони, уже более тихим голосом. – А почему ты спрашиваешь?

– Я бы хотела увидеться с тобой снова.

– Я тоже! – К черту копов! Они не могут его остановить. Он теперь вне всяких подозрений. Никто, прослушав этот разговор, не поверит, что он удерживал ее против воли.

– Я перечитала свои записи, – продолжает Мэдди, – обо всем, что ты для меня сделал. О нашем ужине у тебя дома. И я еще помню, что было сегодня в том укрытии, в лесу.

– Я немного забежал вперед… Наверное… – Господи! Как же он ее тогда хотел! Возбуждаясь при одной этой мысли, Тони непроизвольно меняет свою позу в кресле. Он хочет снова увидеть эту женщину, насладиться ее беспамятством, дисбалансом в синаптических связях. Он хочет владеть ее разумом, ее воспоминаниями.

– А я поддалась нерешительности, – Мэдди опять замолкает на несколько секунд. – Ты знаешь, я просмотрела все номера телефонов в «Контактах» своего мобильника. И не могу вспомнить людей, которым они принадлежат. Ни одного человека…

Харт наклоняется вперед с листком бумаги в руке. Тони почти забыл, что детектив находится рядом! На листке корявым почерком написано: «Спросите у нее, нет ли там номеров ее родных – матери, отца, еще кого-либо».

– А у тебя в «Контактах» не забиты телефоны родных, – покорно повторяет Тони. – Матери, отца, еще кого-нибудь?

– Я перебрала все номера. И ничего… Я вспомнила свое имя, но так и не знаю – кто я такая, – похоже, Мэдди плачет.

Мэдди… Да! Ему нравится это имя; он не привередлив! Ему следовало бы посоветовать Мэдди позвонить по одному из номеров, которые она набирала недавно. Узнать, как зовут собеседника или собеседницу, объяснить им, что с ней случилось, рассказать про амнезию. Это было бы разумно. Но Тони ничего не говорит. Он ждет, что еще ему скажет Мэдди.

– Я тут подумала… Это, наверное, перебор… Но… ты бы не согласился полететь со мной вместе в Берлин? – спрашивает она.

– В Берлин??? – Тони не в силах скрыть своего удивления. Он быстро вскидывает глаза. Но копы, похоже, не менее его ошарашены таким предложением. Тем лучше!

– Помочь мне выяснить, кто я такая, наладить жизнь… – продолжает Мэдди. – Я думала, что прилетела тогда в Хитроу с рабочей конференции. Но теперь мне кажется, что я живу в Берлине. Я нашла в своей сумочке обратный билет на самолет.

Берлин? Ничего лучше Тони и придумать бы не мог! Но он все еще находится под арестом за препятствование осуществлению правосудия. Тони косится на Харта, но лицо детектива непроницаемо. Но ведь Мэдди сказала уже достаточно, чтобы с него сняли все обвинения?

– Я прошу слишком многого, извини, – спохватывается Мэдди. – В общем, я думаю, что живу в Берлине. И еще я нашла в сумочке связку ключей от дома.

– Нашего дома?

Мэдди смеется:

– Я до сих пор не понимаю, зачем я приехала в вашу деревню. И не помню, откуда взялся этот злополучный билет на поезд.

– Но ты же знала планировку нашего дома.

– Ой, я об этом забыла…

А Тони никогда не забудет. Тот прилив возбуждения, который накатил на него в первый день, когда она описывала их дом… То волнение от нараставшей убежденности в том, что она была Джеммой Хаиш.

– Я все-таки думаю, что ты в нем когда-то жила, – говорит Тони. Ему теперь на все наплевать! Ему нужно только одно – полететь с ней в Берлин.

А Мэдди продолжает искушать:

– Я буду совершенно дезориентирована по возвращении. Я была бы тебе очень признательна, если бы ты полетел со мной в Берлин, показал бы мне этот город…

Что она только что сказала? В трубке послышался какой-то шум – возможно, кто-то к ней подошел… Тони сглатывает, повторяя про себя ее слова: «…показал бы мне этот город». На что она намекает? На то, что он знает это место? Но он никогда и никому не рассказывал о Берлине. Никому, даже Лауре. Это его тайна. Город воспоминаний, запретных плодов. Прошло уже много времени с тех пор, как он там был. Слишком много. Тони закрывает глаза. Мэдди случайно обмолвилась о Берлине, или ей что-то известно? Он же тщательно следил за тем, чтобы не выдать своей осведомленности об этом городе, когда она сказала им с Лаурой, что прилетела из Берлина. Очень тщательно!

Харт протягивает Тони еще один листок: «Спросите, как ее фамилия».

Тони приходится перечитать каракули детектива дважды – так трудно ему сейчас сосредоточиться. Он слишком занят своими мыслями – о Берлине и словах, только что сказанных Мэдди.

– Мне нужно идти, – говорит вдруг она. – Позвони мне позже. Я сегодня переночую в гостинице около аэропорта.

Харт жестом поторапливает Тони, но уже слишком поздно. Связь прервана.


72

Я еще пару секунд смотрю на мобильник и только потом кладу его на тумбочку. Тони явно был не один. Такое ощущение, будто я говорила по громкой связи. Достаточно ли я сказала? Не переборщила ли? Выключив телевизор, я обвожу взглядом номер, в котором остановилась, – в гостинице рядом с терминалом № 5. А затем, присев на край постели, еще раз просчитываю наиболее вероятное развитие событий.

Полиция находит под кроватью в пабе мою расческу, проводит анализ ДНК и убеждается, что я – не Джемма Хаиш. (Учитывая то, что произошло потом на канале, я оставила ее поздновато.) В ходе операции по моему поиску полиция допрашивает Тони и устанавливает, что его жена Лаура после семейной ссоры уехала в Лондон. У копов зарождаются подозрения, они следят за ним, обнаруживают в лесу старое укрытие для боеприпасов, а в нем – мои вещи. Тони задерживают за препятствование расследованию.

Стоит ли мне позвонить в полицию и сообщить, что со мной все в порядке? Я могла бы даже здесь отыскать полицейский участок, предъявить копам свой паспорт и заверить их, что со мной ничего не случилось. Меньше всего мне нужно, чтобы Тони что-то инкриминировали. Полицейские проявляли интерес к моей персоне только потому, что считали меня Джеммой Хаиш. Теперь, когда она мертва, я их больше не должна заботить. И все-таки… все-таки идти в полицию – слишком большой риск.

Я снова беру мобильник


убрать рекламу


, нахожу в Гугле телефонный номер деревенской больницы и набираю его.

– Могу ли я поговорить с доктором Паттерсон?

– А кто ее спрашивает?

– Скажите, что звонит Джемма, ее пациентка. Я была у нее сегодня утром на приеме, но потом мне пришлось срочно уйти.

Мой вызов ставится на удержание, а через несколько секунд на него отвечает доктор Паттерсон. Мне не по себе от того, что я снова вовлекаю ее в это дело, но другого варианта я не вижу.

– Джемма? – неуверенно произносит доктор Паттерсон.

– Извините меня за то, что я утром сбежала от вас, – говорю я.

– А где вы сейчас? – спрашивает она.

В моем воображении всплывает ее кабинет. При воспоминании о разных приборах и инструментах я невольно поеживаюсь. Мне было нелегко заставить себя туда пойти, но избежать этого было невозможно.

– Я в аэропорту Хитроу. Это долгая история… Чтобы вас не утомлять, скажу только, что мне вернули мою сумочку в Бюро находок. И теперь я знаю свое настоящее имя. Меня зовут Мэдди. Вот, собственно, и все, что я хотела вам сказать. И еще – поблагодарить вас. Завтра я улетаю в Германию.

– Вы чувствуете себя лучше? – спрашивает доктор Паттерсон, явно удивленная моей речью и поведением.

– Я знаю свое имя, а это уже кое-что. Для начала. И я думаю, что живу в Берлине. Правда, все остальное пока еще в тумане.

– Вам там смогут оказать помощь? – проявляет заботу Сьюзи. Хорошая женщина – эта доктор Паттерсон!

– Я сильно на это надеюсь.

– Вы общались с полицией? С инспектором Хартом?

– Пока еще нет, – отвечаю я. Но он слушал мою беседу с Тони. И доктор Паттерсон тоже передаст ему наш с ней разговор. – Я очень переживаю из-за этого инцидента у канала.

– Мы все переживаем, – голос Сьюзи вдруг начинает дрожать от эмоций.

– Спасибо вам еще раз – за все, что вы для меня сделали. Я перечитывала сегодня вечером свои записи.

– Не уверена, что я сделала для вас все, что могла, – доктор Паттерсон выдерживает паузу. – К слову сказать, я переменила свое мнение. И перестала считать вас Джеммой Хаиш. Но только после нашей встречи во второй день.

– Надеюсь, я не доставила вам лишних проблем. Как врачу.

На другом конце трубки раздается саркастический смешок.

– Вам не следовало убегать из больницы. Вас повсюду разыскивала полиция.

– Именно поэтому я и сбежала, – при этих словах в моей памяти снова всплывают косые взгляды пациентов в приемном отделении. – Я не хотела, чтобы меня по ошибке приняли за Джемму Хаиш. Несчастная женщина. Мне действительно невероятно жаль, что все так обернулось.

– Что ж, в таком случае позаботьтесь о себе сами, – тон Сьюзи становится холодным. Ясно, что она обижена.

Я уже готовлюсь закончить разговор – я сказала все, что было нужно сказать. Но прежде мне необходимо узнать еще одну вещь.

– Как Лаура? Нормально?

– Лаура? – переспрашивает доктор Паттерсон. – По правде говоря, до нормального состояния ей далеко. После всего, что произошло. Она сегодня ночевала у меня.

Я допустила ошибку. Не надо было спрашивать о Лауре.

– Передайте ей, что я искренне сожалею, – говорю я и, стиснув до боли губы, нажимаю отбой. Надеюсь, я сказала достаточно, чтобы уверить Сьюзи, что со мной все в порядке, что я в безопасности и не совсем бессердечная. Доктор Паттерсон обязательно свяжется с полицией и сообщит о моем звонке. А потом закроет мою больничную карту и переключится на других пациентов, которые больше меня нуждаются в помощи. Я и так уже потратила уйму ее драгоценного времени.

После событий уходящего дня я чувствую себя совершенно разбитой. Надо спуститься в гостиничный ресторан и что-нибудь поесть. И пораньше лечь спать. Но сначала еще раз посмотреть новости. О стрельбе на канале и по телевизору, и по радио трещат весь вечер.

Мой план – оставаться в гостинице до тех пор, пока Тони не сможет ко мне присоединиться. Надеюсь, он приедет уже завтра утром. И мы вместе полетим в Берлин.

Я молю бога об одном – чтобы Лаура когда-нибудь меня простила. За то, что я сделала, и за все, что еще произойдет.


73

– Смотрим дальше? – поворачивается на диване к Люку Майло.

– А может, тебе стоит повторить материал к экзаменам? – спрашивает Люк, тут же сожалея о своем вопросе.

– Ладно, – бросает Майло, уходя в свою спальню.

А все шло так хорошо! Не оставляя усилий наладить контакт с сыном, Люк смотрел с ним выпуски «Нашего края», любимого телешоу Майло, псевдодокументального обозрения о событиях в одном уилтширском селе, не шибко отличающемся от их деревни. Они хохотали во все горло, уплетая пиццу на коленях. А в перерывах между сериями вели более серьезный разговор, обсуждая стрельбу на канале. Майло узнал о трагедии из соцсетей, но не сразу сообразил, что отец был в самой гуще событий. И Люк поделился с ним подробностями. И вот теперь Майло снова взбрыкнул. Почему?

Перейдя на кухню, Люк моет их тарелки. Ему следовало получше присматривать за сыном, пока он был с Хлоей. Не допускать, чтобы между ними развилась отчужденность. Иногда отцовство сопрягается с неизбывным чувством вины. Особенно когда у ребенка остается только один родитель. Помыв тарелки и поднявшись наверх, Люк заглядывает в спальню сына. Майло сидит за своим письменным столом и явно что-то зубрит. До школьных экзаменов остается всего неделя.

– Мы еще завтра с тобой посмотрим, – говорит сыну Люк. Майло в ответ только коротко и криво усмехается. – «Маклоу присматривают за Маклоу», да? – добавляет Люк, цитируя бросившееся в глаза название серии.

Лучше было бы промолчать. Сын снова утыкается в учебник, мотая в сомнении головой.

Люк спускается вниз и в очередной раз набирает номер Фрейи в Индии. Наконец-то, связь есть! Было бы здорово, если бы Майло встретился со своей старшей сестрой. Хоть какое-то женское влияние на его жизнь.

– Люк? – спрашивает Фрейя.

– Да, это я. Как ты? У тебя что-то случилось? – Люк взглядывает на часы: в Пенджабе сейчас два часа ночи. Фрейя просила его позвонить в любое время. Ему приятно снова слышать ее голос. С ним к Люку возвращается некоторая уверенность.

– После нашего с тобой разговора я навела кое-какие справки, – начинает Фрейя. – Я пообщалась с тетей, которая всегда была моим союзником в семье. Она участвовала в удочерении, передавала нашу дочь и все такое, – Фрейя ненадолго замолкает, явно силясь сдержать эмоции. – Так вот, тетушка наказала той паре, удочерителям, связаться с ней, если возникнут проблемы или девочка, повзрослев, захочет увидеться со своей биологической матерью.

Теперь и Люк старается справиться со своими эмоциями, возбудившись от слов Фрейи «наша дочь» и сгорая от нетерпения выяснить, куда она клонит.

Он включает посудомоечную машину и, подойдя к окну, устремляет взгляд в темный сад.

– Оказывается, приемные родители позвонили тете еще десять лет назад – продолжает Фрейя. – И сказали, что девушка пропала. Исчезла. Они подумали, что она могла поехать в Индию – когда ей исполнилось восемнадцать, они рассказали ей все – и о ее происхождении, и обо всем остальном. И все это время тетя ничего мне не говорила о том звонке – не хотела меня расстраивать. И отважилась мне признаться только сейчас, когда я сообщила ей о твоем звонке.

– Она до сих пор числится пропавшей? – спрашивает Люк.

– Вроде бы. Но что значит – «пропавшей»? Она уже взрослая женщина – двадцать девять лет как-никак. И, как сказала в свое время полиция, вольна жить своей собственной жизнью, – Фрейя опять замолкает. Она явно храбрится, пытается убедить саму себя, что в исчезновении дочери ничего страшного нет. – Приемные родители сказали, что ничто не предвещало ее бегства, – добавляет совсем тихо Фрейя. – Девушка была послушной, домоседкой… в общем, им и в голову не приходило, что она может так запросто взять и убежать.

– А они не назвали ее имени? – спрашивает Люк уставившись в потолок.

– Нет, но тетушка сказала… – делает глубокий вдох Фрейя. – Когда она передавала этим людям нашу малышку, они спросили, можно ли назвать ее Фрейей. Но никто в нашей семье не знает, так они ее назвали или как-то по-другому.

«Наша малышка». Люк внезапно ощущает растерянность и подавленность. День выдался долгим и тяжелым.

– Спасибо, что рассказала мне, – говорит он.

– Не уверена, что тебе это как-то поможет. Я просто подумала, что тебе следует знать. Может, есть хоть слабая надежда, что женщина, приехавшая в вашу деревню, – наша дочь… Раз ты говоришь, что она так на меня похожа. Она все еще с тобой?

– Она исчезла.

Люк колеблется, снова разглядывая потолок и думая о Майло, а затем добавляет:

– Как наша дочь.


74

– У нас хорошие и плохие новости, – объявляет Сайлас, направляясь вместе со Стровер после совещания в рабочий зал. – Хорошие новости: шеф страшно доволен, что мы освободили Тони Мастерса.

В этот момент детектив замечает, что двое полицейских откровенно пялятся на его спутницу и награждает их взглядом, обычно предназначающимся для убийц.

– А плохие новости в том… – делает он паузу, усаживаясь за свободный стол.

– …что вы этим не довольны, – договаривает за него Стровер. Похоже, она узнает его все лучше и лучше. И даже начала называть его «боссом».

– Верно, – подтверждает Сайлас. – Совсем недоволен.

Инспектор надеется, что девушка ничего не запланировала на вечер. Похоже, им опять суждено задержаться на работе. О собственном свидании со Сьюзи Паттерсон ему тоже придется забыть. Вот ведь непруха! Ладно, он обрадует Сьюзи позже. Та уже сама позвонила ему сегодня – рассказать о звонке от Мэдди в Хитроу. Ее тон был примиренческим и, поддавшись сиюминутному порыву, Сайлас допустил ошибку, предложив ей где-нибудь поужинать. Хорошо хоть, столик в ресторане не зарезервировал – он давно зарекся делать это заранее.

– Я хочу, чтобы вы узнали о Тони все, что можно, – говорит Стровер инспектор, открывая свой ноутбук. Несмотря на то, что он услышал от шефа, Сайлас не позволит Тони так легко отделаться.

После повторного прослушивания записи телефонного разговора Тони с Мэдди в Хитроу, у Сайласа не оставалось иного выбора, как отпустить его без предъявления обвинения. Если Тони предупредил Мэдди заранее, то по ней «Оскар» плачет. Ее последующий звонок Сьюзи Паттерсон, казалось бы, подтверждал правильность его решения. По словам Сьюзи, голос Мэдди звучал уже бодрее и оптимистичней – ведь она узнала свое настоящее имя. Вряд ли она содержанка. Но Тони лжет. И Сайлас в этом уверен.

Детектив уже «считывает» американца, улавливает его покерные теллсы, понимает его паузы. И больше всего Сайласа беспокоит то, что Тони не желает сознаться в том, что знал, что Джемма Хаиш в детстве жила в его доме. Лаура Мастерс уже позвонила детективу и рассказала, что нашла имя Хаиш в списке предыдущих владельцев. Почему Тони упорствует? Почему не признает, что ему это было известно? Лаура также обнаружила связку газетных вырезок на тему амнезии и среди них – статьи о Джемме Хаиш. И, похоже, Тони любит делать фотографии каждый день. Стровер уже изучает его посты в Инстаграме.

– Нам нужно собрать побольше информации и по Мэдди, – говорит Сайлас. – Хорошо было бы выяснить ее фамилию.

– Пока вы были на совещании, я получила из службы пограничного контроля Хитроу список отсканированных паспортов.

– Чертовски вовремя! – Сайлас нагибается над столом, а Стровер поворачивает к нему свой ноутбук, чтобы он видел экран.

– Мы сравнили его со списками пассажиров со всех рейсов, прилетевших в тот день из Берлина, – говорит девушка.

– И..?

– Из Берлина прилетели только две женщины с именем Мэдди. Включая ту, что похожа на нашу незнакомку, – Стровер высвечивает отсканированную страницу паспорта.

– Мэдди Терло, – читает с экрана Сайлас.

– Я по-быстрому проверила ее, – продолжает Стровер. Сайласу начинают нравиться эти слова. Они означают, что Стровер закусила удила и просмотрела все доступные цифровые источники и социальные сети, осваивать которые Сайласу уже слишком поздно. – Это дочь известного ирландского писателя, автора многочисленных книг о путешествиях, Джеймса Терло, – добавляет Стровер.

– А, я его знаю, – бормочет детектив. – Он вел в девяностые свое телешоу, – Сайлас смотрел его с отцом, который мечтал путешествовать, но за нехваткой средств никогда не мог себе этого позволить.

– Я не застала это время, босс, – хмыкает Стровер.

– Надеюсь, ты не намекаешь на то, что я для тебя слишком стар?

Проигнорировав его сомнительную шутку, Стровер начинает зачитывать текст с экрана своего компьютера:

– Согласно Wiki, Терло упился до смерти десять лет тому назад, после развода с матерью Мэдди, индианкой по происхождению. Когда их брак распался, она отказалась от британского гражданства и вернулась жить в Индию.

– А Мэдди?

– Похоже, она «монашка». Она не зарегистрирована ни в одной сети.

– Или просто не хочет тратить свою жизнь на эту ерунду, – Сайлас принципиально не желает овладевать интернетом, ни для личного пользования, ни для профессиональной выгоды – к великому разочарованию коммуникационной и аудиторской группы. Хотя некоторые его коллеги проводят больше времени в «Твиттере», чем за исполнением своих прямых служебных обязанностей.

– Единственное, что мне удалось найти, это – тревел-блог десятилетней давности, – говорит Стровер. – В нем ничего интересного нет, за исключением названия.

– А что за название?

– Берлин, – Стровер делает паузу и как бы невзначай добавляет. – Она прилетела в этот город на прошлой неделе рейсом компании «Эмирейтс» из Кохина.

– Кочина.

Стровер вскидывает на Сайласа глаза.

– Кохин сейчас называется Кочин, – говорит детектив. Ему однажды довелось побывать в Керале и пожить там в плавучем доме. Жизнь и работа в Суиндоне имеют один большой плюс – они вызывают у человека тягу к путешествиям, желание убраться от этого города как можно дальше. – Точно так же, как Мадрас теперь зовется Ченнаи.

– В моей местной забегаловке его до сих пор называют «куриным мадрасом», – бормочет Стровер, не поднимая глаз. – Мэдди путешествовала по индийскому паспорту с визами. Так что, скорее всего, живет она в Индии. Я справилась в Паспортном отделе – она отказалась от британского гражданства девять лет назад, через год после матери, и тоже стала гражданкой Индии.

– Значит, она не живет в Берлине, – хмыкает Сайлас. «Она ведь сказала Тони и Сьюзи, что думает, будто живет в этом городе». – Похоже, мы знаем о ней больше, чем она о себе.

– Хотелось бы то же самое сказать и о Тони.

Поиски данных по Тони в Компьютерной системе Национальной полиции не дали никаких результатов. За ним не числится ни одной судимости. Он никогда не был объектом полицейских расследований. И, выходит, никогда не нарушал закон. Если не считать трех штрафов за превышение скорости.

– Но одна зацепка все же есть, – говорит Стровер. – Я побеседовала с одним специалистом по цифровой криминалистике. Так вот: при обыске в доме Тони у него в ноутбуке обнаружились скрытые файлы.

– Твой криминалист их открыл? – интересуется Сайлас, внутренне морщась: «Наверняка какая-нибудь вегетарианская шняга. Глюки от белых грибов».

– У нее  не было на это времени. Но она  сделала копию жесткого диска, – Стровер делает в обоих предложениях акцент на слове «она» и бросает на босса взгляд, который тот, естественно, игнорирует. Он вовсе не против того, чтобы женщины выполняли работу, которую когда-то делали только мужчины. Просто он к этому не привык.

– После того, как с Тони были сняты все обвинения, – продолжает Стровер, – она должна была удалить эту копию.

– Но она этого не сделала? – поднимает брови Сайлас.

– Пока еще нет. Но пообещала своему начальству изучать копию в свободное от работы время. Файлы скрыты очень искусно.

– Дайте мне знать, если она что-нибудь найдет, – просит Сайлас, явно приятно впечатленный. Как быстро учится всему Стровер! Небольшое отступление от правил еще никому не вредило. – А у Тони есть британское гражданство?

– Он принял двойное гражданство год назад, когда женился на Лауре. И не жил в Америке уже двадцать лет.

– А где же он проживал до встречи с Лаурой? – уточняет Сайлас, просматривая сканы старых газетных статей, найденных Лаурой в мансарде. Они все старее их брака.

– Надо полагать – в Европе. Фотографировал ди-джеев во Франции, Германии, Италии. Я нашла кэш его старого сайта – без контактного адреса.

Мобильник Стровер начинает вибрировать. Они оба слышат звонок, но девушка не отвечает на него.

– Ответьте, – говорит ей Сайлас. И наблюдает за тем, как Стровер прикладывает телефон к уху, смущенная тем, что должна разговаривать в присутствии босса.

– Спасибо, – говорит она через несколько секунд. А потом нажимает «Отбой» и поворачивается к Сайласу: – В компьютере Тони нашлось кое-что интересное.


75

– Ты где? – спрашиваю я. Тони позвонил мне на старый «кирпич» Лауры.

– В Суиндоне, – отвечает Тони. – Копы выпустили меня, не предъявив обвинений.

– Здорово! – восклицаю я, убавляя звук телевизора в своем гостиничном номере. Там опять крутят новости о стрельбе.

– Я купил билет на самолет в одиннадцать. Ты можешь поменять свой билет?

– Попробую.

В трубке слышится автомобильный гул.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Тони. Вопрос с подвохом.

– Я думала, что начала понемногу все вспоминать… – запинаюсь я, не в силах удержаться от игры с ним и его ожиданиями.

– Но..?

– Я так ничего больше и не вспомнила, кроме своего имени.

В трубке раздается вздох облегчения. Или мне только так кажется?

– Не пиши сегодня вечером никаких заметок, – наставляет меня Тони. – Только оставь себе записку на утро – о том, что летишь в Берлин, потому что думаешь, что живешь там. Что в данный момент ты страдаешь от амнезии, и я хочу тебе помочь во всем разобраться.

– И больше ничего не писать?

– Нет, только это.

Я замолкаю, размышляя, стоит ли ему возражать, и рассматривая фотографию Джеммы Хаиш на экране телевизора.

– Нам важно верно оценить степень твоей амнезии, – поясняет Тони. – Посмотреть, сможешь ли ты вспомнить что-нибудь еще, кроме имени.

Вполне понятная проверка. Но она может все усложнить.

– Мои записи… они действительно важны для меня, – начинаю я. – Сомневаюсь, что я смогу без них…

– Я знаю, – перебивает меня Тони. – Будет нелегко. Но доверься мне в этом деле.

Я выключаю телевизор. Тони тоже придется мне довериться.


76

Люк заглядывает к родителям, но не собирается болтать с ними слишком долго. Ему уже пятьдесят с хвостиком, но он ощущает себя подростком, задержавшимся на вечеринке, когда возвращается из паба и застает их бодрствующими.

– Майло не спит, – кивает на потолок отец. Сверху доносится жуткая музыка – приглушенная, но непрекращающаяся.

– Почему вы не потребовали, чтобы он ее выключил? – спрашивает Люк.

– Мы сделали проще: включили телевизор, – отвечает его мать.

Люк косится на экран. Родители смотрят документальный фильм о «Летучем шотландце». Люк уверен, что они его уже смотрели и не раз.

Поднявшись наверх, Люк замирает у спальни Майло, вслушиваясь в музыку. Он уже давно признал, что сын может играть и слушать любую музыку. Только Майло еще этого не знает. Люк достает мобильник, открывает приложение «Шазам» и подносит телефон к двери сына. Через несколько секунд на экране мобильника высвечивается и трек, и имя исполнителя. Люк стучит в дверь и заходит. Майло в наушниках у своего цифрового микшера пританцовывает спиной к отцу. Люк выключает и включает свет, чтобы сообщить ему о своем приходе.

– Привет, па! – поворачивается к нему Майло, отрывая от одного уха наушник.

– Хорошая композиция, – говорит Люк и, выдержав секундную паузу, добавляет: – Tru Dancing определенно удалась О’Флинну.

Глаза Майло застывают на Люке.

– Наш человек! – выдает он, с притворным одобрением похлопывая его по плечу. А потом убавляет музыку. – Я тут наслушался про эту стрельбу на канале… – Майло приправляет признание смачным ругательством.

– Да уж, поганая история, – подтверждает Люк, чувствуя, что к глазам подступают слезы.

– Па, ты в порядке?

– Более-менее, – Люк кивает на микшер. – Не делай громче, ладно? Предки прямо под тобой.

– Им нравится, – фыркает Майло, снимая наушники. – Я тут намедни видел, как они приплясывали под Джейди.

Люк наблюдает за сыном: он так легко, безо всяких усилий движется в такт музыке – совсем как когда-то его жена.

– Твоя мама любила танцевать, – бормочет Люк. Он пытается говорить о ней с сыном как можно чаще, чтобы сохранить о ней память. Хотя и понимает, что Майло многого не помнит.

– Наверное, она унаследовала эту любовь от своих родителей, – говорит Майло.

Люк прислоняется к двери:

– Ей всегда хотелось иметь большую семью. Подарить тебе брата. Или сестру… Как бы ты к этому отнесся?

– Отличный способ заиметь рядом девчонку, – Майло выключает микшер. – Пожалуй, я сегодня лягу пораньше.

Почему эти слова всегда пробуждают в Люке подозрительность? Он подумывает о том, чтобы спуститься в свой «садовый офис», но тут же ловит себя на мысли: он тоже хочет спать! Но сначала ему надо сделать звонок.

Люк не пьян, но все равно ощущает себя виноватым, когда заходит в свою спальню и набирает рабочий телефон констебля Стровер. Полиция всегда так на него действует. Стровер дала Люку свою визитку, когда они беседовали в пабе. А ему сейчас нужно обсудить с кем-нибудь женщину, которая может быть его дочерью.

– Это Люк, журналист, из деревни, – представляется он. Внятно ли он выговаривает слова? Он ведь оприходовал с Шоном лишь пару кружек пива.

– Поздновато вы звоните, – замечает Стровер, тон ее суше, чем ему запомнился.

– Поздновато уже для работы, – парирует Люк.

– Работа у нас такая, а вы не знали?

– Мне просто нужно поговорить с вами о другой Джемме, – пропускает мимо ушей ее колкость Люк.

– Ее зовут не Джемма, – после паузы говорит Стровер. – Ее имя – Мэдди.

– Мэдди? – переспрашивает Люк. – Откуда вы знаете?

– Работа у нас такая, Люк, – повторяет Стровер. – Я работаю в Уилтширской полиции, в отделе уголовного розыска, вы забыли? Чем я могу вам помочь?

Люк пытается переварить новость. Значит, ее зовут не Фрейя. Возможно, это ее второе имя?

– Я пообщался со своей старой подружкой – той, что живет в Индии. Я вам рассказывал о ней в пабе.

– Вы все еще думаете, что Мэдди может быть вашей дочерью?

Люк любит сразу переходить к сути дела. И сознательно игнорирует вопрос констебля – ведь он может слишком взбудоражить его, вызвать бурю эмоций. А это сейчас ни к чему.

– Выяснилось, что наша дочь пропала не так давно, – говорит Люк. – Когда узнала, что воспитавшие ее супруги – ей не родные, а приемные родители.

– Сожалею, Люк, но я ничем не могу вам помочь. Об этой женщине нам известно только то, что ее зовут Мэдди.

– А фамилию ее вы узнали?

Стровер опять выдерживает паузу, прежде чем ответить:

– Мэдди Терло.

– Как правильно пишется эта фамилия? Скажите мне, пожалуйста, по буквам, – просит Люк. Лучше фамилии для поиска в инете не придумаешь! Женщин с именем Мэдди Терло не должно быть слишком много.

Стровер произносит фамилию по буквам. На прикроватной тумбочке Люка всегда лежит блокнот – рядом с портретом его покойной жены в строгой рамочке. Люк отворачивает его лицом к стене, пока записывает фамилию Мэдди.

– Официально мы уже сняты с этого дела, – говорит Стровер. – В Уилтшире хватает более важных дел, которые необходимо расследовать. Например, охота на зайцев с гончими или пожары в амбарах.

Люк еще не разобрался толком, когда констебль говорит серьезно, а когда шутит.

– Я просмотрела ваши статьи о «суиндонском душителе», – продолжает Стровер. – Вам следовало работать в полиции.

– Будем считать ваши слова комплиментом. Как себя чувствует Мэдди?

– Нормально. Возвращается в Берлин.

– Значит, ее никто не удерживал в деревне? – Люк старательно избегает называть Тони по имени.

– По правде говоря, мой босс хочет разузнать про нее побольше. Судя по всему, последние десять лет Мэдди вела тихую жизнь… неестественно тихую… Мы думаем, она жила в Индии. Мать – индианка, отец – англичанин. Ныне покойный писатель, автор книг о путешествиях Джеймс Терло.

Люк читал одну из его книг. По крайней мере, родители Мэдди разной национальности. Жили ли они в Германии тридцать лет тому назад и удочерили девочку из Индии, или Мэдди – их родная дочь, – это уже другой вопрос.


77

Тони оглядывает освещенную луной улицу и заходит в дом. Он пуст. Никаких признаков Лауры. И следов бесчинства криминалистов тоже. Тони в курсе, что они побывали в его доме. Ему сказал об этом детектив Харт. Но все выглядит вполне пристойно. Все вещи на своих местах, за исключением его ноутбука. Он лежит на буфете, рядом с подставкой для ножей. Сердце Тони сжимается. Он уверен, что оставил ноутбук в своем «садовом офисе». Стараясь подавить нарастающую панику, Тони подходит к буфету и резко открывает ноутбук. Его беспокоит только одно – скрытые файлы. Тони просматривает метаданные одного из них, проверяет, когда в последний раз этот файл был изменен. Давно… Но это ничего не значит. Копы могли скопировать жесткий диск. И вопрос только в том, как быстро они смогут открыть его файлы. Они не содержат никаких доказательств его грешков – он не настолько глуп. Но по ним можно воссоздать его прошлую жизнь. А он предпочел бы сохранить ее в тайне.

Чертовы копы! Впрочем, все зависит от того, что они искали. И как много им известно. Тони шлепает ладонью по буфету, проклиная себя за то, что поленился обновить свое программное обеспечение для шифрования. А ведь срок его использования давно вышел. Напоминания об этом всплывали в уголке экрана уже несколько месяцев.

Забрав ноутбук с буфета, Тони поднимается на второй этаж и заглядывает в гостевую комнату, в которой Мэдди спала в ту первую ночь. Завтра они снова будут вместе! В Берлине… Тони ложится на ее постель и прикрывает глаза. Ему не дает покоя фраза, брошенная Мэдди в телефонном разговоре. «Ты бы показал мне этот город…» Может, он слишком мнительный? Тысячи людей были в Берлине, разве не так? И знают его как свои пять пальцев. А в случае с Мэдди все по-другому. Она просто ничего не может вспомнить и нуждается в человеке, который бы ей помог.

И все же… Что если Мэдди знает о нем гораздо больше, чем делает вид? Что ж, это только лишний повод поехать с ней в Берлин и выяснить, как много ей известно. Именно поэтому он попросил Мэдди не делать никаких записей сегодня вечером. На данный момент она может вспомнить только свое имя и ничего больше. Получается, что у нее активировалась отдельная нейронная сеть. А такое маловероятно. Это его и беспокоит. Ладно, время покажет…

Тони встает с постели и подходит к окну. Натриевые фонари на железнодорожной станции ярко горят, заливая пустынные платформы оранжевым светом. Воспоминание о том, как Мэдди пыталась убежать накануне утром из его дома через окно, вызывает у Тони улыбку. Мэдди имела все основания опасаться копов. Иначе она могла оказаться сегодня на месте Джеммы Хаиш. И он правильно делал, пытаясь ее защитить. Пусть ему это едва не стоило свободы.

Снизу доносится щелчок. Тони отворачивается от окна и прислушивается. Кто-то вошел в дом через заднюю дверь. Должно быть, это Лаура. Или копы снова заявились что-то вынюхивать. Может, они хотели забрать его ноутбук с собой, а потом в суете позабыли про это? Копы доставили ему сегодня достаточно проблем и хлопот. Пора бы им угомониться!

Тони подходит к двери и напрягает слух, поглядывая на свой ноутбук, лежащий теперь на прикроватной тумбочке. Кто-то поднимается вверх по лестнице. Тони отступает в тень и ждет.

– Я думал, что ты и сегодня заночуешь у Сьюзи, – говорит он, когда Лаура оказывается на верхней ступеньке.

– О господи, Тони! – восклицает она, резко оборачиваясь.

Он остается стоять там, где и стоял – затаившись в темноте гостевой комнаты и сохраняя дистанцию.

– Значит, они тебя выпустили, – бормочет Лаура, не в силах скрыть разочарования.

– Похоже на то, – протягивает вперед руки Тони, словно желая продемонстрировать, что на них нет наручников. – Им нечего было мне предъявить.

– Я не останусь здесь, – бросает Лаура, заходя в свою спальню. – Я пришла только забрать свои вещи.

Тони наблюдает за тем, как она укладывает свои туалетные принадлежности и ночную сорочку, выходит на лестничную площадку и начинает спускаться вниз, избегая встречаться с ним взглядом.

– Подожди, – хрипит он, хватая жену за руку.

– Отвали от меня, – резко вырывает руку Лаура.

– Я должен тебе все объяснить, – говорит Тони.

– Объясняться уже поздно, – Лаура готова спускаться дальше, но Тони встает у нее на пути. А когда она пытается его обойти, он снова хватает ее за руку – на этот раз уже крепче.

– Выслушай меня хотя бы, – тихо произносит он, заглядывая Лауре в глаза. Он никогда прежде не замечал, чтобы жена его боялась.

– Пусти! Ты делаешь мне больно, – цедит сквозь зубы Лаура. Теперь они стоят лицом к лицу, и Тони улавливает на губах жены запах алкоголя. Он выпускает ее руку. – Нам не о чем говорить, – продолжает Лаура. – Я видела фамилию Хаиш в списке владельцев этого дома, Тони, – кивает она на чердачный люк над их головами. – И нашла все твои газетные вырезки о ней.

– Зачем ты туда полезла? – говорит Тони.

– Джемме же можно было.

– Ее зовут Мэдди.

– Ты назвал ее Джеммой, когда она здесь появилась, – Джеммой Хаиш. Мне трудно поверить в то, что все это время ты ее ждал, надеялс


убрать рекламу


я, что она вернется в родные пенаты. Но выходит, что так все и было! Мы поэтому купили этот чертов дом?

– Это только одна из причин, – пытается думать о другом Тони.

Лаура недоверчиво качает головой:

– Ты болен, Тони.

– Заинтригован, но не болен. Пока еще… Дай мне время, Лаура! Ты же знаешь, что происходит с корой головного мозга. У Мэдди необычная форма амнезии. Диссоциативная. Мне стало любопытно.

– И ты поставил свое личное любопытство выше безопасности собственной жены. Я тебе этого никогда не прощу!

Лаура решительно спускается по лестнице. Тони провожает ее взглядом: интересно, он увидит ее когда-нибудь еще, если захочет? Входная дверь громко хлопает. И до Тони с улицы доносится дробный стук удаляющихся шагов. Убегающих шагов…

Он не привык извиняться и никогда в жизни не вымаливал для себя прощение.


78

– Что вы можете мне сообщить? – спрашивает Сайлас, вскидывая глаза на специалистку по цифровой криминалистике, только что вошедшую в рабочий зал. Она одета по-будничному, в руках держит ноутбук.

– Я только что просмотрела копию, которую мы сделали с жесткого диска компьютера Тони Мастерса, – говорит она, бросая на Стровер нервозный взгляд из-под прямой угольно-черной челки.

– Отлично, – восклицает Сайлас, помогая ей почувствовать себя более непринужденно. – Я предполагаю результат.

Он подставляет гостье стул, и все втроем они заглядывают в ее ноутбук, уже раскрытый на столе детектива. В рабочем зале почти никого больше нет – только несколько патрульных в форме толкутся в дальнем углу.

– Файлы были скрыты, – говорит криминалистка.

– Хорошо скрыты?

– С помощью свободных программных средств, ничего слишком заумного, – оживляется гостья. – Посредством стандартных настроек операционной системы, которые позволяют делать определенные файлы или папки невидимыми.

Стровер смотрит на Сайласа, тот молча кивает. Инспектор в курсе, что такое скрытые файлы. Гораздо больше его смущает то, что обсуждать это ему приходится с двумя технологически подкованными женщинами, которые с компьютерами на ты. Все цифровые криминалисты, с которыми Сайласу доводилось общаться прежде, были мужчинами. Застенчивыми, социально неловкими мужчинами, а не уверенными в себе женщинами, которые еще и заглядывают тебе в глаза, когда рассуждают об операционных системах и бесплатном программном обеспечении.

– Эти файлы довольно легко находятся. Но Тони еще зашифровал их с помощью симметричного блочного шифра на основе алгоритма DES, – продолжает криминалистка.

– Это система трехкратного шифрования, – поясняет Сайласу Стровер.

– Благодарствую, – огрызается он.

– Она уже морально устарела, – хмыкает криминалистка. – Размер ключа 168 байтов, но эффективную защиту обеспечивают только восемьдесят, из-за чего она довольно уязвима к атакам с выбранным открытым текстом.

– Она хочет сказать, что этот шифр легко поддается взлому, – снова встревает Стровер.

– Относительно легко, – покосившись на нее, добавляет криминалистка.

– И что вы нашли в этих файлах? – спрашивает Сайлас, стремясь перейти к сути дела. Как же прав был его отец, постоянно твердивший о том, что важно окружать себя хорошими людьми и толковыми сотрудниками!

Криминалистка выводит на экран картинку и поворачивает ноутбук так, чтобы Сайласу было лучше видно.

– Это заявление, поданное в районный суд Нью-Мексико двадцать лет тому назад, с просьбой об изменении фамилии, – поясняет криминалистка.

Сайлас вглядывается в две фамилии на документе: Тони Мастерс прежде звался Тони де Стаал. Инспектор снова чувствует себя в своей тарелке. Иметь дело с реальными людьми, устанавливать мотивы их деяний – это у него получается гораздо лучше, чем постигать виртуальный мир.

– Тут есть также копия объявления о смене фамилии, опубликованного в местной еженедельной газете.

– По закону штата, такое объявление публикуется дважды, – добавляет Стровер. – А вот постановление за подписью судьи, дозволяющее подателю заявления взять новую фамилию и признающего оправданными причины ее смены.

– И каковы они?

Криминалистка оборачивается к Стровер.

– Фамилия де Стаал очень необычная, – поясняет констебль. – Смерть отца Тони вызвала большую шумиху. Он был одним из самых молодых людей в Штатах, умерших от болезни Альцгеймера. Тони опасался предвзятого к себе отношения.

– В том смысле, что ему могли отказать в страховке, сославшись на то, что это заболевание наследственное?

Стровер кивает боссу.

– Мы в это поверим? – спрашивает тот.

– Судья поверил, – пожимает плечами девушка. – Впрочем, у Тони мог быть и еще один мотив. Я тут порылась, – до чего же приятны эти слова Сайласу, просто музыка для ушей и бальзам на душу! – Так вот: годом ранее некий Тони де Стаал был отчислен из высшей медицинской школы Университета Нью-Мексико.

Стровер высвечивает на экране ноутбука историю с сайта одной ежедневной газеты штата:

– На этом сайте размещены все выпуски газеты аж с 1868 года, – говорит она. – И все они доступны для поиска – за плату…

– Сохраняйте квитанции, все возместим.

Сайлас устремляет глаза на экран. На фотографии с подписью «Тони де Стаал» он узнает молодого Тони Мастерса. Он был отчислен с первого курса за глумление над трупом в анатомичке. В частности, он заснял себя на полароид с мозгом покойника в руке, а потом попытался вынести из лаборатории его часть – гиппокамп.

– Тони де Стаал, – произносит Сайлас, размышляя над именем.

– Оно тогда не сходило со страниц прессы, – говорит Стровер. – Но это было двадцать лет назад. Тогда еще не было социальных сетей. Иначе оно бы точно стало вирусным.

– Не думаю, что его жене об этом известно, – Сайлас делает паузу. – Итак, он вылетает из университета, меняет фамилию и переезжает в Европу, чтобы заделаться фотографом, – меняет трупы на ночные клубы.

– И морских коньков.

Сайлас вспоминает фотографии в рамках, украшающие галерею Тони, и снова переводит взгляд на экран.

– А что собой представляет этот гиппокамп? С чем его едят? – спрашивает Сайлас и с удовольствием наблюдает за тем, как быстро пальчики Стровер бегают по клавиатуре ноутбука.

– Это часть лимбической системы головного мозга. Парная структура, расположенная в медиальных височных отделах обоих полушарий человеческого мозга. Правый и левый гиппокампы связаны между собой нервными волокнами, – наполовину зачитывает, наполовину суммирует прочитанное девушка. – Гиппокамп часто называют «воротами, через которые должны пройти новые воспоминания», прежде чем они будут сохранены в других отделах мозга. То есть гиппокамп выполняет две функции: кратковременной памяти и последующего ее перевода в долговременную. Поражение гиппокампа может привести к антероградной амнезии – неспособности формировать новые воспоминания.

– Которой страдает и наша знакомая Мэдди, – замечает Сайлас.

– Слово «гиппокамп» происходит от древнегреческих слов, означающих в переводе «конь» и «морское чудище», – продолжает Стровер. – Своим названием гиппокамп обязан характерной изогнутой форме, напоминающей по виду морского конька.

– Выведите, пожалуйста, изображения гиппокампа и морского конька, – просит Сайлас.

И вместе с девушкой вперивает взгляд в экран. Они действительно похожи, почти идентичны.

– Господи! – шепчет Сайлас.

Альцгеймер, гиппокампы, морские коньки, амнезия – чего-то тут не достает. Какого-то звена, связующего Тони и Мэдди…

– Как долго он работал под маркой «Съемка морских коньков»? – спрашивает Сайлас.

Стровер открывает в своем ноутбуке еще один файл:

– Он пользовался ею, когда фотографировал ди-джеев в Европе, – сообщает она инспектору. – Но, судя по всему, отказался от этого названия после переезда в Британию пять лет назад. Он открыл в Суррее новую фирму – на этот раз стал свадебным фотографом, – Стровер прокручивает экран. – После того как эта фирма обанкротилась, благодарности за предоставленные им фотографии стали появляться на сайтах различных уилтширских газет. Недавно Тони сделал несколько снимков буддийских монахов, приезжавших в деревню.

– Наверняка чтобы оплатить счета, – бурчит Сайлас. – Сомневаюсь, чтобы можно было заработать денег на вегетарианской еде.

– А мне показалось, что она вам понравилась? Разве не так, босс? – вскидывает на него глаза Стровер.

– Я постился накануне дегустации, – кидает на девушку Сайлас испепеляющий взгляд. – Нам нужно первым делом наведаться в галерею Тони и еще раз рассмотреть его фотографии. А вы попробуйте еще вечером нарыть что-нибудь на Тони де Стаала.


79

– Ты спишь? – спрашивает Тони.

Я сажусь на кровати и обвожу взглядом комнату, припоминая, кто я и кем я пока должна быть. Мое имя – Мэдди. И нахожусь я в гостинице Хитроу.

– Пока еще нет, – лгу я в ответ, перекладывая телефон из одной руки в другую. Нужно поскорее проснуться! Тони что – меня проверяет? Ведь он думает, что, если я засну, то уже ничего не вспомню после пробуждения.

– Нам надо успеть на более ранний рейс, – говорит Тони.

– Ладно, попробуем, – соглашаюсь я. В голосе Тони звучит напряжение. Я хочу узнать, почему, но не рискую. Вдруг я допущу ошибку, вспомню лишнее и выдам себя.

– Я постараюсь приехать в гостиницу, как можно раньше, – говорит Тони.

Я задумываюсь, пытаюсь понять, каких слов он от меня ждет в ответ.

– Я не стала делать никаких записей, как ты советовал. Оставила себе только записку – напоминание о том, что мы вместе летим в Берлин.

– Умничка! Я так этого жду! Мне не терпится тебя увидеть…

Я прикрываю глаза:

– Мне тоже… – бормочу я и резко открываю глаза: «Что он имел в виду?»

– Мэдди! – окликает меня Тони.

– Что? – отзываюсь я, страшась его очередного вопроса. Неужели я все-таки совершила ошибку?

– Не выселяйся из своего номера слишком рано.


80

Люк уже погружается в сон, когда на его мобильник приходит эсэмэска. От новой «приятельницы», констебля Стровер. Текст сообщения предельно лаконичный и загадочный. В нем всего три слова:

«Тони де Стаал».

Что имеет в виду Стровер? – озадачивается Люк. Есть только один Тони, которого они оба знают. Но его внутреннему пристрастию к расследованиям уже нравится фамилия «де Стаал».

Люк потратил большую часть вечера на тщетные попытки разузнать побольше о Мэдди Терло. Он нашел в интернете массу информации об ее отце. Но, похоже, Джеймс Терло всячески оберегал жену и дочь от дотошных журналистов. И, естественно, даже не обмолвливался об удочерении малышки из Индии. Или о вере бахаи. Только в одной своей статье об Индии он упомянул храм Лотоса. Все, что удалось найти Люку, – это блог о путешествиях, который Мэдди начала вести в Берлине лет десять назад и потом резко бросила. Видно, дочери известного писателя не удалось оправдать ожиданий его многочисленных почитателей. Больше она в сетях не светилась. Что, в общем-то, довольно странно для девушки ее возраста.

Люк садится за свой ноутбук, но не успевает набрать в поисковике «Тони де Стаал», как слышит музыку. Майло тоже еще не спит. А ведь сказал ему, что хочет лечь пораньше. Люк снова прислушивается. Кроме них с сыном в этой старой, сохранившейся еще с восемнадцатого века, части дома больше никого нет. Его родители обитают в отдельной квартире на первом этаже. Люк подходит к комнате сына и отодвигает радужные ямайские портьеры в дверном проеме (еще одна покупка на еВау).

Майло крепко спит, а его музыка все еще тихо играет. Люк вздыхает: он неплохо справляется со своими отцовскими обязанностями в сложившейся ситуации, стараясь не перегибать палку в воспитании сына и одновременно не потакать его подростковому своеволию. Но он не может не думать о том, что при живой матери сын рос бы совсем другим. Гораздо более счастливым. Хоть бы сестра Майло нашлась и помогла ему! Он сам уже порядком подустал. Выключив музыку, Люк кладет руку сыну на плечо и некоторое время стоит так, завидуя безмятежности его сна.

Вернувшись в свою спальню, Люк возобновляет поиски информации о Тони де Стаале и натыкается на заархивированную статью о студенте медицинской школы в Нью-Мексико. Статья размещена на сайте местной газеты, и доступ к ней платный. Люк активирует поиск изображений, и на экране высвечивается фото юного Тони с пространной подписью: «Тони де Стаал, студент первого курса Медицинской школы Университета штата Нью-Мексико, отчисленный за глумление над трупом в анатомическом театре».

Люк всматривается в снимок, сделанный двадцать лет назад. «…за глумление над трупом…», – проносится в его голове. У каждого человека имеются тайны. Но секрет Тони Люка шокирует. Возможно, это была всего лишь глупая студенческая выходка. Но у Люка она вызывает только омерзение. Интересно, Лауре известно о том, что ее муж сменил фамилию? И о его темном прошлом в Америке? Вот вам и его нью-йоркский акцент! Похоже, Тони родом из Нью-Мексико.

Люк взглядывает на часы. Почти час ночи.

Как же мало он знает об этой супружеской паре! Медицинское образование Тони – пусть и незаконченное – пожалуй, может объяснить его одержимость болезнью Альцгеймера.

Почему Стровер послала ему эту эсэмэску? – задумывается Люк. Перед этим она попросила его сообщить ей все, что он выяснит о Мэдди Терло. Какая тут связь? Тони что – сейчас с Мэдди? Полиция освободила его без предъявления обвинения, но никто не видел, чтобы он вернулся в деревню. И после их последней встречи у Люка нет ни малейшего желания идти домой к Тони, чтобы это проверить.

Люк просматривает «Контакты» в своем старом мобильнике и находит телефон старого университетского приятеля Натана. Не важно, по каким причинам пересеклись их пути-дорожки в Кембридже – Люк изучал классику, Натан – медицину. Но они учились в одном колледже и сдружились еще на первом курсе. В начале журналистской карьеры Люка Натан даже помогал ему с написанием некоторых статей о системе здравоохранения – до того, как переехал с родителями в Америку, двадцать лет назад. Как и все медики, Натан любит собирать сплетни. Наверняка ему известно о студенческих выходках Тони. Тем более что о них даже писали.

Люк набирает Натану сообщение. Сначала справляется о его близких (ведь он – крестный отец старшего сына Натана) и только потом объясняет причину обращения: «Я пишу статью о медиках, выкладывающих в интернете глумливые фотографии покойников. Ты случайно не слышал ничего о Тони де Стаале из Нью-Мексико? Какие-нибудь подробности его проступков двадцатилетней давности, попавших тогда в заголовки газет и стоивших ему учебы в универе? Если тебе что-нибудь известно о той истории, позвони мне как можно скорее – даже посреди ночи!»


81

После звонка Тони у меня не получается заснуть. Он что-то подозревает!

Я вылезаю из постели и подхожу к буфету. Там в целлофановом пакетике лежит таблетка. Я купила ее еще в Берлине, перед вылетом из Хитроу, у одного парня, ошивавшегося у входа в ночной клуб. Он называл эти таблетки «ксанами». В каждой по два миллиграмма алпразолама – быстродействующего анксиолитика, производного бензодиазепина. Транквилизатора, иными словами.

Я положила тогда таблетку в свой кошелек и испытала невероятное облегчение, когда забрала свою ручную сумку в Бюро находок и обнаружила ее на месте.

Когда-то мы с Флер делали из наших колес парашютики – измельчали их и заворачивали в туалетную бумагу, потом глотали и запивали водкой. Но мы с ней никогда не употребляли ксанакс или другие бензодиазепины. Тем более с алкоголем.

Я сажусь в кресло, достаю из пакета таблетку и дроблю ее ножом и ложкой, пока она не превращается в мелкий порошок. Я собиралась сделать это утром, но, пожалуй, лучше принять ее прямо сейчас. Только бы она сработала и вызвала у меня амнезию, недееспособность и податливость чужой воле!

Все будет хорошо! – твержу я себе, глядя на порошок. Может, мне стоило сделать несколько йогических упражнений, но усталость берет свое. И вместо того, чтобы насиловать свое тело, я закрываю глаза и представляю себе дерево бодхи в цвету – в надежде, что оно очистит мой разум от всякой грязи.


82

Сайлас дожидается, когда Стровер уйдет домой, а потом звонит Сьюзи Паттерсон. Он понимает, что уже очень поздно. Он обещал, что позвонит ей раньше, но работа, как всегда, помешала. Стрельба на канале, а теперь вот Тони де Стаал. У него же было предчувствие, что его не следовало отпускать. А вот женщину, Мэдди Терло, просчитать сложнее. У нее индийский паспорт, и она прилетела в Германию из Индии на прошлой неделе. Но почему-то сказала Тони, что думает, будто живет в Берлине.

– Это я, – говорит Сайлас, наблюдая из окна рабочего зала за тем, как со двора полицейского участка выезжает патрульная машина, высвечивая себе путь яркими фарами. Сайлас пытается представить, где сейчас Сьюзи. В постели? Это было бы здорово!

– Сколько времени? – интересуется она сонным голосом.

– Уже поздно… Извини, – ему не следовало ей звонить. – Давай я перезвоню тебе завтра?

– Все нормально. Не переживай, – слышит он в ответ, воображая, как Сьюзи садится на постели, убирая волосы с глаз. – Как прошел день? – спрашивает она.

– Напряженно, – бормочет Сайлас, вертя в руке карандаш. Он всегда так делает, когда пытается бросить курить. – Извини за несостоявшийся ужин.

– Ничего, поужинаем в другой раз.

Сайлас сознает, что ему не стоит заговаривать о работе, но удержаться не может:

– Какое у тебя сложилось мнение о Мэдди? Об этой загадочной женщине?

– Я думала, ты позвонил, чтоб пожелать мне спокойной ночи.

– Так и есть, – иногда Сайлас истово ненавидит себя. Или свою работу? За то, что она вынуждает его так глупо себя вести.

– Не думаю, что тебе стоит спрашивать совета у меня. Ты же знаешь – я приняла ее поначалу за Джемму Хаиш.

– Не только ты.

– Потом я изменила мнение.

А то он не знает! Она добавила Сайласу проблем, хотя у него их и так предостаточно. Помешала допросить Мэдди! Впрочем… он уже простил в душе Сьюзи. Опять дал слабину.

– Если ты хочешь узнать, поправится ли она, – продолжает Сьюзи, – скажу тебе: вероятно. Сегодня она разговаривала со мной по телефону совершенно иначе, более спокойно и собранно, что ли.

– А не слишком собранно?

– Что ты имеешь в виду? – переспрашивает Сьюзи, внезапно уходя в оборону.

Сайлас снова прокручивает карандаш. Как же хочется закурить!

– Она не могла ее симулировать? Свою амнезию?

Вероятность маленькая, но это единственное объяснение, которое пришло в голову Сайласу при попытках понять поведение Мэдди.

– Сомневаюсь, – говорит Сьюзи. – Я видела ее в больнице в тот первый вечер, когда она только появилась в деревне. Она производила трагическое впечатление. Я хочу сказать… обычно, когда что-то случается, люди ищут внимания, сострадания. А она этого не делала. Я почти уверена, что она страдала от диссоциативной фуги.

С тех пор как Сьюзи впервые упомянула про это расстройство, Сайлас много чего вычитал про разные фуги. Он даже узнал, что прототипом его любимого киногероя, Джейсона Борна, послужил реальный человек – живший в девятнадцатом веке евангельский проповедник, странным образом потерявший память.

– Просто все это очень странно, – бормочет Сайлас. – Учитывая интерес Тони.

– К чему именно?

– К проблемам с памятью, к амнезии.

– У Тони действительно нездоровый интерес к болезни Альцгеймера. Он даже приходил ко мне как-то раз на прием из-за этого. Хотя объяснение этому есть – его отец умер от этого заболевания очень молодым.

Сайлас молчит, обдумывая то, что ему сказала Сьюзи и что ему следует ей сказать.

– Тони собирается лететь завтра с Мэдди в Берлин.

– О господи, правда? Лаура и так плоха.

Сайлас и думать забыл про Лауру. И, естественно, не сообразил, какое впечатление может произвести на Сьюзи такая новость – они ведь с Лаурой подруги.

– Ты виделась с ней сегодня вечером? – интересуется он.

– Она у меня, спит в гостевой комнате.

– Я думаю, что это Мэдди все подстроила.

– То есть..?

Сайлас пока еще ни с кем не делился этой теорией, даже со Стровер. Он вспоминает, как звучал голос Мэдди по громкой связи. Именно она попросила Тони полететь с ней в Берлин.

– Почему она постучалась именно в дом Тони, а не кого-то еще, когда приехала в деревню? – спрашивает Сайлас. – Как ты ответишь на этот вопрос теперь, когда мы убедились, что она – не Джемма Хаиш?

– Я не знаю ответа, Сайлас. Сейчас я уверена только в одном – уже поздно, – Сьюзи выдерживает паузу. – Ты же понимаешь, каково мне будет, если окажется, что она симулировала?

Сайлас очень надеется, что ошибается, что у Мэдди действительно фуга. Но если он прав… Как тогда Сьюзи переживет еще один ошибочный диагноз? И как к этому отнесется ее начальство? Репортеры уже пронюхали о существовании «другой Джеммы», женщины, которую принимали за убитую.

– Может, попробуем поужинать завтра? – спрашивает Сайлас, желая сменить тему. Ему не хочется напоминать Сьюзи о прошлом. Все люди совершают ошибки.

– Завтра я не могу, – отвечает Сьюзи. Похоже, ее пыл охладел. – Возможно, на следующей неделе получится.

– Между прочим, я бросаю курить.

– Тебе нужно хорошенько выспаться, – вешает трубку Сьюзи.

Сайлас выходит из рабочего зала, кивая патрульным и пытаясь побороть свою обиду на них. Патрульные добились повышения зарплаты за выход в ночные смены, в отличие от детективов, получающих гораздо меньше, но частенько работающих допоздна. Вдобавок следакам еще урезали компенсацию на спецодежду. А потом кадровики еще удивляются, почему в отдел уголовного розыска никто не хочет идти.

Через пять минут Сайлас выезжает с парковки на Гейблкросс. Ему не следовало звонить и тем более упоминать о Мэдди, намекая Сьюзи на то, что она опять облажалась.

Внезапно, повинуясь импульсивному порыву, Сайлас меняет обычный маршрут до своей квартиры в Старом городе и сворачивает на Флеминг-уэй. Потом на Принзес-стрит, с нее на Ислингтон-стрит и проезжает мимо здания судов Короны и графства. В нем он провел приличную часть своей жизни. Раньше в этом же здании находился его полицейский участок, связанный с судейскими корпусами крытым переходом.

У многоэтажной автостоянки Сайлас притормаживает, окидывая взглядом волнистое строение. Конор наверняка где-то там, внутри. Обычно он торчит в лифтовом холле на четвертом этаже, в окружении использованных шприцов и ампул.

Сайлас останавливается на улице и какое-то время сидит в темном салоне машины, не выпуская из рук руля. Как ему поступить? Подняться наверх, вытащить Конора из этого жуткого мира, привезти домой и уложить в постель? Ему не удалось спасти жизнь Джеммы на бечевнике у канала. Если он ничего не предпримет в ближайшее время, Конор тоже будет мертв. Но что он может сделать? Сайлас уже неоднократно забирал отсюда сына. И все без толку. В последний раз Конор даже подрался с ним, не желая возвращаться домой.

На улице появляются двое патрульных. Сайласу сегодня определенно не везет.

Вытерев глаза тыльной стороной руки, детектив трогается с места – в темную суиндонскую ночь. Кинув напоследок еще один взгляд на стоянку, он отчаянно пытается избавиться от навязчивого образа, то и дело всплывающего в памяти, – лица Джеммы Хаиш в тот самый момент, когда прогремели выстрелы. Слишком много потерянных жизней…


83

Люк отвечает на телефон всего через один гудок. Он всегда чутко спит – сказывается результат многолетних ночных бдений в одиночку у постели Майло.

– Ты просил меня позвонить в любое время суток, – говорит Натан.

Люк включает свет и бросает взгляд на радио-часы: половина третьего ночи.

– Правильно, – отвечает Люк, усаживаясь на кровати и пытаясь сориентироваться. – Я ждал твоего звонка.

– Я чертовски рад слышать твой голос, дружище, – восклицает Натан. – Давненько мы с тобой не трепались.

Люк все еще спит? Видит сон? Каждый раз, когда они общаются, он не может отделаться от мысли, что Натан разговаривает не как английский врач, а как американский серфингист. Или его карикатурное подобие. Натан всегда был хорошим имитатором – ему бы податься на сцену, но медицина взяла верх над актерским призванием. Сейчас Натан – профессор кардиоторакальной хирургии в высшей медицинской школе Стэнфорда. И из всех университетских приятелей Люка он, пожалуй, добился наибольшего успеха в жизни. Старые приятели несколько минут обмениваются семейными новостями: жена Натана, также врач, недавно защитила докторскую по анестезиологии и тоже стала профессором; и все трое детей этой пары, по-видимому, пойдут по стопам родителей. А потом Натан переходит к теме Тони де Стаала.

– Я позвонил одному коллеге в Санта-Фе, – говорит он. – Оказывается, твой дружок Тони…

– Он мне не дружок, – перебивает приятеля Люк.

– Уф! – выдыхает Натан. – Твои слова мне прям бальзамом на душу. А то я начал за тебя беспокоиться… По общим отзывам, этот Тони показал себя на первом курсе порядочным дерьмом. Распутство, грязные делишки и всякое такое…

– А что он натворил? – интересуется Люк. – Кроме того, что пытался вынести в своем кармане из анатомички мозг покойника?

– Так тебе об этом известно?

– Я прочитал эту историю в сети, – перед глазами Люка снова встает статья об отчислении Тони из медицинской школы, «…за глумление над трупом…».

– Ну, значит, мы говорим об одном и том же парне. Я на всякий случай решил уточнить, прежде чем обзванивать народ. Тот коллега дал мне целый список людей, которые могут знать больше. На болтовню с ними уйдет уйма времени.

– Это проблема? – спрашивает Люк, заранее благодарный своему приятелю за помощь. Натан всегда доводит начатое дело до конца. – Ты там не перенапрягись, пожалуйста.

– Ха! Я сам заинтригован. А кроме того, за мной должок – помнишь? Услышимся позже.

Люк уже давно забыл про «должок» Натана. Год назад Люк устроил своего крестника поработать недельку в одной английской газете. Этот опыт убедил парня навсегда «забить» на журналистику и по примеру отца заняться медициной.

День четвертый

 Сделать закладку на этом месте книги

84

Тони просыпается рано. Позади – беспокойная ночь, мрачные сны и тревожные мысли о Берлине. Тони уверен, что снова стонал во сне, может быть, даже кричал. Но в доме нет никого, кто мог бы услышать его вопли. Лаура так и не вернулась после того, как забрала свои вещи. Что ж, это только упростило ситуацию. Тони снилась его старая фотостудия («Не забыть бы взять ключи!»), запертая на целых пять лет, пустая и нелюбимая. А еще он представлял себе Мэдди и то, что может с ней приключиться, если она прознает что-нибудь о его жизни в Берлине.

Именно в тот момент он закричал – вспоминает Тони. Но что побудило его закричать? Вина за все, что он сделал другим? Или страх за то, что происходит с его атрофирующимся мозгом? В перерывах между ночными кошмарами Тони бодрствовал, размышляя о своих скрытых файлах и том, что могли нарыть копы. Чертовы копы! Как же быстро развиваются события!

Им с Мэдди необходимо вылететь в Берлин самым ранним рейсом. Но прямо сейчас он должен наведаться в кафе. Нужно создать у всех впечатление (и у копов тоже), что он намерен возвратиться из Берлина в деревню. Хотя сам Тони понимает: ключи от его будущего отныне лежат в его прошлом.

Иногда по выходным Тони в кафе подменяла дочка владельца паба. Накануне вечером он позвонил ей, и девушка согласилась взять в свои ручки «бразды правления» – на время его отлучки. Правда, носить по утрам на станцию горячие закуски и кофе она не будет. Ну да и ладно!

Прихватив с собой небольшую дорожную сумку, Тони с первыми лучами рассвета выходит из дома и направляется к кафе. Восходы солнца всегда его радуют. А вот закаты Тони не любит. Стоит дневному светилу исчезнуть с неба, и он начинает чувствовать себя уязвимым. Приходит в замешательство, становится растерянным, дезориентированным и беспокойным. Психиатры называют такое состояние «вечерней спутанностью» и считают его предвестником или даже начальной стадией Альцгеймера.

Когда Тони подходит к кафе, «сменщица» уже поджидает его – сонная, с затуманенными глазами. Тони бросает взгляд на часы – пять утра. Он отпирает дверь кафе, запускает девушку внутрь и передает ей ключи, попутно объясняя тонкости меню. А потом устраивает ей короткий инструктаж: со всеми проходящими мимо копами быть вежливой и любезной, а на расспросы посетителей отвечать, что он уехал в Лондон на кулинарное шоу.

Девушка с подозрением косится на его сумку.

– А вы что, надолго уезжаете? – спрашивает она, сдувая с глаз прядь волос.

– Да нет, всего на пару дней, – отвечает Тони, заходя за прилавок, чтобы включить кофемашину. – Ты точно сможешь завтра поработать?

– Я закрою сегодня кафе пораньше.

– Правильно. Только поддерживай здесь чистоту, – Тони проверяет холодильник. На сегодня закусок «баба гануш» и долмы для почитателей ближневосточной кухни хватит. Черт возьми! Он будет скучать по этому заведению. Хотя… может, он откроет еще одно такое же кафе в Берлине.

– А что с картинами? – спрашивает девушка.

– А что с ними? – вскидывает на нее глаза Тони.

– Вдруг кто-нибудь захочет купить одну из картин.

Тони усмехается, скользя взглядом по фотографиям, развешанным на стене. Он никогда не задумывался над тем, что могло произойти, если бы кто-то действительно приобрел одну из его работ. Интересно…

– Двадцать процентов комиссионных за каждую проданную картину.

– Правда? – п


убрать рекламу


ереспрашивает девушка, и ее сонный взгляд проясняется.

– Не питай ложных надежд, – Тони задерживается в дверях, окидывая кафе последним взглядом: надо будет вывезти картины в Берлин. Они должны вернуться туда, откуда прибыли. – Скинь мне эсэмэску, если сюда заявятся копы. Ладно?

– А они могут? – вдруг настораживается сменщица.

– Меня вчера незаконно арестовали и выпустили только вечером, так и не предъявив обвинения. Ты и сама знаешь, что это за типчики, – добавляет Тони, подмигивая девушке.


85

В половине шестого утра Натан перезванивает Люку. Тому все же удалось забыться крепким сном, и понять, как долго разрывался звонками его телефон, он не может. Натан сразу переходит к делу:

– Ну и славу же себе приобрел этот Тони де Стаал в колледже, – говорит он так, словно они с Люком разговаривали всего пару минут назад. – В Санта-Фе его до сих пор помнят многие.

– Какую славу – дурную или хорошую? – Люк отчаянно сражается с Морфеем и пытается выиграть время на то, чтоб открыть свой блокнот.

– Этот Тони был одержим теорией нейрохирурга Уильяма Бичера Сковилла, одного шизика из Коннектикута, который в пятидесятые годы прошлого века проводил операции лоботомии, оттачивая свое мастерство на пациентах из психиатрических лечебниц. Это была эпоха «психохирургии», когда части мозговой ткани либо уничтожались, либо удалялись в надежде на излечение психических заболеваний.

– И что, современные нейрохирурги тоже этим занимаются? – спрашивает Люк, записывая себе в блокнот: «Уильям Бичер Сковилл».

– Подобная практика ныне запрещена во многих странах. В наши дни медики больше увлекаются глубокой стимуляцией мозга. Но вернемся к нашим баранам. Тот парень, Сковилл, любил, если можно так выразиться, экспериментировать. Свою самую известную операцию он провел Генри Молисону, страдавшему эпилепсией. Сковилл удалил ему медиальные структуры височных долей, включая гиппокампы.

– Удалил? – переспрашивает Люк, опасаясь худшего.

– Да, хирургическим путем. У пациента прекратились приступы эпилепсии, но зато этот несчастный полностью потерял память.

– Ужасно, – бормочет Люк, возвращаясь мыслями к тому, что рассказала ему Лаура об амнезии Мэдди. «Пустота в ее голове…»

– У Молисона перестали формироваться новые воспоминания, – продолжает Натан. – И большую часть своих старых воспоминаний он тоже утратил. Он жил после этого только в настоящем времени, пересказывая снова и снова одни и те же истории. Бедняга даже не мог вспомнить, что он только что ел, и вынужден был носить в своем бумажнике записку, в которой говорилось, что его отец умер, а мать доживала век в доме для престарелых.

– Ты сказал, этого человека звали Генри Молисон? – уточняет Люк, проверяя только что сделанные записи в блокноте. Его почерк спросонья иногда получается жутко неразборчивым.

– Он известен миру как «Пациент Г.М.». Стал своего рода знаменитостью, особенно среди адептов когнитивной нейропсихологии. А после его смерти мозг несчастного стал даже знаменитее своего почившего владельца. Он был разрезан на 2400 слоев. И сейчас хранится в Калифорнийском университете в Сан-Диего. Ты можешь найти в интернете видео и посмотреть, как его разрезали.

– Благодарю покорно, – Люку меньше всего хочется на это смотреть. Его желудок никогда не был крепким.

– Тони де Стаал увлекался также бензодиазепинами. Судя по всему, руководство школы сначала старалось проявлять к нему сочувствие. Ведь его отец умер от болезни Альцгеймера совсем молодым – аккурат перед первым осенним семестром Тони. И тоже стал знаменитостью. Но, насколько я понял, слушая между строк, – Тони был отчислен из университета вовсе не за глумление над трупами. А за изнасилование на свидании. Родители его жертвы, похоже, замяли дело. И о Тони потом никто ничего не слышал.


86

Я гляжу на потолок в своем номере, прислушиваясь к типичным звукам гостиницы: монотонному гулу кондиционера, шуму машин за окном, будничному ритму аэропорта. Я проснулась рано, растревоженная мыслью о неизбежном приезде Тони.

Уже шесть часов утра, и он скоро будет здесь. Я должна сегодня контролировать ситуацию и адекватно реагировать. Но меня смущает и беспокоит его решение лететь более ранним рейсом и его желание проверить мою амнезию просьбой не делать больше никаких записей. Усевшись на кровати, я разглядываю лаконичную записку, которую я написала для себя по его совету. Разве я могла забыть о том, что лечу сегодня с Тони в Берлин?

Я планировала это несколько недель.

На мой телефон – тот, что дал мне Тони, – приходит эсэмэска. От Тони. Никакого объяснения, только короткое сообщение: его автобус уже подъезжает к Хитроу и Тони надеется, что через полчаса уже будет в гостинице. Я уже собираюсь ответить, но вовремя спохватываюсь. В памяти моего мобильника нет никаких номеров, а пришедшая эсэмэска без подписи. Понятно, что она от Тони. Но что, если он снова меня проверяет? Я снова бросаю взгляд на записку, которую он мне велел написать накануне, и отправляю ответ:

«Кто это?»

Я не хочу рисковать. Я должна снова все забыть. Забыть все прошлое и начать жизнь с чистого листа. Тони присылает новую эсэмэску:

«Это Тони. Прочитай записку на тумбочке у кровати».

Я принимаю душ, надеваю на себя новую одежду, которую купила накануне в аэропорту. И, окинув последним взглядом гостиничный номер, выхожу в коридор с ручной сумкой. Тони не хотел, чтобы я выселялась до его приезда. Но я на это не куплюсь! Скажу ему, что забыла.

Пока я дожидаюсь лифта, чтобы спуститься к администратору, мне делается страшно. Эх, была бы со мной Флер! Что произойдет дальше, касается не меня, а ее. И всех остальных.


87

Сайлас заходит со Стровер в кафе-галерею «Морской конек», удивляясь тому, что заведение так рано открылось. Из-за инцидента накануне ему пришлось заехать на Гейблкросс, написать рапорт и отчитаться перед проверяющими из Девицеса. Потом он оставил послание своему шефу, в котором попытался объяснить свое беспокойство за женщину, которую не убили, и опасения насчет Тони. Но шеф так и не перезвонил ему.

Тони нигде не видно. По-видимому, он уже в аэропорту, готовый лететь с Мэдди в Берлин. Сайлас не может его снова задержать без веских на то оснований. И у него нет ни малейшего желания пробовать ни свежий пудинг с семенами чиа, ни омлет из тофу, ни любое другое блюдо меню. (И что на него нашло накануне?) Инспектор лишь кивает девушке за стойкой и проходит прямиком в галерею. А Стровер отстает – чтобы заказать себе соевый мокко навынос.

– «Hippocampus denisе» – читает Сайлас подпись под первой фотографией в рамке. Поглазев на желтовато-коричневого обитателя теплых морских глубин, детектив переводит взгляд на подходящую к нему Стровер. Но его внимание тут же переключается на девушку за стойкой. Она отправляет кому-то эсэмэску.

– Это «морской конек Дэниса». Его еще называют «пигмейским морским коньком», – зачитывает со своего телефона текст Стровер. – «Один из самых крошечных морских коньков, обитает в западной части Тихого океана и является мастером маскировки.

– Он и вправду знает, как спрятаться, – хмыкает Сайлас, заметив, что окрас конька совпадает с цветом коралла за его тельцем. Он выглядит одновременно и новорожденным, и старым, и почти до странности чужим в морском мире.

Сайлас и Стровер переходят к следующей картине – как студенты-искусствоведы в галерее. Всего на стене висит восемь фотографий в рамках. Приезжий филантроп решил пробудить у местных жителей тягу к искусству? Надумал сделать Суиндон культурным центром Британии? Похоже, этот человек любит бросать вызовы судьбе и обществу…

– «Hippocampus Florence», – произносит Сайлас, разглядывая снимок. На ней запечатлены целых два конька. – Это что – «Флорентийский морской конек»? Если судить по названию, он должен обитать где-то в Средиземном море, у берегов Италии. Только вот я не могу себе представить, как бы эта картина смотрелась в галерее Уффици.

– Всего в научном мире известно пятьдесят четыре вида морских коньков, – продолжает информировать его Стровер. «Желтый морской конек», «Длиннорылый морской конек»… – девушка внезапно замолкает и снова переводит взгляд с экрана мобильника на подпись к фотографии. А, когда вновь заговаривает, ее голос звучит намного серьезнее: – Флорентийского морского конька в природе не существует…

Ее тон заставляет Сайласа насторожиться. Детектив подходит ближе к изображению. Когда-то он тоже увлекался фотографией – но снимал, в основном, пейзажи и достопримечательности тех мест, куда его заносила жизнь. А не подобные вещи. Сайлас пристально вглядывается в снимок. В отличие от Конька Дэниса, в положении туловищ двух «флорентийских» коньков есть что-то неправильное. Как будто поверх каждого из них было наложено еще одно фото. Сайлас не уверен, что это дефект съемки. Такое впечатление, что фотография была отретуширована. Насыщенность красок явно была намеренно усилена, чтобы акцентировать цветовую тональность коньков и структуру коралла.

Сайлас перемещается к следующей картине, бросая попутно взгляд в зону кафе. Девушка за прилавком кивком показывает ему на стакан. Интересно, кому она отправляла эсэмэску? Уж не Тони ли? – снова озадачивается Сайлас.

– Ваш соевый мокко готов, – смакуя слова, сообщает он своей помощнице.

Стровер отходит к прилавку, чтобы забрать свой напиток.

– Что? – спрашивает она босса по возвращении.

– Ничего, – бормочет тот себе под нос.

По правде говоря, кофе пахнет чертовски вкусно, – вынужден признать Сайлас. Но он все равно не будет его заказывать. Сейчас не до кофе. Детектив впивается глазами в очередную картину. Она называется «Hippocampus alwyn». Похоже, уэльские коньки…

И тут Сайласа осеняет. «Мастер маскировки…»  Живот детектива скручивает от боли – как уже было, когда на его участок в первый раз доставили Конора, почти в бессознательном состоянии и совершенно неузнаваемого.

– Помните, что сказала нам Сьюзи в больнице? – спрашивает он Стровер. – О том, что у Мэдди была подруга, которая умерла?

Стровер кивает:

– Она и мне рассказала о ней, когда я ее допрашивала.

– А как звали ту ее подругу?

Вопрос Сайласа чисто риторический. Но он не останавливает помощницу, потянувшуюся за блокнотом. Пока Стровер просматривает свои записи, Сайлас возвращается к первой картине и перечитывает подпись: «Hippocampus Florence». Вот он – тот самый момент, ради которого он сгорает на работе, которого он всегда ждет и страшится одновременно. Момент, когда пронзительная догадка стимулирует резкий выброс в кровь адреналина. Только победную эйфорию омрачают образы жертв.

– Флер, – говорит Стровер, отрывая взгляд от своего блокнота. – Умершую подругу Мэдди звали Флер.

Сайлас вплотную придвигается к изображению, изучая его рептилоидные черты.

– Флер – это вариант имени Флоранс, – говорит он.

«Hippocampus Florence» не имеет никакого отношения к Италии.


88

Я замечаю Тони до того, как он отыскивает меня своим взглядом. Если я верно оцениваю ситуацию, то узнавать его мне не следует. Я сижу за столиком в дальнем углу гостиничного фойе, вцепившись одной рукой в свою сумочку на коленях и зажимая в другой руке записку, написанную самой себя накануне вечером.

– Мэдди! – приближается ко мне Тони.

Я вскидываю на него глаза – как смотрят все люди на незнакомых им людей. В точности так я глядела на Тони с порога его дома и в первый день по приезде в деревню.

– Я – Тони. Ты получила мою эсэмэску?

Кивнув, я выдавливаю из себя неуверенную улыбку – уклончивую и ни к чему не обязывающую.

Тони косится на записку, зажатую в моей руке.

– Мы летим с тобой сегодня в Берлин, – наклоняется он, чтобы поцеловать меня в губы.

Я инстинктивно отворачиваюсь, и его губы скользят по моей щеке.

– Извини, – тихо говорит Тони, присаживаясь рядом со мной.

Все так и должно происходить? Как бы повел себя на моем месте другой человек?

– Не будем забегать вперед… – ухмыляется Тони и снова косится на мою руку: – Вижу, ты нашла записку?

– Я прочитала ее сегодня утром. Только все равно ничего не понимаю… Я не могу взять в толк, что происходит.

Тони кладет мне на коленку свою руку. Я старательно изображаю встревоженность. По-моему, я веду себя правильно.

– Все будет хорошо, – заверяет меня Тони. – Доверься мне, – с этими словами он достает свой мобильник и наклоняется ко мне, чтобы сделать селфи. – Фото сегодняшнего дня.

Я смотрю на него с замешательством.

– Тебе просто нужно перечитать свои записи, – говорит Тони. – Они там, я уверен, – кивает он на мою сумочку.

Я заглядываю внутрь – так, словно и не знаю, что могу там найти. И вытаскиваю три исписанных листа формата А4.

– Правда, вчера ты ничего не записывала, – продолжает Тони, наблюдая за тем, как я начинаю читать. – У тебя был трудный день. Но остальные дни все объяснят. Мы вместе летим в Берлин. Я помогу тебе сориентироваться там. Где твой билет? Нужно поменять его на более ранний рейс.

Тони заказывает для себя кофе, а для меня – чай с мятой. И последующие несколько минут мы периодически обмениваемся репликами, пока я дочитываю дневник о своем пребывании в деревне. Поразительно, как скрупулезно я все записала!

– Теперь ты понимаешь, что к чему? – спрашивает меня Тони. – Почему мы с тобой здесь, вместе?

– Ты очень добрый человек, – говорю я.

– Моя жена с тобой, пожалуй, не согласится.

При упоминании о Лауре я вздрагиваю, но не отрываю глаз от своих листков:

– А полицейские нашли Джемму Хаиш?

– Да, нашли…

– А почему я уехала из деревни?

– Потому что боялась, что копы примут тебя за нее. Это было верное решение. Ты выселилась из гостиницы?

Я киваю, продолжая читать.

– Я же сказал тебе не делать этого.

Я поднимаю на Тони глаза. Внезапная смена его тона застает меня врасплох.

– Вчера вечером, – говорит Тони.

– Не помню, – бормочу я.

Тони в досаде отворачивается.

– Ладно, все нормально. Это моя ошибка. Надо было сказать, чтобы ты это тоже записала – в напоминание себе, – Тони делает паузу, а потом вдруг интересуется: – Они уже прибрали номер?

– Я не знаю.

Но Тони не дожидается моего ответа. А направляется прямиком к стойке гостиничной администрации. Что он задумал? Я наблюдаю за тем, как он беседует с дежурной. Та время от времени косится в мою сторону. А потом Тони кивком подзывает меня подойти.

Через две минуты мы возвращаемся в мой номер.

– Вполне приличный, – окидывает Тони взглядом замкнутое пространство. – Мне всегда было до лампочки, большой номер или нет. Главное, чтобы в нем было чисто.

Тони проводит пальцем по буфету, проверяя наличие на нем пыли, и одобрительно кивает.

– Для чего мы сюда вернулись? – спрашиваю я.

Тони поворачивается ко мне лицом и сжимает мне плечи – точь в точь, как тогда в лесу:

– Ты ничего не помнишь, крошка? И чем мы занимались вчера тоже?

– А чем мы вчера занимались? – переспрашиваю я, не в силах заглянуть ему в глаза.

Выпустив меня из своих цепких рук, Тони снимает куртку и вешает ее на спинку стула. Я отчаянно борюсь с подступившей тошнотой. Это не входило в мой план.

– А мы успеем на рейс? – уточняю я.

Тони наклоняется вперед, целует меня в губы, а потом валит на кровать, одной рукой уже касаясь кнопки моих джинсов. Раз, два, три… Я отчаянно соображаю, что мне делать, быстро прокручивая в голове все возможные варианты. Но у меня не получается прикоснуться к своей татуировке. Какой ужас! Зачем я выписалась из номера? Зачем позвала Тони лететь со мною в Берлин?

– Мне только нужно заглянуть в ванную, – говорит Тони, оставляя меня лежать на постели. – Подожди здесь, я сейчас.

– Только не долго, – освободившись от назойливой руки Тони, я с облегчением провожаю его взглядом. Спасибо, Господи, что он так одержим чистотой! Тони прикрывает за собой дверь.

Слишком разволновавшаяся, чтобы дышать ровно, я судорожно роюсь в своей сумочке и извлекаю из нее маленький флакончик духов. А потом обвожу номер глазами. Дымовой детектор установлен у входной двери, над шкафом. Встав на мыски, я распыляю духи по пластиковой решетке в надежде, что он сработает. Увы… Кинув взгляд на дверь в ванную, я под шум смываемого унитаза повторяю свою попытку. Ну же, давай, реагируй! – молю я прибор. И через миг по комнате разносится пронзительный сигнал тревоги. Я бросаюсь обратно к кровати, закидываю духи в сумочку и стягиваю с себя топ.

– Господи, что такое? – выскакивает из ванной Тони в одном гостиничном халате, едва завязанном спереди.

– Надеюсь, это обычная проверка, – говорю я, стараясь выглядеть невозмутимой.

– Я плохо соображаю, – не сводит глаз с моей груди Тони. Детектор уже орет оглушительно, невыносимо. И страсть Тони угасает.

Он не успевает дойти до кровати, как вдруг звонит телефон. Тони хватает трубку.

– Здесь нет никакого пожара, черт вас подери, – злобно рычит он. – Никакого задымления, никакого возгорания, ничего… – пару секунд Тони слушает, что ему говорят, а потом взрывается: – Здесь не может быть пара, потому что мы не пользовались душем, – он бросает трубку, и тут же раздается стук в дверь.

– Я открою, – говорю я, натягивая топик. Мне нужно поскорее встать – не дать Тони уловить запах духов. Хотя, похоже, он его уже учуял. Надеюсь, он решит, что я готовилась к близости с ним. Маловероятно, конечно, но чем черт не шутит.

– Мне необходимо осмотреть номер, – говорит человек в униформе.

– Да, конечно, – отступив в сторону, я пропускаю его внутрь. Я еще никогда в жизни не радовалась так сильно при виде незнакомца на своем пороге!


89

Люк пытается дозвониться до Стровер уже в третий раз за утро. И все время наталкивается на автоответчик. Он оставляет еще одно сообщение – просьбу перезвонить ему при первой возможности: у него появилась информация о Тони де Стаале, которая может заинтересовать полицию.

После второго звонка Натана из Калифорнии Люк так и не сомкнул глаз. «Пациент Г.М.» и нейрохирург из Коннектикута, Уильям Бичер Сковилл, отбили у него всякий сон. Люк все-таки не удержался и посмотрел в Ютубе ролик об эксперименте Сковилла над Генри Молисоном. Зря он это сделал! В результате у него не только сон, но и аппетит пропал. Как он теперь будет завтракать?

Звонит телефон. Ну наконец-то!

– Что у вас за информация для меня? – спрашивает Стровер.

– Я звоню вам все утро, – не в силах скрыть свое разочарование, говорит Люк.

– Я была занята, занималась делом, как положено следователю.

На что она намекает? Он что – разве валял дурака?

– Когда Тони жил еще под своей старой фамилией де Стаал – той, что вы указали мне в эсэмэске…

– Я не посылала вам никакой эсэмэски, – перебивает Люка Стровер грубее обычного.

Люк берет себя в руки и заговаривает снова, тщательно подбирая слова:

– Я перепутал, со мной такое иногда случается. Тони Мастерс, содержатель кафе, раньше звался Тони де Стаал.

– Нам это известно.

– До своего отъезда из Америки двадцать лет тому назад, Тони учился в высшей медицинской школе в Санта-Фе, откуда потом был отчислен за глумление над трупами в анатомическом театре.

– Расскажите мне что-нибудь, чего я не могу прочитать в интернете. Что узнал ловкий журналист Люк? Что-то такое, чего не могут выяснить полицейские, потому что они слишком заняты… из-за того, что их руководство считает, что они должны расследовать все – и кражи топлива с ферм, и драки петухов…

Люк выдерживает паузу. Ему нравится Стровер – теперь, когда он научился ее понимать.

– Я пообщался с одним старым приятелем в Америке. Он работает врачом на Западном побережье…

– Уже лучше…

– Так вот, оказывается, Тони был одержим идеями известного нейрохирурга 1950-х по фамилии Сковилл. Однажды этот хирург прооперировал «пациента Г.М.» – удалил ему оба гиппокампа и стер ему память. Ах, да! Вот еще что: Тони отчислили из медицинской школы за изнасилование.

– Вы уверены?

Люку удалось завладеть ее вниманием! Она наверняка записывает его сведения в свой блокнот. А он уже и забыл, насколько это приятно – опережать полицию в расследовании.

– Думаю, Тони поэтому изменил свою фамилию, – добавляет вечный журналист.

– Где вы сейчас? – спрашивает Стровер.

Люку не хочется отвечать на ее вопрос. Это только подтвердит ее худшие подозрения. Приготовив завтрак для Майло, он снова улегся в постель на пару со своим ноутбуком.

– В доме родителей, в деревне, – говорит Люк.

– А не пора ли вам вылететь из отчего гнездышка?

– Это долгая история…

– А мы сейчас у кафе Тони. Может, встретимся здесь в пять?

Люк удивляется, услышав, что Стровер в деревне. На канале до сих пор толкутся люди – в основном, полицейские следователи. Но Люк почему-то решил, что Стровер и ее шеф, детектив Харт, заняты бумажной волокитой в конторе. Стрельба на бечевнике вызвала большой резонанс и все еще остается главной темой новостных телерепортажей.

Не проходит и пяти минут, как Люк уже стоит возле кафе. Констебля Стровер нигде не видно. Но уже в следующий миг Люк замечает на противоположной стороне улицы автомобиль без опознавательных знаков. Стровер опускает переднее пассажирское стекло.

– Садитесь, – приглашает она Люка, показывая на сиденье позади себя.

Люк переходит улицу и садится в машину. На сиденье рядом с ним оказывается картина в рамке, завернутая в пузырчатую упаковку. Стровер приветствует Люка кивком головы в зеркало заднего вида. В отличие от детектива Харта, который невозмутимо сидит на водительском месте, держа руки на руле.

– Вы не должны ничего публиковать, пока мы не дадим вам на это добро, – говорит Стровер, глядя прямо перед собой.

Люка раздражает, когда кто-то указывает ему, что нужно и чего не нужно делать. Он поворачивается к картине и читает надпись на наклейке: «Фотосъемка морских коньков». Люк почему-то чувствует себя неуютно в полицейской машине, даже невзирая на то, что она без номеров. Последний раз он сидел в такой машине, когда патрульные решили его проверить на алкоголь. Из-за езды со скоростью 45 миль в час по дороге с разрешенной скоростью в 30 миль в час в семь утра в Рождественский сочельник. Люк тогда вез домой индюшку от местного мясника.

– Я не собираюсь публиковать никаких статей, – бурчит он. – В последнее время я вообще ничего не писал. Если не считать моих свидетельских показаний об инциденте у канала. В которых я, кстати, указал, что вы сделали все, чтобы разоружить эту женщину.

Стровер косится на своего босса – ей явно интересно, как тот отреагирует на комментарий Люка.

– Вы журналист, – говорит детектив, продолжая смотреть вперед.

– И единственный свидетель, – напоминает ему Люк. – Журналистика для меня уже в прошлом. Все, что я сейчас хочу, – это узнать, удочерена Мэдди или нет. Вдруг она – моя дочь.

Похоже, Харт соизволил ему поверить.

– Мэдди вам что-нибудь рассказывала о своей подруге по имени Флер? – уже с видимым интересом спрашивает он, барабаня пальцами по рулю.

– Не припоминаю, – отвечает Люк. Эх! Ему надо было побольше пообщаться с Мэдди. Ведь он действительно чувствовал связь между ними. Или ему просто хочется так думать теперь? Мэдди умела слушать. Люк убедился в этом, когда вдруг открылся ей в пабе, на викторине. Ему даже показалось, что она поняла, почему он начал разыскивать в сети Фрейю после ухода Хлои.

– Она уже в Берлине? – задает свой вопрос Люк.

– Последний раз мы разговаривали с Мэдди вчера вечером. Она была в Хитроу, – говорит Сайлас.

– А Тони с ней?

– Мы полагаем – да. Она сама попросила Тони сопровождать ее в Берлин, и он волен делать все, что пожелает.

– А вас не смутило его прошлое?

Харт молча буравит глазами Люка в зеркало заднего вида. Потом сухо роняет:

– Пока мы только строим догадки.

– Тони исключили из университета за изнасилование, – передергивается Люк. Он испытал настоящее потрясение, когда Натан сообщил ему это по телефону.

– Насколько хорошо вы разбираетесь в строении мозга и функции памяти?

– Достаточно для того, чтобы знать, что его часть, именуемая гиппокампом и похожая по виду на морского конька, играет существенную роль в хранении и обработке воспоминаний, – говорит Люк. – И именно эту часть мозга Тони де Стаал пытался вынести из студенческой лаборатории в Нью-Мексико двадцать лет назад. И ту же часть мозга удалил своему «пациенту Г.М.» хирург Сковилл, лишив его памяти.

Если Харта и впечатлила глубина его познаний, то он этого не показывает.

– Взгляните-ка на это, – предлагает он Люку, одновременно кивая Стровер. Та передает Люку распечатанный снимок.

– Слева морской конек, справа гиппокамп, – поясняет Стровер.

– Их легко можно поменять местами, и никто ничего не заподозрит, правда? – добавляет Харт, продолжая наблюдать за Люком в зеркало заднего вида.

Люк вглядывается в снимок. Его глаза останавливаются на гиппокампе. Он никогда раньше не видел его в отдельности от других частей мозга. На всех фотографиях, которые он просматривал в сети, гиппокампы были структурированы в изображение мозга.

– Мы забрали одну из картин Тони для анализа, – говорит Харт. – Но этого недостаточно. Если только мы не обнаружим «Мону Лизу» под этим снимком, мы не сможем получить ордер на его арест.

– А что именно вы ищете? – спрашивает Люк, чувствуя, как у него во рту начинает пересыхать от волнения.

– Такое впечатление, что на каждого конька было наложено другое изображение – человеческого гиппокампа.

Люк невольно сжимает рукой снимок, сминая его края. Ему тоже надо лететь в Берлин!


90

Я пытаюсь сосредоточиться на словах стюардессы, рассказывающей пассажирам о мерах безопасности, но мой разум сейчас занят другим. Рядом со мной сидит Тони, его рука лежит на моей руке. Он уговорил пассажира, который должен был сидеть рядом с ним, поменяться со мной местами.

Мыслями я снова возвращаюсь в гостиницу. К тому времени, как пожарная тревога, наконец, выключилась, в нашем номере собрался едва ли не весь ее обслуживающий персонал. Тони уловил аромат духов, когда мы выходили из номера. Но ничего не сказал. И никто из работников гостиницы не прокомментировал произошедшее. Хотя по взглядам, которые они кидали на меня, читалось, что они заподозрили что-то дурное. При воспоминании о том, как Тони завалил меня на кровать, я сильно вздрагиваю.

– Как твое самочувствие? – проявляет участие Тони, похлопывая меня по руке. – Ты вся напряжена.

– Похоже, я не люблю летать самолетами.

Прикрыв глаза, я откидываюсь на спинку кресла. Это гораздо труднее, чем я поначалу думала. Из-за отсутствия записей за вчерашний день я вынуждена быть предельно осторожной, контролировать каждое слово. Не приведи Господь мне обмолвиться о каком-нибудь эпизоде прошедших суток: я ведь не должна помнить ни об укрытии для боеприпасов в лесу, ни о поездке автостопом с Мунго, ни о том, как я снова обрела свои карточки и паспорт. Да, я допускала ошибки и в деревне, упоминая о вещах, которые мне не следовало помнить. Но тогда я всегда могла оправдаться, сославшись на то, что вычитала о них в своем «дневнике». Сейчас я лишена такой возможности.

Мимо нас проходит еще одна стюардесса, раздающая газеты. Привлеченный передовицей, Тони берет одну из газет и начинает читать, даже не пытаясь скрыть от меня ее заголовок. Статья о происшествии на канале. Прильнув к Тони, я кладу руку ему на коленку. Мы должны походить на влюбленную парочку, летящую в Европу отдохнуть.

– О чем пишут? – спрашиваю я, пытаясь говорить как можно ровнее и безразличней.

Тони пристально вглядывается в мое лицо. Что он в нем ищет? Следы синаптических связей? Признаки того, что моя память восстанавливается?

Но вот, его губы искривляются в легкой ухмылке:

– О трагедии на канале. Которая только подтверждает, что тебе нужно было вылететь в Берлин. На бечевнике в Уилтшире копы застрелили женщину. И это не где-нибудь в Нью-Йорке, а в сельской Британии! Судя по всему, несчастная страдала психическим расстройством.

– Это ужасно, – вздыхаю я.

– И могло случиться с каждым из нас, – резюмирует Тони, складывая газету.

Он опять меня проверял! Я в этом уверена!

Тони снова бросает на меня взгляд. Мне до сих пор страшно при одной мысли о том, что полицейские могли застрелить не Джемму Хаиш, а меня. Но я стараюсь не показать этого.

– Что взять с этих копов! – подытоживает Тони.

Похоже, я прошла его проверку…

Я допускала, что нас с Тони могли задержать полицейские в терминале. Но никаких проблем не возникло ни в авиакассе, при обмене билетов на более ранний рейс, ни на регистрации. И сейчас меня беспокоит только одно: что будет по прилете в Берлин? Хотя и там не должно быть проблем. Все обвинения с Тони были сняты, а я вольна делать все, что хочу. И я путешествую с действующим индийским паспортом и всеми необходимыми визами. Я твержу себе, что не сделала ничего плохого… разве что отняла время у добрых жителей английской деревни и разрушила «счастливый» брак.

– Держись крепче, – говорит Тони, снова беря мою руку, когда самолет начинает разгоняться по взлетной полосе.

– Надо было выпить, крепкий напиток успокоил бы мне нервы, – бормочу я.

Тони смотрит на часы.

– Они на час ближе к Германии, – натягиваю я себе на губы застенчивую улыбку.

– Ты права. Это надо отметить.


91

Напитки в самолете начинают предлагать через двадцать минут полета. Как раз вовремя! А то Мэдди становится все беспокойнее. Тони еще никогда не видел ее такой. Стюардесса уже приближается к ним с тележкой. Тони едва дожидается,


убрать рекламу


когда она закончит обслуживать впереди сидящего пассажира. Наконец стюардесса переводит на него взгляд с традиционным вопросом: не желаете ли что-нибудь выпить? Красивые глаза, но не его типаж. Тони расплачивается за шампанское карточкой, надеясь, что кредит на ней еще не до конца исчерпан. И передает бутылку и два бокала Мэдди. Она с готовностью опускает свой столик. Терпение, Тони, терпение! Ты напугал ее в гостиничном номере, поторопившись. В Берлине будет полно возможностей! Памятных возможностей – по крайней мере, для него!

Амнезия у Мэдди, похоже, не собирается проходить. Она так ничего и не вспомнила, за исключением своего имени. И Тони уже думает, что ее вчерашние слова о Берлине были сказаны без всякой задней мысли. Простое совпадение. Если что-то и могло активировать ее синапсы и восстановить разрушенные связи нейронов, то только газетный заголовок о стрельбе на канале. Но Мэдди никак не среагировала, когда он показал ей статью перед взлетом.

– Мне уже наливать? – спрашивает Мэдди, сжимая бутылку.

– Конечно, наливай, если хочешь. А я пойду вымою руки.

Тони устремляется в проход между креслами. Он даже физически ощущает грязь на своих руках. Пусть Мэдди выпьет. Шампанское поможет ей расслабиться. Тони сложно понять, каково это – бояться летать. Он столько времени провел в самолетах, мотаясь туда-сюда между европейскими столицами. Мэдди не помнит себя в самолете и все равно испытывает страх. Это как ложное ощущение боли в фантомной, ампутированной конечности. Где может гнездиться этот страх, как не в ее памяти?

Тони заходит в крошечную кабинку, закрывает на задвижку дверь и начинает мыть руки, намыливает их снова и снова и тщательно трет свои пальцы. Наконец, посчитав руки достаточно чистыми (увы, они никогда не бывают идеально чистыми!), Тони поднимает глаза на свое отражение в зеркале. Без памяти Мэдди – ничто, а он для нее – все. Ее жизнь в его руках! И отныне, просыпаясь по утрам, она будет оказываться целиком и полностью в его власти. А воспоминания о событиях ушедшего дня и утехах минувшей ночи будут оставаться с ним. И только от него будет зависеть, захочет он поделиться ими с ней или нет. Пока, по крайней мере…

Тони наклоняется ближе к зеркалу, поворачивает голову сначала в одну, потому в другую сторону. Болезнь Альцгеймера уже запустила процесс разрушения в височных долях его мозга. Тони проверялся, добровольно согласившись на этот эксперимент. Ему сделали томографию, введя в вены аналог глюкозы с низким уровнем радиоактивности – в качестве трейсера, определяющего наличие в структурах мозга амилоидных сенильных бляшек и гиперфосфорилированного тау-белка в виде нейрофибриллярных клубков, характерных изменений при Альцгеймере.

И его мозг засветился, как рождественская елка.


92

Пока Тони моет руки в туалете, я потягиваю шампанское. Моя рука так дрожит, что я даже пролила несколько капель. Мне нужно действовать быстро. Убедившись, что сидящий рядом пассажир на меня не смотрит, я высыпаю в один из бокалов измельченный ксанакс. Я припрятала порошок в крошечном мешочке, в своем бюстгальтере. Слава богу, пожарная сигнализация в гостиничном номере сработала, и мне не пришлось его снимать. Я размешиваю напиток в бокале шариковой ручкой и жду, когда возвратится Тони. Надеюсь, что шампанское замаскирует привкус ксанакса – он у него вроде бы как у мела. Не могу точно припомнить. Но помню, что горчит.

Весь порошок растворяется в шампанском. Через минуту возвращается Тони. Просияв при виде шампанского на моем подносе, он усаживается в кресло, и я подаю ему один из бокалов.

– За Берлин! – восклицает он, чокаясь со мной.

– За Берлин! – повторяю я, и мы одновременно выпиваем шампанское.


93

Сайлас уже давно свыкся с тем фактом, что его шеф – детектив суперинтендант Уорд – младше его на десять лет. Сайлас также смирился с тем, что головокружительная карьера Уорда развивается по такой траектории, которая не оставляет сомнений: он рано или поздно станет начальником полиции. В отличие от него, Сайласу о достижении подобных высот даже мечтать не приходит в голову.

– Как там Конор? – спрашивает Уорд, бросая взгляд на распечатанный рапорт Сайласа, который детектив ему недавно переслал по электронной почте. Они сидят в зале для летучек и совещаний на втором этаже, который Уорду пришлось «забронировать». Даже у него нет отдельного кабинета. И он тоже частенько ощущает на своей шкуре все блага системы «горячих столов».

– Все так же, – говорит Сайлас, наблюдая за тем, как Уорд изучает его рапорт – краткое изложение его соображений насчет Тони де Стаала и Мэдди Терло.

– Если тебе нужно отдохнуть…

– Не нужно…

Сайлас не любит обсуждать сына с Уордом. Вежливое сочувствие шефа всегда рвет ему душу. Детектив уже готов сменить тему, когда на его мобильник приходит эсэмэска. Стровер пообещала не беспокоить его во время общения с шефом. Раз она нарушила свое слово, значит, случилось что-то важное. Сайлас косится на Уорда. Тот все еще читает его рапорт. И детектив украдкой взглядывает на экран телефона.

– Я дал тебе полдня, хотя и этого не должен был делать, – вскидывает на него глаза Уорд.

– И, по-моему, мы кое-что выяснили, – бурчит Сайлас, пытаясь разобрать текст полученного сообщения.

– Эта женщина, Мэдди Терло, – продолжает Уорд, – она ведь больше не гражданка Великобритании. А у Тони Мастерса, или Тони де Стаала, двойное гражданство.

– И..? – силится сосредоточиться детектив.

– Мы должны правильно расставлять приоритеты, ты же это и сам понимаешь, Сайлас. А мне еще каждые полчаса названивает руководство из-за этой стрельбы на канале.

– Я работаю над своим отчетом по этому делу…

– Они все допытываются, почему ты пропустил курсы повышения квалификации для переговорщиков.

Сайлас знает, что ему надо было отходить на эти курсы. А еще пройти всестороннюю аттестацию. В перерывах между расследованием преступлений при стремительно сокращающемся бюджете. Объяснять что-либо бесполезно.

– Если суммировать все, что ты тут понаписал, что мы получим на выходе? – возвращается к его рапорту Уорд. – Тони не совершил преступления, сменив фамилию или создавая картины из сфотографированных частей человеческого тела.

Сайлас взвешивает два варианта. Стоит ли ему перейти к делу и поделиться с Уордом содержанием полученной эсэмэски? Или поступить, как он запланировал, и поразить Уорда широтой своего кругозора? Шеф ценит эрудицию и любит дела, выходящие за рамки рутинной полицейской работы и связанные с другими сферами. Лучше всего – эзотерическими. В участке ни для кого не тайна, что Уорд изучал в Оксфорде теологию.

– Как вам, наверняка, известно, сэр, в средневековом христианском искусстве излюбленной темой европейских художников была тема смерти. Они часто изображали пляски смерти, помещали в свои картины, посвященные радостям жизни, черепа, скелеты и прочие персонификации, аллегорический смысл которых сводился к крылатой латинской фразе: Memento Mori, – заходит издалека Сайлас.

– Помни о смерти, – говорит Уорд, выпрямляясь. Впервые за их встречу на его лице отображается интерес. – Эту тему любили не только в средневековье. И в современном искусстве есть немало «певцов смерти». Например, американский фотограф Джоэл-Питер Уиткин использует для создания своих фотокартин невостребованные трупы и искалеченные тела инвалидов.

Сайлас сожалеет о своем решении блеснуть кругозором. Он уже чувствует себя глубоким невеждой (как и всегда в обществе людей, получивших высшее образование). Его отец был поборником школы жизни. И частенько повторял ему, что лучшее образование – это карьера в британской полиции, предпочтительно в Уилтширской. А сейчас всем новым сотрудникам полиции необходимо иметь диплом.

– Совершенно верно, – продолжает Сайлас. – Я полагаю, что то же самое делает и Тони. Только, пожалуй, не так явно и откровенно «воспевает смерть». И большинство людей, смотрящих на его творения, не понимают его посыл.

– А его посыл в чем?

– Он иронизирует, сэр. Включая в свои фотокартины часть человеческого мозга – а именно гиппокамп, связанный с памятью, – Тони как бы говорит зрителю: не забывай о смерти, если ты еще способен что-то помнить. Очень умно и ловко.

– Да, но, если мне не изменяет память, ирония – не преступление, – острит Уорд.

– А это зависит от того, чьи гиппокампы использует Тони, – загадочно произносит Сайлас, снова вспоминая текст сообщения.

– Полагаю, те гиппокампы, что он пытался выкрасть из анатомички медицинского колледжа в Штатах, были пожертвованы науке, – косится Уорд на снимок, приложенный Сайласом к рапорту. Эксперты сумели отделить в фотокартинах Тони настоящих коньков от гиппокампов. – Скорее всего, он нашел эти изображения в сети.

– Мы произвели цифровой анализ всех морских коньков. Тони их не фотографировал, он позаимствовал их с разных сайтов, посвященных морской фотосъемке. Но нам не удалось найти аналогичных снимков гиппокампов в обычном интернете.

– Даркнет?

– Констебль Стровер в настоящий момент проверяет такой вариант. Если предположить, что эти гиппокампы были взяты у реальных людей, то эти люди сейчас либо бродят где-то без памяти, словно зомби, либо уже мертвы.

– А это уже зависит от того, кто именно извлекал эти гиппокампы, – Уорд снова откидывается на спинку кресла и заламывает руки за головой, выставляя напоказ свой поджарый живот. Сайлас тоже мог бы так выглядеть. Всего-то и нужно – бросить курить, перейти на вегетарианскую пищу и проходить в день по 10000 шагов.

– Что ты от меня хочешь, Сайлас? – спрашивает Уорд.

– Еще один день. Дозволь мне связаться с Интерполом и проверить списки пропавших людей.

– Это дело долгое.

– Мы начнем с пропавших в Берлине – у нас есть имена семи человек с фотокартин Тони, в том числе и имя Дэнис, или Дениз. Я думаю, что Тони использовал его для отвлечения внимания. Конек Дэниса в природе существует, и мы не обнаружили на этой картине наложенного снимка гиппокампа. Но, возможно, именно этот конек, в названии которого фигурирует имя человека, натолкнул Тони на жуткую идею, воплощенную потом в других его картинах. Мне думается, что эти семь человек – либо англичане, либо англоговорящие североамериканцы, и имена у них не шибко распространенные: Алвин, Флоренс… Это существенно облегчит поиск, даже если мы будем учитывать различные варианты этих имен.

– А почему эта Мэдди в опасности? – спрашивает Уорд.

Сайлас делает глубокий вдох.

– Мы только что обнаружили в компьютере Тони несколько графических файлов…

– Гиппокампов? – поднимает со стола его рапорт Уорд. – Ты не упомянул здесь об этом.

– Нет, морских коньков. Названия этих файлов совпадают с названиями фотокартин в его кафе. Все, за исключением одного – недавно созданного.

– И..?

Сайлас снова думает о Мэдди, молится, чтобы она была еще жива:

– Этот файл Тони назвал «Hippocampus madeleine».


94

Я не знаю точно, как скоро подействует ксанакс. Это быстродействующий бензодиазепин. Так что он должен сработать минут через пятнадцать – тридцать, задолго до нашего приземления в Берлине. Два миллиграмма – это много для разовой дозы, если тот парень у клуба сказал мне правду. Я пока не заметила признаков сонливости. Но мы с Тони только что выпили по второму бокалу шампанского. А алкоголь способен не только усилить эффект бензодиазепина. Такое сочетание может оказаться потенциально смертельной смесью. А потом амнезия сотрет из памяти те полчаса, что предшествовали приему препарата. А может, и больше.

– Ну, что, ты расслабилась? – тихо спрашивает Тони, снова кладя мне на руку свою руку.

– Да, мне заметно полегчало, – отвечаю я. Но мне не нравится новый тон в его голосе.

– Забавная штука – этот страх, – говорит он.

– О чем это ты?

– Ты начала расслабляться еще до того, как мы выпили шампанское.

– Правда? – переспрашиваю я, чувствуя, как мой живот скручивает узлом тревога.

– Да. Ты расслабилась, как только я вернулся из туалета. У тебя даже выражение лица стало другим, менее напряженным.

Тони крепче сжимает мне руку, придавливая ее к подлокотнику.

– Я обрадовалась, что ты вернулся. Мне показалось, что тебя не было целую вечность. Я однажды застряла в таком туалете. Это было ужасно, – добавляю я, пытаясь рассеять тревогу смехом.

Но мой смех тут же застревает в горле. Я прокололась! Заметил ли Тони мой промах? Я никогда не застревала в туалете на борту самолета. А если и застревала, то как я могла это помнить?

– Ты не побоялась забраться в багажник моей машины, – говорит Тони.

Я вздыхаю про себя от облегчения. Он не заметил!

– Это было совсем другое, – улыбаюсь я Тони.

Но он не отвечает мне улыбкой. Вместо этого он впивается в меня своими голубыми глазами, и я вижу в них только одно – гнев и разочарование. Я допустила еще одну ошибку, и на этот раз мне не выкрутиться.

– Это было вчера, – говорит Тони, отпуская мою руку. – А ты вчера ничего не записывала в свой дневник, так?

Я мотаю головой.

– Ты же мне не велел это делать, – еле слышно отвечаю я. У меня во рту так пересохло, что я почти не могу говорить.

– Что ты подмешала мне в шампанское? – спрашивает Тони.

– Ничего.

Ксанакс скоро подействует.

Тони поднимает руку и подзывает стюардессу.

– Принесите нам два больших стакана кофе. Самого крепкого, какой у вас имеется, – у Тони начинает заплетаться язык.

– Я не пью кофе, – возражаю я.

– Обе чашки для меня.

Тони следит за тем, как стюардесса наливает кофе в стаканчики и ставит их ему на поднос. А потом поворачивается ко мне. Его отяжелевшие веки смыкает дрема, голос почти превратился в шепот.

– Я не знаю, кто ты и какую игру ведешь, – говорит он, отпивая кофе. – Но ты проиграешь.


95

Люк забронировал билет на ближайший рейс в Берлин. Он понятия не имеет, каким рейсом летят туда Мэдди и Тони. И не имеет ни малейшего представления, как он их сможет найти в этом городе. Люк знает только одно: он должен попасть в Берлин. Неужели в нем снова взыграл журналист, охочий до захватывающей истории? Нет, Люк уверен, что дело не в этом. Похоже, он до сих пор верит, что Мэдди – его дочь. И этого оказалось достаточно, чтобы в нем проснулось желание ее защитить. И запылало с такой силой, какой Люк сам от себя не ожидал. Его навязчиво преследуют слова, сказанные Хартом в полицейской машине: «Такое впечатление, что на каждого конька было наложено другое изображение – человеческого гиппокампа ».

Люк также нашел в интернете доказательство более тесной связи отца Мэдди с бахаистами. Тот провел однажды беседу с группой иранских изгнанников, приверженцев этой веры, проживающих в Челтнеме. Фрейя говорила, что бахаизм исповедовала приемная мать их дочери. Но все равно это уже кое-что!

Люку необходимо снова поговорить с Мэдди, но она сейчас в Берлине. И там ее жизнь подвергается опасности. Стровер и Харт заверили Люка, что свяжутся с Интерполом и обязательно расскажут ему все, что узнают. Но полицейские – народ занятой, о чем ему все время напоминает Стровер. И у них другие приоритеты. В частности, разбор полетов после убийства Джеммы Хаиш на канале в Уилтшире ясным солнечным днем.

Люк доезжает до Хитроу на Остин-Хили и оставляет машину на краткосрочной парковке – зажатой, как начинка двойного бутерброда, между двумя серебристыми внедорожниками. Проходя систему контроля, он все время выискивает глазами Мэдди и Тони. Пытается представить их вместе. А что, если Мэдди действительно на задании? «Ласточка» – так вроде бы окрестил ее Шон…

Уже в салоне самолета Люк откидывается на спинку кресла, стараясь успокоить себя тем, что Мэдди вспомнила свое имя и нашла сумочку с паспортом и карточками. Может быть, все гораздо проще и он преследует парочку, решившую совершить романтическое путешествие в Берлин? Да нет, это маловероятно. Люк жалеет, что не позвонил перед отъездом Лауре. Последний раз он видел ее, когда провожал с бечевника в больницу, – после того, как они оба дали свидетельские показания полиции.

Люк оставляет свой мобильник включенным во время взлета – вдруг с ним захочет связаться Стровер. Однако правила есть правила. И нужно им подчиняться. Но в тот самый момент, когда Люк уже заносит руку, чтобы выключить телефон, ему приходит сообщение. Телефонный код – 91. Он знаком Люку по звонкам от Фрейи из Индии.

«Вы можете прилететь в Берлин? Сегодня? Мне необходимо рассказать вам свою историю. Мэдди».

Люк перечитывает эсэмэску несколько раз. Что за историю собирается поведать ему Мэдди? О своей жизни? О своем удочерении? Или о чем-то еще? И откуда она узнала номер его телефона? А потом Люк вспоминает, что сам дал Мэдди визитку в первый же день их знакомства – при встрече в больнице. По-видимому, она сохранила ее. Ладно, это приятная неожиданность! Выходит, Мэдди каким-то образом узнала, что в поисках своей дочери он надумал лететь в Берлин. В тексте сообщения не чувствуется тревоги. Похоже, Мэдди владеет ситуацией и контролирует ее.

Люк уже готов написать ей ответ, как внезапно рядом с его креслом вырастает стюардесса. Она требует, чтобы он отключил мобильник. Люк пробует возражать, но девушка непреклонна. Люк бросает взгляд на телефон – сигнал уже пропал…

До приземления в Берлине два часа…


96

– Он до ужаса боится летать, с самого детства, – говорю я стюардессе. – Стоит ему оказаться в салоне самолета, и на него накатывает паника.

Стюардесса косится на Тони, который пытается встать, но тут же плюхается обратно в кресло, почти в бессознательном состоянии.

– Извините, пожалуйста, – продолжаю оправдываться я. – Такое уже случалось и раньше. Хотя я думала, что терапия помогла. Мы бы не пили шампанское, если бы я знала, что он принял таблетки.

– Может быть, ему потребуется медицинская помощь, когда мы приземлимся? – спрашивает стюардесса, окидывая взором море устремленных на нас глаз. – Мы можем также выяснить, нет ли врача на борту. Пассажиры-медики часто помогают попутчикам в воздухе.

Только этого не хватало!

– Нет-нет, спасибо, – поспешно благодарю я. – Мы справимся сами. Мне только понадобится кресло-каталка и, возможно, помощь мужчин, чтобы я смогла его в нее пересадить.

– Я узнаю, что можно сделать, – кивает стюардесса. – Вы уверены, что с ним все в порядке?

– С ним все нормально, – заверяю ее я. – Мне только неудобно перед пассажирами, сидящими рядом с нами. Мой муж может перехрапеть всех британцев.

Стюардесса с сочувствием улыбается. Возможно, думает про себя: что эту женщину держит рядом с мужиком не первой свежести, который до потери сознания боится летать, да еще и храпит как паровоз? Я возвращаюсь к своему месту. По правде говоря, я рассчитывала забронировать каталку до Берлина при обмене билета в Хитроу. Но у меня ничего не получилось, так как рядом все время находился Тони, настаивавший на том, чтобы я делала только то, что он мне велит. Пришлось прибегнуть к плану Б и сориентироваться уже в самолете.

Я проскальзываю мимо ног Тони и усаживаюсь в кресло. Тони уже полностью отключился. Я выдыхаю и оглядываюсь по сторонам. Сидящий рядом мужчина снимает с ушей наушники.

– Муж предпочитает летать без сознания. Не переносит самолетов, – объясняю я соседу. Тот нервно хмыкает. От нарастающей неловкости меня спасает подошедшая стюардесса.

– Все в порядке, я обо всем договорилась, – сообщает она мне. – Кресло-каталка будет ждать вашего супруга у самолета при высадке.

– Огромное вам спасибо!

Впервые за все время я могу по-настоящему расслабиться. Хотя бы на несколько минут! План Б, похоже, работает хорошо. Я понастроила много планов за последние недели. С тех пор, как увидела фотографию монахов. Именно тогда я начала все вспоминать.

Я снова поглядываю на Тони, недвижным мешком сидящего рядом. Амнезия послужила мне наживкой на пороге его дома – антероградная, ретроградная, с ускользающими детскими воспоминаниями. Я провела свое собственное расследование и поняла, чем можно завлечь Тони в ловушку.

Но я так и не вспомнила свое собственное имя .

А сейчас мы уже подлетаем к городу, где все это началось. Я наклоняюсь вниз, к сумке под креслом, и достаю из нее фотографию Флер – ту, на которой мы щеками прижимаемся друг к другу. Мы на ней кажемся очень похожими – как сестры-двойняшки. Одинаковые короткие стрижки, перекликающаяся одежда… Роковое сходство… Мы обе – типаж Тони. Губы Флер улыбаются камере, смехом брызжут и ее глаза. Все знакомые звали ее Фло. Все, за исключением ее матери. Та упорно называла дочь Флоренс.

Когда все закончится, я непременно позвоню своей маме в Индию и объясню ей, что я делала и почему. А еще я обязательно свяжусь снова с Люком. Я послала ему эсэмэску из Хитроу с просьбой приехать в Берлин. Он не ответил, но я продолжаю надеяться, что он прилетит. Люк очень понравился мне там, в пабе, на викторине. И меня поразил его рассказ о Фрейе Лол, его первой любви, – девушке, которую он потерял, но решился отыскать снова. Было так трогательно слушать его – не часто встретишь подобную открытость в мужчине. Мне кажется, Люку можно доверять. Когда мы приземлимся, я пошлю ему еще одну эсэмэску. И когда мы наконец встретимся, я объясню ему, зачем приезжала в деревню. Я расскажу ему всю свою историю.


97

Сайлас смотрит на распечатанный список людей, пропавших без вести в Берлине, который ему прислали коллеги из Бундескриминаламта, Федерального управления уголовной полиции Германии. Его штаб-квартира в Висбадене выполняет в стране также функции центрального бюро Интерпола. Потому-то Сайлас и обратился туда за помощью.

Детектив еще раз пробегает глазами список. Уорду это не понравится. И ему это тоже не нравится. Сайлас окидывает взглядом рабочий зал. В нем собралось на удивление много народа – сотрудников службы реагирования на чрезвычайные ситуации. Почему они не на улице? «Работа – это то, что ты делаешь, а не место, куда ты ходишь ». Уорд делает вид, что у него чрезвычайно важная работа, и все полицейские с самого утра бросают на него любопытные взгляды.

– Вы уверены, что они все тут есть? – спрашивает Сайлас Стровер, которая тоже пробегает глазами по списку, высвеченному на экране ее ноутбука. Она сегментировала и фрагментировала все данные (это ее выражение, Сайлас бы сказал проще: изучила вдоль и поперек). И выявила людей, имена которых фигурируют в названиях морских коньков на фотокартинах Тони в его галерее.

– Да, все семеро – трое мужчин и четыре женщины. Четверо из них – британцы. Двое из Америки, и одна немка. Всем не больше тридцати лет. И все пропали в Берлине от пяти до десяти лет назад.

Сайлас должен был бы обрадоваться такому прорыву в их деле. Но напрашивающиеся сами собой выводы повергают его в ужас. Боль и смерть, расползающаяся из маленькой деревни в Уилшире. В личном деле каждого пропавшего указаны полное имя, возраст, страна происхождения и место исчезновения. В некоторых, более подробных, есть даже имена родителей, язык, на котором он или она говорили, и особые приметы. И уж слишком часто в этих делах фигурируют резаные раны на запястьях. Сайлас передергивается. Конор тоже однажды вскрывал себе вены.

Все это, конечно, может оказаться простым совпадением. Но имена Флоренс и Алвин не так уж широко распространены. Алвин, похоже, был британцем (из Холихеда). В деле Флоренс говорится, что знакомые предпочитали называть ее Фло. Имя Флер в нем не упоминается, но Сайлас уверен: это подруга Мэдди.

– Она похожа на Мэдди, вы не находите? – спрашивает он, косясь на ноутбук Стровер.

Та сосредоточенно изучает экран.

– В число опознавательных примет Флоренс входит татуировка в виде цветка лотоса на запястье, – бормочет почти себе под нос констебль. – Точно такая же была и на руке Мэдди.

– Вы видели эту татуировку?

– Нет, мне о ней рассказал Люк. Он думал, что она как-то связана с религией его дочери. Длинная история.

– Это точно Флер! – размышляет вслух Сайлас.

– В сетях поначалу активно обсуждалось исчезновение всех этих людей, – замечает Стровер. – MyFace, Bebo, DontStayIn, Facebook, WhatsApp…

Сайлас вскидывает на нее глаза. Мать Конора однажды пыталась его убедить присоединиться с Конором к группе в WhatsApp, но он наотрез отказался.

– Просьбы сообщить о пропавших, – продолжает Стровер. – Если кто-то их видел. Я проверила некоторых – они все исходили от их знакомых по клубным тусовкам. Ради которых молодежь так рвется в Берлин.

– Поверю вам в этом на слово.

Сайлас только раз ездил в Берлин – ради жареной сардельки под соусом и контрольно-пропускного пункта «Чарли». И карривурст, и «Чарли» его разочаровали. А выставка «Топография террора» в полуразрушенных подвалах гестапо произвела на него и вовсе гнетущее впечатление. Сайлас потом еще долго отходил от нее.

– А Тони часто фотографировал ди-джеев, – добавляет детектив, вспомнив информацию, почерпнутую на старом американском сайте.

Стровер вскидывает на него глаза:

– В списке музыкальных предпочтений Алвина и Фло значится «ГрюнесТал», – говорит она. – Это ночной клуб на Ревалер-штрассе, в бывшем Восточном Берлине. Там крутили в основном техно. Но сейчас этот клуб закрыт.

– Из-за жалоб соседей?

– Едва ли. Это захудалый район города. Там практически нет жилых зданий. Только складские помещения да заброшенные фабрики. Клуб находился в корпусе бывшей сортировочной станции.

– Нам нужно послать в Интерпол в Висбадене фотографию Мэдди – из ее индийского паспорта, – Сайлас встает из-за стола, чтобы размять свои длинные ноги. Он просидел сиднем все утро. – Ребята передадут ее в контору Бундескриминаламта. Уорд также хочет, чтобы мы установили контакт с Мэдди.

Сайлас в который раз перехватывает взгляды, которые то и дело бросают на него несколько сотрудников группы реагирования, сидящих у окна. Наверняка они думают, что он мечтает вернуться в отдел по расследованию особо тяжких преступлений. Сайлас и правда скучает по таким делам. Но что было, то прошло. Он теперь в Уилтширской полиции борется с местной преступностью.

– Телефон, на который Тони звонил Мэдди из комнаты для допросов, раньше принадлежал его жене, – говорит Стровер в попытке снова завладеть вниманием босса. – Тони одолжил его Мэдди. Мы пробили номер: с тех пор телефон больше не включался.

– Возможно, сейчас она пользуется своим собственным мобильником, – предполагает Сайлас. – Ведь ей вернули его вместе с сумочкой в бюро находок.

– Может, у Люка есть этот номер.

Сайласа все еще смущает общение Стровер с Люком. Парень оказался им, конечно, полезным. Но он явно вынашивает свои собственные планы. И вряд ли полетел бы в Берлин только потому, что считает Мэдди своей дочерью. Журналист он всегда журналист. Хорошо хоть этот Люк сообщил им, что летит в Берлин. И, похоже, он верно оценил действия Сайласа там, на бечевнике.

– Он все еще в воздухе, – продолжает Стровер. – Я послала ему эсэмэску с просьбой позвонить мне, когда он приземлится.

– По поводу..?

Стровер выдерживает паузу.

– Я натолкнулась в списке пропавших на женщину по имени Фрейя. Внешне она похожа на индианку и…

– И..?

– Бывшую девушку Люка звали Фрейей. Это может оказаться его дочь…

– Так, Стровер, сосредоточьтесь, – рявкает Сайлас. – Узнайте, нет ли у него номера Мэдди. Больше нас ничего не должно интересовать. Если мобильник Мэдди включен, Висбаден его вычислит.

Сайлас вновь утыкается глазами в список на экране своего ноутбука. И чего он наорал на девушку? Стровер работает на совесть, не жалея ни сил, ни времени. Ему что, надо было сорвать на ком-то зло? А как же не злиться? Этот чертов список слишком длинный, и за каждым именем в нем скрывается трагедия. Как бы однажды такой список не пополнило еще одно имя – его сына, Конора. Сайласу делается страшно от одной этой мысли! Ладно, он хотя бы знает, где его сын. А некоторых из этих людей когда-нибудь разыщут полицейские, да только не смогут сообщить их родным и любимым, что с ними все в порядке. А других и вовсе никогда не найдут.

В скором времени Сайлас, наверное, узнает ответы на те вопросы, что уже много лет терзают семьи семерых пропавших людей. Только это будут не те новости, которых они ждут…


98

Когда мы заходим в зал паспортного контроля, Тони все еще остается в полубессознательном состоянии. Безвольно обмякший в кресле-каталке, он мотает головой и что-то мычит себе под нос, как совершенно ошалевший пьянчуга. Везет моего «мужа» сотрудник аэропорта, встретивший нас у трапа самолета. Он не говорит по-английски, а я напрочь позабыла те немногие немецкие слова и фразы, которые когда-то учила. Когда мы пристраиваемся в хвост очереди для пассажиров из стран, не входящих в ЕС, сотрудник паспортного контроля знаком показывает нам всем троим подойти ближе.

– Он спит, – разъясняю я. – Он не любит летать, и таким образом его организм справляется со страхом.

Я передаю оба паспорта таможеннику, не сводящему взгляда с Тони, который начинает потихоньку очухиваться – шевелится и даже приоткрыл глаза. Похоже, таможенник принимает его за еще одного туриста, перебравшего лишку в самолете. Он тщательно изучает его британский паспорт, а затем проверяет мой – индийский.

– Как долго вы планируете оставаться в Германии? – спрашивает он, косясь на Тони, глаза которого уже успели снова закрыться.

– Примерно неделю. А потом назад – в Индию.

– А он? – кивает на Тони таможенник.

– Надеюсь, он полетит со мной, – отвечаю я, раздумывая, следует ли развивать эту тему. Пожалуй, следует. – Его еще нужно уговорить… опять лететь… – добавляю я с улыбкой.

Таможенник проставляет в мой индийский


убрать рекламу


паспорт штамп и без комментариев возвращает мне оба документа.

И мы идем дальше. Любезный немец все так же толкает каталку с Тони. Сразу после приземления я написала Люку в эсэмэске, что сообщу ему позже о месте и времени нашей встречи. А потом выключила свой мобильник, потому что он уже почти полностью разрядился. Когда мы направляемся в зал получения багажа, я замечаю, что на нас очень пристально смотрят двое таможенников в дальнем углу зала. Только бы не запаниковать!

На карусели крутится масса чемоданов и сумок. Пассажиры роятся вокруг них, как покупатели возле товаров со скидками. Мой помощник-немец, везущий Тони, жестом призывает меня подойти к ближайшей ленте. Но я решительно мотаю головой. Мы с Тони не сдавали вещи в багаж. Ведь мы оба взяли в дорогу самое необходимое. Я – свою ручную сумочку, а Тони – небольшую дорожную сумку, которая лежит у него на коленях.

Я беспокоилась, что у Тони за прошедшие годы могло развиться привыкание к ксанаксу. И он еще успел выпить в самолете два стакана черного кофе. А кофеин способен не только усилить токсичность этого препарата, но и свести к нулю седативный эффект бензодиазепина. Тони знал, что делает, когда его пил. Возможно, он сидит на колесах или наловчился подмешивать их другим.

Мы находим такси, и сотрудник аэропорта помогает мне усадить Тони на заднем сиденье. Я даю ему на чай целых двадцать евро – в надежде, что он не ляпнет водителю лишнего. Уж слишком подозрительно поглядывал на меня этот парень с момента встречи у трапа.

– Ревалер-штрассе, пожалуйста, – говорю я таксисту, когда он отходит. – Через Потсдамскую площадь, Кройцберг…

– Стадтринг? – уточняет водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида.

Я тоже села на заднее сиденье, рядом с Тони. Он то приходит в себя, то снова отключается, не понимая, где мы и куда едем.

– Найн, – отвечаю я таксисту. Мне просто хочется проехаться не по кольцу, а по тем городским районам, где мы когда-то так классно зависали с Флер! Мне необходимо оставаться сосредоточенной, не сбиваться с ритма и не забывать, с какой целью я сюда прилетела. А еще мне нужно списаться с Люком.

Через двадцать минут мы уже проезжаем мимо Бундестага с его стеклянным куполом, а затем и мимо зоопарка, оставляя слева Бранденбургские ворота. Мы были здесь однажды с Флер – вскоре после нашего знакомства. Я считала важным осмотреть все исторические достопримечательности Берлина и ходила повсюду с широко раскрытыми глазами – как настоящая туристка. Но потом Флер познакомила меня с другой жизнью этого города – если и не более интересной, то уж точно не скучной.

Я тогда выселилась из хостела возле центрального вокзала и переехала в квартиру Флер в районе Фридрихсхайн, которую она снимала за скромную плату. Я была уже на последнем курсе, а Флер училась на искусствоведа. Так, во всяком случае, она мне сказала. Но я не помню, чтобы видела ее за учебниками или конспектами. Хотя, возможно, я просто не обращала на такие «мелочи» внимания. Я восторгалась Флер, желала во всем походить на нее. Я сделала себе такую же прическу – короткую стрижку со снятыми висками и затылком и очень маленькой челкой. И мы обе одевались во все черное, с ног до головы. Мы даже подбирали себе одинаковые поясные сумочки и ожерелья. Флер сводила меня в техно-клуб «Трезор», по-нашему «Сейф», и «Клуб визионеров» в Кройцберге и показала мне достопримечательности бывшего восточного Берлина – Музей Штази в районе Лихтенберг и фрагмент берлинской стены со знаменитым граффити Дмитрия Врубеля, изображающим «братский поцелуй» Хоннекера и Брежнева.

Пройти сквозь заслон вышибал в легендарный «Бергхайн» я смогла только с шестой попытки. Этот техно-клуб потряс меня по нескольким причинам. Мне было всего восемнадцать. И я никогда прежде не видела обнаженных парней, занимавшихся сексом прямо на танцплощадке, и не водила дружбы с такой отвязной девчонкой, как Флер, которая только игриво улыбнулась мне, когда к ней подошли незнакомцы (или незнакомки?) в коже с заклепками и с масками на лицах и стали лизать ей уши. Теперь, оглядываясь назад в свое прошлое, я понимаю: мы обе бунтовали против нашего воспитания. Флер поссорилась со своими предками, а я незадолго до этого стала свидетельницей ужасного и грязного конца «счастливого» брака своих родителей. Моя мать вернулась в Индию, а отец попытался утопить свою печаль в ирландском виски.

Мы отрывались с Флер на полную катушку. И в один роковой вечер отправились в «ГрюнесТал» – тот самый клуб, куда мы сейчас едем с Тони. Судя по всему, по дороге туда мы с Флер сделали себе одинаковые татуировки – в знак того, что наши отношения стали более серьезными. Эх! Если бы я только могла припомнить подробности. Но моя амнезия в ту ночь стерла все, что было до и после этого. Обменялись ли мы с Флер друг с другом какими-нибудь обещаниями, когда на наших запястьях распустились цветы лотоса? Поклялась ли я ей в вечной любви и в том, что буду заботиться о ней отныне всегда? Увы, я этого не помню. Но если и поклялась, то нарушила свой обет в первую же ночь.

Я упираюсь глазами в окошко такси – не хочу, чтобы Тони видел мои слезы. Задрав рукав, я снова рассматриваю свой лотос, обвожу пальцем изысканные очертания этого цветка и набираюсь сил у его пурпурных лепестков. Их девять, и у каждого я черпаю решимость и энергию.

Тони опять без сознания. Мы проезжаем Кройцберг и направляемся к реке Шпрее, мимо станции метро Варшауэр штрассе. Справа от нас паутина железнодорожных путей устремляется на восток, в сторону Осткройц, станции Берлинской городской электрички. Когда я впервые сошла на ней с поезда, я повстречала на мосту Варшауэр Брюке нищего попрошайку с четырьмя пластиковыми стаканчиками, расставленными перед ним на асфальте. На каждом из них была наклеена надпись с указанием болезненной зависимости, на излечение от которой он собирал деньги: «Спид», «ЛСД», «Табак», «ГТБ». Та сцена поразила меня до глубины души. Настолько резко контрастировала она с моей беззаботной жизнью в северном Лондоне, где я прилежно училась в школе и старательно избегала всех подростковых соблазнов.

– Поверните, пожалуйста, здесь, – прошу я таксиста, когда мы, выехав на Ревалер-штрассе, минуем комплекс бывшего вагоноремонтного завода, на территории которого теперь обосновались различные ночные клубы, арт-галереи, утверждающие стимпанк, и скейт-парки. Для пущей надежности я еще показываю таксисту рукой. Наш конечный пункт – большой заброшенный цех за заводом, стоящий в стороне от дороги и вне досягаемости любопытных туристов. В нем раньше и размещался ночной техно-клуб «ГрюнесТал», закрытый пару лет тому назад.

– Приехали, – сообщает мне таксист с ярко выраженным немецким акцентом, когда мы подъезжаем по ухабистой колее к цеху. – Вот он.

– Знаю, – киваю я. – Спасибо вам. Мой друг… он хочет посмотреть на него в последний раз.

Таксист не может понять моих слов, но мне необходимо ощущение цели.

– Здесь? Точно? – еще раз переспрашивает таксист, озадаченный конечным пунктом маршрута.

– Точно, – заверяю я немца, оглядывая старый цех, в котором когда-то гудел «ГрюнесТал». По моему телу пробегает дрожь. Силясь ее подавить, я резко выхожу и, обойдя машину, открываю дверцу со стороны Тони.

– Мы приехали, – говорю я «другу», глаза которого открылись и явно пытаются сориентироваться.

Я помогаю ему вылезти из такси. Он все еще походит на пьяного и остается покорным. Но я не знаю, как долго он еще пробудет в таком состоянии. Действие ксанакса может сказываться до двенадцати часов. Но, если у Тони развилась к нему толерантность, он может очухаться намного раньше. И кофеин в его организме поможет.

Таксист заметно веселеет, когда я щедро приплачиваю ему сверху.

– Данке, – еще раз благодарю я его.

Пока я провожаю машину взглядом, Тони безвольно покачивается рядом. А потом я оборачиваюсь к нему и спрашиваю:

– Помнишь это местечко, Тони?

И киваю на старый цех, высокие стены которого снизу доверху изрисованы граффити.

Тони беспомощно улыбается, и мне приходится поддержать его, чтобы он не завалился назад.

Ксанакс – мышечный релаксант, и движения Тони замедленные и неловкие.

Я крепко беру его под руку и завожу за здание цеха.

Тони больше не захочется улыбаться.


99

Люк читает сообщение от констебля Стровер. Его самолет только что приземлился в Берлине. Стровер проштудировала полученный от берлинского Интерпола список пропавших людей и обнаружила в нем женщину по имени Фрейя примерно одного с Мэдди возраста. Правда, фамилия этой женщины – Шмидт. Не индийская и не ирландская.

Мобильник Люка опять вибрирует – пришла новая эсэмэска, уже от Мэдди, с ее индийского телефона:

«Вы прилетите в Берлин? Я сообщу вам позднее о месте и времени нашей встречи».

Обеспокоенный ее тоном, Люк отвечает немедленно:

«Я уже в Берлине, самолет только что сел. Где вы? Все ли в порядке?»

Люк ожидает ответ Мэдди, глядя в окно на терминал аэропорта Тегель. Пассажиры уже начали снимать свои сумки с багажных полок. Люк задерживается, постоянно проверяя телефон. Но вот уже пора покидать салон самолета, а ответа от Мэдди все нет.

Выйдя из здания терминала, Люк озирается по сторонам. Что ему делать? Поехать в центр Берлина или оставаться здесь? Нового сообщения от Мэдди так и не пришло. Люка охватывает растерянность. И в этот момент ему звонит Стровер.

– Вы получили мою эсэмэску? – спрашивает она. В голосе констебля сквозит нетерпение.

– Я только что прилетел.

Почему его сразу тянет извиняться?

– Вы с Мэдди?

– Пока еще нет.

– Но вы знаете, где она.

Люк переминается с ноги на ногу, смущенный ее «блиц-опросом».

– Мэдди только что прислала мне смс… Спрашивает, прилетел ли я в Берлин. Что-то случилось?

– Она прислала вам смс со своего телефона? – снова спрашивает Стровер, оставив его вопрос без ответа.

– Да, с индийского. А что?

– Скажите мне этот номер. Нам нужно предупредить местную полицию о том, что она уже в Берлине.

Люку все меньше и меньше нравится этот разговор. Он надеялся, что Стровер поделится с ним новостями о Фрейе Шмидт. Вздохнув, Люк переписывает номер и диктует его констеблю.

– А когда она прислала вам последнюю эсэмэску?

– Когда я был еще в воздухе. Часа два назад.

– Вы ответили ей?

– Да, примерно пятнадцать минут назад. Но ответа пока не получил, – молчание Мэдди начинает казаться Люку зловещим. – Она написала мне, что сообщит позднее о месте нашей встречи.

– Держите меня в курсе. Немецкая полиция постарается отследить ее номер.

– Спасибо вам… за сообщение о Фрейе Шмидт.

– Мне нужно идти.

– Вы можете рассказать мне о ней еще что-нибудь?

Проходит несколько секунд, прежде чем Стровер заговаривает снова – тише, чем обычно, как будто не хочет, чтобы ее услышали:

– Она – гражданка Германии. Ей двадцать девять лет. Говорит и по-английски, и по-немецки. И внешне похожа на…

– На кого?

Стровер явно не может говорить свободно. Наверное, рядом вертится детектив Харт.

– На индианку. И немного на Мэдди.

– Немного?

– Я должна идти.

Фрейя Шмидт … Люк решает выпить кофе и подождать, пока не узнает о ней побольше. Ей двадцать девять лет. Говорит и по-английски, и по-немецки. И внешне немного похожа на Мэдди . Хорошо, что Стровер ему это сообщила. Могла ли Фрейя Шмидт приехать в Англию под другим именем? По чужому паспорту? Например, по паспорту Мэдди Терло? По возрасту и внешности она схожа с Мэдди. Но с какой целью она приехала в их деревню? И что за историю она хочет ему рассказать?


100

Тони напоминает заключенного за металлической решеткой. Прислонившись спиной к кирпичной стене, он угнетенно сидит на бетонном полу.

– Ты помнишь это место, Тони? – спрашиваю я своего пленника.

– Это место? – повторяет он в замешательстве. Его голос звучит вяло и, похоже, понизился на целую октаву. Подойдя к решетке, я вцепляюсь в ее прутья руками и впериваю в Тони взгляд. Пьяную улыбку, еще недавно блуждавшую по его лицу, сменила абсолютная пустота в глазах. Бесчувственная, лишенная всяких эмоций…

– Мы приезжали сюда, – говорю я ему.

– Приезжали? – переспрашивает он после долгой паузы, но в его голосе тоже звучит пустота. Никакого интереса, полное равнодушие.

– Да, в прошлом. Десять лет назад. Здесь раньше находился техно-клуб, «ГрюнесТал». И мы приезжали сюда – ты, я и моя лучшая подруга Флер.

Тони смотрит прямо перед собой. Я не уверена, что он слышал мои слова. А если и слышал? Понял ли он, что я сказала?

После отъезда таксиста я дотащила его до заднего входа в цех, подальше от посторонних глаз. Из чистой перестраховки – в этот заброшенный уголок бывшей промзоны мало кто заглядывает. Я выбрала его еще неделю назад, перед тем как полететь в Англию.

И сейчас мы с Тони находимся на первом этаже старейшей в городе железнодорожной мастерской, стоящей в отдалении от остальных ремонтных корпусов, пользующихся все большей популярностью у туристов и любителей ночных тусовок.

В прошлый раз, когда я приезжала сюда, чтобы разведать обстановку, я получше познакомилась с Ревалер-штрассе. В прошлом эти ремонтные мастерские принадлежали компании «Королевские прусские государственные железные дороги». После своей национализации в 1920 году, по окончании Первой мировой войны, компания сменила название и стала именоваться «Имперские железные дороги». Я совсем не интересовалась историей этого места, когда мы приезжали сюда с Флер. Нас тогда волновал только «ГрюнесТал» – часть подрывной андеграундной сцены. Хотя уже тогда ходили слухи о том, что частные инвесторы собирались повысить арендную плату, ностальгируя по прошлым, более прибыльным временам.

Металлическая решетка на первом этаже цеха была установлена для защиты механиков от силовых установок. А когда в здании поселился ночной клуб, старое оборудование было демонтировано, и на его месте ди-джеи установили свои пульты, спрятавшись за решеткой от хаоса танцплощадки. Точно так же все переделали и в «Трезоре», расположившемся ниже по дороге, в цокольном этаже бывшего универмага. Чугунные решетки, некогда защищавшие сейфы, стали клетками ди-джеев.

Вот и Тони теперь мается в одной из таких клеток. На первый взгляд кажется, что запирать ее дверцу не обязательно. По виду Тони не скажешь, что он сейчас вскочит и побежит. Но рано или поздно действие ксанакса прекратится, и Тони непременно попробует вырваться на свободу. Я тщательно продумала этот момент – как и весь свой план. На прошлой неделе я привезла сюда надежный висячий замок и припрятала его за старыми автомобильными шинами в одной из многочисленных ниш цеха. Покосившись на Тони, я направляюсь за этим замком.

И сразу же понимаю, что его там нет. И шины уже не сложены, а раскиданы вокруг. Я снова бросаю взгляд на Тони. Он все так же смотрит в пространство перед собой. Я опять пытаюсь отыскать замок. Тщетно.

Спокойствие! Только спокойствие! Надо расширить круг поисков. Я обхожу всю нишу, а потом и весь цеха, осматривая его голые кирпичные стены и стальные балки, когда-то эхом отражавшие тяжелые ритмы техно. Мне нужно расслабиться. Я же все тщательно продумала, купила замок, но даже самые хорошие планы могут пойти наперекосяк… Без паники! Замок наверняка где-то валяется. Я уже слишком далеко зашла, преодолела столько проблем на пути к своей цели, чуть было не лишилась жизни вместо Джеммы Хаиш. Я найду этот треклятый замок! А если и не найду, то подопру дверцу клети какими-нибудь тяжелыми предметами. Тони физически ослабел под воздействием ксанакса. Обессилел. У меня еще масса времени, чтобы все уладить.

Я выхожу на бывшую танцплощадку клуба. Когда-то на ней в унисон с механическими ритмами извивалось гибкое тело Флер. Теперь я абсолютно уверена: именно тут мы познакомились с Тони. «ГрюнесТал» был нашим любимым клубом. Флер отлично разбиралась в техно-музыке и любила ее. Я пытаюсь сообразить, где находилась барная зона клуба. По-моему, стойку бара поддерживала безвкусная мраморная скульптура обнаженных мужчин с эрекцией, достойной колоссов. Да, точно! И именно там Флер впервые поцеловала меня.

– Ты купил нам в баре коктейли. Один – мне, другой – Флер, – кричу я Тони.

Слышит ли он меня? Его глаза все еще открыты. Я должна решить вопрос с замком побыстрее.

– Мы были наивными, не заподозрили ничего плохого. И бедными. Нам с Флер очень польстило, что красивый американец принял нас за сестер-двойняшек и заказал нам «Лонг-Айленд айс ти». А потом сказал, что у нас модельная внешность, и предложил провести фотосессию. Готова побиться об заклад, что ты именно это сказал. Знаешь, я много лет пыталась вспомнить момент нашего знакомства. И наконец мне это удалось!

Я возвращаюсь к Тони и присаживаюсь рядом с ним на корточки. Наши лица разделяет только металлическая решетка. Бледные виски Тони сплошь покрывает испарина.

– А потом мы проснулись в квартире Флер, через восемнадцать часов! – продолжаю я. – С раскалывавшейся головой, с жуткой болью между ногами. И никто из нас не мог вспомнить, что произошло той ночью: где мы были, что делали, с кем общались. Ты можешь себе представить, насколько это страшно? Когда ты ничего не можешь вспомнить? И ничего не чувствуешь, кроме боли? Мы лежали в постели и смотрели на наши свежие одинаковые татуировки, напуганные своей любовью друг к другу, ее силой. И вдруг мы обе ощутили смущение, даже неловкость. Что мы делали друг с другом? Только рядом со мной тогда находилась не Флер. Сейчас я это понимаю. Она всегда была со мной нежна и ласкова. Ты нас обеих потом искупал? Смыл с нас свои грехи? Я явственно вижу перед глазами ту сцену в ванной: Флер, содрогающуюся в конвульсиях на холодном плиточном полу, с коленями, прижатыми к груди, и мертвенными глазами, молящими меня о помощи. Но это сейчас. А целых десять лет до этого в моем сознании была одна темнота. Этот жуткий эпизод стерла из моей памяти какая-то гадость, которую ты подмешал нам в напитки.

Я отхожу от Тони к входной двери цеха и выскальзываю на улицу – глотнуть свежего воздуха и насладиться ярким солнечным светом. Я удивляюсь самой себе. Откуда у меня взялось столько сил и решимости? Я ведь боялась, что не смогу противостоять Тони. Да еще пропавший замок чуть не выбил меня из колеи. Но сейчас, похоже, я вошла в раж. И способна справиться со всеми вызовами! Я чувствую это. За изрисованными граффити стенами с грохотом проносятся поезда. Где-то вдалеке воет полицейская сирена. Тони не вспомнит, что я ему сказала. Но я так долго готовила свою речь!

Я снова захожу внутрь – собранная и решительная. И вижу в дальнем углу цеха, за бывшей барной зоной клуба, кучу мешков с цементом. Когда таксист сворачивал сюда с главной дороги, я заметила какую-то стройку. Должно быть, рабочие хранят в цеху свои материалы. Здесь еще полно бутовых камней.

– А на следующий день Флер исчезла. – Я крепко сжимаю руками прутья решетки. На меня внезапно снова нахлынули эмоции. Нужно с ними совладать, во что бы то ни стало… – Мы перекусили в кафе через дорогу, а потом я вернулась в квартиру Флер. Меня отчаянно клонило в сон. И после этого я ее больше не видела.

Я отворачиваюсь – не хочу, чтобы Тони заметил мои слезы. Через несколько секунд я снова могу взглянуть ему прямо в лицо.

– Я, конечно же, пошла в полицию. Они завели дело, добавили ее в длиннющий список молодых людей, пропавших в Берлине. Но Флер так и не нашлась, – с глубоким вздохом я опускаю голову. К горлу, словно тошнота, подступает гнев. – И никто так и не узнал тогда, что ты был в тот день в нашем кафе и, сидя в углу, наблюдал за нами. Хотел выяснить, помним ли мы что-нибудь из прошлой ночи, узнаем тебя или нет.

У меня больше нет сил сдерживаться. Я открываю дверцу клети и подхожу к Тони.

– Куда ты ее отвез? Что ты с ней сделал, черт тебя дери? – кричу я. И, уже полностью утратив над собой контроль, бью его ногой под дых. – Ну же, говори! Ты что, отвез ее в свою убогую студию? Где она, Тони?

Схватившись за живот, Тони стонет. А я ведь обещала себе этого не делать. Обещала монахам. Наказать его – дело полиции.

Тони поворачивает ко мне голову. Его глаза все еще кажутся остекленевшими, но, похоже, он впервые за все это время услышал и понял мои слова.

– У тебя была фотостудия здесь, в Берлине, – говорю я уже более ровным голосом. – У меня до сих пор стоят перед глазами твои снимки – нас, меня, морских коньков. Мне нужно знать, где она.

Я узнаю эту студию сразу, как только увижу. Память о том вечере все еще подернута чернильной темнотой, но воспоминания о том, куда Тони отвез нас той ночью, в последние месяцы начали всплывать из ее глубин на поверхность, как выросшие без света монстры. Большой трафаретный морской конек на побеленной кирпичной стене… Ванная… Выложенный плиткой пол… Возможно, кровать… Белый халат… Медицинские инструменты…

Я снова присаживаюсь возле Тони на корточки:

– Где она, говори! – шепчу я прямо ему в ухо.

После долгих поисков в сети мне удалось найти его старый сайт, но там не было указано адреса. Только выложены фотографии: ночных клубов, ди-джеев, нескольких женщин…

– Моя студия? – переспрашивает Тони.

– Да, здесь, в Берлине.

– Ты хочешь, чтобы я тебя сфотографировал?

– Просто скажи мне адрес.

Тони словно в замешательстве.

– И дай мне ключи от нее.


101

Сайлас разглядывает лицо тибетского мальчика, смотрящего на него с плаката в стиле листовки «Разыскивается» формата А4. Подпись под ним гласит: «Помогите разыскать Панчен-ламу Тибета». Под фотографией размещена информация о денежном вознаграждении за любую информацию о его нынешнем местонахождении. Сайлас надеется, что этот плакат займет их мысли на какое-то время, даст им со Стровер столь нужную обоим передышку! Их коллеги из германской полиции не горят желанием отслеживать мобильник Мэдди. И Сайлас чувствует, что они не восприняли их озабоченность всерьез. Инспектор встречал много тибетских буддистов, когда ездил в Ладакх. Конор тогда был еще совсем юным, и это было их лучшее семейное путешествие.

Сайлас бросает взгляд на Стровер, пытающуюся дозвониться в южную Индию. Не мешало бы ей тоже побывать на этом субконтиненте. Может быть, там бы она научилась терпению.

– По-моему, до Марса дозвониться проще, – бурчит девушка, в очередной раз набирая номер.

Они утром передвинули столы и теперь сидят у окна.

Плакат принесли в рабочий зал несколько минут назад криминалисты. Они нашли его под подкладкой в чемодане Мэдди. Сайлас сразу же понял, что видел это лицо раньше, в Ладакхе. И оно напомнило ему о фотографиях буддийских монахов, сделанных Тони для местной газеты. Эти монахи ездили по английским деревням и собирали пожертвования на обустройство новой кухни в своем монастыре на юге Индии, который они основали в изгнании.

Сайлас проверил их сайт: их монастырь в центральном Тибете был основан первым Далай-ламой и по традиции является резиденцией Панчен-лам. На фото, найденном в чемодане Мэдди, запечатлен одиннадцатый Панчен-лама; ему было всего шесть лет, когда китайские власти арестовали его из политических соображений. И с тех пор его никто не видел. Еще один без вести пропавший и так и не найденный человек…

Сайлас вспоминает свои попытки объяснить основы тибетской буддийской истории юному Конору – одной звездной ночью у костра в Ладакхе. Но учитель из него не получился. И знаний у сына не прибавилось.

Сайлас снова косится на плакат. Для чего Мэдди возила его с собой? И почему прятала? Она же не по Китаю путешествовала.

Пока детективу ясно только одно: это еще одна маленькая зацепка, подтверждающая связь Мэдди с южной Индией, откуда родом ее мать. Она вернулась туда десять лет назад, после развода с Джеймсом Терло. Мэдди, судя по всему, последовала за ней годом позже. Сайлас и Стровер попытались получить сведения о них от индийской полиции (Сайлас послал через Интерпол срочный запрос в Управление уголовного розыска Дели). Но ответ им пока не пришел. Теперь, по крайней мере, они нащупали связь между Тони и Мэдди – хоть что-то, что могло бы объяснить ее приезд в Уилтшир.

– Дозвонилась! – довольно восклицает Стровер. – Это монастырь Ташилунпо в тибетском поселении Билакуппе в Карнатаке? – спрашивает она, силясь выговорить причудливые названия правильно.

Несколько полицейских тут же оглядываются на девушку. Почему люди всегда стараются произносить слова на иностранный манер, когда разговаривают с иностранцами? Сайлас тоже всегда так говорит. Громко и медленно, как будто общается со слабоумным.

Через пять минут, исписав в своем блокноте несколько страниц, Стровер вешает трубку.

– В-общем, так, – докладывает она, подходя к Сайласу с блокнотом в руках. – Мэдди с матерью регулярно посещают этот монастырь. «Учитель», Лобсанг Дордже, – продолжает девушка, заглянув в блокнот, – отзывается о них, как о «добрых друзьях их общины». Живут они в расположенном по соседству городке Кушалнагар, где обе преподают в местной школе. В последние шесть месяцев Мэдди посещала молитвенный зал монастыря чаще обычного. Якобы обучалась медитации.

– Вы же сами говорили, что ей следовало стать монашкой, – вставляет Сайлас.

– Монахи не стали вдаваться в подробности. Просто упомянули, что помогали ей вспомнить события давнего прошлого, – еще один взгляд в блокнот. – «Очистить ее разум». А десять дней назад Мэдди поспешно уехала, сообщив им только, что хочет повидаться с подругой по университету. Они все сильно тревожатся за нее. Особенно мать. Монахи дали мне ее телефон. Я сейчас же ей позвоню.


102

Тони наблюдает за тем, как Мэдди перетаскивает один за другим тяжелые мешки с цементом. Он не в силах ее остановить. Мэдди уже довольно долго возится с ними, но, похоже, она никуда не спешит. Или дело только в нем. Тони понимает, что Мэдди подмешала ему в шампанское какой-то седативный препарат. И пока его воздействие не пройдет, он ничего не сможет предпринять. Да ему и не хочется что-либо делать. Апатия завладела всем его телом и даже сознанием. Полностью подавила все его желания. Тони лежит в полудреме на бетонном полу своей камеры, и ему это… нравится! Вот если бы он еще перестал плясать под дудку Мэдди. Было бы совсем здорово! Он уже отдал Мэдди ключи от своей студии. И наблюдал при этом за самим собой со смешанным чувством ярости и равнодушия. Нет, ему нельзя поддаваться сну! Ему необходимо выбраться отсюда!

– Если бы это был кто-то другой, я бы его пожалела, – говорит Мэдди, закончив выстраивать свой заслон. Она стоит теперь перед решеткой. От физических усилий на ее лбу проступили капельки пота. А в глазах сверкает презрение. – Болезнь Альцгеймера очень жестокая. Но тебя она, к сожалению, скоро не убьет.

Развернувшись, Мэдди собирается уходить.

– Как ты вспомнила? – выкрикивает Тони, но его голос все еще звучит слабо и невнятно. Умственное оцепенение сводит его с ума. – Как ты сумела все вспомнить, когда прошло столько времени?

Мэдди секунду колеблется, стоя к Тони спиной, а потом уходит, оставляя его в одиночестве в старом цеху.

– Эй, ты, вернись, – кричит он, захлестнутый внезапной волной паранойи. – Давай поговорим еще! – Но в ответ тишина. Теперь на Тони накатывает страх. Мэдди действует продуманно и… слишком расчетливо!

Через пять минут Тони, пошатываясь, встает на ноги. Что осталось от знаменитого клуба! «ГрюнесТал» был самым популярным в Берлине, любимым местом европейских тусовщиков. Девочки, мальчики… Он не привередничал. Для Тони было важно, чтобы они отвечали его «стандарту». Как фотограф ночных клубов, он выбил себе постоянное местечко за столиком в нише. Он знал всех ди-джеев, которые здесь играли. Фотографировал их для рекламных публикаций в прессе, мотаясь за ними по лучшим ночным клубам Европы и проникая «с черного входа» в любые злачные местечки. Эта работенка была отличным прикрытием. Никто ничего не подозревал.

А когда его спрашивали, почему его фирма называется «Фотосъемка морских коньков», Тони отвечал, что уже не помнит, почему он так ее назвал. Это была шутка, понятная только ему. Тони никому не говорил, что греческим выражением «морской конек» называют гиппокамп – часть мозга, в которой обрабатываются воспоминания. Как не рассказывал никому и о том, что боится умереть от болезни Альцгеймера, вслед за своим отцом. И о том, что, провоцируя временную амнезию у своих жертв, он получал несказанное наслаждение. Наслаждение от осознания того, что его синапсы работали лучше – пусть даже всего несколько часов. Его гиппокамп, быть может, и разрушался, но в такой момент он оказывался лучше, чем их пропитанные бензосом мозги. Тони знал, что будет помнить все, что он делал с ними. А они не вспомнят ничего. А что могло быть лучше этого? Не только для человека, который когда-то мечтал стать нейрохирургом. Но и для человека, у которого медленно, но верно атрофировалась кора головного мозга.

Тони нажимает на решетчатую дверцу. Больше никакой игры! Мэдди положила пять мешков с цементом друг на друга и приперла их старыми шинами. Дверца их сдвинет. Рано или поздно. Нужно только приложить силу. Ему нужно подождать – набраться сил и устремленности к цели.

Значит, Мэдди была среди тех, кого он возил в свою студию. Вот почему он в конечном итоге остановился и уехал в Англию – новая страна, новый старт! Слишком многие стали вспоминать, что с ними сделал Тони. В этом была проблема, а вовсе не в колесах. Ведь когда эти люди вспоминали, ему не оставалось ничего другого, как стереть их память совсем. Навсегда. Насколько он сам помнит, их было семеро. Мэдди, по-видимому, ускользнула из его поля зрения. Хотя он всегда проявлял осторожность и предусмотрительность. Почему она не обратилась в полицию? Наверное, у нее нет доказательств. Пока нет… Далекие и смутные в


убрать рекламу


оспоминания для суда – ничто. Они не заслуживают доверия и могут оказаться ложными. Так ведь, Ваша Честь? Для суда нужны улики, которые никто не сможет опровергнуть. Господи, как же ему хочется спать!

Какую игру ведет Мэдди? Для чего она приехала к ним в деревню? Специально? Чтобы найти его? И завлечь снова в Берлин? Если так, то она играет в долгую игру. Умная девочка… Он был прав, что относился к ней с подозрением. «…Ты бы показал мне этот город…» И он правильно поступил, что поехал сюда с ней. Ведь теперь он узнал, что ей известны факты его прошлой жизни. Что ж – если Мэдди известно слишком многое, он заставит ее все позабыть. До чего же ловкой оказалась эта особа! Даже умудрилась подсыпать ему что-то в бокал и затащила в эту чертову клетку. И как же он не узнал эту Мэдди, когда она появилась на пороге его дома? А ведь ее лицо показалось Тони знакомым. Только он никак не мог сообразить – откуда. А потом он решил, что она – Джемма Хаиш. Ему очень хотелось так думать. Самоуверенный козел! Видно, чересчур много амилоидных бляшек и нейрофибриллярных клубков скопилось уже у него в мозгу.

Тони снова трясет дверцу клети. Уже сильнее. И на этот раз мешки с цементом сдвигаются.

На полдюйма…


103

Студия Тони располагается в Шиллеркезе, небольшом и уютном квартале северного Нойкельна, что граничит с районом Темпельхоф, в котором находится старый аэропорт Берлина. Оставив Тони в старом цеху, я сразу же послала эсэмэску Люку, указав в ней адрес и попросив его встретить меня в студии через час. В построенных нацистами аэропортовых ангарах ныне проживают беженцы. Рисовать граффити на этих зданиях запрещено, в отличие от близлежащих улиц, где все стены покрыты мазней.

Мы с Флер полюбили этот район после открытия парка. Он тогда бурлил богемной жизнью. Флер знала здесь все лучшие заведения, в которых готовили отменный кофе и в которые захаживали местные художники. Мы не пропускали ни одного открытия новой студии, чокались бутылками «Пильзнера» и строили из себя знатоков концептуального искусства. За десять лет район разительно изменился. Теперь тут на каждом углу фешенебельные кафе, а в бывшей прачечной – художественная галерея и дорогущий бутик.

А летное поле превратилось в место семейного отдыха. По бывшей взлетно-посадочной полосе носятся на скейтах подростки. На дальнем конце поля отец с сыном запускают воздушного змея. Женщины упражняются в йоге. Молодые родители катают коляски. А я иду по адресу, который дал мне Тони.

Не думаю, что он наврал: ксанакс сделал его удивительно покорным. Я могла бы попросить его сделать для меня все, что угодно. И он бы сделал.

Мне требуется время, чтобы отыскать вход в студию Тони, угнездившуюся в стороне от узкой улочки, на которую еще не положили глаз застройщики. Я осматриваю старое здание; в нем всего три этажа. Тони сказал, что студия была на первом этаже.

Обойдя дом, я замечаю ступеньки, ведущие в гараж. Его ржавая дверь сплошь изрисована граффити. А рядом с ней – еще одна небольшая дверь с замком и почтовым ящиком. Я озираюсь по сторонам и спускаюсь по ступенькам вниз. Один из ключей подходит, и я отпираю замок. Но мне приходится приложить силу, чтобы открыть дверь: за ней скопилась целая куча рекламных листовок и писем на имя хозяина студии.

Я вглядываюсь в темный сырой коридор. Пробую включить свет, но выключатель не работает. Узнаю ли я это место? Как Тони привез нас сюда из клуба? На такси? Или на своем личном автомобиле? Я ничего не узнаю…

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и представляю себе, как обнадеживающие, ободряющие корни дерева бодхи помогают мне вспомнить все…

Я включаю мобильник. Зарядка почти на нуле, поэтому я выключила его, как только отослала эсэмэску Люку. Пользуясь телефоном, как фонариком, я подхожу ко второй двери в дальнем конце коридора. Тони дал мне три ключа, и я вставляю в замок второй ключ. Освещаю мобильником комнату и чувствую, как начинает кружиться голова. Вот она – студия! Большое, просторное помещение с побеленными стенами. В памяти – мимолетный проблеск. Именно здесь все случилось! Я в этом уверена.

Со стены передо мной пялится в темноту гигантский трафаретный морской конек. Его причудливо искривленное тело тянется от пола до потолка. Выброс адреналина – и я отворачиваюсь, не в силах смотреть на это уродливое, закостеневшее существо. И в его выпученные глаза…

Я вспомнила. Это образ, с которого все началось, который расшевелил мою память, привел меня в английскую деревню, а потом и в Берлин.

Я заставляю себя еще раз взглянуть на морского конька. Возвращаюсь мыслями к началу всего моего предприятия. Наши местные монахи в южной Индии вернулись из путешествия по Европе, в которое они пустились ради сбора средств на обустройство монастырской кухни. Монахи возвратились изнуренные, но окрыленные успехом. Сельская Англия встретила их на ура. В ту ночь монахи устроили большое пиршество в своем монастыре Ташилунпо, и нас с мамой тоже пригласили на него. Рассказы путешественников об английских деревушках пробудили во мне тоску по жизни, оставшейся за моей спиной. А потом монахи стали показывать фотографии, привезенные из поездки. Среди них был и снимок, сделанный в одной уилтширской деревне: на ней ребятишки, сидя на траве со скрещенными ногами, наблюдали за песнопениями и плясками чужеземных монахов в желтых шляпах.

Не знаю почему, но я перевернула эту фотографию. И увидела логотип фирмы «Фотосъемка морских коньков». Внутри меня что-то всколыхнулось. Да так, что я едва смогла держать себя в руках. Трясущейся рукой я отдала снимок и выбежала из монастырской трапезной во двор – вдохнуть воздуха. Мама вышла следом за мной.

– Что случилось? – спросила она.

– Я вспомнила, – это все, что я сказала ей в ответ. Я вспомнила !

Конечно, я вспомнила не многое. Но это было начало, проблеск света в усыпляющей тревоги темноте.

На протяжении многих лет я рассказывала матери о том, как закончилось мое пребывание в Берлине. О том, как несколько месяцев легкомысленной жизни на последнем курсе жестоко оборвались трагичным исчезновением моей лучшей подруги. Я не вдавалась в подробности, умалчивала о тусовках в клубах и наркотиках. И о том, что мы с Флер были любовницами. Матери не нужно было этого знать. Проблема была в другом: я не могла вспомнить ту самую ночь . Мою последнюю ночь с Флер. А теперь, благодаря фотографии, у меня появился ключ, который мог помочь мне разблокировать воспоминания, обреченные кем-то – не мной! – на забвение.

Последующие шесть месяцев я тесно общалась с монахами. Они учили меня различным способам вспоминания. Я работаю учительницей в школе в нашем городке, и все это время я ходила в монастырь почти ежедневно, и до уроков, и после. Я обучалась медитации на верхнем этаже Школы тантрических тактик. Она располагалась в помещении первоначального монастырского храма, и мне там было очень комфортно. А после занятий мы гуляли по двору, на который прекрасное дерево бодхи отбрасывало свою холодящую тень – как когда-то, более двух с половиной тысяч лет назад, оно осенило ей Будду. Мне нравилось садиться под это дерево и погружаться на несколько часов в медитацию в обществе благодушных монахов.

Сначала они думали, что я хотела вспомнить свои прошлые жизни. Но вскоре они поняли мою проблему. И стали тренировать мой разум, настраивать его на поиск пути в прошлое и пережитых, но позабытых эмоций. Цель этой практики была одна – вспомнить все, что случилось в ту ночь в Берлине. Что произошло с Флер.

– Когда наш ум ясен, старые воспоминания всплывают на поверхность, – сказал мне один из монахов. – Мы забываем вещи, когда наши души снедает беспокойство.

Монахи разглядели внутри меня большой страх, темный и глубоко подавленный. И познакомили меня с учением жившей в одиннадцатом веке Мачик Лабдрон – достопамятной тибетской йогини, проповедницы буддизма и основательницы школы чод. Эта практика учит противостоянию внутренним демонам и отсечению «эго», привязанности к себе и своему телу. Временами она пугала меня, но неизменно очищала. И в конце концов я достигла состояния чистого, свободного самоосознания. Мой разум стал более гибким, а мое восприятие – более ясным. Особенно восприятие прошлого. Но и этого оказалось недостаточно. Я все еще не могла вспомнить ту ночь в Берлине.

И тогда один из монахов предложил мне попробовать порошок, приготовленный из плодов дерева бодхи. Я знала, что листья и кора этого дерева, также именуемого Священным Фикусом, высоко ценятся за свои лекарственные свойства. Но я никогда прежде не слышала, что его фиги улучшают память. Они не только богаты аминокислотами, но и содержат в большом количестве серотонин. И, как потом я выяснила в интернете, индийские ученые доказали, что измельченные в порошок фиги способны уменьшить проявления антероградной и ретроградной амнезии, «модулируя серотонинергическую нейропередачу». Стоило попробовать!

Однажды утром, когда над монастырским двором зависла легкая дымка, я сумела под деревом бодхи извлечь из глубинных закутков своего мозга несколько слов. Не знаю, что именно подействовало – медитация или порошок. Но я вдруг осознала, что наши самые яркие воспоминания укутаны эмоциями и образами. А затем я вспомнила то омерзение, которое испытала, когда услышала голос Тони, эхом разносившийся по этой студии:

– Ты знаешь, кто меня по-настоящему возбуждает? Тот, кто все забывает. Каждое утро. Изо дня в день. Все хорошее и полезное, не загрязненное химией. Это действительно замечательно.

Я уверена: точные слова Тони были другими – столько времени прошло! Но я помню их жуткую суть. «Тот, кто все забывает. Каждое утро». В этой фразе заключалось такое зло! Тони возбуждали не только отключки его жертв под действием наркотиков. Нет, он искал в них другое – абсолютное и постоянное беспамятство, которое позволило бы ему делать с ними все, что захочется его изощренной фантазии. Оскорблять, унижать, причинять боль. Изо дня в день .

Этого оказалось достаточно, чтобы я начала вынашивать план, подстегиваемая теми обрывочными воспоминаниями, которые продолжали всплывать в моем мозгу под благотворным деревом бодхи. Пугающие кадры с Тони или Флер только поначалу казались разрозненными. Вскоре я свела их воедино и поняла, что мне следует сделать. Это был страшный, дьявольский план, достойный своей жертвы. Я не сомневалась: Тони не устоит передо мной, если я появлюсь на пороге его дома в Уилтшире, жалуясь на потерю памяти. Я была его типажом – однажды я уже в этом убедилась. И на этот раз мне не было нужды принимать ксанакс. У меня была натуральная амнезия. Органическая.

Я довольно легко разыскала адрес Тони – я нашла в сети его новый сайт и прочитала о его новой карьере в Англии в качестве свадебного фотографа. Насколько я поняла, он недавно переехал в Уилтшир с Суррейских холмов и, скорее всего, купил свой новый дом. Я запомнила название уилтширской деревни, в которой побывали наши монахи. И всю остальную информацию нашла на картах Гугла и на сайте земельного кадастра. Там же я нашла и поэтажный план дома. И заучила назубок точную планировку всех комнат, ванной комнаты на первом этаже и садового офиса Тони. (Я решила, что благодаря этим знаниям история о туманных воспоминаниях о доме своего детства зазвучит более убедительно.)

Только одного я не могла предвидеть – что меня могут ошибочно принять за Джемму Хаиш, а мой приезд в деревню совпадет с годовщиной смерти ее матери. Я не представляла, что Тони ею одержим. Настолько сильно, что даже купил ее бывший дом – в надежде на то, что Хаиш когда-нибудь туда вернется. Как сказал однажды известный боксер, «у каждого есть план, пока ему не дашь в морду».

Я оглядываю студию, направляя свет мобильника на старые контейнеры для пленок. В помещении почти ничего нет, даже фотокартин. Наверное, Тони вывез из студии всю мебель и фотографическое оборудование, забрав с собой в Англию. Остался только омерзительный трафарет на стене. Ох, еще один проблеск в памяти! Флер лежит на кровати в углу, глядя на меня растерянными глазами, пока Тони вытворяет с ней все что хочет. А вот что он делал со мной, я пока вспомнить не могу.

В углу студии имеется еще одна дверь. Я подхожу к ней и отпираю третьим ключом. И снова ощущаю головокружение, водя по стенам телефонной подсветкой. Я была и в этой маленькой комнате. Я это чувствую каждой клеточкой своего тела. В этой комнате сейчас ничего нет. Только посередине стоит что-то типа кухонного острова. Операционный стол? А в углу находится ванна, в которой сидит Флер, обхватив дрожащими руками колени.

Пол этой комнаты выложен черно-белой плиткой – его легко мыть. Я вспоминаю, каким холодным он был тогда. И пах чистотой. Я обхожу остров-стол, проводя пальцем по его гладкой, будто мраморной поверхности. Тони ненавидит пыль. Всегда ненавидел. Стоп! В памяти мелькает его силуэт в белом халате. Не здесь ли он проявлял свои пленки? В первые годы он предпочитал сам распечатывать свои фотографии. Но белый халат – медицинский! Тони надевал его не для работы с химическими реактивами. Не в эту ли комнату он принес меня в тот вечер и исколол мне все тело, как хирург, оценивающий пациента перед операцией? С той лишь разницей, что я находилась в сознании. Вроде бы… Что он со мною тут делал? Я надеялась, что с приходом в его студию сумею восстановить в памяти всю картину. Но иногда мозг ограждает нас от наиболее болезненных травм, делает воспоминания о них недоступными даже для Мачик Лабдрон и плодов дерева бодхи.

Я подхожу к дальнему концу кухонного острова со встроенными ящиками. Я выдвигаю один из них, подсвечиваю телефоном и чуть не задыхаюсь от увиденного. В ящике лежит набор медицинских инструментов. Ручные дрели, несколько скальпелей, хирургическая пила и долото. Маленький стальной молоток. Зажимы и щипцы. Что за немыслимые вещи творились здесь? Я знаю – я видела эти инструменты раньше. Но не могу вспомнить, почему. Один их вид вызывает у меня сейчас дрожь и глубокий, инстинктивный страх. А ведь мне удалось подавить его в кабинете Сьюзи Паттерсон.

Я пытаюсь убедить себя, что это просто старые инструменты – типа тех, что хранил в садовом сарае мой дед. Но я понимаю, что это не так. Я выдвигаю еще один ящик. В нем лежат фотографии формата А4. И еще несколько иссохших морских коньков наподобие того, что я нашла в мансарде Тони. Взяв трясущимися руками один из снимков, я пристально изучаю его. На снимке запечатлена пара засушенных морских коньков, сфотографированных на том самом кухонном острове, возле которого я стою. Только… у этих коньков нету глаз…

«Дороже серебра…» Я еще пристальней вглядываюсь в фото. Господи! Капля крови! Я переворачиваю снимок. Внутри все сжимается от страха и гнева. В Индии я много чего прочитала об этих существах и знаю, что древнегреческое название морского конька – hippocampus. И точно так же называется часть человеческого мозга. На снимке не морские коньки…

А на его обороте карандашом сделана подпись: «Памяти Флоренс».

Снаружи доносится шум.


104

Сайлас в очередной раз кладет трубку в рабочем зале. Ему все утро названивали старые знакомые с Флит-стрит с просьбами прокомментировать вчерашнюю стрельбу на канале. Как же они его достали! Как будто инспектору полиции больше нечем заняться! А ведь ему позарез нужно убедить коллег в Висбадене отнестись к его предостережениям серьезней. Им до сих пор не удалось отследить индийский телефон Мэдди, и они не разделяют его нарастающую тревогу из-за того, что вероятный серийный убийца мог прилететь к ним в Берлин. Шеф, похоже, тоже не верит в его версию, истолковав файл «Hippocampus madeleine» в компьютере Тони как «причуду художника».

– Я только что поговорила с матерью Мэдди, – подходит к его столу Стровер. Хорошо, хоть она верит!

– И..?

– Она вне себя от беспокойства. Но даже не подозревала, что Мэдди в Европе.

– Она что-нибудь рассказала о монастыре? Что Мэдди пыталась вспомнить?

– Берлин.

Сайлас вскидывает глаза.

– Десять лет назад с Мэдди в Берлине приключилась какая-то ужасная история. Но ее мать не захотела вдаваться в подробности.

Сайлас вздрагивает от неожиданности – кто-то звонит ему по прямой линии. Номер германский. Это сотрудник Федерального управления уголовной полиции в Висбадене, с которым Сайлас общался ране.

– Мы отследили телефон Мэдди. Она включила его полчаса назад. У старого товарного склада в районе Фридрисхайн. – сообщает он на удивительно хорошем английском и диктует Сайласу адрес, который тот аккуратно записывает. А потом спрашивает: – Вам это о чем-нибудь говорит?

– Пока нет, – бурчит Сайлас, передавая адрес Стровер. Она тут же забивает его в свой ноутбук.

– Кроме того, нашим коллегам в Берлине только что поступил звонок от таксиста, – продолжает немец. – Его напрягли два пассажира, которых он доставил по тому же адресу минут тридцать назад.

Стровер протягивает Сайласу листок, на котором записано: «Ночной клуб ГрюнесТал – Детройт техно».

– Там был «ГрюнесТал»? – спрашивает Сайлас, не сводя взгляда со Стровер. – Вы знаете этот техно-клуб?

– Похоже, вы моложе, чем кажетесь по голосу, – хмыкает немец.

Сайлас закатывает глаза.

– Таксист отвез туда англоговорящую женщину и мужчину в кресле-каталке, – продолжает висбаденец. – Он подобрал их у аэропорта Тегель. Мы связались с авиакомпанией – Мэдди Терло заказывала кресло-каталку.

Кресло-каталку??? И что так встревожило таксиста?

– Его обеспокоил мужчина. Полагаю, можно покончить с этим делом. Женщина показывала своему спутнику город. «Путешествие в прошлое»… Так вроде бы говорится по-английски?

– При всем моем уважении, заканчивать с этим делом пока еще преждевременно, – говорит Сайлас, едва сдерживая бурлящий в нем гнев: он понимает, что спорить безнадежно.

– Версия о морских коньках, гиппокампах и пропавших людях, безусловно, очень интересная. И мы охотно предоставим заниматься ею вам.


105

Я замираю и прислушиваюсь. Тишина. Мне следовало бы сейчас позвонить в полицию, объяснить им, где я оставила Тони и что случилось с Флер. Плюнуть на свой план. Но все-таки… я должна выяснить все, что здесь произошло. До мельчайших подробностей. Я же ради этого прилетела в Берлин.

Той страшной ночью Тони обронил одну странную фразу: «Завтра мы снова встретимся как незнакомцы – если ты хочешь жить».

Я размышляла над ней долго и напряженно, пыталась соотнести с другими обрывочными воспоминаниями. Судя по всему, он произнес эти слова до того, как отвез нас в квартиру Флер. Как прощальное напутствие нашим одурманенным мозгам или вызов нашему подсознанию: не нужно меня узнавать, если мы случайно столкнемся на улице!

«Завтра мы снова встретимся как незнакомцы…» Да! Мы не случайно встретились с ним на следующий день в кафе. Это была проверка. Тони хотел убедиться, что мы ничего не помним. Удостовериться в своей безопасности. Там, в кафе, он, наверное, заглянул нам прямо в глаза. Я его не узнала. А вот Флер… Любовь моя! Ты всегда была такой наблюдательной, такой бдительной! Через два часа Флер пошла в магазин за углом – купить соевое молоко. И после этого я ее больше не видела…

Я в последний раз освещаю комнату мобильником, и по гладкой поверхности острова пробегают слабые блики. Я приехала сюда, чтобы посмотреть, где оборвалась жизнь моей прекрасной и незабвенной Флер. Отдать ей дань уважения и сбросить с себя часть вины. Здесь я чувствую себя ближе к ней. Пока Флер была жива, мы делили с ней все – и надежды, и мечты, и наушники, и ванную. А сейчас я хочу разделить с нею смерть… Смерть, предотвратить которую я, увы, не смогла.

Глубоко вздохнув, я ложусь на холодную поверхность острова, отключаю свой телефон и устремляю взгляд в темноту, успокаивая свой разум. Проходит пять, может, десять минут, и я вижу его… Он склоняется надо мной, вглядывается в мои глаза. На лице у него хирургическая маска, а в руках – какие-то медицинские инструменты. Мне не хочется их рассматривать. Возможно, это скальпель. И дрель. Он ничего не делает со мной. Только объясняет: «Это случается с теми, кто вспоминает». А потом шепчет мне в самое ухо: «Все учтено. Тебе лучше забыть».

И я забыла. До недавнего времени. А моя дорогая Флер вспомнила.

Наконец я ощущаю покой. Здесь, в этом месте, где Флер провела свои последние минуты осознанного бытия. Мне хочется верить, что она не испытала боли, пока монстр удалял ей память. Я тебя никогда не забуду, моя любовь! С этой мыслью я поднимаю в темноте свое запястье и целую татуировку.

И слышу снаружи щелчок. Или так чмокнули мои губы? Еще один звук – на этот раз уже громче. Как будто кто-то приоткрыл стальную дверь и тут же ее притворил. Звук донесся от другой двери, справа от меня, которая, похоже, ведет в гараж. Тони не давал мне ключа от нее. Я пытаюсь прислушаться, но кровь слишком сильно стучит в ушах. И тогда я, стараясь действовать бесшумно, нащупываю рукой ящик, лежащий сбоку от меня.

Дверь в гараж открывается. Я поворачиваю голову и вижу чей-то силуэт.


106

– Я еду в Нойкельн, – сообщает Люк по телефону Стровер. – Мэдди назначила там мне встречу.

Он получил ее эсэмэску после полуторачасового ожидания в аэропорту.

– Вам придется разруливать все самому, – говорит констебль.

– Почему? – спрашивает Люк, выглядывая из окошка такси. Он никогда раньше не был в Берлине. Но лучше бы он оказался в этом городе при других обстоятельствах. Водитель с гордостью показывает ему достопримечательности: дворец Шарлоттенбург, Международный конгресс-центр. Да только Люку сейчас не до экскурсии. Он хочет только одного: попасть по нужному ему адресу как можно быстрее.

– Мэдди видели в берлинском аэропорту; она везла Тони в кресле-каталке, – говорит Стровер.

– В кресле-каталке? – удивляется Люк.

– Полиция засекла ее телефон в районе Фридрихсхайн, у бывшего ночного клуба. А потом мобильник Мэдди отключился. Я переслала ваше сообщение коллегам в Берлине. Но особо на них не рассчитывайте. Скажите мне точный адрес.

Люк зачитывает адрес. Он сразу же отправил ответ на эсэмэску Мэдди, но она опять пропала. Все это очень странно. Может, это не Мэдди посылает ему сообщения? А кто-то другой, с ее телефона?

– Вы думаете, Мэдди в опасности? – спрашивает Люк, н в силах подавить нарастающее беспокойство.

– Босс сообщил немцам о наших опасениях. Но без веских доказательств мы ничего не можем предпринять. Мне очень жаль.

– А вы действительно считаете, что пропавшая Фрейя Шмидт похожа на Мэдди? – цепляется за соломинку Люк.

Но разговор уже прерван.


107

– Мэдди?

Это Тони. Не думаю, что он уже заметил меня, лежащую в темноте на кухонном острове.

– Ты здесь? – спрашивает Тони, замерев в дверях.

У меня перехватывает дыхание.

– Это было совсем не по-дружески, – продолжает он. – Вырубить меня в самолете таким коварным способом.

Его речь все еще остается смазанной, невнятной. Но, как только его глаза привыкнут к темноте, он меня увидит! Я улавливаю запах жидкости для снятия лака.

– О! Да ты уже приготовилась, крошка! – восклицает Тони. – Именно тут они все и лежали. Те, кто вспомнил.

– Что ты с ней сделал? – спрашиваю я. Мой голос звучит не громче шепота.

– Обычно я накачивал их наркотиками.

– Что ты сделал с Флер? – повторяю я свой вопрос. Я ощущаю себя очень уязвимой на этом злосчастном столе. Но не хочу делать резких движений.

– Похоже, ты не вняла моим предостережениям. А я всегда их делал. Этакая вербальная премедикация… Ты же знаешь, если я понимал, что кто-то вспомнил…

Я не ошиблась в своих догадках.

– Где ее тело? Куда ты его спрятал?

Тони закрывает за собой дверь и заходит в комнату. В ней воцаряется кромешная чернота. Тони останавливается, и я слышу его дыхание – медленное и ровное, в отличие от моего. Медицинский запах теперь ощущается сильнее. Наверное, какой-то антисептик. Да, мне следовало позвонить в полицию…

– И ты тоже вспомнила, – продолжает Тони. – Хотя, похоже, ты не больно торопилась это сделать. Тебе потребовалось целых десять лет!

Надо было натаскать побольше мешков с цементом, подпереть дверь в его клетку еще чем-нибудь, принять дополнительные меры предосторожности. Или в глубине души я надеялась, что Тони последует сюда за мной? И я разделю участь Флер?

– Я думала, ты меня вспомнишь, – говорю я, возвращаясь мыслями в тот день, когда я ногами, отяжелевшими от страха, брела от станции к его дому. – Когда я появилась на твоем пороге.

– Я узнал твое лицо. Я никогда не забываю красивые мордашки. Я только не сообразил тогда, кто ты.

Голос Тони кажется пьяным.

– Ты решил, что я – Джемма Хаиш, – роняю я. Мне нужно, чтобы он продолжал говорить.

– Да, на какое-то время я впал в заблуждение, – признает Тони.

Я не могу удержаться, чтобы не съязвить:

– Твоя память стала так плоха?

– Плоха? – замолкает на пару секунд Тони. – Говоришь, моя память стала хуже? – к насмешливости в его голосе теперь примешивается гнев. Вот ведь ирония судьбы. С каждым годом Тони становился все более забывчивым, под стать своим жертвам. Хотя боялся этого больше всего на свете. – Я пока еще могу вспомнить, что было вчера, – продолжает он. – Чего не скажешь о той тупой сучке, твоей подружки Фло.

– Флер… – я закрываю глаза, пытаясь подавить уже свой гнев. Как он смеет ее так называть! – И она не была тупой сучкой.

– Она призналась мне, что мать звала ее Флоренс, – хмыкает Тони. – Аккурат перед тем, как я вскрыл ей мозги.

Я не могу это слушать. Последний разговор Флер с этим чудищем… Лежа в ужасе на этом столе, она говорила о матери! Флер до самого конца сохраняла мужество!

– Я всегда предпочитал официальные имена. Они выглядят более презентабельно на картинах. За счет латинского звучания, наверное.

– И сколько их было? – спрашиваю я.

Тони уже подошел ко мне ближе. Теперь он стоит справа от меня. Я даже различаю очертания его фигуры. А моя левая рука шарит в ящике, перебирая медицинские инструменты.

– Около восьми. И память каждого ныне увековечена в искусстве. Я и для тебя заготовил морского конька – на всякий случай. Забеспокоился, когда ты вспомнила свое имя. «Hippocampus madeleine»… Как тебе? Впрочем, должен признаться, что я ни разу не заподозрил тебя во лжи. Тебе удалось провести меня. Да, ты всегда опережала меня на шаг…

Мои пальцы упираются в острый кончик долота и скользят по нему, чтобы схватиться за ручку.

– Да, ты сыграла по-крупному, – продолжает Тони. – Появившись на моем пороге.

– Не совсем так, – говорю я. Ведь в Индии я вспомнила еще кое-что – еще один кусочек пазла, который побудил меня последовать своему плану, кинуть кости и рискнуть быть узнанной (или неузнанной) на крыльце его дома. – Той ночью ты признался: «Мой мозг умирает». Да, именно так ты сказал: «Мой мозг умирает». И я рассчитывала, что твои поврежденные синапсы не вспомнят мою красивую мордашку. Или мою татуировку. В тот вечер, перед тем, как ты нас опоил, мы с Флер сделали себе одинаковые тату. Цветки лотоса. На память. И, оказавшись в твоем доме, я внимательно наблюдала за тобой. Татуировка могла оживить твою память. Но нет. Ничего такого не случилось. Ты так и не вспомнил меня. А для чего предназначаются ключи от машины, ты еще помнишь?

– Ах ты сука! – шипит Тони, бросаясь ко мне.

Я ощущаю ткань его рубашки на своем лице. И сильный запах. Похожий на запах очищенного банана. Я крепко сжимаю долото и, взмахнув резко левой рукой, ударяю Тони по голове. А потом, ощутив, что долото попало в цель, быстро скатываюсь со стола на пол. Тони тоже падает. И остается лежать на спине. Я не смотрю на него. Мне не интересно, куда вонзилось долото.

Тони стонет, дотягивается до него рукой и выдергивает.

– Это была ошибка, – шепчет он мне.

Я знаю, что поранила его. На плиточный пол проливается кровь. Сколько от Тони грязи! А еще строил из себя чистюлю. Я встаю и все-таки бросаю взгляд на его беспомощное тело. Перед отъездом из дома я заверила монахов, что избавилась от своих демонов и в моем сердце осталось только сострадание – как того хотела Мачиг Лабдрон. Но в глубине души я сознавала, что собираюсь сделать и почему так поспешно уезжаю из нашего городка. Я прилетела сюда, чтобы составить полную картину того, что случилось той ночью. И чтобы убить Тони. Я ненавижу его истово, страстно, и эта ненависть не поддается моему контролю. Я ненавижу его за все, что он сделал с Флер. За тех людей, которых он унизил или лишил жизни.

Я опускаю руку в ящик и извлекаю из него маленький стальной молоточек.

– Убей меня, – шепчет Тони.

– Где ты спрятал тело Флер? – спрашиваю я, удивляясь неожиданной тяжести молоточка. Мне нужно удостовериться, что все мои догадки верны.

– Ей не следовало на меня смотреть.

– Где?

– Там, в кафе.

Да, моя версия верна.

– Она бросила на меня всего один взгляд. Но и этого было достаточно. По глазам человека сразу можно понять, узнал он тебя или нет.

Я сжимаю молоток и повторяю вопрос:

– Где ты спрятал ее тело?

– В Мюггельзе, – отвечает Тони. – В самом крупном берлинском озере. Мы с Флер гуляли там одним весенним вечерком, держась за руки. А потом поехали смотреть «Жизнь других» на квартиру к одному ее дружку.

– Ты всех там спрятал? – уточняю я.

– Ты слишком любопытна…

Я не могу больше сдерживаться. Я хочу одного: раздробить голову Тони на мелкие кусочки, разрушить все его воспоминания о боли, причиненной другим, стереть их с этой земли навсегда. Не сводя с Тони взгляда, я поднимаю молоток высоко над своей головой.

– Сделай это, – шепчет он.

– Сделаю! Не беспокойся! – огрызаюсь я. И сознаю, что действительно готова это сделать.

А в следующий миг из гара


убрать рекламу


жа доносится шум. Дверь распахивается, и в комнату устремляется яркий свет.

– Мэдди! – выкрикивает Люк, бросаясь ко мне. – Остановись! Опусти молоток. Пожалуйста!

Молоток все еще висит над моей головой. Я смотрю на Тони – истекающего кровью, умирающего. И позволяю Люку отобрать у меня инструмент. Я свое дело сделала… Люк хватается за свой мобильник, но полиция уже несется к нам. Вой приближающихся сирен становится с каждым мгновением все громче.

Месяц спустя

 Сделать закладку на этом месте книги

108

– Где Майло? – спрашивает Мэдди.

– У Лауры, – Люк поворачивает свой айпад на кухонном столе так, чтобы он мог видеть на его экране Мэдди, одновременно наливая себе в стакан воды из-под крана над мойкой. – Хочешь верь, хочешь нет, но она обучает его йоге!

– Да это же здорово! – говорит, улыбаясь, Мэдди, но Люк не может избавиться от ощущения, что она только притворяется веселой. Мэдди вернулась в дом своей матери в городке на юге Индии, название которого Люк, как ни старается, никак не может запомнить. Кушалнагар, вроде бы?

– Ему нужно снять стресс от экзаменов, – продолжает Люк, снова усаживаясь за стол. – Майло занимается йогой по два раза на неделе с двумя новыми подружками. По-моему, он просто пытается произвести на них впечатление. Показать им свою утонченность.

– А как сама Лаура? – спрашивает Мэдди, понизив голос. В последнее время они много общаются по видеосвязи. Люк нуждается в этом общении не меньше Мэдди. Им обоим нужно смириться и свыкнуться с тем, что случилось в Берлине.

– Да довольно неплохо, учитывая все обстоятельства. Мы теперь с ней часто видимся.

– Надеюсь, ты сделаешь ее жизнь счастливей.

– Я тоже, – кивает Люк и замолкает. Иногда при разговоре с Мэдди ему кажется, что и она почти оправилась после всего пережитого. А иногда в ее голосе звучат странные нотки, которые его тревожат. – Ты сама-то как, в порядке?

Мэдди отворачивается от экрана.

– У меня все отлично, – говорит она. – Похоже, мама пришла. Я пойду, – Мэдди наклоняется ближе, чтобы выключить экран, и Люк снова подмечает на ее губах фальшивую улыбку.

– Погоди, – говорит он.

Мэдди колеблется, силясь успокоиться.

– Звони мне в любое время, – говорит ей Люк. – Как только тебе захочется поговорить. О чем угодно, – Люк уже несколько раз чувствовал, что Мэдди собирается сказать ему что-то важное. Но всякий раз она давала задний ход.

– Спасибо, я позвоню, – почти шепчет она.

И экран сразу гаснет.

Люк отворачивается от айпада. Ему остается только надеяться, что с Мэдди действительно все в порядке. Она, как и обещала, рассказала ему всю свою историю. Сначала там, в Берлине, где им пришлось задержаться, чтобы помочь немецкой полиции в расследовании дела Тони. А потом – по скайпу, по возвращении в Индию. Люк решил не делать из нее статьи. Хотя Мэдди сказала, что он может ее опубликовать, при желании. Но жизнь Люка изменилась. И сейчас для него важно, что Мэдди не удочеряли, что ее мать не исповедует бахаизм. И что она – не Фрейя Шмидт, чье имя значилось в списке людей, пропавших без вести в Берлине.

Десять лет назад Мэдди последовала за своей матерью в Индию – после того как ее жестоко изнасиловал Тони и исчезла ее лучшая подруга. Она не повела там монашеский образ жизни, просто решила забыть про свое западное воспитание и подстроиться под новый образ жизни в новой стране, откуда родом была ее мать. Ей потребовалось десять лет, чтобы начать вспоминать, как обошелся с нею и Флер в Берлине Тони. Толчком к активизации памяти послужил снимок буддийских монахов, сделанный Тони, – Мэдди увидела его в местном монастыре. Все, что произошло потом, получило широкую огласку в СМИ. И дело этим пока не закончилось. Через год в Берлине будет суд над Тони, на котором Люк и Мэдди должны выступить в качестве свидетелей со стороны обвинения.

Поставив пироги в духовку, Люк спускается по Скул-стрит к Лауре. Она решила и дальше жить в том же доме, несмотря на его тягостную историю.

– Мы только что закончили, – встречает Люка Лаура в костюме для занятий йогой. – Заходи! Ребята пьют сок из бузины в саду.

Люк проходит за Лаурой в гостиную с низким потолком. Кинув в окно взгляд, видит Майло и двух девушек, весело воркующих о чем-то.

– Останешься? – спрашивает Лаура, присаживаясь на диван.

– Вообще-то, я шел в паб, – говорит Люк. В их деревню зачастила констебль Стровер – якобы для обеспечения общественного порядка. Но Люк-то не слепой. Похоже, между ней и Шоном возникла связь… И сегодня они ему предложили составить им в пабе компанию. – Может быть, попозже?

– Это было бы замечательно, – с некоторых пор Лаура не любит оставаться в доме одна, и Люк периодически ночует на том самом диване, на котором она сейчас сидит. Майло тоже пару раз оставался здесь ночевать.

Лаура встает и подходит к камину.

– Мэдди прислала мне письмо, – показывает она Люку конверт со штемпелем авиапочты. – Я его еще не открывала, но обязательно прочитаю.

В последние недели они много разговаривали о Тони, его жертвах и Мэдди. Лаура отдает должное мужеству Мэдди, но до сих пор не смирилась с тем методом, который та выбрала, чтобы заманить Тони в ловушку. С таким бессердечием и холодным расчетом…

Люк надеется, что когда-нибудь эти две женщины все-таки встретятся. И считает своим долгом помирить их.