Название книги в оригинале: Субботина Айя. Секрет

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Субботина Айя » Секрет .



убрать рекламу



Читать онлайн Секрет [СИ]. Субботина Айя.



Секрет

Айя Субботина

Аннотация 

Когда мы познакомились, он был в костюме от «Армани» и часах от «Брайтлинг», а я – в свитере с оленями и в брекетах.

Антон Клейман – друг моего отца, известный беспощадный адвокат.

Я, Таня Туманова – студентка-второкурсница.

Его первые слова для меня: «Привет, Девочка с Оленями».

Мои первые слова для него: «Я люблю Вас, Дым».

Между нами – пропасть в двенадцать лет.

Между нами – секрет…

Глава первая: Таня

— Это бабушкин свитер, Ребенок? – Нина смотрит на меня в зеркало, поправляя прическу. – Очень мило, что ты хочешь ее порадовать, но это слишком. Мы идем к Клейманам, там совсем другой дресс-код.

Она поворачивается, упирает ладони в бедра, вздергивает подбородок.

Платье-футляр цвета сливового вина неимоверно ей идет: подчеркивает крутые бедра и оттеняет ее темно-рыжие волосы. Даже если меня нарядить в новинку от «Диора» я все равно буду посредственностью рядом со старшей сестрой.

Но мне в общем все равно на нашу с ней разницу во внешних данных. Мне восемнадцать, и я не комплексную по поводу того, чтобы прийти на праздник в свитере, который связала моя любимая бабуля, даже если он с косоглазыми оленями и на три размера больше моего тридцать восьмого.

Кроме того, ну какие могут быть комплексы из-за вязаного свитера до колен, когда я уже год ношу брекеты и даже научилась улыбаться, не прикрывая рот ладонью.

— Ты затмишь своим блеском даже новогоднюю елку, - улыбаюсь во весь рот.

Нина закатывает глаза, снова поворачивается к зеркалу и взбивает руками кудри. Ей можно смело надеть корону «Мисс Вселенная» - и ни у одного члена жури не повернется язык оспорить этот выбор.

— Точно не хочешь переодеться? – переспрашивает сестра.

— Не хочу затмить твой триумф, - морщу нос. – У тебя не будет никаких шансов против Тумановой-младшей на шпильках.

Она достает из сумки красную ленточку, подходит к кровати, на которой я валяюсь в обнимку с подушкой и жестом предлагает встать. Осматривает мои свежевымытые волосы, собирает часть в хвостик и перевязывает лентой, собирая ее в бантик.

— Вот, Ребенок, теперь на тебе есть что-то красное.

— Ты сильно рискуешь, - делаю дерзкий жест бровями. – Твои шансы стать королевой вечера тают как невкусная мороженка. Кстати, а где твое красное?

Она стучит меня пальцем по носу и загадочно проводит ладонями по талии и бедрам.

— О, ясно. Секретное оружие. – Закрываюсь подушкой, как щитом. – Ну и кто этот счастливчик?

Каждый год моя семья проводит новогодние праздники с семейством Клейманов, но все мои попытки отыскать корни этой традиции натыкаются на невнятные мамины объяснения о старой дружбе и отцовские воспоминания о том, что Антон – старший сын – был его лучшим студентом, и мой отец лично натаскивал его, собственными руками превратил молодого волка в матерого волкодава судебных процессов.

Три года назад не стало моего дедушки и с тех пор я провожу новогодние и рождественские праздники у бабули. Меня никто не заставляет, я просто сама так решила, потому что люблю ее и потому что мне нравится ее готовка, ее украшенная старыми и потертыми новогодними игрушками елка. И вообще люблю по сто раз слушать, как нахально мой дедуля – военный летчик – отбил ее у капитана корабля.

Но в этом году к бабуле приехала ее родная сестра из Владивостока, и мы договорились, что я заскочу к ним первого вечером.

— Я просто хочу хорошо выглядеть, - улыбается Нина. – Настоящая женщина должна быть королевой каждый день независимо от того, есть у нее планы на мужчину или нет.

— Ты королева даже утром с плохим запахом изо рта, - немного подначиваю я, и сестра щелкает меня по носу.

Идет к дверям, но уже в пороге оборачивается, показывает в сторону шкафа и говорит:

— Ребенок, новогодний подарок там, и ради такого случая можешь открыть его до боя курантов.

Я мотаю головой. Уверена, Нина приготовила мне красивое платье или костюм: сестра только на прошлой неделе вернулась из Рима с дополнительным чемоданом вещей, и то платье, что сегодня на ней – что-то жутко дорогое и брендовое. Нине двадцать девять, между нами почти десять лет разницы (девятнадцать мне исполнится ровно через месяц), она работает редактором модного журнала и все, что у нее есть – результат упорной работы и целеустремленности. Если Нина что-то хочет – у нее это будет. Если не прямо сразу, то точно в ближайшем будущем. Это у нее от отца. А мы с мамой – романтики, которых хлебом не корми – дай пообсуждать переписку Татьяны и Онегина или Кавказского пленника.

Вообще мы живем в столице, но на новогодние праздники родители всегда выезжают на дачу. И дача Клемайнов тоже неподалеку. В общем, тут у них идиллия с шашлыками, курами-гриль домашнего приготовления, шахматами, обсуждением политической ситуации в стране и всем тем, что беспокоит людей, когда им за пятьдесят.

Я набираю бабулю и начинаю нервничать, когда она даже после пятого гудка не берет трубку.

— Что я говорила о том, где нужно держать телефон, Татьяна Федоровна? – спрашиваю строго, после ее ответа.

— Чтобы держала телефон в кармане, Татьяна Владимировна, - стыдливо говорит бабуля.

— И мужской стриптиз не повод для непослушания, - оттаиваю и начинаю подшучивать.

Бабуле много лет, но она – мировая бабуля! У нас есть секреты, которых не знает даже моя мама.

— Я утку вынула из духовки, противень держала, горячий же, - подыгрывает бабуля.

— Сейчас найду лыжи и приеду к тебе, - издаю трагический вздох. Утка ее приготовления с яблоками и лимоном – это то, что должен попробовать каждый. Почти как «Увидеть Париж и умереть». – Не съешьте все без меня, хорошо.

— Правая ножка будет дожидаться мою любимую внучку, - обещает бабуля.

Прежде, чем нажать «отбой» обещаю позвонить ей сразу после новогоднего поздравления президента и боя курантов. И уже жалею, что здесь, а не с ней.

На часах около семи вечера.

Зарываюсь носом в подушку, давая себе обещание просто поваляться пятнадцать минут – и засыпаю.

Глава вторая: Таня

Телефон звонит не переставая.

Не открывая глаз, шарю по постели, натыкаюсь на телефон, но тут же сталкиваю его на пол. Вздыхаю, сажусь. Который час? Кажется, мои пятнадцать минут затянулись на несколько часов. Свешиваюсь с кровати, наощупь нахожу телефон и спотыкаюсь об слово «Мама» на экране.

— Таня, ты где?! – Вообще нужно постараться вывести мою маму на крик – мы с ней те еще тихони. Но сейчас она вся на эмоциях.

— Задремала, - сонным голосом бормочу я.

— Ребенок, живо сюда! Через пятнадцать минут Новый год!

Вот же елки зеленые.

Быстро спрыгиваю на пол, не глядя несусь к ступенькам и чуть не колобком скатываюсь вниз. Сую ноги в свои «валенки», заворачиваюсь в шарф. Блин, куртка осталась на втором этаже. Выглядываю в окно: небольшой снежок, а до дачи Клейманов – рукой подать: через дорогу, двумя домами ниже.

Закрываю дверь, на ходу надеваю варежки и кое-как захлопываю калитку. Снега навалило – ноги вязнут. Мороз мгновенно кусает за щеки. И луна такая огромная, что хочется остановиться и просто посмотреть, как снег сверкает голубыми и серебряными искрами. Все-таки замедляю шаг. Ну, когда еще я посмотрю на такую красоту? В городе такого точно нет – одна грязная подкопченная копотью автомобильных выхлопов лежалая вата.

Во дворе Клейманов натыкаюсь на темноволосого красавчика. Такой жгучий и смуглый, в модном свитере, драных джинсах и тяжелых ботинках. Я растягиваю губы в улыбку девочки-припевочки, потому что до этого дня такие мужчины в моей реальности водились только в инстаграмме. Чтобы и красивый, и с классной фигурой, и с чертями в глазах.

Подхожу и без задней мысли щупаю его за бицепс. Красавчик подмигивает и нарочно напрягает руку в сгибе локтя.

— И как? – интересуется он, наклоняясь к моему лицу. Удивленно вскидывает брови, видимо только теперь рассмотрев во мне малышку. – Где твоя шубка, Снегурочка?

— Отобрал Серый волк, - кокетничаю я.

— Покажи пальчиком – я с него шкуру спущу.

Он очень горячий и заводной, как большой бенгальский огонь. Кажется, немного младше Нины, но почти уверена, она явно им заинтересуется. И я бы заинтересовалась, но мне тут ловить нечего – я же просто второкурсница. Официальный доступ к таким мужчинам получу только после того, как законодательство разрешит мне пить алкоголь.

Дверь дома открывается и на крыльцо выскакивает малышка в розовой курточке, деловито, прямо на ходу, натягивает смешную шапку с мордочкой совы и потихоньку спускается с крыльца. Бежит навстречу Мистеру Зажигай и он тут же хватает ее на руки, кружит под радостный детский визг. Потом останавливается, запахивает на ней одежду и натягивает шапку до самых бровей. Она – его точная копия, только очень-очень светленькая, и смотрит на меня не с интересом, а угрюмо, и пыхтит от усердия, крепко обхватывая ручонками его шею.

— Ника, почему не в постели? – изображает строгого папочку.

Хммм… Кажется, он и так папочка. Это очевидно.

— Стелегу Молоза, - отвечает девочка. Ей вряд ли больше трех.

Он смотрит на меня, извиняясь пожимает плечами.

— Прости, Снегурочка, волчья шкура пока откладывается.

Я собираюсь сказать девочке, что Дед Мороз кладет подарки только тем детям, которые не пытаются отобрать весь мешок, но натыкаюсь на очень ревнивый серый взгляд.

— Нам мама не нузна, - выдает сердито.

Мужчина громко смеется и, забрасывая ее под подмышку и заходит в дом.

Я иду следом, но уже на крыльце задерживаюсь, потому что мое внимание привлекает мужской голос. Такой… хриплый, низкий, с ленцой. Я – фанат мужских голосов, особенно, когда мужчина знает и умеет им пользоваться. Например, как певец Гару.

Осматриваюсь – голос доносится справа, но на крыльце никого нет.

Дохожу до угла дома, осторожно высовываю нос.

Мужчина стоит боком, говорит по телефону и курит. Белая рубашка с закатанными до локтей рукавами оттеняет мягкий загар, но застегнута почти наглухо, не считая верхней пуговицы. Я просто смотрю на эти руки и прислоняюсь щекой к холодной кирпичной кладке, чтобы осудить внезапный прилив жара. Это совершенно фантастические руки: жилистые, с тугими канатами вен, редкой порослью светлых волос. И стильными часами на кожаном ремешке.

А еще пальцы.

Как загипнотизированная смотрю на зажатую в них сигарету, которую мужчина подносит к губам. Затягивается, глотает дым, на секунду прикрывая глаза. У него безупречный профиль: аккуратная густая бородка по краю тяжелой квадратной челюсти и до самых висков, крупный нос с горбинкой, растрепанные светлые волосы, густые ресницы.

Мое сердце останавливается. Он немного запрокидывает голову, выпускает дым, пробегает языком по нижней губе. Официально: теперь это самое сексуальное, самое невыносимо горячее, что я только видела в жизни.

Если бы в эту минуту передо мной появился Дьявол и предложил его любовь в обмен на мою душу, я бы благодарила рогатого за спасение.

— Черт, - говорю слишком громко, и привлекаю к себе внимание.

Он поворачивает голову, смотрит совершенно непроницаемым льдисто-голубым взглядом. Снова затягивается, медленно выпускает дым уголком рта. Хочу стать воздухом вокруг него, чтобы поймать это горькое сизое облачко.

— Перезвони мне завтра в восемь тридцать, - говорит в телефон, и роняет его в карман темных брюк. – Привет, Девочка с Оленями.

Мое сердце по-прежнему не бьется, и в груди собирается огромный шар разрушительной энергии. Жжет, щекочется, и мне одновременно хочется и плакать, и смеяться. Как будто я бежала и с размаху врезалась лбом в непробиваемую стену, на которой огромными буквами написано: «ЭТО ОН». И мне плевать, что ему точно около тридцати и моя внутренняя система безопасности уже обматывает его кислотно-желтой защитной лентой, на которой написано: «Рейтинг – 21+».

«Я люблю Вас… Дым» - в своей фантазии отвечаю я, и после этих слов он прижимает меня к своему огромному крепкому телу, целует своими офигенными губами и его язык…

Я четко слышу отсчет курантов: раз, два, три… Хлопок открытого шампанского. Вибрацию телефона у меня в кармане. Это точно мама. Нужно быстрее бежать в дом, а вместо этого я иду к Своему Мужчине – уверена, у него волшебное имя – и обхватываю его запястье ладонями в оранжевых варежках. Плевать, что смотрится нелепо, что его лицо все так же ничего не выражает.

— Красивые часы, Дым, - ловлю его взгляд и в эту минуту живу только им.

Он зажимает сигарету губами, снимает часы и неторопливо застегивает ремешок на моем запястье. Как раз справляется к последнему удару курантов.

— С Новым годом, Девочка с Оленями.

Мой мир немилосердно шатается, каменные стены самообладания превращаются в папиросную бумагу и сгорают дотла. Ноги подгибаются, меня вот-вот смоет соленым цунами еще непролитых слез. Цепляюсь в плечи Своего Мужчины, поднимаюсь на носочки, шумно втягиваю запах у ворота рубашки – и все-таки тону, мгновенно ухожу с головой под лед. Убийственная смесь обжигающе ледяного цитруса и теплого пряного дыма, ненавязчивый едва уловимый шлейф. Как интимный и порочный шепот на ухо: «Давай займемся сексом, малышка». И каждая клетка моего невинного тела стонет в ответ: «Да, да, да…»

— С Новым годом, Дым, - отвечаю я рваным шепотом, потому что голос впервые в жизни меня предал.

— Дым? – Мой Мужчина вскидывает бровь. Смотрит на сигарету, немного щурится. – Потеряла свою сказку, малышка?

Он – мое Наваждение. Мой Мужчина. Только мой.

— Просто потерялась, - отвечаю без тени улыбки или кокетства. Тянусь к нему, словно взбираюсь на Эверест. – Я Вас сейчас поцелую, Дым, или просто не смогу дышать.

Знаю, что через секунду оттолкнет, но даже эта секунда стоит всех моих почти девятнадцати лет. Эта секунда – и его немного приоткрытые губы, к которым я отчаянно прижимаюсь своими губами.

*****

Его губы на вкус терпкие и теплые. Твердые, ведущие. Как будто я еще только думаю о том, что хочу перестать быть главной в этом поцелуе, который сама же и придумала, а он уже заглядывает в мою голову и делает то, чего я так сильно хочу – перехватывает инициативу.

Никогда не целовалась с бородатыми мужчинами. Всегда не любила бородатых мужчин.

Но теперь я просто плавлюсь на его губах, словно карамель, и ноги предательски дрожат где-то в области коленей, потому что ощущения колючих волосков на коже – это как мой самый неприличный сон. Как будто все, что я до этого знала о поцелуях – не так много, потому что какие поцелуи с брекетами? – становится пустотой, коробкой, в которой хранится только мое представление о том, какими на самом деле должны быть поцелуи.

Теперь я спрячу туда этот.

Поцелуй года.

Безупречные прикосновение губ к моим губам от мужчины, которого я уже сейчас ревную ко всему миру. Которого хочу обнять за шею, прилипнуть к нему как вторая кожа и заявить свои права на владение: «Собственность Тани Тумановой!»

Я все еще хватаюсь за его плечи, но ладони в варежках предательски скользят по шелку рубашки. Реальность катится с горки вниз, потому что Дым приоткрывает мои губы поцелуем – и приглашает, выдыхая в мой рот немного своего дыхания. Я провожу языком сначала по его офигенной нижней губе, потом по фантастической верхней.

Проклятые брекеты! Почему, почему их снимут только через две недели?!

— У меня туман в голове, - капитулирую шепотом. Сейчас точно упаду – ноги не держат, руки все-таки соскальзывают с моего неприступного Эвереста. – Не дайте мне упасть, Дым. Пожалуйста.

На миг кажется, что вот она, я – все-таки сорвалась в пропасть и позорно лечу вниз, размахивая руками, как не приученная к полету птица. Но это только миг, потому что крепкая рука берет меня за талию, притягивает к себе и уверенный голос говорит:

— Держу, Туман.

Я влюбилась по уши.

Глава третья: Антон

Никогда не понимал красивых метафор, но сейчас в голове настойчиво вертится сравнение: в мои руки свалилось чудо. Мелкое, взъерошенное, но очень смелое. Чудо со вкусом мандарин, хоть это скорее мои домыслы. Убивающее меня своим таким странным в этой ситуации «Вы».

Выбрасываю сигарету в пепельницу на перилах, немного отодвигаюсь, хоть Туман протестующе мычит. Успокаиваю ее, показывая, для чего мне этот сантиметр расстояния между нами: провожу большим пальцем по ее приоткрытым губам, проверяю – ни намека на помаду.

— Поцелуете меня еще раз? – просит она, заглядывая мне в лицо с такой искренностью, что я реально хочу выключить мозги и уступить.

У нее темно-зеленые глаза. Не яркие и прозрачные, но богатая зелень с темными крапинками. Пшеничные ресницы и такого же цвета волосы. Целая россыпь незаметных веснушек на носу и щеках. И железная, украшенная прозрачными камешками, проволока брекетов на зубах.

— Их снимут через две недели, - поймав мой взгляд, торопливо говорит Туман.

— То есть к железу во рту ты привыкла? – Хочется улыбнутся. Черт знает за сколько времени, несмотря на то, что забот полон рот, и даже в Новогоднюю ночь любимая женщина – работа – жестко меня имеет, хочется улыбнутся чуду с веснушками.

Она растерянно кивает, и я почти вижу, как ее странный и пока совершено непонятный мне мозг, начинает быстро переваривать мой вопрос.

Спокойно, Антон, совсем не обязательно засовывать девчонке язык в рот. Она – другая весовая категория: сводить погулять, угостить сладостями и снять конфету с елки, потому что сама она вряд ли допрыгнет так высоко.

Но пальцы живут отдельно от моего «хорошо и плохо». Понимаю это, когда нажимаю на ее подбородок, вынуждая малышку приоткрыть рот шире. Она такая послушная и жадная, как будто выиграла Первый приз – меня. Неудивительно, что это заводит. Так сильно, что я решаю сперва «показать» шутку о железе во рту, а уже потом спросить, кто она, черт подери, такая.

Целоваться она не умеет, но так бескомпромиссно отдает всю власть мне в руки, что устоять просто невозможно.

— Не сбежишь? – дразню ее нетерпение, нарочно растягивая вопрос.

Туман искренне мотает головой.

Мне нравится, как часто она дышит и капризно урчит, пока я растягиваю ее предвкушение поцелуя. Притрагиваюсь к мягким губам, нажимаю, забираю на себя весь контроль. Ловлю долгое искреннее «даааа!» ее дыхания, провожу языком по контуру губ и проталкиваю его внутрь.

Приходится взять ее за затылок, потому что малышка просто «уплывает» из моих рук.

И вскидывается, когда я сплетаю наши языки, давая ей попробовать «железо» в моем языке.

Сделал в девятнадцать на спор с братом: первая и последняя пьянка в моей жизни, первый и последний импульс, сбой в работе мозгов. Так у меня появилась штанга в языке, а у Андрея… гммм… На хрен эти мысли.

— Дыыыым, - растягивает удивление малышка, обхватывает мои щеки своими варежками, проталкивается под кожу совершенно невинной искренностью. – Это…

Уверен, хочет спросить о «штанге», но громкий хлопок двери заставляет ее подпрыгнуть на месте. Слышу женский и мужской голос – кажется, это Тумановы.

— Вы мой, Дым, - строго заявляет чудо. – Я с вами целовалась. Это что-то ведь значит?

И не дает шанса ответить, просто убегая.

Сумасшедший снег на голову: свалилась и растаяла.

Я не спешу заходить в дом: стою на крыльце, практически не чувствуя мороза.

Достаю телефон, вдруг вспомнив, что первый раз за три года встречаю Новый год в официальном статусе «совершенно свободен». И, словно напоминание об этом, на экране появляется имя – Славская. Единственная женщина на моей памяти, у которой не было комплексов по поводу того, что за время в статусе моей любовницы, она осталась просто Славской и не стала «Аней».

— С Новым годом, Антон, - говорит как всегда без приветствия.

— И тебя, Славская.

На заднем фоне ее разговора слышны взрывы салютов, музыка, громкие голоса.

Несколько месяцев назад она сказала, что встретила «того самого мужчину» и собирается за него замуж. Возможно, я даже сделаю исключение и схожу на ее свадьбу: мы перестали спать вместе, но остались друзьями и в некоторой степени коллегами.

— Ты теперь с кольцом? Нашла свой большой бриллиант на дне бокала с шампанским?

— Конечно, - слышу улыбку в ее голосе. Кажется, она правда любит этого парня.

— Надеюсь, он понимает, как ему повезло?

— Если бы ты видел этот камень, Клейман, ты бы не задавал таких вопросов, - хвастается Славская. – Пришлю тебе именной пригласительный. Ты где?

— За городом.

— Встретимся после праздников? – предлагает она.

— Девичник перед официальным окольцеванием? – Получается довольно грубо, но я не люблю такие промашки.

Нам было хорошо вдвоем: с самого начала мы знали, что обоих устроят отношения без обязательств, незамутненные чувствами и прочими вещами, которые способны превратить хороший секс в еблю мозгов. А я во всем люблю порядок и четкость: если женщина ушла – значит, женщина ушла.

— Хорошо, я поняла. – Она без труда разгадывает мою интонацию. – Хорошо погулять, Антон.

— Оторвись там, Славская.

Хочется пять минут полной тишины. И спать.

Но приходится вернуться в дом, потому что мать снова будет обижаться, что я даже с ними все равно на работе. Ей до сих пор тяжело принять, что люди не перестают разводится только потому, что на отрывном календаре заканчиваются листы.

— Антон? – Не успеваю переступить порог, как на меня выходит Нина Туманова.

Взрослая, красивая, эффектная женщина. Умная, обаятельная. В общем, полный комплект. И все, как я люблю: открытый взгляд, ни намека на жеманство. Я ей нравлюсь, и она не стесняется показать это. Даже в том, как берет меня под руку, как бы случайно потираясь грудью о плечо, сквозит интерес и желание углубить знакомство.

— Разве можно быть одному, когда все пьют праздничное шампанское? – Глаза темно-орехового цвета в чувственной дымке.

Стеклянный хлопок заставляет нас в унисон повернуть головы.

В гостиной, около огромной елки, которую мы с братом задолбались ставить, стоит Туман. Уже без варежек и шарфа, но все в том же смешном свитере. Вокруг ее ног россыпь осколков елочной игрушки. Она растерянно смотрит на руки Нины, обвитые вокруг моего предплечья, стремительно бледнеет, отчего веснушки практически исчезают с ее похожего на сердечко лица.

Какой черт меня тянет за язык – понятия не имею, но, кажется, все дело в том ее: «Вы мой, Дым», потому что я аккуратно, но твердо высвобождаю руку и, разглядывая малышку в разноцветных бликах гирлянды, говорю именно ей:

— Я не был один.

******

Ее лицо немного розовеет, в глазах появляется уже знакомый мне блеск. Хочется подойти к ней и, наконец, решить загадку с ее именем, но я не успеваю этого сделать, потому что в короткую паузу снова вторгается голос Нины:

— Вы знакомы? – Она скорее шокирована, чем удивлена.

— В некоторой степени, - уклончиво говорю я, ловя взглядом узкую ладошку Тумана, которая натягивает рукав свитера почти до самых кончиков пальцев. Рукав той самой руки, на которой теперь подаренные мной часы. И она, как бы напоминая мне об этом, поглаживает запястье поверх одежды. – Она так и не сказала, как ее зовут.

Откуда-то сбоку в гостиную вваливается толпа народу: наши с Андреем родители, мой брат, Тумановы. Еще до того, как кто-то начинает говорить, у меня, наконец, начинает немного прояснятся в голове, но все-таки мой старый учитель опережает, не дает мысли оформится в четкое понимание всей херни случившегося.

Туманов обнимает малышку за плечи, прижимает к себе крепко и заботливо:

— Таня, знакомься: мой лучший ученик, моя гордость и вершина моей преподавательский карьеры – Антон Клейман.

Зеленые глаза расширяются, и я снова немного подвисаю от вида ее губ, когда Туман беззвучно повторяет мое имя: «Антон». Улыбается и немного щурится, как будто оно оправдало все ее ожидания.

— Как минимум пара человек, по поводу «лучшего» с вами бы очень даже поспорили, Владимир Евгеньевич, - возвращаю любезность, а заодно почти силой заставляю себя оторвать взгляд от лица девчонки.

Жаль, ненадолго, потому что Туманов снова перетягивает на нее мое внимание.

— А это – Таня, моя младшая дочь. Студентка филфака, второкурсница, умница и просто красавица.

Мозг тут же начинает подсчитывать ее возраст, хоть «второкурсницей» она может быть и в двадцать и в двадцать пять. Но меня словно окатили ледяной водой из ушата: сейчас, под подмышкой у своего отца, Туман кажется просто ребенком, и ее свитер, и брекеты, и даже румянец на щеках – свидетели моей слепоты.

Таня Туманова. Туман.

— Мне девятнадцать, - говорит она строго, и на этот раз я уже полностью контролирую себя, удерживая взгляд на руке отца у нее на плече.

— Восемнадцать, - вставляет жена Туманова. Улыбается и говорит моей матери: - Дети. Они так стремятся приписать себе пару лет, чтобы быстрее повзрослеть.

Моя мать в ответ начинает вспоминать, как тяжело ей не отминусовать десяток собственных лет и еще что-то, но я уже не слышу. И с трудом улавливаю слова Нины у меня за плечом: кажется, она говорит, что пора отмечать Новый год, и я благодарен брату за то, что он врубает Обаятельного парня и организованно забирает женщин к праздничному столу. Остаюсь только я, Туманов и взгляд Тани через плечо Андрея, который, как удав, обвил вокруг ее шеи свою лапищу.

«Почти девятнадцать!» - читаю по ее губам, и мне ни фига не становится лучше.

— Она хорошая девочка, - говорит Туманов, - совершенно открытая и добродушная, но такой ребенок, что я до сих пор хочу отстреливать всех парней, которые подходят к моей Танюше ближе, чем на три метра.

«А я засовывал язык ей в рот», - мысленно отвечаю я.

— Ее брачным договором будешь заниматься ты, - он похлопывает меня по плечу. – Окажешь старику услугу? Не хочу, чтобы какой-то двуногий членоносец использовал мою девочку.

— Я тоже, - машинально вырывается из моего рта, потому что его слова вызывать в голове фантомный образ безликого мужика, который лапает Туман за задницу.

— Что? – переспрашивает Туманов, но в эту минуту жена зовет его откуда-то из недр дома, и я, наконец, остаюсь один.

Мне было бы морально легче, если бы ей было хотя бы двадцать.

Мне было бы морально легче, если бы тот мужик с лапами у нее на заднице, до сих пор не торчал у меня в голове, вместе с моей навязчивой мыслью оторвать эти руки самым негуманным способом.

И, конечно, легче всего было бы не думать о том, что у меня прорезалась слабость к бойким зеленоглазым малышкам. Но это настолько очевидно, что я понятия не имею, как выдержу семейные посиделки, где нас будет разделять пара метров праздничного стола – и буду держать руки при себе.

У меня уже два месяца не было женщины. Работа сжирает все свободное время, и на поиски подходящей замены для Славской не остается совсем ничего. Я не люблю ночные клубы, меня не впечатляют полуголые девицы в боевой раскраске индейцев на тропе войны, тем более мне совершенно не интересны эскортницы и проститутки. Я люблю женщин с мозгами и «долгоиграющие» отношения без обязательств, а не разовые гастроли в Отполированную долину.

И можно было бы списать интерес к малышке Тумановой на естественную реакцию организма в период воздержания. Но я с детского возраста не страдаю приступами самообмана, и привык давать адекватную оценку своим поступкам. Так что, объективно – мне понравился тот поцелуй. И мне хотелось продолжения.

Но, старина Клейман, ей восемнадцать.

Глава четвертая: Таня

Я люблю семейные праздники и когда за столом собираются старые друзья. Можно слушать байки из прошлого, старые шутки, истории о веселой молодости взрослых. Сколько себя помню, у нас в семье не было принято усаживать детей за отдельный стол. Просто при нас никто не распивал: ждали, пока детворе надоест слушать взрослые байки, и мы сами сбежим.

Новый год в компании бабули – это отдельный сорт удовольствия. Особенно, когда она и ее подружки начинают рассказывать о романтике своих лет. И я не чувствую себя старомодной, проводя время так, а не в клубе с кальяном и дурацкой музыкой, похожей на дуэт перфоратора и циркулярной пилы.

Но сейчас, хоть компания самая подходящая, мне невыносимо тяжело усидеть на месте.

Во-первых, потому, что Антон вернулся за стол позже всех и занял единственное свободное место - по правую руку от моей сестры. Во-вторых (оно же вытекает из первого), потому что теперь они сидят плечом к плечу, и большую часть времени заняты разговором друг с другом, напрочь игнорируя общую беседу. И еще есть «в-третьих»: я слишком хорошо знаю свою сестру, умею отличать ее вежливый интерес от настоящей симпатии. И то, как она поглядывает на Моего Мужчину – это не просто симпатия, это «ты должен быть моим» в чистом виде.

Ну почему?! Почему она не выберет того, другого? Он тоже красавчик, у него тоже голубые глаза и светлые волосы, и тот же рост, и почти такие же широкие плечи. Даже бородка есть, и еще…

Я мысленно вздыхаю, потому что не нужно бежать за тридевять земель, чтобы найти ответ. Он очевиден: Антон – это Антон. Он такой один на всем белом свете, и дело совсем не в цвете глаз.

Время тянется слишком медленно. Оно меня убивает.

В какой-то книге читала о средневековой пытке, когда человека привязывала под капающую ему на макушку воду и в конечном счете бедолага просто сходил с ума. Я чувствую себя так же: каждая улыбка Нины, каждый взгляд Антона в ее сторону. А я сижу на другом конце стола, между своей и его мамой, и чтобы не сойти с ума, делаю из салфеток журавликов.

Взрослая половина компании начинает громко смеяться, и Нина пользуется моментом: тянется к уху Антона, что-то ему говорит, он кивает в ответ. Он даже не притронул


убрать рекламу




убрать рекламу



ся к спиртному. И не притронулся ко мне – даже случайным взглядом.

Это какой-то кошмар.

Вспоминаю, что обещала позвонить бабуле, извиняюсь и сбегаю из-за стола.

Но и разговор не спасает, и даже час спустя, когда я пытаюсь сделать вид, что готовлю план по отвоеванию своей территории у собственной сестры, я все еще способна думать только о его поцелуе. Иду на кухню, беру из корзины с фруктами мандарин, уныло счищаю с него кожуру и прижимаюсь губами к душистому «боку». Закрываю глаза, вспоминаю настойчивый язык с железным шариком у себя во рту и снова превращаюсь в поплывшее желе.

Забираюсь ногами на табуретку, усаживаюсь на край стола и с тоской смотрю в окно. Мандаринка – это хорошо и вкусно, но губы Дыма – это просто фантастика. И если я срочно что-то не придумаю, то потеряю его навсегда. Тот взгляд в ответ на мой возраст был слишком очевидным и громким «Нет», чтобы надеяться на продолжение. А я нуждаюсь к нем так сильно, что хочется реветь белугой от одной только мысли, что сегодняшняя ночь закончится – и «нас» не случится.

Возможно, мне стоило бы стесняться своих желаний, но я хочу ими наслаждаться.

Ложусь спиной на стол, закрываю глаза, представляю, как обниму его ногами, прижмусь всем телом. Как медленно, пуговица за пуговицей, буду расстегивать его рубашку, проведу пальцами по твердой груди. И все те мышцы, которые я чувствовала даже через варежки, будут моими и только моими.

— Значит, Таня.

Я резко сажусь, только чудом не опрокинув корзину с фруктами.

В тусклом освещении пары ламп, тени делают лицо Моего Мужчины более резким и жестким, и мне приходится вцепится ладонями в столешницу, чтобы не потянуться к нему с немой просьбой разрешить прикоснуться к жесткой щетине на его лице. Уверена, это то, что сведет меня с ума. Первая стадия «Антонопомешательства».

У него в руках пустая бутылка из-под шампанского и мое буйное воображение – «Он хотел побыть со мной наедине!» - портит понимание того, что Дым здесь совсем не за этим.

С другой стороны – мы снова одни.

— Туман мне нравится больше, - отвечаю на вопрос, пока Антон убирает бутылку в мусорное ведро. – Мне будет девятнадцать через месяц.

— И? – он опирается бедрами на кухонную тумбу, скрещивает руки на груди.

Боже, у него такие руки! Такие плечи!

Я краснею и снова хочу плакать и смеяться одновременно. Сжимаю ноги до боли в коленях.

— Это значит, что я уже взрослая женщина, - развиваю свою мысль.

— Женщина? – Иронично выгибает бровь.

— Девственность не делает меня не-женщиной.

— Девственность, - повторяет Дым.

— Вы же Мой Мужчина, значит, должны это знать. – Никогда не понимала девушек, которые стесняются сказать своему мужчине, что он будет первым. Я горжусь тем, что буду принадлежать ему во всех смыслах этого слова. Ему и только ему.

— Мне тридцать два, Туман, и твой отец – мой друг и учитель.

— Значит, у нас не будет проблем с тем, чтобы заявить о наших отношениях.

Антон отходит от тумбы, приближается ко мне, и я прекращаю дышать, чтобы не спугнуть момент, потому что он кладет руки по обе стороны моих бедер и, хоть я сижу на столе, все равно смотрит на меня сверху-вниз.

Мой Мистер Фантастика.

— Ты мне «выкаешь», Туман. - Он аккуратно заводит прядь волос мне за ухо.

Жмурюсь и подставляю губы для поцелуя.

— Вас нужно штрафовать за незаконное использование голоса, - мурлычу, разглядывая его лицо из-под полуприкрытых ресниц.

— «Тебя», - поправляет Антон.

— Тебя, - охотно соглашаюсь я.

Привет, бабочки в животе, теперь я знаю, что вы существуете.

*****

Он продолжает рассматривать мое лицо и не делает ровным счетом ничего, чтобы воспользоваться моими гостеприимно подставленными губами. Я пытаюсь растянуть это предвкушение, любуясь его лицом, впечатывая в сердце каждую его черточку и цвет глаз. Но время тянется, а Дым просто становится все более серьезным. Он и раньше не походил на человека, который любит улыбаться, а сейчас его губы словно запечатали. И не только для поцелуев со мной.

— Что такое? – спрашиваю я, немного сдвигаясь на край стола, чтобы сократить расстояние между нами. Хочу потрогать хоть пуговицу на его рубашке, но Антон отодвигается и снова прикладывается бедрами к стойке. И этот его взгляд… - Дело в разнице возрасте? – без труда угадываю я.

— И не только в ней, - добавляет он, вряд ли представляя, что в эту секунду режет меня без ножа.

— Для меня это просто цифры в паспорте – и не более, - озвучиваю свою позицию.

— Я рад за тебя, Туман, но не все люди живут так же легко и беззаботно.

— Это такой вежливый способ назвать меня ветреной дурочкой? – уточняю я.

Мне кажется, что сейчас сбывается наяву мой самый страшный кошмар: тот, в котором я оказываюсь голая перед сборищем все людей. И, хоть в реальности все совсем не так, мне все равно хочется найти хоть что-нибудь, чтобы укутать плечи.

— Таня, если я хочу сказать человеку, что он дурак, поверь, я скажу это в самой точной формулировке и без «смягчающих обстоятельств».

— Это… вселяет надежду, - немного расслабляюсь я, хоть это все равно не отменяет нашего предыдущего разговора. – Потому что все остальное…

Мы оба слышим быстро приближающиеся шаги и, хоть сейчас между нами пара метров расстояния, все равно подбираемся. Через секунду на кухне появляется… Нина. Она быстро оценивает взглядом наше уединение и напоминает Антону, что он сам вызвался принести женщинам шампанское.

— Ты и в суде такой небыстрый? – пытается пошутить она, но эта шутка даже мне кажется, мягко говоря, странной.

Антон оставляет ее слова без ответа: достает бутылку из холодильника и проходит мимо, забирая с собой свой потрясающий запах и наш незаконченный разговор, оставляя взамен полный раздрай у меня в душе. Нина еще минуту смотрит ему вслед, потом поворачивается в мою сторону и вдруг цепляется за что-то взглядом. Быстрее, чем я успеваю сообразить – моя голова все еще целиком занята словами Антона – берет меня за запястье. Пытаюсь вырвать руку, но теперь это просто не имеет смысла – Нина увидела все, что нужно. Но продолжает рассматривать подаренные Антоном часы.

— Это «Брайтлинг», - говорит сестра с такой интонацией, будто у меня на руке красная кнопка[1]. – Ребенок, ты в курсе, сколько стоят эти часы?

Я все-таки высвобождаюсь и прячу свое сокровище под одеждой, для надежности сжимая края рукава в кулаке. Нина продолжает сканировать взглядом мое запястье.

— Откуда они у тебя? – Она явно не собирается позволить мне хранить эту тайну.

— Они мои, я их не крала, - обижаюсь я.

Обычно, когда между нами возникает напряженная ситуация, я отделываюсь шутками. Мы все же сестры, пусть и с десятилетней разницей в возрасте, и нам положено иногда шипеть друг на друга. Но сейчас у меня полная душа слез и отчаяния, и я даже говорить нормально не способна, не то, что юморить. Даже чтобы сгладить парочку острых углов.

— Я и не думала, что ты их украла, - обижается Нина. – Просто хочу, чтобы ты не забывала думать головой, Ребенок. Сердце плохой советчик.

Она оттаивает и обнимает меня, чмокая в макушку. Несколько минут мы сидим в полной тишине, а потом я задаю свой самый болезненный вопрос:

— Он тебе очень нравится, да?

— Он? – переспрашивает сестра, отстраняясь. То, как Нина прикусывает губу и вдруг берет из корзинки яблоко, хоть она их не любит, говорит о многом.

— Все видели, как вы шушукались за столом, - подсказываю я.

Нина нервно смеется, откусывает и энергично жует, вряд ли чувствуя хоть тень вкуса. Потом издает тяжелый вдох.

— Ты же видела его, Ребенок, - грустно улыбается, глядя вслед давно ушедшему Антону. – Как он может не нравится.

«Видела! И еще целовала! И он меня поцеловал!» - кричу в ответ, проклиная себя за этот вопрос. Одно дело просто догадываться, что нам нравится один и тот же мужчина – это меня, как бы, ни к чему не обязывает. И совсем другое – услышать о симпатии от нее самой.

Теперь мы с ней не покупательницы, случайно схватившие на распродаже одно платье.

Теперь мы Грифиндор и Слизерин в схватке за золотой снитч. И я, кажется, именно нечестный Слизерин.

Глава пятая: Антон

Я ставлю на стол шампанское, извиняюсь за то, что вынужден всех покинуть и сваливаю на верхний этаж.

Спать.

Я нормально не спал, кажется, целую вечность, в перед самыми праздниками вообще максиму по три часа в сутки. Утром мне за руль, а я хорошо знаю свои пределы возможного, и если в голове не прояснится еще хоть немного, то вряд ли уеду дальше первого столба.

Теплый душ окончательно расслабляет, и я кулем валюсь в кровать. Даже не хватает сил укрыться.

Будильник в телефоне срабатывает в пять тридцать. Я никогда не валяюсь в постели ни минутой больше, поэтому выключаю назойливую трель и пытаюсь сесть, но вдруг соображаю, что, кажется, лежу в постели не один. Опускаю взгляд на живот – там обнимающие меня женские руки. И я даже знаю, чьи это руки, потому что на запястье одной – мои часы. Первая мысль в голове: хорошо, что я вчера нашел силы надеть футболку и домашние штаны, потому что обычно я сплю вообще в одних трусах.

Ночная гостья немного возится у меня за спиной, вздыхает. Чувствую громкое сопенье мне в лопатки. Кое-как, чтобы не разбудит, разворачиваюсь сперва на бок, потом – лицом к Тане. Даже во сне она пытается меня поймать: шарит вокруг себя, натыкается на футболку у меня на груди, сжимает ткань в кулаках и расслабленно выдыхает.

Блин, меня так вырубило, что даже не услышал, как она пришла.

Что вообще в голове у этой девчонки? Странно, что нас до сих пор не нашли вдвоем в одной постели.

И, как по заказу, ручка двери опускается вниз.

Я пытаюсь отодвинуться.

Ручка снова ходит ходуном, но дверь не поддается. Только через секунду замечаю повернутую в вертикальное положение защелку. Бросаю взгляд на спящую Туман и с трудом подавляю желание врезать ей по заднице: значит, она все предусмотрела и подстраховалась. Умница.

Кто бы там не ломился в мою комнату, он уходит ни с чем.

А Таня сонно хлопает глазами, поднимает взгляд по моей груди, останавливается у меня на губах. Улыбается, пододвигаясь так плотно, что мне либо нужно позорно сбегать, либо поддаваться натиску ее ног, которые она ловко переплетает с моими.

— Доброе утро, - тянет за футболку, но я слишком большой для нее, так что попытки сдвинуть меня с места туман с треском проваливает.

— Я точно не давал повода думать, что ты можешь лезть ко мне в постель, - говорю довольно грубо, потому что чувствую себя… странно.

У меня утренний стояк, а если она придвинется еще ближе, то… блин.

— Это не твоя постель. – Таня закрывает глаза.

— Ты придираешься к формулировкам.

— А ты большой, и теплый, - убивает меня наповал. – Я испугалась грозы.

Мы оба понимаем, что она просто валяет дурака. Но я продолжаю лежать рядом и разглядывать веснушки у нее на щеках.

Было бы ей хотя бы двадцать и не была бы она Тумановой… Хотя, я вообще не связываюсь с женщинами младше двадцати пяти. Обычно к этому возрасту они уже успевают попробовать других мужчин, другие отношения и другой секс, знают, чего хотят и не выкатывают глаза от предложения заняться анальным сексом, например.

Я с силой разжимаю ее кулаки, поднимаюсь и ловлю зеленый взгляд у себя на животе. И ниже.

Тонкие домашние штаны, конечно, вообще ни хрена не скрывают, но я не пацан, чтобы стесняться. Поэтому скрещиваю руки на груди и выразительно жду ответную реакцию. Надо сказать, не без интереса жду.

Туман быстро краснеет от смущения, нервно сглатывает.

— Ого, - все, на что она способна.

Ну, собственно, а чего ты ожидал, старина Клейман, от восемнадцатилетнего невинного ребенка?

— Когда взрослая женщина ложится к мужчине в постель и видит, что у него встал, - я подхожу ближе, упираюсь кулаками в матрас, - она не говорит «ого», Туман. Она говорит: «Трахни меня».

Малышка с готовностью открывает рот – и молча его закрывает, прикусывая губу до белых следов на коже.

— Чтоб я тебя здесь не видел, когда вернусь из душа. У меня нет времени лепить с тобой куличики, малышка – мне через полчаса за руль.

— Уезжаешь? – Она прикусывает ноготь большого пальца.

— Да.

— Можно с тобой? – Видимо, предвидя мое «нет», быстро озвучивает причину: - Я обещала бабуле, что приеду первого. Меня ждет ее фирменная утка, дискотека СССР и «Ирония судьбы».

Звучит правдоподобно и, хоть мне эта возня нафиг не нужна, я говорю:

— У тебя полчаса на сборы, Туман. И держи руки при себе, малышка, а то свяжу.

Зачем я это сказал? Она широко улыбается, жмурится и я почти слышу приятную вибрацию мурлыканья у нее в груди. Ничего из этого не способствует моему успокоению.

В душе я, на всякий случай, закрываю дверь на защелку.

*****

Через двадцать минут спускаюсь вниз: на улице еще темень, весь дом спит. Понятия не имею, в которой часу закончилось веселье, но вряд ли сразу после того, как я ушел. Собираюсь пройти мимо, сразу к двери, но внимание привлекает шум на кухне. Иду туда, почти уверенный, что это проснулась моя мать и мне все-таки придется услышать внушение, какой я безответственный трудоголик, не думающий о том, чтобы остепениться с одной женщиной. А я снова буду отшучиваться, что уже давно остепенился с женщиной, и имя ей – работа.

Но на кухне не мать – там хозяйничает Туман. На ней уже не вчерашний вязанный мешок, а узкий свитер и джинсы, волосы собраны в косу. Она что-то напевает себе под нос и ловко собирает в пластиковый контейнер нарезанные фрукты. Рядом стоит еще один, уже явно набитый чем-то вкусным, потому что крышка заметно «вздулась» под натиском содержимого. Хочу посмотреть на часы, прикинуть, сколько еще я могу смотреть на эту ходячую непосредственность, но вспоминаю, что мои часы уже не мои. И она их прячет под рукавом свитера.

Со щелчком выключается чайник, Таня быстро заливает кипяток в маленький термос, плотно закрывает – и поворачивается. Видит меня, улыбается и это первый случай, когда брекеты на зубах кажутся милым аксессуаром.

— Красная Шапочка собирает пирожки для бабушки? – киваю на ее приготовления.

Она пару секунд оценивает мою шутку, потом идет ко мне и вручает термос.

— Ты же не завтракал. Нам ехать часа полтора. Вот и перекусим… Серый волк.

Вообще я правда голодный, а при моем спортивном режиме мне нужен полноценный завтрак, так что я собирался завалиться в офис и заказать еду из ресторана, но удерживаю себя от этих слов, чтобы не обламывать маленькую умницу.

— Вдруг я вегетарианец?

— Мужчина с такими бицепсами не может быть кроликом, - заявляет она. – Уверена, ты мясоед и жуткий спортсмен.

— Почему жуткий? Просто люблю поднимать всякие тяжести.

Я же говорю совершенно безобидные вещи, хоть, конечно, немного флиртую. Но Туман тут же находит лазейку и быстрее, чем я успеваю понять, что она задумала, обхватывает меня за шею, подтягивается, словно на перекладине, и сцепляет пятки у меня на пояснице.

— Ты не читала Красную Шапочку, Туман? – «Укладываюсь» плечами на дверной проем, но почти силой заставляю себя держать руки по швам.

— Я вообще очень люблю сказки, - бесхитростно признается Таня. – До сих пор. И это никак не связано с моим возрастом, Дым, поэтому, если ты снова будешь озвучивать мои паспортные данные, посчитаю это притеснением моих прав.

— Прав на что?

— На Серого Волка, - восторженным шепотом «выдает» свой секрет.

— Слезай с меня, скалолазка, иначе останешься дома.

На этот раз я вполне серьезен – времени на игры нет совсем. Туман вздыхает, но все равно находит лазейку – сползает по мне медленно, как стекающая вода, испытывает мое терпение.

Я иду в прихожую, забираю наши сумки, на улице забрасываю их в багажник своего «Ленд Крузера».

— Нет, малышка, ты сядешь назад, - останавливаю ее попытки забраться на соседнее сиденье.

Она поворачивается, покорно тянет к самому моему носу скрещенные запястья и говорит:

— Тогда свяжи меня, если боишься, что я буду посягать на твою территорию, но, пожалуйста, не отправляй в ссылку.

— В ссылку? – Почему-то чувствую себя тугодумом.

— С габаритами твоей машины, заднее сиденье – это же почти Сибирь, - поясняет свою мысль.

Я сдаюсь.

Глава шестая: Антон

Вообще я рассчитывал на то, что за два часа пути – дороги за ночь все-таки замело – Туман даст мне целую кучу поводов «увидеть» и ее реальный возраст, и просто отодвинуть назад мысли о симпатичном личике-сердечком. На самом деле произвести приятное впечатление женщине почти так же легко, как и его испортить. Со мной такое бывало: с виду вроде раскованная умная красотка, но тридцать минут разговора – и, вуаля, она уже скучная женщина с кучей комплексов и полной головой какой-то надуманно фигни о том, что каждый мужчина ей по определению что-то должен.

С маленькой студенткой, думал я, все быстро встанет на свои места.

Ну, я ошибся.

Туман как-то незаметно втягивает меня в повседневный разговор: рассказывает, что занимается фигурным катанием и сейчас готовится к региональным соревнованиям, и это явно много для нее значит, потому что впервые на ее лице появляется тревога и сосредоточенность. Потом мы пьем кофе и трескаем отбивные, потом обсуждаем хоррорный сериал, который я все никак не могу досмотреть, и она тут же придумывает целую кучу «спойлеров». Потом интересуется моим «железом» и даже не кривит нос, пока я рассказываю о том, что такое кроссфит.

А потом Таня незаметно засыпает, и я немного повышаю температуру в салоне.

Ну и что мне с тобой делать, чудо?

Когда въезжаем в город, приходится ее разбудить, чтобы спросить адрес. Туман сонно потирает глаза, говорит, куда ее отвезти и становится странно молчаливой. Я пару раз украдкой поглядываю в ее сторону, но она только сосредоточенно смотрит прямо перед собой.

За следующим поворотом – «пробка». Неистребимые «прелести» столичной жизни, и ни новогодние праздники, ни выходные им не помеха.

Пару минут сидим молча, в окружении каких-то рождественских песен местной радиостанции. Я закуриваю и приоткрываю окно, чтобы не дымить в салон, мысленно прокручиваю в голове план дел на сегодня. И не успеваю среагировать, когда Туман вздыхает, отстегивает ремень безопасности и ловко, почти мгновенно, перебирается мне на колени, усаживаясь сверху, словно на любимую лошадку.

Если поерзает еще немного, мое терпение лопнет.

— Ты очень красивый когда куришь, - говорит честно и смело, блестящими глазами рассматривая мои губы.

Выпускаю дым в окно, жду, что будет дальше. Меня не нужно покорять, я и так, кажется, довольно сильно заинтересован, и если бы она была постарше, то инициатива была бы полностью в моих руках. Но есть что-то подкупающее в том, как бесхитростно она заявляет на меня свои права. Со мной такое впервые.

— Я не хочу, чтобы все закончилось, - серьезно говорит она. - Но у меня кончились приличные варианты, как еще это показать.

— Остались неприличные? – подшучиваю я, и Туман снова очень серьезно кивает. – Сколько будет, если от тридцати двух отнять восемнадцать?

— Девятнадцать, - поправляет малышка. – Тринадцать.

— Тринадцать лет, чудо, это много, - говорю я, сам не замечая, как свободной рукой поглаживаю ее по симпатичному изгибу от талии до бедра.

Я люблю женщин с хорошей задницей, когда есть за что схватиться, люблю, когда у женщины крепкая большая грудь и когда она высокая, чтобы не скручиваться в постели в морской узел. В общем, Туман – это концентрация всего, что я не люблю. Но она меня возбуждает. Даже сейчас.

— Но я правда… не хочу… - Она глубоко дышит, комкает в кулаках рубашку у меня на плечах. – Подскажи мне.

— Брысь с моих колен, Туман.

Сейчас я зарабатываю индульгенцию всем своим прошлым и будущим грехам, потому что не втягиваю малышку в отношения, которых она просто не выдержит. Жду, пока она переберется обратно на сиденье, сам застегиваю ремень безопасности и мы, наконец, трогаемся с места.

До дома ее бабушки не обмениваемся ни парой слов. Она смотрит в окно и теребит края рукавов. Я притормаживаю у нужного подъезда, но не глушу мотор. Выхожу, чтобы забрать из багажника ее сумку, но Туман тоже вышла из салона и когда я передаю ей вещи, открыто мне улыбается. Не искренне, хоть очень старается.

— Спасибо, что подвез. Я бы попыталась повиснуть на тебе еще раз, но, кажется, это все равно не работает со мной. – Улыбка до ушей, дрожащие губы.

Тринадцать лет, Антон.

У меня – работа двадцать пять часов в сутки, и нормальное желание иметь отношения с женщиной, которая не будет переживать из-за того, что мы встречаемся ради секса, а не чтобы держаться за руки.

У нее – студенческие будни, сверстники, с которыми она на одной волне. У нее экзамены и фигурное катание.

И еще есть Туманов, который оторвет мне яйца за свою дочку.

Как плохо быть «хорошим парнем».

— Дай мне свой телефон, Туман.

В зеленых глазах такой фейерверк, что хоть сейчас тащи ее в свою холостяцкую берлогу. Никогда в жизни не был так близок, чтобы плюнуть на работу. У нее большой – явно не по размеру ее ладони – телефон в светло-розовом чехле в виде печенья, куда я ввожу свой номер. Ухмыляюсь, подписывая себя: «Дым».

— Это мой личный номер, - возвращаю телефон, и Туман с облегчением выдыхает. – Умеешь держать язык за зубами?

— Да, - почти клянется она.

— Умеешь хранить секреты?

— Да.

— Днем я занят, не тормоши меня из-за всякой ерунды.

Это совсем ничего не значит, кроме того, что я хочу посмотреть, может ли это вообще хоть что-то значить.

— Антон? – Она поднимается на носочки, трется щекой о мою колючую щетину. – У тебя есть белый флаг?

— Ты меня в ступор загоняешь своими вопросами, Туман.

— Купи и не прячь далеко. Скоро он тебе пригодится.

И сбегает как раз, когда я почти готов устроить ее языку еще одно знакомство с моей «штангой».

******

Я почти уверен, что она начнет писать или звонить до того, как я вообще выеду, но ни через час, ни через два Туман не дает о себе знать.

Обложившись документами, сижу в офисе со своей помощницей Верой, которая, как и любая умная серая мышка, предпочитает новогоднему похмелью общество своего неразговорчивого начальника.

Ближе к обеду у меня все-таки звонит телефон, но это не младшая Туманова, а старшая. Первая мысль – не отвечать вообще, потому что я как раз нашел лазейку, как отобрать у хитрожопого мужа имущество, на которое он претендует, но на всякий случай решаю поговорить. Мало ли о чем пойдет речь?

— Привет, Антон, - говорит Нина, и я слышу каплю волнения в ее голосе.

— Привет. – Понятия не имею, о чем с ней говорить, если моя голова забита работой, и я правда не люблю вот так вываливаться из нужного настроя.

— Ребенок нервы не портил? У нее иногда рот просто не закрывается.

— Я обязательно отвечу на твой вопрос, как только пойму о каком ребенке речь.

— Прости, - она нервно смеется. – Я о Тане. Мы все называем ее просто Ребенок. Если бы я знала, что она навяжется, то…

— Она не навязалась, - перебиваю Туманову. – Все хорошо.

Несколько секунд в трубке висит пауза. Понимаю, что не даю ни единого шанса завязать отвлеченный разговор, но такой вот я девяносто девять процентов своего времени: не люблю пустую болтовню, не люблю, когда со мной пытаются обсуждать других людей. И мне кажется – а чутье у меня хорошо работает – что Нина нарочно назвала сестру «ребенком». Незнакомый человек не может быть в курсе их семейных прозвищ.

— Я совсем разучилась звонить мужчине без повода, - вздыхает Нина.

Знаю, что нравлюсь ей уже не первый год, но раньше все попытки заигрывать заканчивались одной Новогодней ночью: у меня была Славская, а мне достаточно одной женщины и одних отношений. Пару раз Нина звонила мне, но я вообще не помню по какому поводу.

— Нина, прости, у меня правда много работы, - говорю спокойно и четко. Это не грубость, это – факт. И, заодно, прививка от попыток завязать отношения.

— Прости, да, конечно… - волнуется она, - я просто не подумала, что выходные только у лентяев.

Мы почти официально прощаемся, и я ставлю телефон на беззвучный режим.

Нина подходит мне по всем пунктам: умная, красивая, самодостаточная. Ей почти тридцать, и она выглядит достаточно трезвомыслящей женщиной. Но… Она мне совершенно не интересна. Морочить ей голову я тоже не буду.

Уже вечером, после восьми, я отпускаю Веру домой и всерьёз думаю о том, чтобы остаться спать прямо в офисе: у меня тут хороший диван и подушка, которую Вера умудрилась намертво куда-то спрятать. Но мой друг Марик, как всегда, «вовремя»: стоя у меня под дверью звонит, чтобы спросить, есть ли у меня шампанское для двух веселых Снегурочек. Я посылаю его, но он только ржет:

— Клейман, открывай.

Заваливается под руку с двумя… ну вот как назвать этих девочек? Летняя практика пластического хирурга? Как под копирку обе: длинные ноги, светлые волосы, «шары» за пазухой.

— Какого хрена, Марик? – злюсь я, пока порядком поддатые блонди разваливаются на диване.

— О тебе же забочусь, придурок, - смеется Марик. – Ты в курсе, что без регулярного секса после тридцати у мужика наступает пол шестого? Или ты это… на дрезине? Так на ней далеко не уедешь, и вообще, мужик, ты же деловой человек – правая рука тебе нужна для важных рукопожатий.

Я знаю Марика со школы, это буквально. Иногда мне хочется убить его, несмотря на то, что он мой лучший друг.

— Твой Синий чулок уже ушла? – Марик осматривает офис, заглядывает даже в туалет.

— Назовешь ее так еще раз, и я тебе зубы выбью, - совсем не шучу. Вера, может, и серая мышка, но она – идеальная помощница, и я не дам ее обижать. Тем более, что в прошлую их встречу, Марик своими шутками довел ее до слез.

Друг серьезно кивает, и обещает, что больше даже не глянет в ее сторону. Потом говорит, что перейдет на другую сторону дороги, если случайно столкнется на улице и еще что-то в таком духе, но мой телефон оживает от входящего сообщения. В вайбере висит предупреждение о неизвестном контакте, который отправил мне личное сообщение. Соглашаюсь принять сообщение и читаю: «Ты знаешь зачем морские выдры держат друг друга за лапы во сне?» Я знаю только одного человека, кто может написать вот такое вместо «Привет». Поэтому, прежде чем ответить, переименовываю контакт в «Туман».

Я: И никакого: «Я соскучилась»?

ТУМАН: А вот теперь… когда ты уже заинтересован и плотно сидишь на крючке… Я соскучилась^^

ТУМАН: Половина девятого – это уже вечер?

Я: Да. Так что с выдрами?

ТУМАН: Представляешь, они правда берут друг друга за лапы, чтобы их не унесло течением!

— Антон, ты где? – Марик находит меня на лестнице, куда я вышел подальше от громкого хохота его пьяных подруг. – Хочешь Марианну или Стеллу?

— Чтобы через десять минут тебя, Марианны и Стеллы здесь не было.

Глава седьмая: Таня

День был просто бесконечным.

Убийственно длинными.

Невыносимо… резиновым.

Я могла бы продолжать до бесконечности, потому что я буквально жила в обнимку с телефоном и всеми силами торопила время. Хоть посиделки с бабулей и ее подругами меня все-таки немного отвлекли от мыслей об Антоне. Ну как, отвлекли: я просто думала о нем не два раза в минуту.

Потом, когда после двух моя ломка стала очевидной, я сделала то, чего раньше никогда не делала: пошла его гуглить в надежде найти профиль в социальной сети и сохранить все фотографии, которые найду у него на странице. Профиля у Антона не было, ну или он был подписан как-нибудь вроде «Большой Парень» и это практически лишало меня шансов на успех.

К счастью, помощь коллективного разума оказалась очень кстати. Стоило написать в наш девичий чат «Матрешки»: «Как найти профиль человека в сети?», как мне тут же набросали кучу вариантов, например, ввести имя и фамилию латинскими буквами.

Так я нашла своего Мистера Фантастику в инстаграм.

Но лучше бы я этого не делала, потому что, в отличие от «нормальных людей», которые постят фото своего завтрака или селфи в витрине магазина, у Антона вся страница в его спортивных фотографиях. Со штангой, с гантелями, на тренажере, похожем на средневековую пыточную машину. Так я поняла, что мокрый и уставший Антон – это мой фетиш. Конечно же, я подписалась на его профиль. И пересмотрела всю стену в надежде найти хоть одно фото с голым торсом, но, увы.

Если бы электронные фотографии умели говорить, они бы давно нажаловались хозяину, что у него появилась маньячная фанатка, засмотревшая их до дыр.

Я с трудом доживаю до восьми вечера, но на всякий случай жду еще полчаса и только потом пишу про выдр. Понятия не имею почему! Просто нахожу его профиль в вайбере и пишу первое, что приходит в голову. Закрываю глаза, падаю на гору твердых, набитых гусиным пухом подушек, и мысленно представляю с каким лицом он будет это читать.

Антон отвечает почти сразу – и у меня отрастают крылья.

Я: Я нашла твою страницу в инстаграм. Ты такой…

Вот зачем я это написала? Будет думать, что я его преследую.

ДЫМ: Какой?

Я: Большой и мокрый.

Я: Ой, сексуальный!

Еще лучше. Молодец, Таня.

ДЫМ: Это спортивная страница, чтобы я отслеживал свою форму.

Я: Двадцать семь тысяч подписчиков тоже с интересом следят за твоей формой.

ДЫМ: Понятия не имел, что их так много.

На минуту сую телефон под одеяло, чтобы не написать, как меня чуть не разорвало от ревности, пока я читала сотни комментариев о мокрых трусиках, моральном оргазме и бесконечный поток номеров телефонов, почти под каждым его фото.

А когда снова включаю экран, там уже висит сообщение от Антона.

ДЫМ: Я почти засыпаю, малышка.

В моей груди


убрать рекламу




убрать рекламу



есть розовый шарик и после его «малышка» он медленно наполняется газированным ванильным сиропом.

Я: Пока ты не уснул, можно спросить?

ДЫМ: Да

Я: Ты ведь… свободен?

Я – бестолковая, но эта мысль пришла мне в голову ровно секунду назад.

ДЫМ: Свободен

Я: Ура! Сладких снов, Дым.

Подумав, дополняю сообщение маленьким черным сердечком.

Через десять минут я пулей вылетаю из душа: у бабули снова что-то с горячей водой, поэтому вода в кране, мягко говоря, около комнатной температуры. Забираюсь под одеяло, собираясь перед сном еще раз пересмотреть фотографии Моего Мужчины, но у меня есть еще одно сообщение от него.

ДЫМ: Симпатичное фото в профиле, Туман.

Я со стоном лезу головой под подушку, потому что у меня в профиле картинка бегемотика.

******

Всю ночь мне снится мой Антон, и это были как раз те сны, о которых стыдно рассказать даже собственному отражению в зеркале.

Утром я просыпаюсь взъерошенная и уставшая, но совершенно счастливая и первым делом сую нос в телефон, надеясь, что там меня уже ждет какое-то милое пожелание с добрым утром. Но там ничего нет, хоть я провалялась почти до десяти утра. Решив, что дам этому упрямому мужчине еще один шанс меня удивить, накрываюсь с головой и пытаюсь уснуть. «Пытаюсь» минут десять, но потом машу на все рукой и пишу первой. Ничего такого: просто честно признаюсь, что он мне снился. Само собой, без пикантных подробностей.

Бабуля уже возится на кухне и строгим взглядом отправляет меня в душ, стоя на страже только что сваренного супа с фрикадельками и вареников с соленым творогом. Я знаю, что именно такое у нас сегодня меню, потому что это я люблю больше всего и она всегда меня балует.

Но даже фрикадельки не спасают мое стремительно тающее настроение, потому что Антон молчит. Я уныло ловлю ложкой мясные шарики, уговаривая себя, что уже одиннадцать и «рабочий день» Моего Мужчины начался, а он же очень-очень занят. И все, что мне остается – ждать вечера.

— Танюша, что случилось? – спрашивает бабуля, когда я отодвигаю от себя почти нетронутую тарелку.

— Я влюбилась, бабуля, - вздыхаю, подпирая голову кулаком. Кусок в горло не лезет.

Моя любимая Татьяна Федоровна быстро меняет дислокацию блюд на столе, и в считанные минуты готовит глинтвейн, который разливает в старые стаканы с серебристыми подстаканниками. Открывает коробку конфет и говорит:

— Рассказывай.

У нас с ней есть секреты, о которых не знает никто, потому что бабуля хранит мои тайны надежнее, чем несгораемый сейф. Я смело рассказываю о том, что под бой курантов встретила того самого мужчину, говорю, какой он умный, красивый, восхитительно ироничный и просто невероятный.

— И в чем дело? – после моей исповеди, интересуется бабуля. Логично, что если бы все было хорошо, я бы не рыдала в обнимку с тазиком вареников.

— Он немножко старше, Татьяна Федоровна.

— Прямо так уж немножко, Татьяна Владимировна? – улыбается бабуля. – Лет на пять?

Мотаю головой.

— На десять что ли? – уже серьезнее говорит бабуля.

И я снова отрицательно качаю головой.

— На тринадцать, бабуля.

Пока она подсчитывает в голове возраст Моего Мужчины, я нахожу его профиль в инстаграм – и там есть свежее фото, выложенное примерно минут тридцать назад. Вид сзади, в зеркало. Лица не видно, зато спина… Я растекаюсь по столу, как разлитый кисель и протягиваю бабуле телефон. Она у меня продвинутая, и под моим чутким руководством научилась пользоваться не только смартфонами с сенсорными экранами, но и компьютером, и серфить в интернете. Так что пока я пытаюсь собрать себя по кусочкам, она с серьезным видом, надев очки для чтения, изучает фотографии Антона.

То есть у него было время сделать эту фотку, но не было времени написать мне? И даже ответить.

— Красивый, - выносит вердикт бабуля.

— А еще у него такой голос, - умираю я, заедая тоску конфетой. – Антон думает, что я очень маленькая для него.

— Красивый и серьезный, - добавляет бабуля, и я показываю ей язык.

— И он понравился Нине.

— Ну мало ли кому кто понравился, - пожимает плечами она.

Бабуля не очень любит старшую внучку. Тяжело любить человека, который бывает у нее раз в год и через пять минут разговора начинает ворчать, как она жутко старомодна и ничего не понимает в жизни.

— Что делать, Татьяна Федоровна? – Я уже в отчаянии, хоть какая-то часть меня понимает, что пока еще совсем нет повода для паники.

— Для начала – позавтракать, Татьяна Владимировна, - она пододвигает обратно тарелку, отбирает у меня сладости и глинтвейн.

Я послушно съедаю все, и получаю в награду чашку горячего шоколада.

— Если мужчина нравится, Танюша, его нужно забирать, - говорит она, глядя, как я несмело проверю свой вайбер, где нет ни слова, хоть мое сообщение висит со статусом «просмотрено». – А то заберет кто-то другой.

— Как? – У меня нет вариантов, потому что вчера я размечталась, что после пары дней таких переписок, он обязательно куда-то меня пригласит, а сегодня этот план громко трещит по швам.

— Не реветь, не вешать нос и напоминать о себе.

Я понимаю, что это – единственный выход из положения, но не писать же ему, каждый раз начиная разговор в духе: «Дорогие знатоки, внимание, вопрос!»

— Ты умница и красавица, подобрала слезы и марш гулять! Нечего превращаться в сушеную воблу. Напишет или позвонит. А если… - Она замолкает под моим встревоженным взглядом, и переиначивает: - Умный мужчина не упустит хорошую девочку, а за не умным и жалеть нечего.

Похоже, это все, что мне остается.

Глава восьмая: Таня

Я знаю, что Мой Мужчина – умный, но за четыре дня он ни разу не ответил ни на одно мое сообщение. Я стараюсь не надоедать: пишу забавное пожелание с добрым утром и что-то милое перед сном. Вижу, что он их читает, но даже не пытается отвечать. При этом у него в инстаграме еще пара новых фотографий и под ними снова аншлаг писающихся от восторга девушек. Ради интереса я посмотрела пару профилей его «фанаток» и легче мне не стало, потому что… Ну, в общем, там были взрослые фигуристые красотки, к внешности которых даже мой циничный мозг не смог придраться.

На фоне личной трагедии своей жизни, я сдаю на «отлично» пару экзаменов и прохожу отборочные в команду для региональных соревнований по фигурному катанию. Я катаюсь с десяти лет, но недостаточно хорошо, чтобы замахиваться на олимпийское золото. Но у меня есть другое «золото», и «серебро», и куча «бронзы», поэтому даже сейчас я не собираюсь останавливаться на достигнутом. В конце концов, не всем же грезить об Олимпиаде.

Сегодня суббота и мы с подругами целый день занимались фотосессией. Марина у нас – будущее светило в мире фотографии, и по случаю свежего снега, вытащила всех фотографироваться. В костюмах снегурочек, эльфов, Дедов Морозов и Санта Клаусов. На мне до сих пор зеленая шапка с кисточкой и короткая зеленая шубка. У Марины мама работает костюмером, так что все это добро дали нам под большое честное слово.

— Туманова, а давай встречаться? – валяет дурака Филин. – Всегда мечтал о девушке-эльфе.

Филин – мой друг детства. Старше меня на год, но большой и сильный, и еще со школы отгонял от меня поклонников. Подвозит домой и может несколько часов ждать под библиотекой.

— Я думала, ты никогда не решишься, - бьет парня по плечу Оля, его младшая сестра.

— Очень смешно, - хмурюсь я, сжимая губы вокруг трубочки с клубнично-сливочным коктейлем.

— А может я не смеюсь? – подается вперед Филин.

— Да ну тебя, - отмахиваюсь от него.

Мой телефон на столе «оживает».

Я моргаю несколько раз, чтобы убедиться, что не сплю наяву.

Дым.

Мне звонит Дым.

Руки так дрожат, что чуть не роняю телефон в стакан с коктейлем, и до хруста за ухом прижимаюсь к динамику телефона.

— Привет, Туман, - слышу знакомый низкий с хрипотцой голос, и у меня снова глаза на мокром месте.

— Привет, Дым, - пытаюсь не дрожать я.

Мои соседи по столу начинают громко смеяться, и я шикаю, чтобы их успокоить.

— Тебе идет эта зеленая шапка, - говорит Антон.

Мое сердце падает вниз живота, и я – наверное, очень смешно со стороны – начинаю вертеть головой. Он видит меня.

— Ты где?

— Смотрю на тебя, малышка.

Малышка… Мне срочно нужен веник, чтобы собрать карамельный попкорн, которым только что выстрелило мое счастливое сердце.

Смотрю в окно, возле которого расположилась наша компания – и вижу Антона. Ему безумно идет темно-синее полупальто и белый шарф вокруг шеи, и брюки, с отглаженными до бритвенной остроты стрелками. Мои ладони зудят от потребности погладить его по колючим щекам. Тянусь к шапке, чтобы стащить ее, но Дым опережает:

— Я же сказал, что мне нравится.

— Это театральный реквизит, - зачем-то оправдываюсь я.

— Ты там очень занята со своими друзьями, Туман?

— Нет, не очень.

— Выходи.

Я клятвенно обещаю Марине, что завтра же верну все вещи в целости и сохранности, забрасываю на плечо рюкзак, бегу так быстро, что у самой двери поскальзываюсь на коврике и слишком поздно понимаю, что лечу на улицу носом вперед. Вот позорище-то будет.

Но ничего не происходит. То есть, кое-что происходит, и на фоне этого перспектива угодить головой в сугроб тает, как снег на солнце.

Антон ловит меня в объятия, и мой нос бесконечно рад, что альтернативой сугробу стала твердая грудь и тонкий запах пряного дыма Моего Мужчины. Я тут же обнимаю его за шею, поднимаюсь на носочки, и шепчу:

— Я так соскучилась, что сейчас могу думать только о поцелуях.

*****

Он не делает ничего, чтобы облегчить мне задачу: просто смотрит на то, как я героически пытаюсь преодолеть нашу разницу в росте. Но в эту минуту у него такие глаза, что у меня кружится голова, и кажется, будто я, как Алиса, падаю наоборот – в небо.

— Это из-за скобок, да? – спрашиваю я, даже не скрывая разочарования.

— Нет, Туман, не из-за них. – Антон потихоньку снимает с меня свои руки, и когда я, потеряв свой Эверест, начинаю крениться набок, снова притягивает к себе. – Поцелуи пока под запретом.

— А можно наложить запрет на запрет поцелуев? – не сдаюсь я.

— Я над этим подумаю.

— Ты в курсе, что это бесчеловечно?

— Погуляешь со мной, малышка?

— А вот это использование грязных приемов, - тут же безоговорочно таю я. – Когда-нибудь я научусь говорить тебе «нет».

Он наклоняется к моему лицу, немного щурится, как будто я слишком ярко сияю, и вкрадчивым шепотом спрашивает:

— Точно хочешь этому учиться, Туман?

Все мои неприличные сны вместе взятые только что зарыдали от беспомощности и, не выдержав конкуренции с одной этой фразой, лопнули.

Мне хочется взять Дым за руку, но это будет слишком, и я начинаю оптимистично косится на его локоть. Антон подталкивает меня в сторону проспекта. Мы идем рядом друг с другом: не держимся за руки, просто идем рядом, и я начинаю рассказывать о своих успехах. Умом понимаю, что ему совершенно не интересны ни мои отборы, ни экзамены, которые у меня, как всегда, не прошли без приключений, но я слишком сильно волнуюсь, чтобы контролировать что и как говорю. А еще очень боюсь, что как только сделаю паузу, обязательно спрошу, почему он не ответил ни на одно мое сообщение и откуда тут взялся. Хоть я достаточно взрослая девочка, чтобы догадаться – это просто случайность.

— Хочу посмотреть, как ты катаешься, - говорит Дым, когда я, наконец, делаю паузу в болтовне. – Как это можно устроить?

— Ты можешь прийти на тренировку, - предлагаю я, стараясь не слишком широко улыбаться. А, да ну его, улыбаюсь так, что щеки болят! Это ведь так похоже на то, что делают обычные парочки: приходят, чтобы поддержать друг друга перед важными соревнованиями или собеседованием.

— Когда? – Антон останавливается, достает телефон и выразительно ждет.

— В четверг, в шестнадцать тридцать. – Я называю адрес ледовой арены, где мы занимаемся, и с интересом наблюдаю, как он делает какие-то заметки в телефоне. – Хочешь, найду коньки для тебя?

Он мотает головой.

— Я не умею кататься, Туман, и у меня сорок седьмой размер обуви – с коньками явно будут проблемы.

Я чувствую себя невероятной пошлячкой, но просто не могу молчать. Подвигаюсь к Антону, накручиваю на пальцы длинные кисти его шарфа и, заглядывая в глаза, спрашиваю:

— А правду говорят, что…

— Демонстрация была не очень информативной? – перебивает мой вопрос своим.

Я вспоминаю то утро, когда проснулась рядом с ним, вспоминаю свой взгляд ниже его живота, вспоминаю, что Мой Мужчина сказал потом.

— Ты покраснела, Туман, - издевается он. – Я задал вопрос.

— Может быть… повторим? – предлагаю я.

— Хочешь в мою постель, малышка?

Я улетаю, потому что шумный и людный проспект сжимается до маленького вакуума вокруг нас, где есть только я, мой Мистер Фантастика, его сумасшедший запах и эти пошлые намеки, от которых горят щеки, губы и сердце.

— Хочу, - шепотом говорю я, окончательно запутывая пальцы в кистях его шарфа.

— Может, ради разнообразия, лучше я в твою?

— Согласна даже на коврик у двери, - закрываю глаза.

Чувствую его ладони у меня на запястьях, пытаюсь представить, как вот сейчас Антон скажет: «Отмена на запрет поцелуев». Как он меня прижмет, скажет, что я особенная.

— Тогда завтра, хорошо? – вдруг спокойно продолжает Антон, и я потихоньку возвращаюсь на грешную землю.

— Почему завтра? – Чувствую себя человеком, которому удалил отвечающий за логическое мышление участок мозга.

— Твои родители пригласили мою семью на Рождество, - поясняет Антон. – Возможно, я заеду на полчаса, если буду не очень занят. Покажешь свою комнату, Туман?

— Конечно, покажу, Дым. Хорошо, что предупредил: сниму со стен плакаты с полуголыми красавчиками, чтоб ты не чувствовал себя неуютно в их компании.

Он поджимает губы, чтобы не засмеяться, но в конце концов сдается, берет меня за руку и энергично тянет в обратную сторону.

— Отвезу тебя домой, Туман. А то мало ли какой полуголый красавчик прицепится, - вздыхает он. – Придется изображать самца, рычать, возможно, даже разбить ему нос, а я старый уже – из меня песок сыпется, мне такие нервотрепки ни к чему.

— А ты умеешь рычать? Правда?!

— Туман, ты меня доконаешь.

Глава девятая: Таня

Видно, моя прошлая выходка с перелезанием ему на руки, глубоко отложилась в памяти Антона, потому что на этот раз он сам меня пристегивает и делает это так надежно, что я даже дышу с трудом, практически пришитая к креслу ремнями безопасности.

По дороге до моего дома я спрашиваю его про спорт, сопровождая свои комментарии демонстрацией его фото в интсаграм.

— Почему нет фотографий с голым торсом? – спрашиваю я, надеясь, что выпрошу такой снимок для личного использования. – У всех спортивных парней куча фотографий в полуголом виде. И еще в коротких шортах.

— Мне это не интересно, - передергивает плечами Антон. Бросает на меня косой взгляд, и спрашивает: - Хочешь меня в полуголом виде?

Вместо слов я с совершенно влюбленным видом роняю голову на спинку сиденья. Мне кажется, что ответ написан на лбу большими красными буквами.

— Я подумаю, Туман.

Это меньше, чем «Конечно, малышка, все для тебя», но больше, чем очередное категоричное «нет».

Он оставляет машину у соседнего дома. Нам не нужно обсуждать эту «странность», потому что все и так понятно: мы оба не хотим нарываться на целую кучу вопросов и предрассудков, тем более, что сейчас это может убить то, что между нами происходит. Хоть у меня нет ни единого подходящего слова для определения степени и глубины наших отношений. Но ведь это что-то похожее на начало отношений?

— Проведу тебя до подъезда, - говорит Антон, и снова берет меня за руку.

У него шершавая крепкая ладонь, большая и немного прохладная. Такая мужская, что не могу удержаться, чтобы не потереться о нее подушечкой большого пальца. Впервые в жизни мне хочется растянуть короткие сто метров на пару часов пути. Даже если мы, как сейчас, будем идти молча и просто держась за руки.

— Ты ходишь тут одна? – Антон останавливается, разглядывая разбитую лампу в уличном фонаре возле моего подъезда.

— Его сломали пару дней назад, а у меня в телефоне есть фонарик.

Он смотрит на меня так, будто я сказала огромную глупость.

— Я не боюсь бабайку, - пытаюсь отшутиться я, хоть, конечно, обычно подпрыгиваю от любого взрыва выхлопной трубы и даже собачьего лая. Но после того, как я первой его поцеловала, стыдно признаться, что я могу бояться таких простых вещей.

Дым напряженно смотрит на меня, и я все-таки стаскиваю эльфийскую шапочку с кисточкой. Мы стоим в тени большого ясеня, который завален снегом, и при всем желании нас никто не увидит, потому что наши тени путаются в тенях разлапистых веток. Мое сердце доходит до той отместки скорости толчков, после которой неминуемо наступит взрыв конфетти разноцветных бумажных сердечек.

— А запрет еще действ… - пытаюсь спросить я, но вместо ответа Мой Мужчина окунает ладонь мне в волосы на затылке, несильно сжимает и оттягивает голову назад, чтобы я смотрела только на него – глаза в глаза. – Дыыыыым…

Его льдистый взгляд сводит с ума. Я готова быть маленькой и послушной, но в то же время хочу обнять его, поцеловать так сильно, чтобы проклятые тринадцать лет перестали существовать в этой реальности.

— Прости, что не писал, Туман, - его взгляд касается моих губ, и я готова громко плакать от потребности снова ощутить взрослый поцелуй и кусочек железа у себя во рту, - все время забываю, что ты еще очень маленькая.

— Я не маленькая, Дым.

— Уверена? – Антон притягивает меня к себе, вынуждая становится на кончики пальцев.

Я точно не маленькая, потому что понимаю, чем он в эту минуту прижимается к моему животу. Мои мысли становятся позорно вязкими, превращаются в бесконечный поток образов из моих снов. Хочу, чтобы между нами не осталось даже крохотного кусочка свободного пространства. Хочу услышать, какая я особенная именно для него, потому что даже кровяные тельца в моих венах вопят: «Ты – Мой Мужчина!»

— Уверена, что мы идеально друг другу подходим, - говорю я, удивляясь, что не сделала ни единой ошибки на целых семь слов. Мой язык настроен на поцелуи, а не на разговоры.

Антон со вздохом отодвигается, фактически, удерживая меня на расстоянии руки.

— Как зайдешь – сразу напиши мне, поняла?

— Хорошо, - обещаю я. – До завтра?

— До завтра, малышка.

*****

Я бегом лечу по лестнице, и не только потому, что лифт у нас тоже давно сломан и не на каждой площадке горит свет. Просто если остановлюсь – ноги повернут назад, к Моему Мужчине, а у меня нет ни единого приличного способа, как бы выколотить из его светлой, но такой упрямой головы, это злосчастное табу на поцелуи. Нужно обязательно что-то придумать до завтра. На моей территории, в моей комнате, Дым просто не сможет устоять.

Открываю своим ключом, носками стаскиваю ботинки и на ходу, даже не раздеваясь, пишу:

Я: Зашла в дом.

Из кухни выходит мама в переднике, окидывает меня удивленным взглядом, потом качает головой: она давно считает, что я слишком много времени провожу «в телефоне», и пару раз как бы случайно подкладывала мне всякие листовки о зависимости от социальных сетей. У меня есть тухлая страница в ВКонтакте, которой я пользуюсь только чтобы отслеживать дни рождения своих друзей, и страница в инстаграм (где меня зовут «Радужный Бегемотик»), и где нет ни одной фотографии с моим лицом, зато много фото всего, что меня окружает. Светилом, как Марина, я не стану, потому что руки и глаза у меня растут и близко не из тех мест, зато это почти полчка с сувенирами на память.

— Раздевайся, Ребенок, ужин на столе.

— А в котором часу к нам… - Я вовремя закрываю рот. Очень вовремя. Я же не знаю, что у нас завтра гости. Было бы очень непросто объяснить маме, откуда я вдруг в курсе, что Клейманы придут к нам на Рождество.

— Что? – не понимает мама.

— В котором часу праздничный ужин? – не теряюсь я. У меня только что, секунду назад, созрел план, но времени у меня катастрофически мало.

— В шесть, - говорит мама. Собирается уходить, но останавливается и добавляет: - У нас завтра Клейманы-старшие.

— А младшие? – смеюсь я. Телефон уже «подмигивает» сиреневым огоньком сообщения, но я не хочу обижать маму, отвлекаясь от разговора.

— Андрей точно нет, но может быть на минутку заглянет Антон.

Пока я с трудом сдерживаю довольную улыбку просто потому, что в приятной близости от моих ушей прозвучало его имя, мама снова дополняет список гостей:

— И Нина тоже заглянет.

Нина давно живет отдельно: у нее своя квартира в центре столицы, где я была всего пару раз. Сестра не частый гость, и на Рождество тем более, потому что она не фанатеет от «всех этих ваших семейных праздников».

— Нина полюбила Рождество? – пытаюсь замаскировать горечь удивлением.

Мама делает хитрое лицо и манит меня пальцем, понижая голос до шепота. Явно чтобы не услышал папа, а он у нас раздражается только на три вещи: на женские сериалы, на шоу об экстрасенсах и на попытки мамы пристроить Нину в руки достойного мужчины. Вряд ли мама собирается обсудить со мной первый и второй пункт, потому что на этом фронте мы с папой состоим в одном батальоне.

— Это просто повод, - шепчет мама. – Они друг другу подходят, видела, как за праздничным столом ворковали?

«Видела, и со злости чуть ложку не проглотила!» - про себя кричу я.

— Вот пусть и еще разок пообщаются. Породнимся семьями.

Я все понимаю. Честно-честно. Нина заслуживает счастья, заслуживает красивого, умного и достойного мужчину. Но не Моего Мужчину.

— Породниться семьями – это хорошо, - говорю я. И брякаю: - Если у Нины не получится – я попробую.

Мама делает такие глаза, будто я призналась в своих лесбийских наклонностях. Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга, а потом она машет на меня рукой и, по дороге обратно в кухню, говорит:

— Ну и шуточки у тебя, Ребенок.

А кто сказал, что нам с Антоном будет легко?

Я закрываюсь в комнате и первым делом читаю сообщение:

ДЫМ: Мне не нравится, что ты ходишь домой одна

Я: Твое «не нравится» - это: «Не выходи на улицу!» или «Я буду тебя подвозить?»

Это – просто шутка, хоть она не смешная, но меня тоже можно понять: мозг до сих пор отказывается нормально работать, потому что в нем уже вовсю маршируют ревнивые тараканы.

ДЫМ: «Я буду тебя подвозить»

Чтоооо?! Я перечитываю скопированную в его сообщении мою же фразу и боюсь задать следующий вопрос.

Я: Ты серьезно? Правда-правда?!

ДЫМ: Серьезно и правда-правда

ДЫМ: Поговорим об этом завтра, Туман

Я: Ты – Мой Мистер Фантастика. Жду фото с голым торсом

ДЫМ: Чтобы ты потом сравнивала с красавчиками на твоих плакатах? Не дождешься.

Я: Я пошутила, нет никаких красавчиков! Хотя, если ты считаешь красавчиком Мика Джаггера…

ДЫМ: И я пошутил. За рулем. Не отвлекай.

Отправляю ему стикер влюбленной единорожки и падаю спиной на кровать, тиская подушку так сильно, что бедняжка почти кричит от возмущения.

Весь следующий день я, в прямом смысле слова, тренируюсь быть очень быстрой и очень отважной единорожкой, потому что для реализации моего плана нужно найти одну вещь, а она, как оказывается, почти так же фантастична, как и Аленький цветочек. Полночи я готовлюсь: нахожу все нужные магазины и отмечаю их на карте, выбираю оптимальный маршрут и отправную точку. Все серьезно, потому что табу Моего Мужчины просто так не сломать.

По закону подлости нужная вещь есть в самом последнем магазине, но ее еще нужно красиво упаковать. Поэтому, уставшая, но довольная, домой возвращаюсь только к трем. И сразу на кухню, чтобы помочь маме с салатами, хоть она и не просила. К половине шестого приезжает бабуля, в шесть – Клейманы-старшие, в шесть сорок – Нина.

Сестра в модном костюме, с красивым лаконичным маникюром и прической «из салона». Я знаю Нину, и знаю, когда она хочет произвести впечатление.

А в семь десять происходит катастрофа: папа, вспоминая молодость, по-гусарски (само собой, не нарочно), открывает вторую бутылку шампанского и мое милое голубое платье, и прическа превращаются в мокрое безобразие.

Я уговариваю себя не паниковать: еще есть время сбегать в душ, снова вымыть волосы и переодеться во что-нибудь…

Звонок в дверь намекает, что время вышло и мне не остается ничего другого, кроме как схватить из шкафа первую же попавшуюся вещь. Хотя, момент упущен, потому Нина открывает дверь и мой собранный «благоухающий» шампанским хвост и мешковатый джинсовый комбинезон теряются на ее фоне больше, чем полностью.

У меня есть только один аксессуар, который всегда при мне и, хоть на душе скребут кошки, я все равно его использую.

Я просто счастливо улыбаюсь.

Глава десятая: Антон

Не помню, кто из великих сказал, что улыбка – лучшее оружие женщины.

Я еще только переступаю порог, а в голове начинают вертеться те ее слова о белом флаге.

— Проходи, - предлагает Нина.

Передаю ей бумажный пакет с чем-то, что я наугад взял в супермаркете, снимаю пальто. И все это – практически не отрывая взгляда от малышки.

Таня стоит в дверном проеме гостиной: темно-синий джинсовый комбинезон, в который, при должном усердии, влез бы даже я, и улыбка с брекетами, от которой мне дико хочется улыбнуться в ответ.

Хорошо, что между нами есть посторонние, а то я впервые в жизни проявил бы полную неспособность следовать собой же установленным правилам. Например, послать куда подальше запрет на поцелуи.

— Я думала, ты, как обычно, будешь слишком занят, - говорит Нина.

— Я, как обычно, и так занят, - не поворачивая головы, отвечаю ей.

В зеленых глазах Тани на миг мелькает тревога, но она быстро берет себя в руки и просто стоит там, словно ее прикрутили к полу. Только иногда переводит взгляд на свою сестру.

— Привет, - иду к ней, но останавливаюсь на отметке «метр приличия».

— Привет, занятой мужчина, - здоровается она.

Родители вклиниваются между нами почти мгновенно: меня, словно свадебного генерала, под белые руки усаживают за стол. Рядом с Ниной. И я начинаю понимать, что происходит, потому что моя мать и Туманова-старшая переглядываются словно свахи на удачных смотринах.

Туман сидит на другом конце стола, так далеко, что мне бы пришлось слишком недвусмысленно сворачивать шею каждый раз, когда захочется на нее посмотреть. Поэтому приходится изображать вежливый интерес для Нины. Она что-то рассказывает о журнале, о каких-то натуральных съемках, но мне это не интересно. Просто изредка киваю, а потом, когда выдается пауза в разговоре, достаю телефон и пишу сообщение для Туман:

Я: Не напивайся, Очаровательный Карлсон. У нас серьезный разговор.

Таня держит телефон при себе, потому что почти мгновенно достает его из кармана на животе, читает и…

— Что у тебя нового? – спрашивает Нина, перетягивая на себя внимание.

Отделываюсь типовыми фразами, рассказываю типовую шутку из практики, сдабриваю все это парой фраз родителям и комплиментом Таниной бабушке. Чтобы не очень привлекать внимание, заглядываю в телефон только через пару минут.

ТУМАН: Ты опоздал: я выпила два стакана «Пепси» и скоро буду петь застольные песни молодости моей бабули

ТУМАН: Вокруг слишком много людей (((

У меня не так много времени, потому что несколько дней назад я перешел на усиленный режим тренировок, и теперь мне физически необходимо нормально высыпаться не только для работы мозгов, но и для физического отдыха. И пока нет ни малейшей идеи, как нам найти хотя бы пять минут наедине и при этом не привлекать ненужное сейчас внимание.

Проходит еще полчаса, я выхожу на балкон покурить и чувствую странное… раздражение, хоть обычно вообще спокоен как удав. Поворачиваюсь, глядя на Таню, которая встает из-за стола и что-то говорит моей маме. Переминается с ноги на ногу, а потом бабушка, кивая в мою сторону, дает ей блюдце. И Туман, улыбаясь, выходит ко мне. Протягивает блюдце с парой канапе, и выдает:

— За эти минуты интимной близости, Дым, мы должны бабуле пару внуков.

Я прагматик. Я циник. Вообще редкий зануда, если так посудить.

Но сейчас от моего хохота дрожат стекла.

******

Пока я пытаюсь взять себя в руки, Таня так и стоит рядом, держа блюдце двумя руками, словно на нем лежит ритуальное подношение. И даже не скрывает, что довольна моей реакцией.

— Передашь спасибо бабушке, Туман, кажется, теперь я ее должник. – Протягиваю руку, забираю у нее блюдце и ставлю его на бортик, где у Тумановых пепельница в виде бронзового черепа. – Ваш фонарь уже починили.

Она сокрушенно кивает, как будто хочет сделать шаг, но мы синхронно смотрим через окно в комнату: прямо под прицелом настороженного, как мне кажется, взгляда Таниной мамы. Вот так и понимаю природу своего раздражения: обычно со мной «случались» женщины, с которыми не приходилось быть все время настороже, и чьи отцы не натаскивали меня в университете, считая чуть ли не членом семьи.

— Я приготовила тебе подарок, - говорит Таня.

— В твоей семье на Рождество дарят подарки?

— Нет, это я немножко опоздала с новогодним.

Хочу сказать ей, что подарки – это прерогатива мужчины, но малышка как чувствует: немного хмурится и отрицательно качает головой.

— Нина… - Туман прикусывает губу, вздыхает и осторожно поглядывает на меня таким взглядом, словно боится быть укушенной.

— … мне не нравится, - продолжаю за нее.

— Правда?

Почему-то в этот момент вспоминаю фото сиреневого бегемотика у нее в профиле, и хоть между ними вообще ничего общего, начинаю понимать, почему у Тани там не «уткофото» и не сексапильная поза. Потому что она и есть с


убрать рекламу




убрать рекламу



мешной бегемотик: непосредственная, вся словно на ладони – страшно сжать пальцы.

— Правда.

Правда и то, что если бы она была старше, вероятность, что мы бы до сих пор просто переписывались, была бы равна нулю. Эти переписки для меня вообще что-то новое и необычное.

— А ты знаешь, что я… - жду очередной вопрос про выдр, бобров или тюленей, но она снова меня удивляет, - … проглотила вишневую косточку из маминого десерта, пока ты ей улыбался так, как не улыбаешься мне?

Вообще не помню, чтобы я как-то особенно улыбался. Просто вел себя почти как на деловой встрече.

— Когда я на тебя смотрю, малышка, - сую руки в карманы, желаю себе вагон терпения, - мне тоже хочется улыбаться, но еще чаще мне хочется тебя поцеловать, и эти мысли с улыбками никак не вяжутся, согласись.

— Запрет на поцелуи уже не действует? – сияет она.

Даже жаль разочаровывать.

— Он будет действовать, пока мы с тобой кое-что не обсудим.

Понятия не имею, как сказать то, что я собираюсь сказать, потому что действительно не имею ни малейшего представления, как она отреагирует. Мое «давай будем любовниками» - это точно не то, что она представляет об отношениях мужчины и женщины. Сказать «встречаться» у меня язык не повернется, потому что я перестал «встречаться» лет в двадцать пять, когда распробовал стабильные отношения с женщинами без заморочек.

— Я готова к переговорам. Где твой белый флаг, Мистер Фантастика? – Она все же делает шаг ко мне, и я непроизвольно подаюсь вперед.

Балконная дверь приоткрывается, и мы больше не одни.

Танина мама уводит нас за стол, и я снова «включаю» вежливость для Нины, делая мысленную заметку поговорить с матерью о ее очередной попытке пристроить меня в руки хорошей женщине.

Еще примерно через полчаса, когда я уже мысленно откланиваюсь, Нина тоже собирается домой. Моя мать тут же вклинивается со своим фирменным: «Антон тебя подвезет!» На этой фразе я даю себе железобетонное обещание больше никогда не ходить ни на какие семейные торжества. Я бы и сегодня не пришел, но желание увидеть Таню пересилило здравый смысл. Нина секунду смотрит в мою сторону, и я чувствую себя загнанным в угол, потому что мое «нет, не подвезу» будет каким-то детским садом.

— Я как раз собирался уходить. – Встаю из-за стола.

Злой, как черт. И лучше даже не смотреть в сторону Тани.

— Моя машина в ремонте, - улыбается Нина и я вижу искреннюю радость в ее взгляде. И облегчение. Наверное, уже успела настроится на отказ. – Но если у тебя другие планы…

— Все нормально.

Нина выходит в прихожую, и Танина бабушка вдруг подбивает всех выйти на мороз и проветрить кости. Градус настроения как раз такой, когда людям постарше хочется вспомнить молодость и покататься на санках или поиграть в снежки. Смех, радость, какие-то полу пошлые шутки на тему снежной бабы и морковки у снеговика. Я ищу взглядом Туман, но ее нигде нет. На всякий случай заглядываю в телефон – там тоже молчание.

Поговорили, называется.

Глава одиннадцатая: Антон

Я иду мыть руки, и нарочно растягиваю время, чтобы дождаться, пока все выйдут. Последнее, чего сейчас хочется – отвечать на чьи-то шутки. Мой запас официальной вежливости только что вытек, словно песок из разбитой колбы песочных часов. Так что на всякий случай лучше не провоцировать.

Мать кричит, что они ждут меня на улице, дверь дважды хлопает. Жду еще минуту, выхожу.

Интересно, где Танина комната? Почему-то уверен, что она не пошла вместе со всеми. Дверь направо открыта и там, судя по краю двуспальной кровати, комната Тумановых-старших, а из-за закрытой двери слева раздается тихая музыка.

Заглядываю туда: Таня сидит на кровати с растерянным видом, держит на коленях коробку в новогодней оберточной бумаге и с красным бантом из бумажных лент. Замечает меня – и снова убивает фейерверком эмоций во взгляде. На всякий случай, оставляю дверь открытой: если нас застукают в одной комнате за закрытыми дверьми, будет сложно объяснить это разговором об учебе.

— Антон… - Она с облегчением выдыхает, несется на меня прямо с коробкой и вручает ее с румянцем на щеках. – Вот, открывай.

В коробке под оберткой лежит пара мужских черных коньков. Судя по их размеру – как раз на меня.

— Теперь у тебя не будет повода отказаться покататься со мной, - сияет малышка.

— То еще будет зрелище, - ухмыляюсь я. Убираю коробку на тумбочку и делаю то, о чем думал весь вечер: обнимаю ее за талию, притягиваю к себе. – Слушай, чем от тебя пахнет?

— Шампанским, - дышит мне в шею. И наспех пересказывает трагедию с красивым голубым платьем и прической в главных ролях. – Я возлагала большие надежды на то платье, между прочим.

— Например? – Пора уже уходить, но я все время цепляюсь за повод вырвать у дурацкой ситуации еще хоть минуту.

— Например, успешный штурм Эвереста.

— Комбинезон Карлсона оказался более эффективным, Туман.

— Да? – Она вздергивает голову так резко, что чуть не врезается затылком мне в нос.

Запрет на поцелуи, Антон, ты ведь еще о нем помнишь? И не забывай, что это – дом ее родителей, дом твоего учителя, и не очень хорошо оскорблять его сексуальными фантазиями в адрес его маленькой девочки.

— Мне не очень нравится перспектива в ближайшем будущем видеть тебя под присмотром родителей, - озвучиваю, кажется, самую приличную версию «я хочу быть с тобой наедине» из тех, что вертятся в голове.

— Мне тоже, - соглашается Туман.

Я теряюсь в ее взгляде. Это как будто Яблоко Искушения: мысли вышибает все до единой. Поэтому усилием воли разворачиваю малышку спиной к себе, прижимаюсь грудью к ее плечам, сжимаю ладони в замок на животе. Она тут же начинает ерзать в моих руках, ищет то положение, при котором наши тела совпадают, словно две ложки и немного отводит голову, как будто чувствует, что мой взгляд прикован к ее тонкой шее.

— Так, малышка, будь серьезной, - пытаюсь притормозить я.

— Запрет на поцелуи не распространяется на запрет притрагиваться ко мне, - не теряется она. У меня еще не было женщины, которая не стесняется сказать, чего хочет, не стесняется показать, что хочет меня.

— Я хочу затрогать тебя всю. – Это совсем не «затрогать», но по рифме похоже.

Мои губы у нее на шее: теплая мягкая кожа на вкус как ванильное печенье. Таня заводит руку мне за голову, прижимает сильнее, и каких-то жалких пару секунд я даже пытаюсь сопротивляться, но все-таки капитулирую. Она дрожит как маленькое землетрясение, а я просто притрагиваюсь губами к ее шее, выше и выше, до самого уха с маленькой сережкой-«гвоздиком». Главное, не до конца падать в мурлыкающий звук рваного дыхания Тани, и не забывать держать руки на ее животе.

И самое главное: я же собирался кое-что ей сказать:

— Туман, до твоего девятнадцатилетия я и пальцем тебя не трону.

Она замирает, пробует вывернуться, но я слишком взведен, чтобы выдержать ее глаза в глаза. Приходиться прижать ее сильнее, и парень в штанах мне ни хрена за это не благодарен.

— Но я хочу, чтобы мы были любовниками. Из этого, кажется, может что-то получиться.

— Любовниками – от слова «любовь»? – Она переходит на шепот.

И снова выводит меня на смех, который я прячу у нее в волосах на затылке. И правда пахнет шампанским.

— И даже не дашь мне по роже? – на всякий случай переспрашиваю я.

— Пока ты держишь меня, словно гусеницу в коконе? – Она запрокидывает голову назад, и снизу-вверх у нее такое лицо, что мне резко становится не до смеха. – Это нечестно, Дым.

Я со вздохом разжимаю руки, и туман тут же поворачивается на сто восемьдесят градусов, доверчиво кладет одну ладонь мне на грудь, прижимается ухом к тому месту, где у меня под ребрами бьется сердце.

— Ты будешь только моим? – спрашивает осторожно.

— Я и так уже только твой. Нет никаких других женщин, Туман.

Провожу большим пальцем вдоль ее позвоночника и невероятным усилием воли отодвигаю от себя, потому что в кармане пиджака оглушительно громко звонит телефон. Это мать, спрашивает, где я заблудился. Пытаюсь сказать, что уже выхожу, но Таня пользуется ситуацией, когда я почти беспомощен и находит ртом место у меня под кадыком. Прихватывает кожу губами, оставляет влажный след языка и шепчет:

— Двадцать дней, Дым.

Я только чуть не ругнулся в трубку собственной матери, но выдал что-то вроде «угу» и быстро отключился.

— Двадцать дней? – отодвигаю ее двумя руками, хоть мысленно уже давно расстегиваю бесконечное множество кнопок и молний на ее комбинезоне.

— До моего девятнадцатилетия.

Вероятно, на эти двадцать дней мне потребуется весь запас моего мужества.

Уже в машине, когда я везу домой Нину, малышка присылает мне сообщение, от которого я давлюсь сигаретным дымом и на всякий случай одергиваю пиджак, потому что у меня встал.

ТУМАН: Я собираюсь очень внимательно изучить способы применения пирсинга в языке в интимной жизни, Дым. На некоторых точно должен быть гриф: «Разрешено использовать с восемнадцатилетними»

Я: Ты меня точно прикончишь.

ТУМАН: Двадцать дней!

Черт!

*****

Примерно половину пути Нина рассказывает, что случилось с ее машиной, между строк извиняясь за то, что мне приходится ее подвозить. Наверное, рожа у меня выразительно угрюмая, и даже становится не по себе из-за того, что загнал девушку в неловкую ситуацию. Разряжаю обстановку шуткой, жду, пока Нина улыбнется в ответ и включаю местную радиостанцию.

В конце концов, Нина не виновата, что у меня и Тани…

Так, Антон, надо разруливать.

Нина живет, мягко говоря, в противоположной стороне от моего дома, и я могу только представить, в котором часу вернусь к себе. Притормаживаю около ее подъезда.

— Может быть, зайдешь на кофе? – осторожно предлагает она.

Вижу, что волнуется: играет пальцами с пуговицей на пальто. Мне не так часто приходилось отказывать женщинам, потому что, хоть я уже и взрослый лоб, но мне редко попадаются женщины, с которыми не совпадает симпатия.

— Нина, прости, наверное, я случайно дал повод думать…

— Господи… - Она роняет лицо в ладони.

Ситуация из тупой мелодрамы.

— У меня уже есть женщина. Не хочу морочить тебе голову.

Она нервно дергает ручку двери, что-то бормочет и мне приходится выйти, чтобы помочь ей. Режет таким взглядом, будто я заслуживаю быть немедленно сожженным. Догадываюсь, что я, возможно, первый мужчина в ее жизни, сказавший ей «нет»: когда у женщины такие внешние данные, желающих согреть ее ночь должно быть предостаточно.

Нина останавливается на крыльце, зовет меня по имени:

— Часы у Тани – они твои?

— Что? – Надеюсь, лицо у меня не слишком вытянулось. Вроде ничего такого, подумаешь, подарил девчонке часы, но у меня чувство, что сейчас речь идет совсем не о них, а о подтексте этого подарка.

Я еще ничего не ответил, А Нина уже усмехается.

— Она с ними носится, как с сокровищем, не снимает. До той ночи я их у нее не видела. Таня упрямая, она бы ни за что не призналась, откуда, но сложить дважды два не сложно. У нее нет мужчин, которые бы делали такие подарки.

— Это просто часы, - пожимаю плечами. – Они ей понравились. Никаких проблем.

— Просто часы? – Нина поджимает губы. – Надеюсь, что так и есть.

Я очень хочу сказать, что это не ее дело, но по взгляду Нины понимаю, что она ждет чего-то такого. Мою реакцию, которая даст повод думать, что у нас с Таней не «просто часы».

— Спокойной ночи, Нина, - говорю на прощанье, но даже когда выезжаю, она продолжает стоять на крыльце.

Глава двенадцатая: Антон

До четверга мы с туман не видимся: у меня работа, у нее – экзамены и тренировки. Но теперь мы постоянно переписываемся, и я начинаю привыкать к тому, что она вводит меня в ступор странными и забавными вопросами, заставляет улыбаться и постоянно открывает кусочки своей жизни. Например, сбрасывает музыку, под которую обычно засыпает: звук дождя в тропическом лесу и морской прибой. После настойчивых уговоров, даю обещание заснуть под нее же – и это оказывается очень даже классно. Утром она прислала снимок киноафиши и выделила красным квадратом название премьеры. Я до сих пор не придумал, как ей сказать, что должен уехать в пятницу и меня не будет минимум до воскресенья, так что в кино можно будет сходить только на следующей неделе.

ТУМАН: Кстати, я принесу на тренировку твои коньки. Надевай что-то удобное, лучше спортивный костюм. Обещаю бережно обращаться с твоей пятой точкой, Дым))

Делаю мысленную заметку, что нужно будет заехать домой переодеться. И взять толстовку с капюшоном, чтобы не стать звездой ютуба. Меня не так просто чем-то испугать, но от мысли, что придется как-то держать равновесие на двух стальных полосках, очень не по себе.

Я немного опаздываю: торчу в пробке. Пишу Тане, что задержусь, но она не читает сообщение. Хорошо, что я захватил две термокружки и перелил туда купленный в кофейне капучино: сделал пометки, где сладки для нее и без сахара для меня. Наверное, после пары часов на льду, это будет кстати?

Стадион почти пустует: на скамейках только родители и, наверное, такие же зрители, как и я. Сажусь не очень далеко, чтобы был хороший обзор. На арене уже катаются парни и девушки, тренируется пара фигуристов постарше. Я быстро нахожу Таню, и невольно задерживаю взгляд на ее ножках, ведь впервые вижу их «во всей красе». Она в темный плотных колготах, спортивном купальнике и прозрачной юбке чуть ниже бедер. Туман вся какая-то… аккуратная. Небольшая грудь, задница не торчит, но она есть и симпатично вздернута вверх.

Ерзаю на скамейке и вспоминаю ее вчерашний шепот: «Двадцать дней, Антон»

Я просто надеюсь, что … гммм… дискомфорт этих дней будет стоит того морального барьера, который мы перешагнем после ее девятнадцатилетия. Знаю, что в восемнадцать она уже взрослая маленькая женщина и некоторые в ее возрасте гуляют с колясками или готовятся замуж, но это уже на уровне моих заморочек. Парню в моих штанах вариант с «подождать» прямо говоря, совсем не нравится, тем более, когда уже сейчас ясно, что Таня не сделает ничего, чтобы облегчить мне задачу – скорее наоборот. А после ее вчерашнего сообщения и сам начина склонятся к мысли, что некоторые вещи…

Да ну на хер.

Таня замечает меня на скамейке, машет рукой и делает что-то вроде реверанса на самых кончиках коньков. И хоть она держится уверенно, мне хочется найти повод заставить ее встать на эти тонкие палочки ровно и не делать ничего подобного.

Но через пару минут я понимаю, что это были только цветочки, потому что малышка устраивает настоящее представление под чутким присмотром тренера: явно откатывает произвольную программу (или как это у них называется?) И там есть и повороты, и прыжки от которых у меня реально сжимаются яйца. Пару раз она делает ошибки, останавливается, настраивается – и начинает сначала, спокойно, без слез и истерик. Наверное, именно из спорта в ней такой напор: видит цель – и не видит препятствий. Хорошо, черт дери, что эта цель – я.

Она откатывает программу, показывает на пальцах цифру «2» и делает еще один круг.

Она как будто летит надо льдом: легко, непринужденно. Прозрачная юбка облепила упругие ягодицы, нога выгнута под идеальным углом. Я не глядя вырубаю телефон, чтобы просто посмотреть на Туман на льду, и думаю, что эти несколько часов стоили того, чтобы ради них загибаться предыдущие пару дней.

Остается последний круг – Туман все показывает на пальцах и даже посылает мне воздушный поцелуй – и, когда делает прыжок, ее нога «плывет» на сторону и Таня падает на лед.

Понимаю, что иду к ней, уже когда протискиваюсь вдоль бортика. Тренер под руку выводит Таню к скамейкам, помогает сесть. Она немного кривовато улыбается, но не плачет. Смотрит на меня так, будто ее падение – это фиаско и трагедия мирового масштаба.

— Привет, - улыбается явно с натяжкой. – ты просмотрел первую часть балета «Бегемотик на льду».

— Поехали в больницу, Таня, - говорю именно тем тоном, которым обычно выступаю в переговорах, где необходимо сразу и жестко подавить у оппонента волю к сопротивлению.

— С ней все в порядке, - говорит тренер, ощупывая ногу Тани от лодыжки до самого бедра. Встает, оценивает меня немного удивленным взглядом, и в голове тут же куча мыслей, не делаем ли мы большую ошибку, вот так почти открыто афишируя отношения, которые собирались скрывать. – Принесу лед.

Мы остаемся одни и я присаживаюсь перед малышкой на корточки.

— Давай к врачу, Туман, ты так упала, что у меня яйца до сих пор болят.

Она немного румянится, кладет руки мне на плечи и говорит шепотом:

— Бедный бедные…

— Не продолжай, – вовремя останавливаю я. Не представляю, что было бы с моей рожей, если бы она произнесла все вслух до конца.

Малышка хитро стреляет глазами и скользит по скамейке до самого края, достает внушительную спортивную сумку и оттуда – мою коробку с коньками. Вчера мы решили, что я оставлю ее, чтобы не провоцировать лишние вопросы.

— У тебя есть еще час времени? – спрашивает с надеждой.

— И даже немножко больше.

Поход в уютный бар, где мы сможем нормально обсудить наше вчерашнее решение, явно будет для нее сюрпризом. Надеюсь, приятным. Как и тот, что лежит у меня в кармане.

****

Через двадцать минут, когда заканчивается положенное с холодным компрессом время, Таня проводит мастер-класс по завязыванию коньков – и даже на этом этапе я готов передумать, но какая-то мужская гордость подсказывает, что пасовать сейчас уже не спортивно, поэтому, сцепив зубы, повторяю за ней и радуюсь, что капюшон в моей толстовке достаточно глубокий и моя физиономия прекрасно в нем прячется.

— Ну а теперь, Мистер Фантастика, - Таня поднимается на коньки, постукивает по дощатому полу щитками на лезвиях, - тебе придется меня обнять.

По глазам видно, что она давно мысленно представила и этот момент, и фразу, которую скажет, и мне очень жаль, что я вынужден вставать, придерживаясь руками за бортик, а то бы и правда дал ей по мягкому месту за эту выпяченную игривость.

— Ты не выйдешь на лед без моей помощи, Дым. – Таня определенно довольна собой, еще минута – и начнет язык показывать.

Она ныряет мне под руку, обнимает за талию, и мне приходится обнять ее за плечи одной рукой. Туман задирает голову откуда-то у меня из-под подмышки, и в эту минуту у нее такой взгляд, что покорение ледовой арены – последнее, в списке дел, которые я бы хотел с ней сделать в ближайшие сутки.

— Теперь ты мой, - говорит она тихо-тихо, и протягивает руку, чтобы тыльной стороной ладони погладить мою щетину. – У меня зависимость от твоих колючек.

— Хорошо, потому что я не люблю бриться.

Главное – даже не пытаться представлять, как я выгляжу со стороны, но где-то близко к фразе о слоне в посудной лавке. Особенно на фоне детворы лет десяти, которые запросто выкручиваются юлой как нарочно у нас с Таней перед носом, пока мы просто идем вдоль арены, и я учусь держать равновесие.

— По какому случаю была шапка с кисточкой? – спрашиваю Таню, чтобы немного заболтать зубы самому себе. Если мы сделали уже два круга, а я до сих пор не отбил себе зад – это хорошо или только начало? Верните меня в суд – там все проще и понятнее.

— Это была зимняя фотосессия.

— Есть шанс увидеть результат?

— Зависит от того, кому вы готовы продать душу, Строгий Адвокат.

Мы останавливаемся, и я все-таки пользуюсь тем, что рядом есть какая-то перекладина и можно ухватиться за нее одной рукой, а второй немного потянуть Туман на себя.

— Я еще ни разу не был с тобой строгим, малышка.

— А будешь? – У нее вид кошки, перед которой машут свежевыловленной форелью.

Иногда мне кажется, что все, что бы я ни сказала, она знает наперед и у нее в запасе есть тот самый ответ, который я вообще не в состоянии угадать.

— Только, Дым, - Таня делает серьезное лицо, - я не люблю… ну знаешь… всякие там игры в насилие.

— Это серьезный повод пересмотреть наши отношения, Туман, - стараюсь не засмеяться в ответ, и по испугу на лице малышки понимаю, что надо завязывать. – Я просто пошутил.

Она секунду просто смотрит на меня, а потом за руки тянет на середину арены. У меня разъезжаются ноги, но несколько секунд я героически держу равновесие, а потом Таня ловко закручивает меня волчком, и последнее, что я вижу – неразборчивые надписи на бортах, сливающееся в одну бесконечную ленту.

И падаю.

Приземляюсь жопой на лед. Если бы не проезжающая мимо девчонка, я бы сказала пару ласковых. Она триумфально задирает подбородок и едет дальше, пару раз нарочно делая какие-то штуки ногами.

— Блин, прости, прости, прости…. – Таня падает на меня откуда-то сверху. Мои ладони скользят по льду, и я заваливаюсь на спину. – Прости, пожалуйста, Дым. Нужно приложить лед.

— К моей заднице? – уточняю я и мы оба кусаем губы, чтобы не пугать людей смехом.

— Ну, к чему-нибудь точно нужно, - выходит из положения Таня.

— Я и приложился, - ерзаю спиной, - на всякий случай весь сразу. Малышка, кто-то еще ходит на твои тренировки?

Она лежит на мне сверху: растрепанные волосы падают на глаза, путаются в золотистых ресницах, на лице застыло выражение глубокой задумчивости. Хорошо, что я уеду и еще часть времени до Дня Х пройдет в относительном спокойствии.

— Ты первый и единственный, - говорит Таня, укладываясь поудобнее. – Мама перестала ходить лет пять назад, папа говорит, что, когда я падаю, ему хочется убивать людей, а бабуле я запрещаю – у нее сердце.

— Тогда поцелуй меня, - предлагаю я.

Есть небольшой шанс, что сколько бы ни продлилось то, что между нами происходит, я когда-нибудь научусь ее угадывать, но лучше бы все осталось, как есть, потому что каждый раз я словно закрываю глаза и на удачу ставлю ногу на прозрачный мост над пропастью.

— Знаешь, что, Дым, - малышка наклоняется к моим губам, и приподнимаюсь на локтях ей навстречу.

— Что, Туман?

— Я прочитала, что с пирсингом в языке мужчина может…

Нет, сейчас эти откровения я точно не выдержу.

Она еще говорит, но я успеваю завести руку ей на затылок, прижать болтливый рот к своим губам и наслаждаюсь тихим покорным вздохом. Мне нравится, что она отдает мне роль ведущего: раскрывает губы, послушно следует за движениями моего языка, и ее сердце стучит оглушающе громко, заглушая и мое терпение, и здравый смысл, и тот факт, что я начинаю примерзать к катку.

Глава тринадцатая: Таня

Второй поцелуй вынимает сердце из моей груди и невидимой рукой пишет: Собственность Антона Клеймана.

Возможно, мне нужно быть гордой и независимой.

Возможно, нужно показать, что я – не самый простой трофей.

Но мне совершенно плевать на все эти «прописные истины», потому что, очень может быть, их писали женщины, которым просто не повстречался такой мужчина.

Если бы можно было взять часть себя и оставить ее на другом человеке, я бы не раздумывая поселилась на губах Моего Мужчины, чтобы каждую секунду до конца своих дней чувствовать его дыхание и случайные прикосновения языка.

Тяжелее всего от него оторваться: как будто у меня забирают кислородную маску, и дышать становится очень трудно, и срочно нужна новая порция. Поэтому я слепо тянусь за ним, даже не пытаясь анализировать, как это выглядит со стороны. Ну и что, что глупо? Мы ведь теперь вместе?

— Нас сейчас выгонят, - посмеивается Антон, взглядом показывая на немолодую женщину, которая как раз проезжает мимо нас. У нее лицо человека, который первым бросил бы в нас камень. – Ты закончила?

— С поцелуями? Нет!

— С тренировкой. У меня кофе в машине, а потом хочу кое-куда тебя отвезти.

Мы быстро собираемся, протискиваемся между рядами: Антон впереди, я сзади, вцепившись двумя руками в его ладонь. Ноги до сих пор ватные и голова как в тумане, потому что неделю назад у меня были только слова на экране телефона, а теперь у меня есть весь Мой Мужчина целиком.

Теперь я знаю, что мечтать нужно и это не вредно, даже если мышь мечтает о тигре.

В машине я с удовольствием пью в меру сладкий капучино и согреваюсь, пока мы едем по заснеженной столице. Мне так хорошо, как в жизни не было, и даже страшно, что в какой-то момент над ухом может запищать будильник и все это окажется сном.

Антон помогает мне выйти возле красивого кирпичного здания: на втором этаже огромные окна, за которыми хорошо просматривается зал ресторана. Окна на первом этаже затемненные. Мы заходим внутрь, и нас мгновенно встречает официантка: судя по ее приветствию, Антона она видит здесь часто. Ведет нас вглубь небольшого тускло освещенного зала, за столик в отдельной кабинке, раздает меню.

— Голодная? – Антон откладывает свое, даже не глядя. Подпирает щеку кулаком.

— Нет, совсем не хочу есть.

— Будешь пить на голодный желудок? – Ему эта идея явно не по душе.

— Конечно, ты же так и не услышал репертуар песен молодости моей бабули в моем исполнении.

— Ты будешь есть, малышка, а с песнями как-нибудь в другой раз.

Официантка принимает заказ, уходит, но пока мы ждем, нам приносят подогретый сок.

— Вот, это тебе.

Антон кладет на стол… ключи на длинной цепочке.

— Ключи от моей квартиры, Туман. Я уезжаю завтра до воскресенья. Хочу, чтобы ты пришла, осмотрелась и принесла все, что тебе нужно: зубная щетка, женские… гммм… вещи в ванну.

Я перестаю дышать.

— Я бы хотел, чтобы хоть иногда ты оставалась у меня на ночь или на целый день, когда будет возможность.

Хорошо, что на столе стоит посуда, а то бы я прямо по нему переползла на своего Мужчину. Нет, не чтобы целовать, а просто чтобы прижаться, поверить, что он настоящий.

— Что? – Антон хмурится, вздыхает. – Я понимаю, что нужно будет что-то сказать родителям и мне бы не хотелось заставлять тебя врать.

— Я что-нибудь придумаю, - обещаю я, уже предвкушая разговор с бабулей. После смерти дедушки я вообще жила у нее пару месяцев, и никому в голову не могло прийти, что в это время я могла бы быть в другом месте. Так что, можно сказать, день и ночь в неделю я точно найду. – У тебя много комнат?

— Три.

— И в каждой есть кровать?

Он откидывается на спинку, закуривает и глядя на меня сквозь дым, говорит именно с той ленивой интонацией, от которой у меня непроизвольно сжимаются колени:

— Нет, кровать есть только одна – моя. И ты, конечно же, будешь спать там вместе со мной. Надеюсь, уставшая и довольная. Так что, Туман, я готов выслушать, что ты там хочешь от пирсинга в моем языке.

Я бы запросто сказала это на катке, а сейчас я молча прикладываю ладони к щекам, наивно веря, что так мой Мистер Фантастика не увидит, как сильно я покраснела.

******

Мне кажется, что эта пауза становится просто невыносимо длинной, и Антон не делает ничего, чтобы облегчить мне задачу. Просто смотрит глаза в глаза, курит и молчит, и у меня нет ни единой подсказки, говорим мы сейчас всерьез или он просто меня поддергивает.

— Все забыла, что прочитала? – Он все-таки «прокалывается» на про спрятанной в правом уголке губ улыбке.

— Просто… момент не подходящий, - не очень уверенно оправдываю свою беспомощность.

— А, по-моему, очень даже подходящий. Вдруг это что-то такое, что выходит за рамки моих физических возможностей. Не забывай, что я уже не так молод.

Вот теперь он точно улыбается, и я это такая улыбка, которая кричит: «Удиви меня!»

Возможно, я уже слишком взрослая для таких выходок, возможно, я очень рисскую, делая такие вещи рядом с моим серьезным мужчиной, но раз уж он откровенно меня проецирует и эти мысли все равно не выходят из моей головы…

Я стаскиваю сапожки, раздвигаю посуду на столе и все-таки забираюсь на стол – он тут тяжелый, точно из крепкой породы дерева (или мне просто хочется в это верить, потому что падение не входит в мои планы).

Мой Мистер Фантастика подтягивает меня за колени, ставит мои ноги по обе стороны своих бедер, и я с облегчением нее нахожу ни намека на осуждение в льдистом взгляде.

— Теперь я смотрю на тебя сверху-вниз, Дым.

— И как вид? – Он совсем ничего не делает, просто держит меня за колени, но достаточно сильно, чтобы мое дыхание раз за разом немилосердно сбивалось.

— У меня от него голова кружится, - честно признаюсь я. – ты просто не можешь быть таким красивым. Это бесчеловечно к моему сердцу, Мистер Фантастика.

Между нами что-то натягивается. Как путина, которую не разорвать и из которой не выпутаться, и она медленно притягивает нас друг к другу, опутывает напряжением и странным вибрирующим гулом, как будто над нашими головами высоковольтная линия. Ближе и ближе, пока я не приклеиваюсь взглядом к приоткрытым губам.

— У меня уши заложило, у тебя тоже? - слышу собственный голос, и крохотной искрой сознания еще понимаю, что этого точно не стоило говорить.

— Нет, малышка, мой дискомфорт немного… ниже. – Подтягивает меня к самому краю стола, и чтобы не упасть, приходится вцепится пальцами ему в плечи. Одежды слишком много и я, кажется, слишком недвусмысленно бегу взглядом по змейке на его толстовке. – Туман, мы не закончили с серьезными разговорами.

— А, может, уже закончили?

Я ерзаю на столе – и в это время в наше уединение вторгается официантка. Антон в один рывок перетягивает меня на колени, и я пользуюсь тем, что его шея очень близко от моих губ: прижимаюсь к ней раскрытыми губами. Мой Мужчина вздрагивает, крепче прижимает меня к себе, кажется, почти до хруста каждой моей косточки.

— Мне нравится, что ты такой большой и сильный, - говорю так тихо, чтобы слышал только он. Прикусываю влажную от моих поцелуев кожу, провожу языком по губам, чтобы распробовать его особенный мужской вкус: дым и капелька морозного цитруса. Я как будто выпила что-то очень крепкое, потому что в голову бьет мгновенно, вытравливает оттуда приличные мысли, и разговоры о той самой «штанге» бо


убрать рекламу




убрать рекламу



льше не кажутся такими пугающе стыдными. – В той статье писали, что мужской язык с пирсингом любая женщина захочет у себя между ног.

— Меня не интересует любая женщина, Туман, - Он немного отклоняет голову, позволяет целовать себя у самой кромки с одеждой, но не подпускает к «змейке». – Ты этого хочешь?

— Хочу, - без заминки, без раздумий. У меня было время представить, как это могло бы быть, но все мои фантазии не имели ничего общего с образами, которые рождаются в моей голове прямо сейчас.

Антон бросает косой взгляд на официантку, которая желает нам приятного аппетита и торопливо выходит. Прижимается к моим губам и обещает:

— Тебе понравится, малышка. Надеюсь, так сильно понравится, что тогда у меня действительно заложит уши.

Я пытаюсь поймать его язык, но Мой Мужчина почти за руку пересаживает меня обратно на противоположную сторону стола, возвращается на место и говорит:

— Серьезные разговоры, Туман. Ешь.

Пару минут мы просто наслаждаемся едой на наших тарелках, а потом, когда от моего стейка остается меньше половины, Антон вдруг спрашивает:

— Ты не будешь против найти подходящие противозачаточные? Хотя, можно использовать…

— Я уже об этом подумала, - признаюсь я. Рассказываю, что спросила у подруги адрес ее женского врача и уже сходила к ней. В конец следующей недели мне нужно пойти на укол. Вот.

— Малышка, ну-ка посмотри на меня.

Послушно испольною просьбу и нервно сглатываю, под очень многозначительным потемневшим взглядом и самой соблазнительной в мире полуулыбкой уголком рта.

— Я сейчас завелся просто пипец. – Антон на секунду жмурится, переводит дыхание, и быстро переводит тему: - Только цветы не приноси, хорошо? Я все равно забуду за ними ухаживать.

— А улитку можно?

— Зачем тебе улитка? – Его потряхивает от с трудом сдерживаемого смеха.

— Хочу, а мама говорит, что они мерзкие. – Я не шучу: давно хочу завести большую ахатину, раз уж коты из-за папиной аллергии навеки под запретом. – Можем вместе выбрать. Они всякие разные бывают.

Пока он вникает в смысл моих слов, я в отместку забираю кусок стейка с его тарелки и с триумфальным видом отправляю свою добычу в рот.

— Ты серьезно насчет улитки? – Антон до сих пор не верит.

— Да, и назовем ее Шустрик или Быстрик, или Торпеда.

Мой Мистер Фантастика снова смеется, и я понимаю, что у меня нет ни единого шанса когда-нибудь, хоть на капельку, побороть мою от него зависимости.

Бель любила Чудовище, даже когда Чудовище еще думало, что не любит Бель.

Чем я хуже?

Глава четырнадцатая: Таня

Впервые в жизни я прихожу к мужчине.

В его квартиру.

В то время как он сам уехал к черту на рога по делам.

Тут у него просто какой-то форпост: огороженная территория, внутренняя площадка на несколько домов, отдельный въезд, стоянка для машин жильцов. Я почему-то чувствую себя мышью, которая крадется по запрещенной территории в кладовую с сыром.

Но все обходится: у меня есть код от замка на двери и, хоть руки у меня дрожат, ни один ключ не застревает в замке, и я с облегчением понимаю, что мой страшный кошмар последних дней, наконец, перестанет меня мучить.

Переступаю порог и первое, что бросается в глаза – черная с серым строгая мебель, очень мужской дизайн даже в мелочах. Ставлю обувь на полку, раздеваюсь – и на цыпочках крадусь в спальню.

Постель какая-то просто необъятная, низкая, под синим покрывалом, с несколькими длинными твердыми подушками. Убрана аккуратно – смотреть страшно.

Заглядываю в шкаф: выглаженные рубашки отдельно, костюмы – отдельно. Целая куча костюмов. Футболки, свитера и джинсы отдельно в отдельной секции на полках. Единственное, что немного выбивается из общего порядка – забытые на прикроватной тумбочке запонки: простые квадратики из белого золота с синими полупрозрачными камнями.

Я взяла кое-что из дома, и все это лежит в маленькой спортивной сумке, но ее пока оставляю около кровати, и делаю то, что пришло в голову сразу же, как только я увидела эту огромную кровать: раздеваюсь, достаю из шкафа футболку Антона, ныряю в нее и плашмя падаю на покрывало, изображая морскую звезду. Зарываюсь носом в подушку, облетаюсь вокруг нее, словно лоза. Наволочка ненавязчиво пахнет кондиционером для белья, но мой нос находит капельку того самого запаха, от которого мои мысли превращаются в табун влюбленных единорожек.

Сейчас половина седьмого: я пришла сразу после тренировки, но родителей предупредила, что раз сегодня суббота, то я останусь ночевать у бабули. Нам еще нужно поговорить о том, что ей придется стать моей соучастницей.

А пока…

Пока я достаю телефон и делаю пару кадров, сверху-вниз. Выбираю тот, где футболка задралась почти до самых трусиков и с припиской: «Осталось тринадцать дней», отправляю Антону. Но тут же мысленно ругаю себя за то, что еще довольно рано и я могу отвлекать его от дел. Но снимок уже доставлен и на мох глазах получает статус просмотренного. И Антон уже что-то набирает в ответ. Малодушно прячу телефон под подушку, мысленно считаю до тридцати и только потом смотрю.

ДЫМ: У меня ужин с важным человеком, Туман

ТУМАН: Прости, я не посмотрела на часы

ДЫМ: Я

ДЫМ: Тебя

ДЫМ: Хочу, малышка

Мой живот дрожит, пальцы на ногах сжимаются словно от приятной щекотки, и подушка, которая пахнет Моим Мужчиной – единственное, что не дает мне разлететься на молекулы.

*****

Очень хочется написать ему в ответ, как хорошо мне сейчас, но Мой Мужчина занят, и пока у меня не будет официальной отмашки на разговоры, я буду тихонько изучать сокровища на его полке. Там целый клондайк, кажется.

Но сначала все же в ванну. Оставляю пару своих мелочей и с триумфальной улыбкой рассматриваю, как мои желтый и розовые «мазки» разбавили строгость мужских бритвенных принадлежностей. Это так… В общем, я на всякий случай прижимаюсь бедрами к стиральной машинке, потому что только сейчас – да, именно сейчас! – до меня доходит, что происходит на самом деле. Я, Таня Туманова, пока еще восемнадцати лет и в пока еще в брекетах, встретила под бой курантов своего мужчину, и он оказался не властным самцом и не бабником, не бестолковым любителем ночных клубов. Он оказался моим Антоном: тем самым, который потрясающе целуется, у которого сногсшибательный голос и который вот так запросто пустил меня в свою жизнь.

Спасибо тебе, Дедушка Мороз, обещаю обращаться с ним бережно!

У меня в запасе еще примерно час. Если я не хочу добираться до бабули пешком или на перекладных, но и сумка разобрана только на половину. Достаю стикеры, фломастер … и оставляю несколько меток, в том числе и на его футболке, из которой вылезаю с крайней неохотой и которую нарочно оставляю на кровати.

Антон звонит примерно через полчаса, как раз когда я закончила с вещами и тащу в спальню табуретку, чтобы добраться до самых верхних полок. Самое интересное, кажется, там.

— Ты еще в моей футболке? – вместо «привет» спрашивает Антон, и когда я многозначительно вздыхаю, говорит: - После той фотографии мои мозги были где угодно, но не в голове. А мозги, Туман, это мой рабочий инструмент.

— Не делать так больше? – Понятия не имею, что буду делать со всеми теми идеями, которые блуждают в моей голове, если сейчас Антон скажет «нет».

— Делай, но это не официальное разрешение.

— Хорошо, тогда я сейчас закончу фотосессию в душе и…

— Нет, Туман, точно не «и». – Я слышу его не очень веселый хриплый смех. – Не сегодня, хорошо?

— У тебя что-то с голосом, ты простыл?

Вот теперь он смеется: тихо и расслабленно, и тут же переводит тему:

— Уже «переехала», малышка?

— Как раз закончила раскладывать вещи. Привезла кота, пару улиток, мухоловку и так, по мелочам.

С той стороны длинная пауза и я зажимаю рот ладонью, чтобы не выдать себя смехом.

— Улитки, коты, мухоловка, - перечисляет он на удивление спокойно. – Я даже боюсь спрашивать, что там в «мелочах»: бегемот?

— Влюбленная единорожка? – подсказываю я, снимаю с полки тяжелую голову какого-то монстра и разглядываю в поисках подсказки, чтобы это могло быть. – У тебя тут голова, Дым.

— Если живая и человеческая, то это не мое, а провокации конкурентов, - совершенно серьезно отвечает он. Слышу звук зажигалки, глоток дыма, и жмурюсь, представляя, что стою рядом с ним. – Что за голова, Туман?

— У тебя на полке, голова какого-то чудовища. С клыками и дредами.

— Это орочья голова.

— Трофейная? – подначиваю я.

— А как же: взял в честном бою, понятия не имею, как готовить, так и стоит.

Мне нравится, что несмотря на свой строгий вид, Мой Мужчина умеет шутить и делает это остро и колко. В нем нет недостатков, раз даже его ирония вызывает во мне очень взрослые мысли и желания.

— Не хочу тебя расстраивать, Дым, но твой трофей зачерствел.

— Верни голову на место, Туман. Ты в курсе который час? Решила остаться у меня на ночь?

Я бережно ставлю орочью голову на место, спускаюсь и сажусь на табуретку.

— Вообще такая мысль даже не пришла мне в голову, - не лукавлю я. – У меня сегодня ночь у бабули, буду с ней договариваться о помощи. Раз в неделю я точно смогу оставаться у тебя на ночь. – Краснею и быстро добавляю: - Ну… если ты захочешь.

— Я хочу, малышка.

— Скажи это еще раз, - прилипаю ухом к телефону.

— Что сказать?

— То, что только что сказал.

— Забыл уже, старый же – память подводит.

— Ты не старый, ты бессовестный.

— Собирайся и марш к бабушке, Туман, пиши мне каждые пять минут, чтобы я знал, что с тобой в порядке. Опоздаешь хоть на минуту – тебя будет искать вся королевская рать. Я не шучу.

— Если бы ты слышал сейчас свой голос так, как слышу его я, ты бы знал, что у меня от страха дрожат коленки.

— Точно от страха, малышка? – Теперь это совсем другой голос: низкий, мрачно-игривый, и сейчас дрожат не только мои колени – дрожу я вся. – Моя постель не произвела на тебя никакого впечатления? И ты не думала, что я с тобой в ней сделаю?

Я сглатываю, трижды отговариваю себя не говорить то, что пришло в голову, но ничего не получается. Совершенно бессильна перед своим мужчиной и желаниями, которые он во мне вызывает. Поэтому мысленно желаю себе удачи и тихо говорю:

— Давай займемся сексом по телефону, Дым. Раз уж я в твоей кровати. Я читала, что так тоже иногда дела…

— Туман? – Возможно, я себе льщу, но этот выдох был немного… нервным?

— Да, мой Мистер Фантастика?

— У тебя ровно пять минут, чтобы собраться, одеться и выйти в сторону дома своей бабушки. Жду сообщение.

И отключается.

Вот такой он, мой непокоренный Эверест.

Глава пятнадцатая: Антон

Я возвращаюсь в воскресенье, около семи вечера: злой, уставший, голодный как зверь.

Замученный. Нет, совсем не работой, не тугодумием некоторых людей и не их вечными попытками сначала вручить мне свои проблемы, а потом начинать рассказывать, как им бы хотелось, чтобы я их решал. Бич нашего времени: любой, кто в состоянии пользоваться гуглом, мнит себя специалистом почти в любой области.

Меня мучит Таня. Пусть это приятно, но все же – мука, потому что когда я говорил о ее девятнадцатилетии, то даже представить не мог, что сам в итоге начну считать дни. Но теперь, благодаря ее постоянным напоминаниям и провокационным шуткам, которые Туман умудряется вставить практически в каждый наш разговор, я тоже зависим от этих чертовых дней.

Хоть я был уверен, что разговоры о котах и улитках просто ее шутки, переступая порог квартиры на всякий случай смотрю под ноги. Улитки, серьезно? Они же не должны ползать повсюду? Или должны?

Но улиток, как и кота, к счастью нет. Не буду думать, был бы я удивлен, расстроен или зол, если бы все было наоборот. Есть маленький круглый кактус, весь покрытый каким-то белым пухом. Стоит на подоконнике в кухне, под стикером на которой написано: «Поливать раз в неделю, ответственность на Т». Ну хорошо, Т, я его и пальцем не трону.

В гостиной ничего нового, по крайней мере вот так сразу не бросается в глаза. В моем кабинете тоже порядок – все на своих местах. Это хорошо, потому что кроме того, что я педант и перфекционист, именно кабинет – моя и только моя территория. Здесь даже ручки лежат именно так, как должны лежать, на удобных мне местах.

Зато в ванной сразу чувствуется «Таня»: на полках куча женских принадлежностей. И оранжевая с желтым зубная щетка рядом с моей. Поворачиваюсь: на сушилке пара полотенец, одно с бегемотом, другое – с единорогами.

Эта малышка надо мной явно издевается.

Остается спальня и я стою на пороге, не решаясь зайти.

Стаскиваю галстук и пиджак.

Вынимаю запонки.

Не думаю о том, что на моей кровати Туман лежала практически полуголая.

Совсем не думаю.

Захожу в комнату и первое, что бросается в глаза – желтый квадрат стикера, прилепленный к моей футболке на кровати. Распирает любопытство, что бы это могло значить.

У Тани красивый почти каллиграфический почерк, но с девичьими завитушками: «Не трогать! Пижама принадлежит Т!»

Пижама? То есть это и есть та самая моя футболка, в которой она фотографировалась и теперь это ее пижама?

Достаю телефон, нахожу ее номер в вайбере и пишу:

Я: Нашел твой стикер в спальне, Туман, и на всякий случай уточню, что предпочитаю, чтобы женщина спала голой в моей постели.

Статус «Туман печатает…» появляется почти мгновенно. Снимаю рубашку, сажусь на кровать, но так и не решаюсь снять стикер.

ТУМАН: Альтернатива мне нравится^^ А в чем спишь ты?

Я: А какие есть варианты?

ТУМАН: О, вариантов много. Начну с первого: монашеское одеяние?

А ведь она и правда может перечислять до бесконечности. И теперь я точно знаю, что обязательно найдет повод сказать что-то такое, из-за чего я в который раз за эти пару дней буду совать руку в карман брюк не за носовым платком, а чтобы поправить член.

Я: Я сплю голый, если сплю с женщиной и иногда я так же сплю голый, когда сплю один.

ТУМАН: У тебя есть под рукой ручка?

Даже не буду пытаться узнать, к чему этот вопрос, просто пишу: «да» и жду.

ТУМАН: Перечеркни слово «пижама» и напиши сверху «халатик» ^^

Я соображаю, что именно так и делаю только когда держу стикер в руке.

ТУМАН: Дым, осталось 12 дней до Дня Х.

Я: Вряд ли я забуду даже без твоих напоминаний.

Двенадцать дней. И главное: я же сам это придумал.

ТУМАН: Ну и как тебе мой халатик?

Бросаю взгляд на часы: семь тридцать. Еще не очень поздно, но…

Я: Отличный халатик, Туман, только теперь мне придется тебя убить, пока ты не разболтала, что Клейман носит женские шмотки.

ТУМАН: Ты улыбаешься сейчас?

Я: Ничуть. Пакую в черный мусорный пакет изоленту и бельевую веревку.

Смотрю на себя в зеркало: на роже ухмылка. Я ведусь все на это, как пацан.

ТУМАН: Последнее желание для приговоренной предусмотрено, господин Важный Адвокат?)))

Я: Нет, приговоренная, ты доигралась.

ТУМАН: Свяжите меня, господин Важный адвокат *представь, что я произнесла это с придыханием*

Снова смотрю на часы.

Нет. Точно нет.

Я: Доберешься за тридцать минут? В девять тридцать отправлю тебя домой.

Я все-таки это написал.

ТУМАН: Кажется, я прыгнула в такси в домашних тапочках)))

Не удивлюсь, если в самом деле приедет в домашних тапочках.

И так, что в итоге? За окнами темно, у меня стоит так, что самое время забивать гвозди и я только что пригласил в гости малышку, от который рвет крышу. И эта малышка даже не скрывает, что собирается заставить меня нарушить еще одно мною же созданное табу: запрет на секс до ее девятнадцатилетия. Запрет на поцелуи я благополучно провалил.

******

Конечно же, Таня не успевает за тридцать минут: в час пик она неизбежно застряла бы в пробке. Но за это время успеваю принять душ, забросить вещи в стиралку и критично оценить содержимое своего холодильника. Я не то, чтобы мастер готовить, но могу справится с мясом и какими-то простыми «мужскими» блюдами. Но сейчас на это нет времени, так что на помощь приходят конфеты и фрукты. Как раз заканчиваю разделывать ананас, когда слышу звук проворачивающегося в замке ключа. Честно говоря, был уверен, что туман позвонит, но даже рад ее инициативе, потому что руки прилично испачканы: разделывать ананасы я не большой мастер.

Таня стоит в коридоре и зеленые глаза жгут меня из глубины капюшона с меховой оторочкой. На всякий случай опускаю взгляд на ее ноги, с облегчением выдыхаю: она все-таки обулась в сапоги.

— Я подумала, что заболеть сейчас было бы очень неинтересно, - понимает мой взгляд Туман и быстро стряхивает с плеч куртку.

Я выразительно показываю на свои руки, но малышке все равно: несется и выпрыгивает мне на шею, чуть не валит с ног. Только чудом сохраняю равновесие и, стараясь не испачкать ее одежду, поддерживаю ее под задницу одной ладонью.

— Теперь на твоих джинсах будут следы преступления, - говорю в ее восторженно улыбающееся лицо.

— Хочу знать подробности, раз уж мы теперь в одной лодке, подельничек, - подыгрывает она.

Делаю хищное лицо, клацаю зубами у нее перед носом, но она и не думает отклоняться.

— Я только что прикончил ананас, малышка, - стараясь подражать голову гангстера, «сознаюсь я».

— Дело тянет на электрический стул, малыш, - изображая раскрепощенную подружку мафиози, подмигивает Таня.

Она ведь понятия не имеет, что я впервые в жизни играю с женщиной, и мы не в постели и это не игра из разряда «непослушная ученица». Это просто мы, и «просто мы» за секунду состряпали диалог, под напором которого отступает вся накопившаяся за последние дни усталость.

— Я не обнимала тебя три дня, - шепчет мне на ухо Туман. – Очень сильно соскучилась по тебе. В моем сердце радужный мыльный раствор, и кто-то дует в него через трубочку, потому что у меня под кожей миллиарды пузырьков счастья, и в каждом твое имя. Мне хочется просочиться тебе под кожу

Никто никогда не говорил мне ничего и близко похожего.

И дело даже не в словах.

Дело в том, с какой интонацией она их произносит.

Я прижимаю ее спиной к стене, фиксирую своей грудью и, пока Таня снова не начала говорить, хрипло отвечаю:

— Двенадцать дней, Туман, а потом ты будешь моя всю ночь.

— Повтори еще раз, - жмурится она, податливо откидывает голову.

— Хочу тебя трахнуть, малышка.

Она так невыносимо дико ерзает в моих руках, что напоминает бракованную петарду, которая просто вертится на земле со скоростью реактивной юлы.

— Неприемлемая формулировка? – уточняю на всякий случай.

Таня выразительно колотит пятками по моей пояснице.

— Неприемлемые двенадцать дней, Дым.

Она делает все, чтобы показать злость, но я вовремя беру себя в руки и спускаю малышку на пол, чуть не в спину выпроваживая в сторону ванны мыть руки. Сам ухожу на кухню, упираюсь ладонями в столешницу и начинаю хаотично перебирать в голове всякие юридические термины, кадры из фильмов ужасов и прочую хрень, лишь бы успокоиться.

Молодец, Клейман, понадеялся на выдержку и фору в тринадцать лет опыта. Опускаю взгляд на свои домашние полотняные штаны. Хрен тебе, а не фора: Туман уделала за минуту, а впереди еще целый час.

Сам не знаю как, но все-таки беру себя в руки, раскладываю ананас на большое блюдо к другим фруктам и ставлю чайник.

Она возвращается из ванной… и хорошо, что я не держу в руках ничего хрупкого, потому что кулак рефлекторно сжимается до хруста костяшек. Она в одном очень простом розовом белье: маленькие трусики и розовый бюстгальтер на узких бретелях. Волосы распущены и я только сейчас фиксирую, что они у нее длинные, немного вьющиеся, почти до середины спины.

Малышка подходит ближе, неуверенно протягивает пальцы к пуговицам моей домашней рубашки, а я даже рта не могу раскрыть, чтобы не сказать, что в гробу я видел и ее белье, и свои запреты. Просто смотрю, как она расстегивает рубашку – аккуратно и неторопливо, прижимаясь губами к моей шее. Ниже и ниже.

Меня валит обратно, к столу. Приходится опереться рукой на столешницу, чтобы не запустить руку ей в волосы и не прижать к себе еще сильнее.

— Ты такой… - тяжело дышит малышка, пробегая пальцами по небольшой поросли у меня на груди, целует прямо над сердцем. – У меня от тебя голова кружится сильно-сильно.

Закрываю глаза, посылаю все на хрен и запускаю пальцы ей в волосы. Прижимаю голову сильнее. Мы одновременно сжимаем зубы: она на моей груди, я от проклятого удовольствия, которая растекается под кожей, словно яд.

Нам нужно притормозить.

Хотя бы на пару минут.

Таня стаскивает с меня рубашку, и я ловлю этот момент передышки, чтобы отодвинуть ее от себя, и даже боюсь смотреть в ее лицо, потому что это будет настоящая Хиросима для моего терпения и самоконтроля. Просто отмечаю, что малышка влезает в мою рубашку, поворачивается спиной, немного возится – и бросает на кухонный диванчик верхний предмет своего белья, застегнув рубашку только на одну пуговицу.

Даже полностью голые женщины, которых я видел на своей кухне, выглядели и в половину не так сексуально, как Туман в моей рубашке.

И сейчас мне совсем не хочется шутить о единорожках и бегемотиках.

Мне до одури хочется быть у нее между ног.

— Дым? – Туман смотрит на меня с таким желанием, будто от моего «да» зависит ее жизнь. – Поиграй со мной.

Глава шестнадцатая: Антон

Я отступаю назад, увлекаю малышку за собой.

Сажусь на диван, не глядя смахиваю пару подушек.

Усаживаю Туман сверху, медленно развожу ее ноги так широко, чтобы она полностью прижалась к моему паху. Надавливаю на ее ягодицы. Малышка вздрагивает, кусает нижнюю губу, тянется меня обнять, но я мотаю головой.

— Руки назад, Туман.

Она послушно сцепляет пальцы на моих коленях. Подталкиваю ее бедра, показываю, как она может ими двигать: плавно, вверх и вниз, прижимаясь ко мне.

— Я… все хорошо? – Взгляд из-под пшеничных ресниц.

Можно сказать ей, что она выглядит невыносимо сексуально, что у меня рвет крышу, что мои трезвые мысли покинули пределы этой Солнечной системы, но это все равно никак не передаст мое состояние. Я где-то между двумя супер-магнитами, в вакууме Колайдера, и вот-вот превращусь в маленькую черную дрянь, которая может взорвать мир.

— Я хочу тебя, малышка. – Вместо тысячи слов – вдавливаю ее в свой стоящий член, перехватываю за талию и «насаживаю» несколькими грубыми толчками. – Хочу до на хрен пустой башки.

Туман издает низкий возбужденный вздох и мне приходится снова ее оттолкнуть, чтобы не выпрыгнуть из штанов. Она начинает понимать – откидывается назад, ерзает, чтобы полы рубашки разошлись еще шире. У нее аккуратный втянутый живот с вертикальным пупком, который я обвожу большим пальцем. Несколько кругов – и Туман начинает повторять за мной, выкручивает маленькие буквы «о» на моем члене.

Кажется, она открыта передо мной в каждой из своих эмоций.

Кажется, эта мысль только что вышибла мне мозги.

Придерживаю ее за спину, проталкиваю ладони ей на спину: узкая талия, ровная нитка позвоночника, маленькие плечи.

— Когда закончатся эти двенадцать дней, - я заставляю ее смотреть мне в глаза, - я буду так глубоко в тебе, что ты будешь чувствовать меня еще неделю после.

— Дыыыыым… - растягивает мое имя, словно наслаждение, откидывается назад, пуская водопад волос по моим коленям.

Мои ладони уже у нее на животе: медленно веду вверх, под рубашку, останавливаюсь под грудью.

— Не останавливайся, прошу тебя, прошу, прошу… – Таня сильнее сжимает пальцы на моих коленях.

Я просто отрываю проклятую пуговицу – это проще, чем пытаться ее расстегнуть. Медленно стаскиваю рукава ей на локти, замираю, уговаривая парня в штанах не выпрыгивать от желания оказаться между двумя небольшими круглыми холмиками с светло-розовыми сосками. В каждого мужчины время от времени возникают непонятные фантазии, и с каждой женщиной всегда по-разному. Пока я просто смотрю на ее грудь, в голове мелькают картинки, как охуенно будет смотреть, когда я кончу на эти тугие соски. Боже, надеюсь, моя раскрепощенная малышка не будет против, потому что, до тех пор пока это не случится, этот образ будет моей навязчивой мыслью.

Накрываю ее грудь ладонями, несильно сжимаю. Вершинки такие тугие, что покалывают кожу. Таня издает длинный тихий стон, прижимается ко мне еще сильнее, хоть это почти невозможно.

— Прошлой ночью… и позапрошлой тоже… - шепчет она едва слышно, - я думала о том, как ты будешь делать это.

— И? – Проталкиваю большой палец между ее губ, вышвыриваю мысли о том, как охеренно туго Туман сцепляет на нем губы…

— Я кончила, думая об этом, - без тени смущения признается она.

— А как же язык, малышка?

Она дрожит так сильно, что приходиться на минуту отвлечься от наших игр и просто прижать ее к себе, хоть это тоже не особо помогает. Она почти царапает меня своей грудью, и в том месте, где прижимается ко мне развилкой у себя между ног, я уже весь влажный от ее возбуждения.

Малышка притрагивается губы к моему уху, сглатывает. Ее дыхание обжигает кожу, проникает в сознание, как будто мы говорим без слов, настраиваемся на частоту ударов наших сердец.

— Займись со мной любовью… языком.

Ее нельзя нести в постель, иначе я сойду с ума, разрываясь между желанием сохранить хоть одно табу и потребностью вставить ей по самый яйца, посмотреть, как она будет брыкаться подо мной.

Отрываю ее от себя, провожу языком по ее губам. Даю почувствовать теплый шарик у меня в языке, и Туман шипит от нервного напряжения.

— Нет, малышка, пальцами, языком или членом – я буду тебя трахать. Приемлемая формулировка?

— «Языком, пальцами и ртом, я буду трахать тебя, мой Мистер Фантастика», - повторяет за мной, нарочно переиначивая на свой лад. – Да…

Беру ее под бедра и перебираюсь на пол. Хорошо, что места достаточно, чтобы растянуться в полный рост. Усаживаю Туман сверху и выразительно тяну ее вверх. Она становится такой офигенно смущенной, что остатки терпения трещат по швам.

— Иди ко мне, - выше и выше, пока она не ставит колени по обе стороны моей головы. Вижу, как пару раз нервно тянет руки, чтобы прикрыться, но останавливает себя. – Малышка, все мысли вон из головы. Сейчас у тебя между ног будет мой язык – думай только об этом.

Пока она справляется с волнением, не церемонюсь и с ее трусиками тоже – разрываю в одно движение, бросаю в сторону.

Блядь…

Мне нравится, когда у женщины совершенный полный ноль волос между ног. Это нереально заводит, особенно если я собираюсь засунуть язык глубоко между ее влажными складками. А у моей малышки такая мягкая и чистая кожа, что не могу удержаться от аккуратного поцелуя. Выдержка подводит ее, колени подгибаются, так что приходится придерживать Туман под бедра и направить себе навстречу.

До одури хочется протолкнуть в нее хотя бы два пальца, почувствовать, как туго в ней будет, как она сожмется вокруг меня, но это будет потом. В следующий раз. За эти двенадцать дней я сделаю с ней все. И, к тому времени, как буду в ней, Туман должна мечтать только о моем члене и не думать о боли. И, надеюсь, все получится.

Развожу ее мягкие складки, малышка стонет и трется об мои пальцы.

Она влажная и горячая, и клитор прямо здесь – у кончика моего языка.

Провожу по нему, впервые пробуя вкус своей малышки. Сладкая, блядь! Она реально сладкая, как ванильный леденец, и сразу заполняет собой мой рот. Тот звук, что вырывает из ее рта похож на стыдливый «Ах!»

Моя малышка хотела пирсинг в языке?

Я провожу шариком по ее складкам, глубже, в самую сердцевину, притягивая так сильно, чтобы она села на мой язык. Ее штормит, качает, но мне даже нравится, что только мои руки и рот помогают ей удерживаться в центре этой вселенной и не падать вниз.

— Антоооон, - вытягивает мои имя нереально теплым бархатом голоса.

Я знаю, что она кончит меньше, чем через минуту: тугой шарик плоти, по которому я легонько ударяю пирсингом, становится чуть больше, умоляя пососать его жестче. Можно было бы играть с ней долго: доводить до края, притормаживать – и начинать сначала. Но тогда прощай крыша.

Ее бедра дрожат от напряжения, пока я выуживаю из малышки все новые и новые стоны, наслаждаюсь высокими октавами криков, когда втягиваю клитор в рот, только намеком провожу по нему краем зубов. Туман снова и снова выкрикивает мое имя, и в какой-то момент откидывается назад. Чувствую ее пальцы, уверенно сжимающие меня сквозь одежду и – не собирался же! – толкаю бедра ей навстречу.

Мне нужна пауза, чтобы перевести дыхание, рвущееся откуда-то из гортани как будто через острые шипы: тяжело и со свистом.

— Сожми сильнее. – Она пробует протолкнуть пальцы под одежду, но я легонько щипаю ее за задницу и малышка возвращает ладонь на место. – В другой раз, весь голый – я твой.

Она несмело, выбирая правильный ритм, гладит меня через одежду, и я снова погружаю язык в ее влагу. Сожрал бы, как какое-то голодное животное. Желание поймать вкус ее удовольствия ударяет в висок прицельным выстрелом.

Туман подстраивается под ритм моих бедер и даже через два слоя ткани я все равно дурею от ощущения ее пальцев. Как будто бог создал эти ладони специально для меня: она не обхватывает полностью, но так туго сжимает, что остается только «мстить» ей ответными толчками языка.

— Я сейчас упаду… - тяжело дышит она.

— А я сейчас кончу от того, как классно ты мне дрочишь, - говорю именно то, что думаю.

Пусть ее это заводит так же, как и меня, пусть…

— Я бы хотела сделать это с тобой… ртом… сейчас… - едва слышу ее смущенный голос.

Потом, потом… Я мужик, я вытерплю, я оставлю минет до следующего раза. И, скорее всего, думая об этом, буду трахать свой матрас, как кобель.

— Давай, малышка, полетай со м


убрать рекламу




убрать рекламу



ной.

На этот раз игры кончились. Я буквально сжимаю ее губами, закручиваю восьмерку языком и даю ровно столько тугих ударов пирсинном по клитору, чтобы они превратились в удары ее сердца. Собственный яйца подтягиваются вверх от удовольствия. Она как будто чувствует, как нужно: сжимает пальцы на головке, потирает и одновременно качает бедрами у меня над языком.

Все в какой-то полной гармонии, потому что мы подбираемся к пропасти почти одновременно.

Ее громкий немного удивленный крик.

Нервные движения клитором на моем выставленном языке.

Вот так, малышка, бери меня.

Господи, давай, сожми сильнее…

Вспышка проносится за закрытыми веками, сползает по позвоночнику вниз, жестко бьет в поясницу, так, что поджимаются пальцы на ногах и сердце бешено вылетает из груди.

Вколачиваюсь в ее ладонь, продлевая секунды охуенного оргазма.

Когда моя малышка выдохнет, я открою ей секрет – в этот раз от ее криков у меня в самом деле заложило уши.

*****

Таня потихоньку сползает ко мне в руки, жмется с такой доверчивостью, как будто мы только что не сексом занимались, а я спасал ее от огнедышащего дракона чуть ли не ценой собственной жизни. Обнимаю ее, секунду колеблюсь и сжимаю руки чуть сильнее, чтобы она едва слышно удивленно выдохнула.

Мне классно.

Нет никаких других слов, чтобы описать это состояние покоя и удовлетворения, а ведь у нас, по сути, нее было ничего серьезного. Ее «поиграй со мной» до сих пор эхом стучит в моей совершенно пустой голове. Не буду ей пока говорить, что она нашла ключ к двери, которая открывает лазейку за стену моего железного терпения.

Таня возится, перебирается на меня сверху, укладывается, словно на кровать и с самым серьезным видом говорит:

— Зря отказался, Дым, завтра мне их снимут, - стучит пальцем по маленьким блестящим камешкам на скобках, - и у тебя уже не будет шансов узнать каково это – получить ми…

Я безжалостно и без предупреждения запускаю пальцы ей под ребра. Туман визжит, брыкается и пробует освободиться, но я на всякий случай переворачиваю ее на спину, подминаю под себя и продолжаю пытку, пока она не начинает хохотать так громко, что у меня звенит в ушах. Только после этого останавливаюсь и строго смотрю на ее довольное лицо и розовые яблочки щек.

— Мне будет очень не хватать твоих брекетов, и я не шучу. Но без них все же безопаснее.

— Безопаснее для кого, Дым? – Таня вообще не комплексует из-за того, что лежит передо мной совершенно голая, и моя больная фантазия уже вовсю работает над тем, как ее «бесстрашие» пригодится нам в постели.

— Для моего члена, Туман, - все так же серьезен я и она, наконец, смущенно прячет голову у меня на плече.

— Сделаешь так еще раз? – чувствую кожей ее теплое влажное дыхание.

— Только после того, как покажешь зачетку и меня там все устроит.

— Эй! – Малышка в шутку кусает меня за плечо, и я в шутку делаю вид, что истекаю кровью. – Вы не говорили о каких-то особенных условиях, господин Важный Адвокат.

— Демо-версия, малышка, - прищелкиваю языком. – Они всегда «free». Я в душ, а ты делай чай.

Когда минут через пятнадцать возвращаюсь, чашки и блюдо с фруктами стоят на столе, а Таня, в моей рубашке – к моему огромному облегчению, на этот раз почти прилично застегнутой – сидит на диванчике и увлеченно копается в телефоне. Сую в рот дольку яблока, плюхаюсь рядом и не без интереса заглядываю, чем она занята. Малышка и не думает прятаться, но так энергично набирает текст, что слова появляются почти мгновенно. Кажется, пишет в чат, и почему-то мой взгляд цепляется не за ее фразу, а за ту, что написана чуть ниже: похоже, пока я приводил себя в порядок после наших… гммм… игр, там развернулась целая полемика на тему…

— «Парень, который лижет – офигенен, так ему и передай!», - читаю вслух.

— Ты офигенен, - делает «глазки» Таня, и восторженно чмокает меня в щеку.

Странно, но меня вообще не волнует вопрос инкогнито. Даже мысли не возникает, что Туман может разболтать кто именно ее «парень», поэтому никаких глупых уточнений с моей стороны. Просто отмечаю, что малышка только что похвасталась целой куче своих подружек, что у нее случилась обычна в общем-то вещь. Хотя, стоп.

Забираю у нее телефон, убираю на свою сторону дивана и уточняю:

— Малышка, ты вообще с мужчинами никак и никогда?

— Неа, - без заминки признается она и явно гордится этим. – Я – твой чистый листик, Мистер Фантастика.

— Я тебя с радостью испорчу, Чистый Листик.

А про себя добавляю, что в слово «испорчу» я вкладываю много, очень много горячих дней и ночей.

Глава семнадцатая: Антон

Несмотря на усталость, передумываю вызывать Тане такси и сам отвожу ее домой.

Возможно потому, что наш час закончился слишком быстро и мне хочется растянуть наше с ней время. Ну и, конечно, потому что не хочу доверять ее таксисту в почти десять вечера.

По дороге домой она нарочно зачитывает вслух самый «вкусные» цитаты из своего девичьего чата и некоторые цитаты даже меня, взрослого прожженного циника, заставляют поперхнуться сигаретным дымом.

— Знал бы, что студентки такие пошлячки, мои университетские годы прошли бы веселее, – после очередной «шуточки» бормочу я, и Таня тянется, чтобы укусить меня за ухо.

— Что я говорил о том, что меня нельзя отвлекать за рулем?

Она вздыхает и прилежно возвращается на место.

— Ты сходила в кино?

— Нет, мне и фильм-то не особо интересен. – Косится на меня с немного смущенной улыбкой. – Я просто хотела сходить в кино с тобой, а на выбор был мультфильм, мелодрама и блокбастер о будущем. Выбрала беспроигрышный вариант.

Не буду говорить ей, что я не люблю блокбастеры, и последний раз был в кино чертову кучу лет назад.

Оставляю машину у соседнего дома и провожаю Таню до подъезда. Конспираторы хреновы: вот так запросто нас могут поймать ее родители или соседи, и вряд ли я смогу придумать для Туманова убедительную отговорку, откуда бы я мог привезти его дочь почти в одиннадцать ночи.

— Зайдешь в дом – напишешь мне.

— Слушаю и повинуюсь, - отвечает малышка.

Вижу, что ей стоит усилий выдерживать между нами дистанцию, но она помнит правила и ведет себя просто безупречно. Знал бы, что все так будет, загреб бы ее себе еще первого января.

— Потом выйдешь из своего болтливого чата и сделаешь важную вещь: напишешь мне свое расписание занятий и тренировок.

Был уверен, что нам хватит времени на выходных, но на всякий случай лучше быть в курсе, когда и где я смогу ее забрать.

Таня заходит в подъезд, я иду к дереву, которое подпирал плечом еще в свой прошлый приезд, и жду. Сообщение «Зашла, все хорошо» прилетает через минуту.

А когда я уже выруливаю на дорогу, присылает еще одно:

ТУМАН: Тыофигененофигененофигененофигенен…

Ухмыляюсь, кажется, чертовски довольной рожей, и пишу в ответ:

Я: У тебя в телефоне пробел сломался. Хватит болтать с подружками, я жду расписание.

Дома только через час, а вставать в шесть тридцать. Выхожу из лифта – и стопорюсь, потому что на площадке, прямо на ступеньках, сидит Славская. Судя по завесе дыма, она пришла примерно тогда же, когда ушел я. А судя по потекам туши под глазами и смазанной помаде, у нее случился какой-то большой жизненный пиздец, потому что я впервые вижу ее в таком виде.

Я зверски хочу спать, у меня нет ни времени, ни сил ни, честно говоря, желания выслушивать о тяжелой женской судьбе, но, видимо, придется. Хотя бы из уважения к нашим прошлым отношениям и как дань традиции, что со всеми своими женщинами я расстаюсь на позитивной ноте и в результате совершенно не переживаю, что кто-то напишет гвоздем на моей машине: «Кобелина», «Драный гандон» или что-то в таком духе.

— Что случилось, Славская?

Она молча протягивает правую руку. Понятия не имею, какого размера был тот камень, но теперь и не узнаю, потому что его нет.

— Помиритесь, - бросаю коротко. – Он же вроде тот самый мужик?

Кажется, она именно так его и называла, но точно не уверен.

— Клейман, я застала его в постели, трахающего студентку. Знаешь, такую, которая выглядит как кукла Маша: косички, банты размером с мяч, силиконовые сиськи такого же размера. – Она бросает сигарету себе под ноги, давит так, будто это – не окурок, а мошонка неверного мужика. – Я пришла к тебе.

— Я вижу, но все еще пытаюсь понять зачем. Уже поздно. Ты знаешь, в котором часу я встаю. А подушка для «поплакаться» из меня плохая. Хотя, это ты тоже знаешь.

— Не будь занудой, Клейман, - злится она.

— Я и есть зануда. Езжай домой, Славская. Помиритесь.

— Вот так у вас все просто, у мужчин! – Славская всплескивает руками, будто это я – ее благоверный, и это меня она застала с членом в студентке с бантами.

Почти силой выпроваживаю из головы мысли о другой студентке, потому что ей в этом разговоре точно не место.

— Я к нему не вернусь. Я вернулась к тебе. Потому что, знаешь, оказывается, твоя жизненная схема отлично работает. Не влюбляться, встречаться для удовольствия, ездить вместе на отдых, заниматься сексом без мыслей о семье и детях, приходить и уходить красивой и иметь в постели красивого мужика. Идеально.

— Пользуйся и не благодари. Только ты забыла главное правило: разошлись – значит, разошлись.

Она смотрит так, будто измена ее без пяти минут мужа – это вообще фигня, а вот мои слова – трагедия в полный рост.

— На улице полночь, Клейман, я приехала на такси. Я. Приехала. К тебе.

— Похоже, что я не понял с первого раза?

— Да ну брось валять дурака.

— Я уже не свободен, Славская.

— Ты шутишь?

Молчу и даю ей время переварить эту мысль, достаю телефон, чтобы вызвать такси.

И Славская с рыданиями бросается мне на шею.

*******

Мысленно считаю до десяти, одновременно прислушиваясь к ее рыданиям. Кажется, не притворяется.

— Я думала, что все будет… - Славская всхлипывает, пытается прижаться сильнее, но я спокойно и жестко отодвигаю ее. – Ты не понимаешь, да? Тебя никогда вот так…? Прости, забыла, что ты тот самый Клейман.

— Тот самый? – Говорит так, будто мы разговариваем второй раз в жизни.

— У которого нет сердца.

— Раньше тебя интересовало то, что гораздо ниже, - жестко усмехаюсь я. Если она решила в отместку за измену бывшего сделать из меня мальчика для битья, то не выйдет.

Пока Славская подбирает достойный ответ, я вызываю такси и под локоть завожу ее в лифт. В кабинке она нервно вырывает руку, оценивает меня ядовитым взглядом, как будто между нами неоплаченный долг размером с солидный банковский счет. Почему нельзя было остаться и иметь мозги своему мужику? Причем тут вообще я?

Я провожаю ее до самого ограждения. Здесь хоть и закрытая территория, но я не оставлю женщину, пока не удостоверюсь, что в полной безопасности передал ее на руки кому-то другому. Даже если этот другой – таксист.

И тут же вспоминаю, что туман я так и не рискнул передать таксисту.

— Что с лицом, Клейман? – Славская закуривает, и тонкая сигарета в ее пальцах «рисует» в воздухе восьмерки.

Оставляю ее реплику без внимания. Где это чертово такси? Голова сейчас треснет от недосыпа и внеплановой женской истерики.

— Я была уверена, что вытащила золотой билет, - откровенничает Славская.

Что-то подобное она говорила о своем избраннике в тот день, когда сказала, что теперь у нее будет постоянный мужчина «с перспективой» и наши встречи ее больше не устраивают. Я пожал плечами, пожелал счастья и вычеркнул из своей личной жизни. Потому что именно так и строятся все мои отношения с женщинами: мы вместе, пока это удобно нам обоим, но расходимся без скандалов, когда это «удобно» теряет свою актуальность хотя бы для одного. Несколько раз уходил я: понимал, что отношения себя исчерпали, и что секс, ради которого все и затевалось, превратился в рутину. Несколько раз «уходили» меня, в основном потому что я наглухо закрыт для брака, детишек и не готов превращать свое холостяцкое жилище в семейное гнездо. После того, как три года назад в жизни моего брата появилась дочь – Андрей, ее, фактически, выкупил у горе-мамаши и всем на удивление превратился из бабника в примерного отца – мне хватает «детскости» вокруг, чтобы понять – я точно не буду обзаводиться потомством в ближайшем будущем.

— Думала, что нашла человека, который будет решать мои проблемы, с которым мы станем показательной успешной парой, через пару лет заведем ребенка, потом еще одного. Что моя жизнь превратится в красивый сериал.

Понятия нее имею, с кем она связалась, хоть пару раз Славская порывалась «похвастаться», но я всегда вовремя ее останавливал. Еще окажется, что это кто-то, кого я знаю хотя бы поверхностно, как потом человеку руку пожимать?

Ну и где это долбаное такси?

— А оказалось, что у меня будет дешевый и неинтересный сериал, закрытый сразу же после неудачной пилотной серии.

— Снимешь другой, - говорю я в ответ, потому что она явно будет говорить, пока не вытрясет из меня хоть какую-то реакцию. – В мире много свободных мужчин.

Машина подруливает к тротуару, и я с облегчением упаковываю Славскую на заднее сиденье. В последний момент она хватает меня за руку, заглядывает в глаза.

— Позвони мне. Пожалуйста.

— Нет. Ты же знаешь…

— Да-да, - она саркастически усмехается, - только одна женщина.

— Удачи, Славская.

— Я буду тебя ждать, Клейман. Теперь мне есть с чем сравнивать, и я не упущу второй шанс.

Провожаю взглядом такси, почему-то только сейчас всерьез задумываясь о том, что в отличие от других женщин, с которыми я еще на этапе начала отношений всегда видел более-менее точный финал, у меня ноль идей о том, как закончимся мы с Таней.

Глава восемнадцатая: Таня

Девять дней.

Теперь у меня есть свой собственный «секрет» в календаре, помеченный красными точками на датах. Их осталось всего девять. Полторы недели.

Сегодня у меня поздняя тренировка: начинается в шесть, а закончится, наверное, не раньше девяти. И, конечно, мой Мистер Фантастика первым делом спрашивает:

ДЫМ: Как ты будешь добираться домой? Надеюсь, на такси?

Мы не виделись уже три дня. Безразмерных, одиноких, слякотных и холодных, как зима за окнами, дня. Потому что мы не совпадаем: у меня экзамены, библиотеки, конспекты, тренировки, у него – работа, работа и снова работа. Я ревную его к работе. Звучит безумно, но факт: мне нужно больше его внимания. Это эгоистично, но это моя правда.

Я: Меня Филин проведет, это надежнее, чем бронированный «Хаммер».

ДЫМ: Кто такой «Филин»?

Я: Друг с кулаками))

Проходит пять минут – Антон не отвечает, и я прячу телефон в спортивную сумку до конца тренировки. Мне нужно сосредоточиться на программе и попытаться взять «золото», потому что оно много для меня значит. Потому что – пусть к этому нет никаких предпосылок – я хочу, чтобы Мой Мужчина мною гордился, чтобы он улыбнулся и показывал большие пальцы, когда на мою шею наденут медаль.

В этот раз я снова падаю, причем дважды, причем основательнее, чем в предыдущий, потому что без тугой повязки на щиколотке уже никак. Тренер хмурится, когда медсестра осматривает мою ногу, но с облегчением выдыхает, когда она выносит вердикт: пара дней покоя – и я снова в строю. И хоть до соревнований всего месяц и на счету каждый час, это все равно лучше, чем если бы я сломала ногу.

Филин уже ждет меня в коридоре и когда видит мои прихрамывания, спешит навстречу, забирает рюкзак и подставляет плечо.

— Слушай, написала бы, что у тебя нога – я бы прямо с арены забрал, - как всегда ворчит и сопит он, хоть сам заметно морщится, когда поднимает правую руку. Наверное, его сегодняшняя тренировка тоже не обошлась без приключений. – Давай понесу, мелкая.

Я мужественно отвергаю предложение, потому что должна научиться справляться с такими мелочами. И потому что это просто небольшое растяжение, и чем раньше я научусь его игнорировать, тем быстрее вернусь на лед.

Мы, прихрамывая, словно беглецы из подвала маньяка, идем до двери.

— Филин, у меня телефон в сумке, в правом кармане на застежке с оранжевым «язычком», - протягиваю руку.

Друг находит его сам, вкладывает мне в ладонь. Пытаюсь включить – не включается. Экран просто черный и ни на что не реагирует. Останавливаюсь, прошу усадить меня на скамейку, и в груди неприятно копошиться паника: кажется, случилось самое страшное, что только может быть – сломался мой телефон. В последнее время иногда сам по себе выключался, «подвисал» до полной перезагрузки и еще кое-что по мелочам. Но я надеялась, что он дотянет хотя бы до Дня рождения, а там я сделаю себе царский подарок – куплю что-то более надежное и новое.

— Нет, нет, нет! – С досады бью телефоном о ладонь, но он все так же намертво глух. – Ну включись, ну миленький…

— На мой, - протягивает свой Филин, но я мотаю головой.

Мне не нужен просто_телефон, мне нужен Мой Мужчина, который остался внутри него.

Нужно что-то придумать. Возможно, тот старый с кнопками, еще работает? Найти бы.

С высоты своего роста Филин разглядывает мою трагедию взглядом сытого коршуна.

— Слушай, Туманова, ты с ногой – и слезы не льешь, а тут из-за телефона слезы и сопли.

— Я всегда с ногой, даже с двумя, - отмахиваюсь от его грубоватых, но искренних попыток меня поддержать.

— Что у тебя там? Ты его из рук даже на парах не выпускаешь.

— У меня там много полезной информации, все мои контакты, фотографии страниц и мудреных книги и много чего.

— И твой мужик, да?

Я вскидываюсь от неприятной царапающей интонации его голоса.

— Видел его, когда ты из «Кекса» выскочила как ошпаренная. – Он дает время, чтобы я вспомнила, о чем речь, и продолжает: - Туманова, что за папик у тебя?

— Папик? - не понимаю я.

— Ну, - он начинает загибать пальцы, - крутая тачка, явно немолодой, ты по первому свистку к нему выскочила.

— Он не «немолодой», - начинаю злиться я. – И не папик. Но большое спасибо за высокую оценку моих моральных принципов. Дурак.

Встаю и упрямо хромаю к двери, злая на весь свет.

Филин догоняет меня уже у двери, подлезает под руку.

— Не боишься, что я тебя испачкаю своим грязным нимбом? – огрызаюсь я, но все равно принимаю помощь.

Потому что это не первая наша размолвка и потому что мы давно друг друга знаем, чтобы ссорится из-за такой ерунды. Но «папика» я ему долго не прощу.

Мы выходим на улицу – и я столбенею, потому что у крыльца стоит знакомая черная машина, а рядом с ней курит и смотрит прямо на нас мой Мистер Фантастика.

— Твой папик, - хмыкает Филин, еще сильнее притягивая меня к себе. – Ему сколько, Туманова? Больше тридцати же. Что у тебя в голове, дура?

В моей голове в данный момент только одна мысль: что бы мог означать этот очень неласковый взгляд моего Антона?

*******

Если бы я не была так ошарашена появлением Моего Мужчины, за «дуру» Филин как минимум получил бы оттоптанную ногу, а как максимум – я бы его просто прибила на месте. Никакая столетняя дружба и взгляд свысока, не дает ему права называть меня такими словами. Хотя бы потому, что это я помогаю ему с учебой, а не наоборот.

Но проходит еще пара секунд – а декорации и сцена все та же: я, тискающий меня Филин (как нарочно скрутился вокруг меня!) и мой Антон, с лицом и взглядом манекена из музея мадам Тюссо. Ума не приложу, что он думает в этот момент, но зато теперь прекрасно понимаю, почему он стал тем, кем стал: когда у человека такое непроницаемое выражение лица, просто невозможно предугадать ни его действия, ни поступки.

Но, как ни странно, тишину нарушает именно Антон.

— Папик, да? – Вопросительно выгибает бровь.

Я прикрываю глаза, пытаюсь вывернуть из хватки друга, но Филин и не думает отпускать.

— Ну, папик, - говорит он как будто спокойно, но я-то его знаю, и меня показушное боевой стойкой не провести. Он волнуется, но все равно продолжает лезть на рожон. – На маленьких потянуло, мужик?

Я со всего размаху, ничуть не приуменьшая силы удара, тараню его локтем под ребра. Филин ойкает, чуть разжимает пальцы – и я все-таки вырываюсь на свободу. Господи, да что с ним? Для кого и, самое главное, зачем он вообще устроил этот спектакль?

Но Антон продолжает стоять на своем месте и мне не по себе, что он сейчас совсем не похож на мужчину, которому я столько раз вешалась на шею, что и сосчитать страшно. Он похож на мужчину, к которому я бы ни за что на свете не рискнула даже подойти, хоть они похожи как братья-близнецы. Поэтому я делаю пару шагов, чтобы увеличить расстояние между мной и Филином, и в последний момент забываю о ноге: наступаю слишком сильно, вздыхаю, проглатывая стон.

— Ты снова упала? – уточняет Антон.

— Это ерунда, - отмахиваюсь я.

Он едва заметно качает головой, выбрасывает сигарету и в два шага оказывается рядом. Я бы сказала, что сейчас сон больше всего похож на грозовую тучу, которая приносит шквальный ветер, но это будет очень большим преуменьшением. Но все же мой любимый льдистый взгляд меняется, и я с облегчением, потихоньку, почти как мышь, сжимаю в кулаке ткань на локте его пальто.

— Ничего страшного, я просто неудачно приземлилась, не в первый раз.

Он вообще ничего не говорит: помогает дойти до машины, хоть тут всего два-три шага, пристегивает ремень безопасности.

— Сиди тут и не вздумай выйти, Туман, потому что тогда я… огорчусь еще больше.

Мне кажется, что теперь «Антон огорчился» будет чем-то вроде кодового слова, означающего высшую степень взрывоопасности.

И вдруг – бах! – громко захлопывает дверцу машины. Первый раз так зло, будто она ему денег должна и только что сказала, что не вернет.

Но в машину мой Мистер Фантастика не садится.

Он идет от машины, к Филину. И хоть я буквально ломаю глаза, чтобы рассмотреть, что происходит, Антон загораживает спиной весь обзор. Он просто стоит там, кажется, говорит что-то моему бестолковому другу и даже не вынимает руки из карманов пальто. Короткая сцена, которая разъедает мое любопытство до состояния брошенной в воду салфетки. Это как будто смотреть крутой закрученный детектив, подойти к самому ключевому моменту – и вдруг узнать, что режиссеры накосили и озвучки не будет. Что хочешь – то и думай.

Но я выдыхаю, когда Антон протягивает ладонь для рукопожатия. Это ведь хороший знак – когда мужчины пожимают друг другу руки после серьезного разговора? Значит, мой замечательный Антон простил моему бестолковому другу его неосторожные слова.

Только одно «но».

Когда Мистер Фантастика идет обратно к машине, Филин почему-то скривился, словно ему в рот затолкали разрезанный лайм и очень, очень энергично трясет рукой.

Антон садится в машину. Открываю рот, чтобы сказать… сама не знаю, о чем, потому что говорить нужно все сразу, но натыкаюсь на его предупреждающий взгляд.

— У тебя выключен телефон. Какого… черта у тебя выключен телефон в девять часов вечера?

Он не кричит – он как будто говорит даже тише, чем обычно. Но лучше бы кричал, потому что от этого раскаленного спокойствия мне хочется превратиться в хамелеона и слиться с цветом сиденья, в которое я, кажется, уже благополучно вросла спиной и пятой точкой.

— Он сломался.

— Сломался? – переспрашивает Дым.

Я набираю в грудь побольше воздуха и начинаю рассказывать.

Глава девятнадцатая: Антон

Я никогда не представлял, что можно за час придумать столько всякой чуши, опираясь только на три факта: Туман собирается идти домой сама, ее провожает какой-то Филин и у нее не отвечает телефон. То есть она не просто игнорит десяток моих сообщений в вайбер и не принимает звонки, ее вообще нет – телефон выключен «с мясом».

В голову лезут картинки, одна другой «лучше»: какие-то гопники обижают Таню, Таня спотыкается в темном переулке, не может идти и замерзает в сугробе, Таня садится в темную машину без номеров, Таня с кем-то по кличке Филин целуется на морозе…

Мне даже в голову не приходит, что она могла отключить телефон. Просто не приходит и все, потому что в наших с ней отношениях нет места выключенному телефону.

И когда концентрация «Тань» в голове достигает критической отметки, я откланиваюсь и, тупо забив на важную встречу, еду за ней.

Дурак.

Приезжаю, захожу в этот чертов коридор – и вижу их: сидят на скамейке, голова к голове, о чем-то разговаривают. Пацан ее ровесник, только кажется старше потому что высокий и явно нарочно не бреется.

Я мысленно вспоминаю все статьи УК, которые мне грозят, если я, скажем, сломаю пацану руку, которой он обнимает Туман за плечи. Не критично и есть даже пара знакомых, которые отмажут и вывернут все как самооборону.

Что за дрянь у тебя в голове, Клейман?

Приходится выйти на улицу, закурить и дождаться, когда они выйдут на крыльцо.

И они выходят: пацан у Тани под подмышкой, она обнимает его за плечо, хоть это выглядит скорее смешно, чем романтично. И, наверное, только тот факт, что с Туман все в порядке, она жива и здорова, немного гасит мое желание немедленно зашвырнуть пацана в ближайший сугроб.

А потом он говорит «папик» и называет Таню «дурой».

И если «папика» я еще готов ему простить, то второе он сказал очень зря.

Зато теперь вся картина как на ладони: ясно, что пацан давно и безответно влюблен, потому что ведет себя как цыпленок, пытающийся клюнуть кота. Я бы просто врезал ему. Один раз. Чтобы отбить охоту нести всякую чушь, и даже сжимаю и разжимаю пальцы, прикидывая, сломать мелкому нос или челюсть, но Таня вырывается из его хватки и, прихрамывая, отходит в сторону, и на мой вопрос с улыбкой Храброго портняжки говорит, что просто упала.

Я видел, блядь, как она «просто падает». Мне ее «просто упала» в страшных снах будет сниться до конца жизни.

Хорошо, что она молча садится в салон и не пытается нести всякую ерунду в свое оправдание. Значит, оправдываться не за что. Но разговор у нас будет очень серьезный, вот только пацану скажу пару ласковых.

В свете фонаря над крыльцом легко рассмотреть, что он реально еще совсем желторотик, и я уговариваю себя сделать скидку на возраст, спермотоксикоз и позерство. Хотел покрасоваться перед девочкой «молодостью». Я бы тоже мог назвать его малолеткой, который в состоянии «удивить» свою девочку только походом в «МакДональдс». Пацаны в его возрасте думают, что они будут вечно молодыми, что у них впереди вся жизнь, что они всего добьются за год-два, а пока можно бездумно прожигать время за играми. И если вдруг у сверстницы появляется мужчина за тридцать – он автоматом «старик» или вот «папик».

— Еще хоть раз увижу, что ты ее трогаешь – сломаю тебе нос, - без угроз говорю я. А какие тут угрозы, если это просто констатация факта. – И пару ребер. И может еще что-нибудь, если очень сильно оборзеешь. Это понятно?

— Что, совсем с бабами напряг? – хамит пацан.

Антон, вспомни о том, что детей обижать нельзя и что он, вроде как, собирался провести Таню домой. То есть не такой уж конченный урод.

— Таня – со мной, я ее «папик», а еще я ее, ««мужик», старик», «дедка» и даже «репка». Это тоже понятно или растолковать?

Протягиваю ладонь для рукопожатия.

Я уже не в том возрасте, чтобы бить мальчишку за длинный язык.

Но я как раз в том возрасте, когда могу запросто, практически не напрягаясь, поставить его на место.

Рожа у пацана вытягивается в тот момент, когда я сильно, до хруста его суставов, сжимаю пальцы на его ладони, и продолжаю сдавливать, хоть ему уже явно хватит. Но раз уж эта Птица не смогла вовремя закрыть рот…

— Надеюсь, пацан, у тебя и левая рука хорошо работает, иначе с недельку придется дрочить в матрас, - говорю ему на прощанье и возвращаюсь в машину.

Пока Туман рассказывает, что случилось с ее телефоном и показывает перебинтованную ногу, я перевожу дух. Успокаиваю себя ритмичным постукиванием больших пальцев по рулю, жестко ставлю мозги на место, но ничего не получается.

Мне не нравится, что она вот так внезапно может исчезнуть, а я понятия не буду иметь, где она и что с ней. Не нравится, что она постоянно падает, не нравится, что ей больно. Не нравится, что хочется разнести на щепки каток и выбросить ее коньки на луну. Меня это цепляет где-то в таком месте, о существовании которого я и не догадывался.

И единственная причина, по которой я это не делаю – и каток, и коньки важны для моей малышки.

— Ты… волновался? – Туман медленно и осторожно сжимает обе ладони на моем локте.

Я нервно смеюсь.

— Туман, я эгоистичная скотина, но сегодня ты должна остаться со мной.

Она широко улыбается, показывая свои белые зубки без скобок.

— Хочешь попробовать меня… без брекетов? – Она уже вовсю строит мне глазки.

Тянусь к ней как будто с намерением поцеловать, но в последний момент останавливаюсь и просто смотрю на ее закрытые глаза и приоткрытые губы.

Чтобы я делал, если бы с ней что-то случилось?

— Нет, малышка, просто хочу обнимать тебя всю ночь. Я реально пиздец, как испугался.

Другого слова, чтобы описать мое состояние в те часы, просто нет.

Туман отстегивает ремень безопасности, подвигается ко мне и, потираясь макушкой о мой подбородок издает выразительное и громкое:

— Мурррррр…

*******

Я не буду ей говорить, что вот это ее… мурчание… - это какая-то странная смесь успокоительного и виагры для меня. Мгновенно успокаивает и толкает мысли сильно ниже пояса. Не буду, но когда-нибудь обязательно дам понять, потому что хочу, чтобы она сделала так еще раз. Много раз.

Пока Таня звонит бабушке и договаривается с ней о том, что сегодня она «останется» у нее, я пытаюсь задушить голос совести, который буквально орет, что так делать нельзя, потому что на сегодня и так нарушены все правила нашей конспирации. Хотя, кого я обманываю? То, как мы с ней прячем наши отношения достойно от


убрать рекламу




убрать рекламу



дельной главы в пособие для начинающих шпионов. Главы под названием «Не делайте так».

— Мне нужно будет заехать домой, - немного виновато говорит Туман. – Сказать родителям, я же без телефона теперь, нужно все объяснить и сказать, чтобы не волновались.

Примерно через сорок минут уже стою на привычном месте под деревом, курю и пытаюсь решить, куда деть желание забить на девять дней, когда она ляжет в мою постель. Это был чистый импульс, а со мной уже давным-давно не случалось ничего непредсказуемого и незапланированного. Все попытки мозга предлагать творить безумства, я благополучно посылал известным маршрутом и делал только то, на что был согласен в здравом уме и крепкой памяти.

Хотя нужно быть честным с собой: Туман и есть один большой импульс. Оголенный провод моей жизни, который лежит на виду и постоянно бьет током. А я, вместо того, чтобы материться и вызывать электрика, веду себя как та холостячка из анекдота: «Вчера изнасиловали, сегодня изнасиловали, завтра опять через эту подворотню пойду…»

Таня появляется через десять минут: с улыбкой во все лицо и проклятой хромотой.

— Ой, - пищит малышка, когда я беру ее на руки и несу к машине. – Знаешь, что, Антон?

— Жду, когда ты скажешь, - пытаясь сохранить непроницаемый вид, возвращаю вопрос.

— Меня никто еще на руках не носил. Никогда-никогда. Ни разу. Папины плечи в пять лет не считаются.

— И как ощущения, Туман?

Она обнимает меня за шею, прячет лицо в воротник моего пальто и просто громко счастливо вздыхает. Задача «не трогать малышку еще девять дней» только что превратилась в блокбастер «Миссия невыполнима».

— А у меня завтра нет первой пары, - говорит Таня, когда я усаживаю ее на сиденье и задерживаюсь, чтобы она подольше подержала руки на моей шее.

— И? – Я знаю, куда она клонит, но пусть скажет сама.

— Можно на часик дольше валяться в постели…

— А у меня завтра ни минуты свободного времени, - подстраиваясь под ее тон, отвечаю я.

— Ни минуты? – огорчается она, и я отрицательно мотаю головой.

— Ни секундочки? – не сдается Туман.

— Секундочка, пожалуй, найдется.

Она трется кончиком носа о мою щеку и каким-то другим голосом, которым я раньше никогда у нее не слышал, шепчет:

— Я соскучилась по твоим колючкам, Дым.

Глава двадцатая: Таня

Это прозвучит как бред сумасшедшей, но я благодарна телефону, что он сломался и запустил цепочку событий, которая привела к тому, что в эту секунду я переступаю порог квартиры Моего Мужчины.

Мы поворачиваемся друг к другу лицами. Антон с хмурым видом расстегивает мое пальто, и я не могу удержаться: надуваю щеки, корча серьезную даму и тянусь к его пуговицам.

— У тебя такое лицо, как будто ты раздеваешь Статую свободы, - говорю голосом профессора с кафедры.

Он вздергивает бровь, спускает пальто по моим плечам и нам обоим прямо сейчас вообще все равно, что оно падает прямо на пол.

— Кто-то прямо сверкает от счастья, да? – Мистер Фантастика скользит ладонью по моей талии, опускает пальцы на бедро.

Тянусь к нему в руки, прижимаюсь сразу вся.

— Кто-то просто счастливая. – Второй раз за день голос подводит меня. Я хочу сказать это с игривой непринужденной интонацией, но получается как-то тихо, словно у меня в горле пушистый шарик от пинг-понга, и он пропускает ровно столько звука, чтобы было слышно хоть что-то. Даже пытаюсь откашляться, но ничего не получается. – У меня что-то с голосом, Дым…

Он подталкивает меня к стене, и чтобы не упасть на слабых ногах, «прилипаю» ладонями к гладкой поверхности. Мне нравится, что у нас такая разница в рост, из-за которой мой Антон нависает надо мной как большая соблазнительная тень: предплечьем одной руки опирается на стену у меня возле головы, пальцами другой расстегивает пуговицы на рубашке. И я знаю, что он нарочно делает это очень медленно, потому что даже если бы я откусывала их, это было бы быстрее.

— По-хорошему, малышка, тебя нужно отходить по заднице за то, что заставила меня волноваться. – Ни намека на то, что он шутит. А во мне ни намека на то, что я против быть наказанной. – Но раз ты ни при чем, то придется сделать внушение телефону.

— Ты в курсе, что на твоей рубашке семь пуговиц, Дым? – «А ты расстегнул только три!»

— Никогда не считал пуговицы, Туман. – Он выразительно сует руку в карман брюк. – Ну, вперед, математик.

В моем воображении все выглядело совсем не так: у меня не дрожали пальцы, пуговицы не были такими скользкими и вообще я выглядела как секс-бомба. На деле оказалось, что было бы проще просто отрезать каждый из маленьких кругляшков, чем вот так сопеть над каждой.

— У тебя такое лицо, Туман, как будто ты раздеваешь Эйнштейна, - возвращает мою же шутку Дым.

— Помолчите, больной, вас оперирует практикантка, - нервно посмеиваюсь я.

Я правда вдруг разволновалась. Так сильно, что эта метаморфоза пугает и заставляет переминаться с ноги на ногу, потому что живот скручивает непонятное ноющее ощущение. Как будто если я прямо сейчас не сяду на что-то твердое и намертво прикрученное к полу, мир начнет вертеться реактивной каруселью.

Мой триумфальный «Та-дам!», когда я разделываюсь с последней пуговицей, не такой уж громкий и не такой уж триумфальный. И по коже мурашки галопом, потому что я несмело развожу полы рубашки и укладываю ладони на грудь своего мужчины. Мне нравится, что тут у него короткие светлые волоски – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы мое сердце предательски пропускало удары. Правду говорят, что когда мужчина нравится – в нем нравится даже то, что раньше не нравилось.

— Мне нужно в душ, Туман, так что заканчивай с рубашкой, - напоминает Антон.

Поднимаю ладони выше, до ключиц, несколько долгих секунд сопротивляюсь желанию оставить на нем след от ногтей, но все-таки сдаюсь и легонько царапаю кожу. У меня короткие ногти, так что это что-то вроде попыток новорожденного котенка куснуть тигра за хвост, но Мой Мужчина в ответ напряженно сглатывает.

— Девять дней, Туман, - выдыхает он сквозь зубы.

— Угу, - нехотя соглашаюсь я. - Учти, Мистер Фантастика, я уже разучиваю фразу из «Звонка», и когда останется семь…

— Снимай. Мою. Рубашку.

Я стаскиваю шелк по его широкими плечам, опускаю до запястий и стону, натыкаясь на запонки. Это же мой фетиш. Это же… чистый секс: красивое крепкое запястье, «окольцованное» тугой манжетой и лаконичное украшение в петлице. Вынимаю сперва одну – Антон стряхивает рукав, отрывается от стены, протягивает вторую руку и на этот раз у меня просто деревенеют пальцы.

Он так пахнет, что я схожу с ума.

— Кажется, я немножко возбудилась, - сдаюсь под аккомпанемент собственного грохочущего сердца, когда становится ясно, что я ни за что, даже если меня будут стегать кнутом, не справлюсь со второй запонкой. – И кажется, я сейчас упаду.

Антон цепляет мой подбородок двумя пальцами, поднимает до уровня «глаза в глаза» - и успевает прижать бедрами к стене, потому что я в самом деле начинаю медленно стекать на пол. Его глаза в эту минуту такие темные, будто в них никогда и не было синевы – только графитовая гроза, и молнии россыпью. И тот шарик у меня в горле становится еще больше. Даже если бы меня прямо сейчас поставили к стенке, и моя жизнь зависела от десятка слов в свое оправдание, я бы не произнесла и одного, потому что это невозможно на физическом уровне.

— Только немножко, малышка? – Ему даже не нужно меня трогать, чтобы я бессовестно застучала пяткой по стене. Антон ловит этот звук, плотоядно ухмыляется уголком рта. Я бы ему все отдала за эту вкрадчивую хитрую улыбку, потому что я видела его со стороны – и он никому, никогда не улыбался вот так. – Тогда у нас проблемы, потому что по моим подсчетам, ты уже должна быть…

Ох, не произноси этого вслух!

Я капитулирую и закрываю его рот поцелуем: припечатываю своими губами, стону от ощущения мягких уколов его щетины.

— Все правильно с твоими расчетами, Мистер Фантастика, но ты ведь все равно не понесешь меня в спальню, да?

— Неа.

Я просто с ума схожу от этого мгновенного превращения из безжалостного адвоката в хулиганистого «качка».

— Вот и нечего тогда издеваться над ребенком, - ворчу я и, наконец-то, справляюсь со второй запонкой.

Торжествующе стаскиваю с него рубашку и прижимаю ее к груди, пока Мой Мужчина, на ходу ероша волосы, идет в ванну. Я обязана поспать на этой спине в позе медузы. Решено: дождусь, пока уснет покрепче, и переползу.

Пока Антон в ванной, я успеваю переодеться в «домашнее». Если так можно сказать о надетой поверх белья его рубашки, которую я только что честно отвоевала в неравном бою. Опускаю нос к воротнику, жадно втягиваю оставленный там запах и уже вовсю думаю, как бы незаметно стащить ее домой, чтобы класть под подушку.

Иду на кухню и первым делом проверяю кактус.

В отражении стальной дверцы холодильника мое лицо превращается в один сплошной одуванчик – разве что щеки не трещат по швам.

Земля в горшке мокрая.

*****

Я рассматриваю кактус так, словно на нем только что расцвело свидетельство моего личного счастья. Хотя, возможно, так и есть?

— Ты его поливал, - говорю своему Мужчине, когда Антон. Мокрый и в домашних штанах появляется на кухне с полотенцем через плечо. – Ты заботился о моем кактусе.

Он с непроницаемым видом открывает холодильник и откуда-то из-за дверцы я слышу невозмутимое:

— Понятия не имею, о чем ты.

Потихоньку хихикаю в кулак и растягиваюсь на диванчике во всю длину – хорошо, что я как раз подходящего роста.

— Ужин, я так понимаю, тоже на мне? – продолжает рассуждать вслух Дым.

— Ты же девочку в гости пригласил, - сгибаю ногу в колене, чтобы рубашка задралась до самого края моих трусиков.

Странно, в прихожей я чуть от стыда не сгорела, хоть там на нас было в десять раз больше одежды, а сейчас мне хочется… игры. Хочется сделать так, чтобы Мой Упрямый Мужчина снова и снова жалел о надуманных обещаниях и запретах. И пусть он точно знает, что я не буду облегчать ему задачу.

Но Антон спокоен, как удав: быстро и без проблем готовит ужин… я понятия не имею из чего. Это овощи и мясо на больших белых тарелках, одну из которых он подвигает на мой край стола и взглядом предлагает есть.

— Я буду свободен примерно два часа завтра после двух, - говорит он, лениво и без интереса перещелкивая каналы телевизора. – У тебя пары заканчиваются в половине третьего, сможешь уйти сразу?

— Смогу. И куда мы пойдем?

— Выбирать телефон.

Я откашливаюсь и откладываю в сторону вилку.

— Нет, никуда мы не пойдем. Ну, то есть, я хочу провести с тобой время, но это точно лишнее.

Он делает такое лицо, словно я вдруг заговорила голосом пьяного рэпера и заодно выдала весь его матерный лексикон со скоростью десять слов в секунду.

— Вот сейчас я ни черта не понял. – Он тоже убирает в сторону вилку, правда, вместе с тарелкой, складывает руки на освободившемся месте на столе и всем видом дает понять, что у меня не так много времени, чтобы объяснить свою позицию.

— Я не буду содержанкой, - выпаливаю почти одним словом.

— А я и не предлагаю, Туман.

— Вот и отлично, - говорю с облегчением.

— Совсем не отлично. – Мой Мужчина хмурится и его голос приобретает угрожающие нотки. Как много нового я сегодня в нем узнаю. Вот сейчас вроде бы все тот же Дым, но я бы, пожалуй, не рискнула подойти к нему с поцелуями, когда у него вот такое выражение лица. Хотя, все равно бы подошла, даже если бы эта гроза пригвоздила меня всеми своими двухсот двадцать вольтами. – Я сказал, что мы сделаем так – значит, мы сделаем так.

— Но…

— Если «но», то тогда ты спишь в кровати, одна. А я сплю здесь, как дурак. Наверняка утром буду злой и не выспавшийся, и мы все равно сделаем по-моему.

— А как же «я хочу тебя обнимать всю ночь»?

— Вот такое хреновое «всюночь».

Я бы очень даже с ним поспорила.

Но не буду, потому что нам обоим совершенно ясно, что я бессильна против желания лежать с ним в обнимку в одной кровати.

Глава двадцать первая: Антон

Не люблю, когда женщина оспаривает мои решения.

Но сегодня было что-то «особенное»: сам не понимаю, как не встряхнул мелкую вредину за это ее «содержанка». И взялась же откуда-то эта дрянь в ее голове.

— Я мою посуду, а ты убираешь со стола, - командует Туман, когда наши тарелки пустеют.

Хорошо, что ее вид в моей рубашке разгоняет неприятные мысли. Хотя, моя радость преждевременна: пока я складываю все в мойку, малышка наклоняете, чтобы разобраться с посудомоечной машиной. Наклоняется вроде бы и не очень низко, но рубашка задирается до середины ягодиц, обнажая черный треугольник трусиков. Снова на ней что-то довольно простое, без всяких замысловатых кружев, и снова меня не по-детски вставляет от этого вида. Как будто любой клочок под ее одеждой – чистый афродизиак персонально по моему заказу. А ведь я люблю и красивое белье, и всякие крючки-ленточки, которые можно очень долго расстегивать и развязывать, и это превращается в своеобразную игру, к концу которой хочется только трахаться без всяких выкрутасов.

Но Туман словно нарочно меня провоцирует: неторопливо, как будто выполняет задачу повышенной сложности, переставляет тарелки на решетку, пританцовывая в такт мелодии из телевизора. А я просто стою у стола и на всякий случай скрещиваю руки на груди, потому что соблазн стащить с малышки трусики и посмотреть, как она будет выглядеть на моем столе, слишком велик. Я бы даже сказал – он ощутимо давит не только в голову, но и ниже.

Девять дней – это всего-то двести шестнадцать часов. Хотя, на часах уже за полночь, так что пытка, которую я сам себе придумал, становится на один день короче. Вот только парню в штанах от этого не легче. Еще и потому, что Туман, наконец, закрывает посудомоечную машину, выбирает программу и с довольным видом поворачивается ко мне.

Совершенно точно, что ни одна женщина не смотрела на меня так, как смотрит она. Проводит взглядом по плечам, по груди, рукам, животу. Я готов поспорить, что чувствую ее невидимые пальцы на своей коже, чувствую, как она дрожит от удовольствия и нетерпения.

— На тебя приятно смотреть, Дым, - словно читает мои мысли. – В тебе все так, как мне нравится.

— Рад, что угодил, - «включаюсь» в ее игру.

Но моя малышка раздумывает улыбаться: просто подходит ко мне, и делает то, от чего я определенно люблю терять голову: обнимает за шею, без труда подтягивается и обнимает ногами. Вздрагивает, как-то по-кошачьи жмурится в ответ на мои ладони у нее на бедрах. Сжимаю пальцы нарочно сильно, без нежностей и церемоний. Мое терпение не настолько безгранично, в конце концов.

— Знаешь, что мне нравится больше всего? – шепчет малышка.

— Расскажи.

Ее указательный палец очерчивает правый уголок моего рта как раз в тот момент, когда я хитро улыбаюсь в ответ на ее загадочный вопрос. Осторожно проводит по коже, дрожит, задевая щетину, как будто заводится только от прикосновения моих колючек.

— Мне нравится уголок твоей улыбки, мой Мистер Фантастика, - говорит почему-то шепотом, как будто боится, что ее признание могут подслушать. – Очень-очень нравится. Так сильно, что я бы спрятала эту улыбку под замок. Для себя одной.

Я осознаю, что несу ее в спальню, когда приглушенный свет кухни остается за нашими спинами.

Что я делаю?

— Ты обещал мне, - шепчет на ухо малышка, когда я пинком открываю дверь в комнату. Прохлада скользит по нашей коже, заставляет крепче прижаться друг к другу. – Обещал, что в следующий раз будешь голый и весь мой.

Черт, я ведь правда что-то такое сказал тогда на кухне.

— И никаких скобок, - издевательски говорит мне на ухо.

А ведь я всегда считал себя терпеливым человеком, сдержанным, с холодной головой и полным набором тормозов на любые случаи жизни. Знать бы где была моя голова, когда я забил на них во всем, что касается моей Туман. Потому что совать член в рот девственнице – это как-то…

Пока я подбираю подходящее слово, чтобы описать собственные пошлые фантазии, малышка соскальзывает с меня, пятится к стене, на ходу расстегивая рубашку. Не снимает ее, но дает достаточно намеков мелькающим в белом шелке животиком и черным бюстгальтером, в котором ее грудь выглядит охренительно вкусным десертом. Я бы оставил на ней след от зубов, разрушил безупречное и нетронутое своей «меткой».

Я еще только думаю о том, какой внутри ее рот, а Туман уже выразительно покусывает большой палец. Проглатывает его до самого основания, прикусывает зубами простое серебряное кольцо с разноцветными орнаментами, и почему-то именно этот звук заводит больше всего. Этот звук – и ее влажный палец в плотном кольце губ.

— Уверена, малышка? – Надеюсь, она понимает, что я не смогу «тормозить» позже.

— Еще в прошлый раз, - улыбается в ответ. Открыто, соблазнительно, игриво.

Ох, бля.

Кажется, я чуть не размазал ее по стенке, потому что рванулся весь сразу: обнял ладонями за щеки, вцепился губами в ее пошлый губы, проглотил долгий стон. Моему языку так хорошо внутри, и она так охуенно сосет его губами, что терпение, сдержанность и остатки здравомыслия на хрен вышибает из головы.

— Одно условие, Дым, - играет она, когда я с трудом отрываюсь от ее рта.

Обхватывает мои ладони, проводит пальцами по коже и от вкрадчивых касаний волосками на теле становятся дыбом. Одну мою ладонь заводит себя на затылок, бодается, давая понять, что хочет большего. Интуитивно понимаю, сжимаю волосы в кулаке. Туман жмурится, позволяет мне запрокинуть ее голову назад и одновременно укладывает вторую мою ладонь себе на шею. В тонкой полоске лунного света тугая артерия бешено скачет под кожей. Я немного прижимаю ее пальцем – малышка вздрагивает, прожигает меня зеленым взглядом и почти просит:

— Сегодня главный ты.

Я бы кончил от одной интонации, от одного смысла этих слов. Просто от того, как сразу после них Туман медленно опускается на колени и нетерпеливо скребет ногтями по моим бокам. Кулак в ее волосах сжимается сильнее и это происходит почти без участия моих мозгов.

— Что мне делать, Дым?

Ее взгляд снизу-вверх: неуверенный и решительный одновременно. Пока ждет моего ответа – оставляет поцелуй на животе, чуть ниже пупка. Слышу, как нервное горячее дыхание щекочет кожу, посылает в кровь заряженные частицы и эти мелкие засранцы срывают мне «крышу».

— Знаешь, чего я хочу, когда вижу тебя на коленях?

Ее ресницы дрожат, и я угадываю «Скажи мне» только по беззвучному движению губ.

Можно сказать нежно. Можно сказать мило и так, что не догадается даже невинный школьник. Можно вообще ничего не говорить и просто стащит штаны.

Но, кажется, нас обоих заводят пошлые разговоры.

— Хочу, чтобы ты мне отсосала малышка.

Господи, сделай так, чтобы она не скривилась, не сделала сморщенное личико пекинеса.

Сделай так, чтобы…

— Думала, ты никогда не попросишь, - сверкает триумфальной улыбкой Туман.

На миг – только на мгновение – передо мной все та же игривая малышка, которую я с упоением трахал языком, но этот миг остается в прошлом – и передо мной маленькая развратная девчонка, заведенная до того предела, после которого ни одно слово из моего рта, ни одна моя просьба и резкость не смогут ее напугать.

Потому что сейчас мы оба готовы наслаждаться нашими одними на двоих пороками.

Она стаскивает мои штаны, издает мягкий удивленный звук, «вдруг» обнаружив, что я не надел под них трусы, когда выходил из душа. Хоть тогда я честно собирался спать в них же, как последний евнух.

— Твою мать… - цежу сквозь зубы, чувствуя на себе осторожные теплые пальцы.

Она сжимает меня у самого основания, делает из своих ладоней два тугих кольца, которыми медленно ведет вверх и вниз. Я так возбужден, что приходится почти силой фиксировать собственные руки в одном положении: одну в ее волосах, другой опираясь на стену, чтобы не поддаться дрожи в коленях.

— Все… хорошо? – ее взволнованный шепот.

— Просто отлично, малышка.

Она подводит ладони к самому краю, растирает влагу большим пальцем.

И делает это с, блядь, полураскрытыми губами!

Только выдержка не дает мне толкнуться в ее рот прямо сейчас. Но с каждой секундой, пока малышка готовится к более решительным действиям, я отчаянно понимаю, что мне просто нужны ее губы. Сильнее, чем что-либо сейчас. Вероятно, даже без воздуха я протяну больше.

И она будто слышит мое натянутое терпение: задирает голову, напоминая, что ее волосы все еще в моем кулаке. Напоминая, что сегодня главный – я.

«Играем по-взрослому?» - спрашиваю ее жадный взгляд.

«Да, да, да…» - отзывается она.

Надавливаю на затылок, и просто перестаю дышать, пока припухлые от моего голодного поцелуя губы податливо открываются для моего члена. Медленно и осторожно, даю ей привыкнуть, хоть в голове только одно желание – прижать ее сильнее, почувствовать тугое влажное тепло. А потом кончить и наслаждаться тем, как энергично работает ее горло.

Туман выпускает меня изо рта, тяжело дышит, размазываю влагу ладонями по всей длине.

И снова насаживается ртом: смелая, жадная и вся моя, от кончиков волос до пальцев на ногах.

Бормочу что-то бессвязное, когда чувствую, ка кона лижет меня тугим языком, проводит по венам, словно я какая-то долбанная карамель, но это именно то, что нужно, чтобы я окончательно связный потерял ход мыслей.

Мои пальцы судорожно перехватывают светлые пряди, бедра идут навстречу гостеприимному рту.

И – черт, черт! – моя малышка начинает сосать.

Ее рот превращается в горячее тугое наслаждение: я бы и подох в нем, потому что она делает это бесстыже и без страха, что я вот-вот кончу. Подхватывает ладонями ритм моих бедер, и дрожит вслед за моим сдавленным хрипом.

Я придерживаю ее голову, проталкиваюсь еще немного вперед, до глотательного движения, которое вытравливает из меня всю душу.

Прости, малышка, тормоза остались… хрен знает где.

Я скребу ногтями по стене, матерюсь и прошу:

— Еще, малышка… - Она откликается, выпускает изо рта, ведет языком сверху вниз – и снова смыкает на мне губы. – Стоп… остановись…

Но она словно этого и ждет: насаживается головой, и из ее рта раздаются такие влажные звуки, что каждый из них становится проклятой приправой к моему удовольствию. Я практически стону ее имя – растягиваю буквы в длинные хриплые стоны, пока пульсирующими толчками кончаю в горячий рот.

Сердце предательски выскакивает из груди, как будто я спринтер на короткой дистанции и нарушил главное правило забега – слишком рано остановился.

Но меня и правда шатает, ноги вообще не держат, кости превращаются в желе.

Наугад, практически наощупь, нахожу Туман, тяну на себя, пячусь – и мы заваливаемся на кровать, сплетаясь друг с другом по рукам и ногам.

— Кажется, у нас случился еще один незапланированный «восемнадцать плюс», – слышу откуда-то из-под подмышки ее осторожно-игривый голос. – Дым?

— Мммм? – мне так хорошо, что нет сил даже пошевелить языком.

— Хочу еще раз.

Она меня точно прикончит.

*****

Я несколько минут честно даю малышке превратить себя в гору, которая она с любознательностью ребенка бороздит вдоль и поперек. Но потом наступает предел и моему безграничному терпению: грубо хватаю ее в охапку, притягиваю к себе с недвусмысленным намеком полежать спокойно хоть пару минут. Она не сдается, пытается выбраться, но в итоге разочарованно ворчит:

— Это против правил, Дым, так бессовестно пользоваться своим физическим превосходством.

— Абсолютно с тобой согласен, Туман, и я очень рад, что мы сразу выяснили два момента: я физически сильнее и я собираюсь использовать это в самых корыстных целях.

Прислушиваюсь, готовый в любой момент выдержать порцию трезвых аргументов против, но малышка снова укладывает на лопатки мою интуицию: обнимает меня ногами, ворочается под подбородком и издает еще один бесконечный урчащий «муррррр». Если бы наш секс не был под замком еще девять – то есть, уже восемь – дней, я бы с удовольствием поставил эту кошку на колени, задницей к себе.

— Кстати, - растягивает Таня по слогам, - связь существует.

Реально интересно, что за связь, но у меня даже губы устали шевелиться, чтобы задать простой вопрос. А еще нужно как-то добраться до той части кровати, где лежат подушки. И это расстояние длиной как до Австралии.

— Связь между размером обуви и …

Я просто чуть сильнее прижимаю ее голову к своему плечу и Туман с досады оставляет укус на моей коже.

— Спасибо, что присматриваешь за моим кактусом, - слышу ее зевок.

— Понятия не имею…

Теперь ее очередь меня перебивать и мне нравится наша игра в «закончи, если сможешь».

— Да да, это не ты. Передай тому парню, что я должна ему самый вкусный поцелуй на свете.

— С языком? – уточняю я.

— Конечно, - подначивает она.

— Тогда я обязательно откручу ему голову, как только встречу.

Воображаю ее лицо, когда она увидит террариум.

Глава двадцать вторая: Таня

Я просыпаюсь от того, что кровать подо мной медленно поднимается и опускается. И хоть это слегка напоминает мини-американские горки, которых я жутко боюсь, на всякий случай устраиваюсь поудобнее.

Хмм…

Сонно моргаю, только с третьей попытки вспоминая, что лежу не в своей постели и даже не у себя дома. И что подо мной никакой не матрас, не кровать и даже не спина плюшевой единорожки: подо мной Мой Мистер Фантастика, и его как раз настолько много, чтобы я без труда раскинулась на нем, а он, как ни в чем не бывало, продолжал спать без задних ног. И раз уж за окнами еще темно, а цифры на электронном будильнике показывают без четверти шесть утра, я не могу отказать себе в удовольствии еще немного подремать на своем покоренном Эвересте.

Закрываю глаза – и вскидываюсь от какого-то нечеловеческого вопля тяжелой музыки.

— Черт, - Антон возится подо мной, лезет рукой под подушку, но примерно в ту же минуту мы обо осознаем, что его телефон остался черт знает где.

Кстати, музыка очень даже ничего, во всяком случае, именно под нее я энергично перекатываюсь на спину и начинаю изображать из себя бегемотика, чешущего бока о баобаб. В ритм, правда, не очень попадаю, но какое это имеет значение, если мой Эверест уже трясется от смеха. Очень стараюсь зацепится за него руками или ногами, но все равно скатываюсь рядом и тут же оказываюсь прижатой к кровати всем весом Моего Мужчины.

— Утром ты еще красивее. – Обнимаю его за шею и немного подаюсь навстречу животом. Потираюсь о твердую длину и, прикрыв глаза, вспоминаю: - Мне нравится, что утро со мной в одной постели так безгранично тебя… радует. Уже дважды. Заведем такую привычку, Дым?

— Предлагаю завести другую, называется: «Марш готовить завтрак, Туман».

— Это смахивает на домашнюю тиранию, - морщу нос, мысленно прикидывая, какими из своих, будем честны, немногочисленных кулинарных талантов, я буду покорять Антона сегодня.

— Почему смахивает? Она и есть.

Он скользит ладонью по моему бедру, сжимает выступающую косточку, и мы синхронно, плавно, словно два прибоя, ударяемся друг о друга. Снова и снова, пока из моего горла не начинают вылетать слишком очевидные сигналы возбуждения. Я даже успеваю подумать о том, что обнять его ногами в такой позе – не такая уж невыполнимая задача, но Дым резко отстраняется, бодро встает с постели и идет в ванну, даже не потрудившись прикрыться одеялом.

А я еще несколько минут качаюсь по постели, превращая простыню в большой неаккуратный клубок. Сегодня мне можно побыть любимой кошкой.

Я часто представляла себе, каким может быть наше первое совместное утро. В моих фантазиях Антон будил меня всякими развратными прикосновениями и поцелуями, крал у сна обещанием залюбить до потери сознания, которое тут же, как честный человек, принимался воплощать в жизнь. Потом мы спали до обеда и только потом выбрались из кровати: уставшие, почти голые, голодные и совершенно счастливые.

Реальность оказалась гораздо веселее.

Сперва мы толкаемся в ванной, потом одеваемся, то и дело сбивая друг друга с ног, потом, пока Антон завязывает галстук, я в то же зеркало корчу рожи своему отражению, на ходу заплетая косу. Потом мы трескаем омлет и гренки с медом – которые я в кои-то веки умудрилась не сжечь – и, обжигаясь, пьем кофе из одной чашки.

Моя пафосная киношная фантазия не имеет ничего общего с этим утром, и я без жалости вышвыриваю красивую пустую картинку подальше из своей головы. Теперь я точно знаю, как выглядит идеальное утро. Даже если в следующий раз оно будет совершенно другим.

Дым отвозит меня на учебу, но мы не сговариваясь решаем, что будет лучше, если он высадит меня перед поворотом.

— Заберу тебя отсюда в половине третьего, - напоминает мой теперь уже совершенно суровый и деловой Мистер Фантастика. – Постарайся не опаздывать, хорошо?

От моих энергичных кивков ноет шея, но оно того стоит: Дым фиксирует моею голову в приподнятом положении и с каким-то дьявольским блеском в глазах прикусывает нижнюю губу. Так жадно и осторожно, что что я моментально начинаю ерзать на сиденье. Перспектива впервые в жизни прогулять весь день и набраться «хвостов» совершенно не пугает, и если бы Мой Мужчина только намекнул…

— Все, иди, - «намекает» он в сторону двери.

Когда-нибудь я найду средство против его сопротивления.

Обязательно.

Как только перестану им наслаждаться.

То есть, в другой жизни.

Я потихоньку, чтобы не поскользнуться на притоптанном снегу, хромаю в сторону института. На улице январь, но погода безветренная и мороз приятно кусает за щеки. То, что нужно, чтобы остыть и настроиться на учебу.

Но что-то привлекает мое внимание. Еще не могу понять что, потому что первую секунду мозг сигнализирует о повышенной опасности и все мои со


убрать рекламу




убрать рекламу



ловьи, и колокольчики, мгновенно испаряются, уступая место суровой реальности.

Эта машина на площадке перед зданием – машина моей сестры.

И Нина стоит рядом, нервно постукивая каблуками модных сапог. Сразу же, как только вижу ее – ловит мой взгляд. Энергичным шагом сокращает расстояние между нами, хватает за локоть и встряхивает.

— Какое теплое «доброе утро», - не могу удержаться я.

— Мама попросила заехать за тобой, - резко, как пулемет, выстреливает слова Нина. – Родители волнуются, что ты осталась без связи, попросили, чтобы я привезла тебе свой старый телефон. Я приехала – а тебя нет.

Сглатываю, мысленно представляя лицо бабули в тот момент, когда на пороге появилась Нина и наше с ней вранье в один миг всплыло на поверхность. Я обещала бабуле, что не дам повода усомниться в ее честности, не подставлю и не буду злоупотреблять этими «вылазками». И вот теперь нарушила все обещания в первый же день.

— Где ты провела ночь, Ребенок? – Нина отпускает мой локоть и, хоть теперь у меня есть пространство для маневра, я чувствую себя скованной по рукам и ногам. – Или, правильнее будет спросить, с кем?

*****

Мне кажется, что что бы я не сказала, какую бы ложь или полуправду не выдумала – Нина все равно меня раскусит. Потому она видела те часы у меня на запястье и потому что уже тогда говорила вещи, которые могли расколоть любое мое вранье в считанные секунды.

Но я должна хотя бы попытаться, иначе, если правда всплывет наружу, мы с Антоном…

Даже думать не хочу, что будет, узнай мои родители, что их «ребенок» проводит время в компании взрослого мужчины. Но еще больше я боюсь, что трудности, которых просто не избежать в случае раскрытия наших отношений, будут слишком большой головной болью и мой Мистер Фантастика просто выставит меня за порог своей жизни. Я могу быть сколько угодно романтичной и знаю, что буду любить Антона даже если завтра за антонолюбовь будут клеймить позором, но я не знаю – не представляю, как! – завести разговор о том, что он думает о нашем… ну хотя бы обозримом будущем. Потому что «мы – любовники» далеко не «мы – постоянная пара».

— Я уже взрослая, Нина, - нужно все мое мужество, чтобы выдержать ее удивленно вскинутую бровь, будто из моего рта вылетела абсолютная чушь. – И у меня есть полное право проводить ночи… с мужчиной.

— С мужчиной? – переспрашивает она.

Мысленно чертыхаюсь. Почему не сказала «с парнем»? Потому что у меня не «парень», у меня Мой Мужчина, и никак иначе.

— С парнем, с мужчиной – какая разница? - пытаюсь изобразить безразличие, и судя по тому, как расслабляется лицо сестры, все получается.

Я хочу сказать правду. Но я не хочу делать это по принуждению или потому что кто-то сунул любопытный нос в мою личную жизнь, и я зажата в угол.

И, потом, это ведь не мой секрет.

Это наш секрет.

— Ребенок, послушай, - Нина трет пальцем резинку на кончике моей косы. – Я просто очень о тебе волновалась. Никто не оспаривает твое право на личную жизнь. Но мне не понятно, зачем это скрывать и выдумывать шпионские игры.

Мне кажется, сестра и так обо всем знает, а этот разговор – просто попытка увидеть, как далеко я готова зайти. К счастью, она не может знать наверняка, во всяком случае, точно не от бабули.

— Потому что … все пока еще очень зыбко, - отвечаю на ее вопрос. Это чистая правда: я понятия не имею, что будет дальше, более того – я понятия не имею, что происходит сейчас, кроме того, что с каждым днем любовь на буквы «А» все сильнее и все глубже врастает в мое сердце. – Потому что ты сама никогда ни о чем не рассказывала!

Нина со вздохом приобнимает меня за плечи и подталкивает в сторону своей машины.

— Прости, Ребенок, сейчас мне кажется, что я никогда не была восемнадцатилетней, а родилась в тридцать и с тех пор топчусь в этом возрасте. И только ошибки прошлого, совершенные в твоем возрасте, напоминают о том, что когда-то и мне хотелось прятать своих ухажеров от родительских глаз. И, знаешь, не всегда это было правильно, потому что совет никогда не бывает лишним, особенно от тех, кто чуть-чуть, - она легонько прихватывает меня за нос, - старше тебя, и успел выучиться на собственных ошибках.

«Ты дашь мне совет, как удержать мужчину, которого хотела бы для себя самой?»

Хорошо, что я вовремя спохватываюсь и держу язык на привязи. Но именно сейчас искренне обнимаю сестру, потому что ее любовь и нашу дружбу я боюсь потерять только чуточку меньше, чем своего Мистера Фантастику. И буду верить, что мне никогда не придется выбирать.

— Надеюсь, он достойный парень? – спрашивает Нина, обнимая меня в ответ. – Достаточно умный, чтобы оценить, какое солнышко греет его своим вниманием?

— Умный, красивый… - Вздыхаю и воскрешаю Антона в памяти: в костюме, в модной рубашке, без рубашки и абсолютно голого, и от этих мыслей снова плавлюсь, превращаясь в карамельную лужу. – Самый лучший.

Нина открывает машину, достает из сумки телефон и вкладывает его мне в руку.

— Там трещина на экране, но это лучше, чем ничего. – Сестра чмокает меня в макушку и добавляет: - Будь осторожней, Ребенок. Мужчин много, а сердце у тебя одно.

— Ты не выдашь меня родителям? – спрашиваю с надеждой, и выдыхаю, когда Нина отрицательно мотает головой.

Она уезжает, а я еще несколько минут смотрю ей вслед и думаю о том, что Нина заслужила знать правду. Хотя бы потому, что она, возможно, до сих пор таит надежду завоевать его симпатию. И в этом наши с Антоном мамы заодно. А в лагере шипперов[1] «ТанТона»[2] только единорожка, бегемотик и кактус.

Глава двадцать третья: Антон

— Зачем тебе улитки? – Марик ходит вдоль рядов с террариумами, разглядывая – и не без отвращения – их обитателей.

Я оставляю его вопрос без ответа: он и так увязался за мной, потому что мы договорились вместе выпить кофе и заодно обсудить пару общих тем. А зоомагазин, где я заказал террариум, как раз на противоположной стороне улицы.

— Нет, серьезно, старик, ты их есть будешь?

Марик делает такое лицо, будто его сейчас обильно стошнит слизняками, как того рыжего пацана из фильма о Гарри Поттере.

Консультант – милая женщина преклонных лет, как раз выходит из подсобки с контейнером, в котором, как я понимаю, те самые улитки. Их привезли под заказ, и сейчас мне дико думать, что я потратил почти час времени, выбирая для Туман… улиток, в которых, само собой, сам ни черта не разбираюсь. И, по правда говоря, понятия не имею, смогу ли когда-то взять эту гадость в руки. Радует только то, что улиткам совсем не нужно бороздить просторы моей квартиры, они не прихотливы в еде и могут существовать практически без моего участия. Но, конечно, за ними нужен уход, так что, надеюсь, Таня не шутила, когда озвучивала свое желание принести в мое холостяцкое жилище Шустрика, Быстрика или Торпеду.

Я выбрал двух улиток-альбиносов (одну еще с сиреневой полоской на спине) и третью – в темном, почти черном панцире. Женщина как раз показывает всех по очереди, и постоянно говорит, что это только сейчас они маленькие, но при должном уходе и с учетом объема террариума, который уже делается с учетом всех моих пожеланий, они вырастут настоящими большими красавицами. Или красавцами, потому что улитки – гермафродиты.

— Вашей девочке понравится, - широко улыбается женщина, а мне хочется чертыхнуться в голос, потому что когда она начала расспрашивать, какую бы улитку я хотел, имел неосторожность ляпнуть, что это – для моей девочки. Еще и удивился формулировке. До Туман я ни одну свою любовницу «девочкой» не называл. Хотя, малышками тоже. Да и прозвищ тоже не придумывал.

— Ты покупаешь своей бабе слизняков? – Марик громко ржет. А потом стопорится, словно конь, которого слишком резко рванули за повод, и уточняет: - То есть, период дрочки закончен? Ну, Клейман, я тебя поздравляю.

Женщина смотрит на меня так, будто это я только что оскорбил ее в лучших чувствах. На всякий случай побыстрее со всем соглашаюсь и буквально в спину выталкиваю друга из магазина.

— С кем ты связался на этот раз, дружище? Со страстной любительницей экзотики? - не унимается Марик. – Надеюсь, у нее есть ручной питон? – Тычет меня локтем в бок и заговорщицки громко шепчет: - Помнишь ту стриптизершу с желтой змеей?

— Заткнись, - беззлобно остужаю его пыл.

— Слушай, а если серьезно – кто она?

Я раздумываю, стоит ли говорить этому балаболу хоть пол слова, но мне интересно, что он скажет. Марик – это же лакмусовая бумажка среднестатистического холостяка «немножко за тридцать», можно сказать – его реакция на наши с Таней тринадцать лет как раз будет «средней по больнице».

— Студентка, второкурсница. Ей девятнадцать. – Это все, что он от меня услышит, но больше и не требуется.

— Потянуло на молодое мясо, Клейман? – присвистывает Марик, и быстро подсчитывает в голове нашу разницу в возрасте. – Одобряю: цыпочки в этом возрасте дуреют, у меня в прошлом году была – затрахивала до мозолей на корне.

— В прошлом году? – пытаюсь вспомнить, когда это у Марика была молоденькая девчонка, хоть при его образе жизни — это задача не из легких.

— Лина же, - подсказывает он.

— Лина? – В памяти всплывает жгуча брюнетка выпуклая спереди и сзади. Я и видел-то их вместе всего пару раз. – Серьезно?

— Ей было девятнадцать, - хвастается Марик.

«А выглядела на все тридцать», - про себя добавляю я. Может, конечно, там и было что-то юное, но под толстым слоем штукатурки она и тогда казалась одного с ним возраста, а мы с Мариком ровесники.

Но в общем, эксперимент удался: нетрудно догадаться, что для всех я буду просто мужиком, который трахает малышку, а она – малышкой, у которой «папик».

Телефон в моем кармане оживает, и я не без удивления вижу в вайбере аватарку знакомого бегемотика.

ТУМАН: Я снова на связи!

ТУМАН: Соскучилась, мой Мистер Фантастика!

Я: Планы те же.

Она долго не отвечает. Ну как долго: при том, что обычно пишет в течение минуты, сейчас проходит уже десять, а ее статус так и висит в состоянии «Туман печатает…». «Войну и Мир» она там, что ли, пересказывает вольным стилем?

Но сообщение приходит короткое, буквально из нескольких предложений.

ТУМАН: Нина знает, что я не ночевала у бабули. Пришлось сказать, что у меня кто-то есть, хоть она и так догадалась. Но она не знает, что «кто-то» - это ты. Так что, ты по-прежнему мой «Секрет», Дым.

Я останавливаюсь около урны, в пару затяжек выкуриваю и выбрасываю сигарету.

В башке актуален только один вопрос: что бы я делал, если бы уже сегодня Туманов узнал, что его любимая младшая дочурка провела ночь в моей постели?

******

У меня нет ответа на простейший вопрос, а ведь обычно мой мозг без труда разгадывает более сложные задачи.

Но вариант «все закончил» тоже вертится в моей голове. Вертится и неприятно раздражает, так что я просто забиваю на него болт.

— Так что насчет выходных? – спрашивает Марик, когда догоняю его у перекрестка.

— А что насчет выходных? – Сообщение Тани так лихо вышибло все другие мысли, что сейчас мне требуется хотя бы секундная пауза, чтобы вспомнить, ради чего мы с ним сегодня встречались.

— Слушай, я понимаю, что у тебя резвая цыпочка, но, бля, мужик, врубай уже верхнюю голову.

Точно, у Марика в субботу День рождения, и по этому поводу он устраивает гулянку загородом. Приглашает только узкий круг друзей, и я просто не могу сказать ему «нет», хоть планировал провести воскресенье с Таней.

— Бери ее с собой, - предлагает друг. – Места всем хватит.

И эта мысль неожиданно порабощает мой мозг. У Марика, хоть он и любитель оторваться, вот такие торжества для своих проходят пристойно, потому что там обязательно будет его сестра с мужем и их маленьким сыновьями и еще пара его женатых или не свободных приятелей. Обычно, единственные холостяки там – это мы вдвоем. Эта мысль настигает меня только сейчас, но так уж выходит, что ни одна из моих предыдущих любовниц никак не выходила за пределы повседневных дел, и тем более я не выводил ее в узкий круг своих друзей. Максимум – пара встреч в баре, но точно не почти семейные торжества.

— Если что, - Марик толкает меня плечом, - посадим твою девочку за стол с моими племянниками и будет пить шипучку.

Его племянникам три и пять лет и, конечно, Марик валяет дурака.

Но даже сейчас я понимаю, что мне придется очень нелегко избавиться от мысли о том, чтобы провести рядом с малышком все выходные вместо того, чтобы не провести ни один из них.

Я забираю Туман там, где мы и договорились: она уже на месте, когда я подъезжаю, и быстро забирается в машину, тянется, чтобы поцеловать меня и смешно морщит нос, царапаясь румяными от мороза щеками о мою щетину. Отголоски их с сестрой разговора до сих пор без труда читаются на ее лице: тревога во взгляде, натянутая улыбка.

— Рассказывай, - предлагаю я, выруливая на дорогу.

И она рассказывает. Хорошо, что без подробностей, только по существу.

Из ее рассказа выходит, что Нина не знает, с кем она может встречаться, но я знаю чуть больше. Например, тот наш с Тумановой разговор о часах, когда она ясно дала понять, что заметила то, чего пока не заметили ее родители. Возможно, сейчас у нее недостает кусков пазла, чтобы сложить середину картины, но как только они появятся…

Мы с Туман играем с огнем. Точнее, играю я, причем тупо сую башку в самый жар.

— Она меня не выдаст, - добавляет Таня. В ряд ли осознает, что за минуту уже третий раз повторила эту же фразу, но в разных вариациях. – Дым, я не хочу… - Запинается, царапает короткими, обрезанными почти под корень ногтями, ремень безопасности. – Мы ведь не расходимся из-за этого?

На самом деле, именно сейчас, пока еще не рвануло, нам бы лучше всего и разбежаться, но… Понятия не имею, что это за «но», и откуда во мне посреди дня вдруг вылезло настолько странное противоречие, но факт остается фактом: вместо того, чтобы отпустить Таню на все четыре стороны, я предлагаю ей провести вместе выходные.

— Ты… серьезно? – Минуту назад обеспокоенное лицо вдруг наполняется светом сумасшедшей улыбки, и я тупо усмехаюсь в ответ. – Правда?

— Я похож на шутника?

— Ты похож на моего Мистера Фантастику, - счастливо ежится малышка.

В эту минуту мне нее хочется думать ни о ее сестре, ни о том, что Туманов почти наверняка попытается меня убить, если правда о нас всплывает наружу. Или – этот вариант все более реален – «когда» она всплывет.

Глава двадцать пятая: Таня

Проходит несколько дней, каждый из которых я провожу под девизом: «Сегодня у меня точно будут неприятности». Во-первых, потому, что до сих пор не могу поверить, что Нина меня не выдала, во-вторых из-за того, что на горизонте моей личной жизни ни облачка. Мы с Антоном не видимся до самого утра субботы, но постоянно перезваниваемся и вечерами у меня есть целый час или даже два, когда мы обмениваемся десятками сообщений. Часть из них настолько «горячего» содержания, что мой телефон не плавится только потому, что он в красивом стальном корпусе. Мой подарок. Мой первый в жизни подарок от мужчины, и я пройдет еще куча времени, прежде чем я перестану как ненормальная сдувать с него пылинки.

В пятницу утром я говорю родителям, что проведу у бабули вечер пятницы и все выходные. Никто не возражает, потому что бабуля уже в том возрасте, когда всем будет спокойнее, если хотя бы пару дней в неделю за ней кто-то будет присматривать.

Вечером мы с ней делаем целую гору блинчиков и, под мед и липовый чай, до поздней ночи смотрим старые советские комедии. Иногда мне кажется, что я немного потерлась во времени, потому что не люблю ни американские блокбастеры, ни пошлый современный юмор, зато, хоть мне всего девятнадцать, могу по цитатам пересказать фильмы Эльдара Рязанова и Гайдая. Бабуля говорит, что так работает мой внутренний компас, и мне вообще не хочется комплектовать из-за того, что я ничего не знаю о вселенной Марвела.

Антон заезжает за мной около девяти, по случаю выходного без привычных мне костюма и рубашки, а в толстовке с капюшоном и потертых джинсах. И мне нужна пара минут, чтобы привыкнуть к нему такому… совершенно по-другому, по-особенному, горячо и невозможно сексуальному. В костюме он похож на мужчину, на которого хочется смотреть больше, чем дышать, но в «мальчишеской» одежде он превратился в хищника, которому я готова отдаться просто по одному движению брови.

Пока Мой Мужчина забрасывать сумку в багажник, я хожу за ним след в след, словно кошка, и все-таки ловлю момент, чтобы прижаться к нему сзади, сцепить руки на животе. И плевать, что сегодня особенно сильный мороз и мои пальцы без варежек вот-вот смерзнуться намертво.

— Вкусно пахнешь, - говорю ему между лопаток. – Я бы тебя съела, знаешь?

— Предполагается, малышка, что это я должен говорить такие вещи и несколько в другой ситуации. – Он старается быть серьезным и его практически не прошибить, но все-таки я ловлю крошечную игривую нотку в ответ на мои откровенные признания.

Несколько дней назад девчонка из нашего чата «Матрешек», весь вечер лила виртуальные слезы из-за того, что, вдохновившись моей смелостью, тоже решила сделать первый шаг и признаться парню, что он ней нравится. И… получила грубый посыл на три буквы. Мы все, как могли, успокаивали ее и поднимали срубленную под корень самооценку хотя бы до слабого ростка. И я до сих пор думаю о том, что ведь мой Антон тоже мог оттолкнуть меня, обозвать малолеткой или что-то в таком духе, и чем больше я об этом думаю, тем сильнее в него влюбляюсь.

Это химия, которой не учат на школе и университете.

— Твоей сумкой убить можно. Что ты туда положила?

— Пару книг, конспекты, ноутбук.

— Собираешься учиться? – Он точно очень удивлен.

Я поднимаюсь на цыпочки, прихватываю зубами краешек его уха и говорю:

— Работаю на «зачетку», Дым. Очень уж понравилась демо-версия.

Дом его друга примерно в часе езды за чертой города. Когда приезжаем, то в глаза сразу бросается еще несколько машин и заметное оживление во дворе. Антон выходит первым, открывает дверцу и ловит меня, потому что я неловко уставлю ногу и чуть не завались набок.

— Это ты называешь «с ногой все в порядке»? – хмурится Мой Мужчина.

— Просто я в принципе неуклюжая, всегда, а не только, когда с поломанными ногами.

Он качает головой, обнимает меня за плечи, разворачивает в сторону дома – и мы останавливаемся, потому что на пути вырастает женщина в пушистой серой шубке, с гладкими волосами (явно после дорогих салонных процедур) и со взглядом, в котором топит меня совсем не в романтическом смысле.

Пальцы Антона на моем плече сжимаются сильнее, он тянет меня под подмышку, как будто хочет прикрыть собой от прицельного арбалетного выстрела.

— Клейман, - спокойно говорит брюнетка, продолжая смотреть только на меня.

— Славская. Тебя сюда каким ветром?

Она чуть не под нос сует ему ладонь с кольцом на безымянном пальце. Этим камнем точно можно убить.

— Поздравляю. Еще раз.

Женщина делает шаг вперед, нарочито собственническим жестом кладет «окольцованную» руку ему на грудь и говорит голосом сытой и довольной кошки:

— Спасибо за ту ночь, Клейман.

Мой больная ревнивая фантазия тут же рисует самые немыслимые непристойности, какие могут быть и, чтобы не натворить глупостей, я настойчиво освобождаюсь и просто иду дальше. Вообще не разбираю пути, только чудом не протараню лбом дерево.

Что еще за «та ночь?»

*******

От моего хорошего настроения не остается и следа. Я пытаюсь уговаривать себя держать все плохие мысли под замком и не давать им ни единого шанса, но в голове все время звучит «та самая ночь» и я останавливаюсь только когда упираюсь в крыльцо дома. Дома, который даже не заметила, потому что пред глазами стояли картинки «ночи», моего дыма и той жгучей красотки.

У них точно была «ночь». И не одна. И после меня… тоже?

— Эй, привет, Ромашка!

Я поднимаю голову, без особого интереса разглядывая стоящего передо мной молодого мужчину – ровесника моего Антона. Они примерно одного роста и сложения, и у этого тоже щетина, но более лаконичная, и волосы темно-русые. Глаза яркие, синие, как будто это не их натуральный цвет, а линзы. На улице мороз, а он стоит в одной футболке «в облипку», на которой написано: «Горячий и Жгучий».

— Привет, Перец, - брякаю первое, что приходит в голову, после того, как мой сейчас не очень исправно работающий мозг, соединяет в голове два слова с его футболки.

— Ты чья, Ромашка? – Он спускается с крыльца, протягивает мне чашку с чем-то горячими я на автомате делаю большой глоток. Горло обжигает крепким алкогольно-коричным вкусом. Перец смеется, забирает гремучую смесь и говорит: - Малышка Клеймана?

— Я его любовница, - отвечаю без заминки.

Кажется, мой ответ его впечатляет, потому что Перец присвистывает, потом бросает взгляд через мое плечо, и себе под нос бормочет:

— Блядь. – Смотрит на меня, передергивает плечами и под спину заводит в дом, где уже беспощадно гремит музыка. – Вещи можно оставить на вешалке, она сразу за дверью. Ваша комната на втором этаже, направо. Располагайся, Ромашка.

То есть, это и есть Марик – хозяин и именинник. И сейчас он довольно вежливо предложил мне пока что уйти подальше и не вмешиваться во взрослые разговоры.

Дом у него огромный – я теряюсь в гостиной, выбирая одну из двух лестниц, которые ведут в разные стороны. Наугад выбираю правую, поднимаюсь – и оказываюсь в небольшом светлом коридоре с несколькими дверьми по обе его стороны. На первой приклеен стикер в форме арбузной дольки и на нем написана незнакомая мне фамилия. Фамилию Антона я нахожу на самой последней двери, той, что в торце. Вхожу внутрь и, не осматриваясь, сажусь на большую двуспальную кровать.

Та самая ночь?

С трудом подавляю желание прямо сейчас забраться под одеяло с головой и попытаться хоть там спрятаться от болезненного воображения, в котором мой Антон и та… женщина, вместе, голые, в его большой кровати.

Мне кажется, что проходит миллиард лет, за который на какой-то другой планете уже успели вымереть динозавры, а Антона все нет. И гул музыки под ногами колотит в чувствительные пятки, словно у меня на них мембраны Человека-амфибии. С трудом заставляю себя встать, подхожу к окну – и упираюсь в них взглядом. Они просто разговаривают, ничего такого, но меня выжигает одна мысль о том, что между ними в этот момент просто есть вакуум одного дыхания. Хочется разбить окно и закричать, что мне это нее нравится. Так сильно не нравится. Невыносимо сильно.

Пока эта мысль перестает казаться настоящим безумием, Антон огибает брюнетку и идет в сторону дома. А она, хоть и вышла нам навстречу, идет следом, словно приставучий хвост.

Я просто знаю, что вот так же она и будет ходить за ним все два дня, что мы проведем здесь. Независимо от того, приехала эта «прилипала» с тем мужчиной, кто одел ей на палец кольцо или оказалась здесь каким-то другим странным способом. Оптимистка во мне говорит, что это не страшно: подумаешь, просто мутный осколок прошлого Моего Мужчины, который случайно и временно заслонил наше безоблачное настоящее, но те слова все равно торчат в моей голове.

Это может показаться странным и нереальным, но хоть мы находимся за городом и ограничены одной территорией, у нас даже нет возможности нормально поговорить. Пока мужчины занимаются мангалом, шашлыками, перетаскивают мебель и делают кучу других мужских дел, я пробираюсь на кухню, где знакомлюсь с Катей – сестрой Перца. Она милая, и мы как-то сразу находим общий язык. Слово за слово, именно от нее я узнаю, что та брюнетка приехала сюда с одним из друзей Марика в качестве его невесты. Что у них была недолгая размолвка, но сейчас «тот самый, приятный период примирения».

«Именно поэтому она смотрит на моего Антона, как удав на кролика», - мысленно иронизирую я, хоть уже выть хочется от злости.

Может быть, Мой Мистер Фантастика «утешал» ее как раз в тот период размолвки? И может поэтому придумал ждать до моего девятнадцатилетия? Если у него есть женщина, то, конечно, он может спокойно относится к отсутствию секса со мной.

«Но ведь он сказал, что пока мы вместе – он только мой».

Я мотаю головой, пытаясь воскресить в памяти точную фразу, но ничего не получается.

Мы с Катей идем в гостиную, чтобы разложить подушки и пледы: в доме еще не очень налажено отопление и пока гости не «согреются» за праздничным столом, пледы точно не помешают. И там я снова натыкаюсь на Прилипалу, как раз за спиной моего Антона.

Стопка подушек валится из моих рук, потому что я точно видела, что за секунду до того, как мы вошли, она держала его за локоть.

Мы с Дымом скрещиваемся взглядами, он делает шаг ко мне – и я просто сбегаю. Пячусь в сторону входной двери, бормочу какую-то ерунду и вылетаю на крыльцо как есть: в одном свитере, без верхней одежды.

— Пойдем лепить снеговика!

Хватаю валяющихся в снегу мальчишек – сыновей Кати – и веду их подальше от дома, чтобы наглухо прибить желание вернуться и… просто выораться своему Мужчине, как невыносимо сильно, до кровоточащего сердца, я его ревную.

Глава двадцать шестая: Антон

— Я хрен знал, что Пашкина невеста – твоя Славская! – шипит Марик, когда я спрашиваю, откуда она тут взялась. – У них что-то замутилось быстро, месяца за три.

Ну да, блядь, именно столько я уже один. Был один. До Тани.

— Она не моя, - обрубаю Марика.

— Слушай, старик, я реально не знал. – Марик корчит грустную рожу.

Отмахиваюсь от него, потому что не понаслышке знаю, что в жизни случаются еще и не такие дерьмовые совпадения.

— Пашку на работу вызвонили, рано утром отчалят, - говорит Марик. – Он и сейчас уехал до вечера

А до того времени, Славская будет затрахивать мой мозг. Отличные выходные.

Я пару раз пытаюсь поговорить с Таней, но она как нарочно все время чем-то занята и даже не смотрит в мою сторону. Только по упрямо сведенным к переносице бровям и поджатой нижней губе понимаю, что малышка уже успела накрутить себя до состояния торнадо. Конечно, она же не знает, что «та ночь» была ночью, когда я выставил свое прошлое за порог. И, конечно, я не идиот, который не понимает, что Славская нарочно выбрала именно такую формулировку. Женщины бывают редкими суками – я достаточно на таких насмотрелся за всю свою практику.

И «на закуску» - Таня просто убегает на улицу. С одной стороны, я рад, что нет ни истерик, ни крика, ни бурного скандала на людях. С другой – она слишком «громко» делает вид, что ничего не произошло.

— Поднимусь наверх, - говорит Катя, – там, кажется, было лишнее покрывало.

За окнами уже вечереет, но еще достаточно светло, чтобы я хорошо видел Таню через окно: она уже катает с мальчишками большой снежный ком, дает забросать себя снегом и только на секунду останавливается, чтобы смахнуть с волос шапку снега.

Бля, она вышла без куртки и трясется, как осиновый лист.

— Мне кажется, ты еще не в том возрасте, когда уже тянет на школьниц, - догоняет в спину голос Славской, пока я ищу на вешалке Танин пуховик и свой шарф. – Не слишком рано переходишь не в ту возрастную категорию, Клейман?

Я возвращаюсь к ней, не сбавляю шагов даже когда между нами остается меньше метра. Славская пятится к дивану, натыкается коленями на препятствие, усаживается кулем.

— Значит так. Отъебись от меня и моей женщины, это понятно?

— Антон…

— Это понятно? – повышаю голос.

Она рассеянно кивает. Я умею быть злым. Умею говорить так, чтобы было страшно и очко играло, но обычно не пользуюсь этими приемами с теми, кто слабее и тем более – с женщинами. Но сейчас делаю это почти с удовольствием.

Я выхожу на улицу, пытаюсь поймать Таню, но она несколько раз «случайно» уворачивается. В конце концов, просто хватаю ее курткой, даже не поворачиваю к себе лицом – просто заставляю просунуть руки в рукава. Катины мальчишки наблюдают за нами двумя парами темных мышиных глаз.

— Туман…

Она вырывается, берет снежный ком и пытается поставить его на первый шар снеговика.

Вот же упрямая.

Беру ее за талию и под дружный мальчишеский визг, поднимаю на полметра. Малышка пыхтит и сопит, сосредоточенно «приделывает» снеговику грудь. Когда дело сделано, поворачиваю ее к себе, перехватываю под колени, чтобы сцепить их у себя на талии.

— Я тебя ревную… - Зеленые глаза мокрые от слез. – Ко всем женщинам в мире. Так сильносильносильносильно…

— Маленькая ревнивица.

— Большая, - поправляет она, растирая слезы об мою щеку.

Такая теплая и искренняя. Без наигранного «статуса», без попыток сломать мой мозг, без ультиматумов.

— Я принес шарф для снеговика, - говорю ей на ухо.

И реально дурею от того, как отчаянно сильно малышка сжимает меня руками и ногами.

*******

Несколько минут мы так и стоим: на фоне недоделанного снеговика, в обнимку, и два пацана начинают недовольно на меня косится за то, что отобрал у них Таню.

— Не было никакой «ночи», - нарочно крепче сжимаю руки на бедрах малышки, потому что заранее угадываю ее реакцию. Туман вздрагивает, пытается сползти вниз, прячет лицо, как будто только что я не видел ее заплаканных глаз. – Она пришла после ругани со своим мужиком, я вызвал такси и отправил ее домой. Все.

Малышка осторожно поднимает взгляд, и в эту минуту она выглядит такой трогательно-взволнованной, что приходится напомнить себе и о возрасте, и о том, что тут дети и при них не очень-то хорошо набрасываться на Туман с поцелуями. Вряд ли Катя порадуется, что я провел ее пацанам ликбез по засовыванию языка девочкам в рот.

— Туман, если я с тобой, то я – с тобой. – Приходится несильно поддеть носом ее нос, чтобы она подняла голову выше. – Ты должна мне доверять, малышка, или ничего не получится.

Она усердно кивает и в знак примирения, и только после этого я ставлю


убрать рекламу




убрать рекламу



ее на ноги.

— Нужно закончить снеговика, - уже с деловым видом, говорит Туман.

Самому тяжело в это поверить, но следующий час я провожу вместе с малышкой и двумя крикливыми головорезами. Мы лепим снеговика. Потом еще одного, потом играем в снежки, а в финале нашей битвы я разрешаю «победительнице» извалять себя в снегу. Она торжественно визжит, присыпая меня сверху снегом, и остается только пытаться хоть немного прикрыть лицо. В конце концов, когда ни одна попытка закончить это издевательство не увенчалась успехом, я без предупреждения прекращаю изображать жертву и превращаюсь в хищника. Без труда опрокидываю Туман в снег, но она успевает схватиться за меня и утягивает следом.

Облачка пара вырываются из ее рта, щеки покраснели, а торчащие из-под капюшона светлые волосы намокли от подтаявшего снега.

— А ну быстро в дом, хулиганы! – слышу голос Кати, которая наверняка не просто так убирает детей подальше от нас с Таней. Но потом уже нам вдогонку: - Через десять минут за стол!

— Целых десять минут, - жмурится Туман, обнимая меня за шею.

— Замерзла?

— Еще чуть-чуть «не замерзла», - шепчет она, и тянется навстречу полураскрытыми губами.

Каждый поцелуй с ней – разный.

Каждый поцелуй с ней – особенный.

Она впечатывается губами в мою память, как несмываемые чернила.

Мы просто притрагиваемся друг к другу, обмениваемся дыханием, ловим пар ртами и прижимаемся лбами. Мне нравится, как она цепко, словно маленькая обезьянка, хватается за ворот моей толстовки, как вздрагивает каждый раз, когда я просто обхватываю ее губы своими губами и, выгибаясь навстречу, вкрадчиво шепчет: «Еще, Антон… еще, еще…» как будто если мы оторвемся друг от друга, моя Снегурочка просто растает.

— Все хорошо? – беспокоится Туман, когда я быстро поднимаюсь и беру ее на руки.

«Я просто вдруг представил, что в тот Новый год ты не свалилась мне на голову…»

— Все отлично, - подмигиваю ей и отпускаю только на пороге, подталкивая к двери.

Марик курит на крыльце, я молча достаю сигарету и зажигалку, и пару минут мы просто дымим в полной тишине.

— Клейман, сука, я тебе первый раз в жизни завидую, - ворчит друг. – Старею, по ходу.

Глава двадцать седьмая: Таня

Хоть день и начался не то, чтобы очень хорошо, продолжается он хорошо.

Во-первых, потому что я почти физически ощущаю на себе злой взгляд Той Женщины (я нарочно не запоминаю ее имя и называю только так). Она даже не пытается сделать вид, что ее не задело открытое пренебрежение, и чем больше пьет – тем сильнее злится. Это при том, что ее мужчина сидит рядом.

И во-вторых – я правда счастлива, потому что мы с Дымом вместе, рядом, сидим так близко, что прижимаемся друг к другу бедрами, и нам не нужно прятаться и делать вид, что мы просто случайный мужчина и случайная женщина, которые случайно встречаются взглядами и случайно натыкаются друг на друга в коридоре или на кухне, когда я помогаю Кате убирать со стола и Антон, как ни в чем ни бывало, присоединяются к нам в, казалось бы, совсем не мужском занятии. Зато, когда мы сходимся в узком пространстве, как корабли, мы обязательно целуемся. Правда, с нашей разницей в росте, я пару раз промахиваюсь, и сплющиваю нос о твердое плечо. Каждый раз краснею, потому что сама себе кажусь жутко неуклюжей, и мой Мистер Фантастика, пользуясь тем, что мы одни, прижимает меня к стене.

— Прекрати краснеть, малышка, потому что я сбегу спать на диван, или в гараж, или на заднее сиденье своей машины.

Даже если бы он сказал что-то более сексуальное и откровенное, вроде «я тебя хочу», это все равно прозвучало бы и в половину не так горячо и жадно.

Но в спальню мы добираемся уже когда стрелки часов подбираются к трем часам ночи: уставшие и сонные. Пока Дым принимает душ, я привожу в порядок волосы и долго раздумываю над тем, в чем ложится спать. Можно сказать, мучаюсь нелегким выбором между «мило и дразняще» и «сексуально и вызывающе». Но Антон сам неожиданно мне подсказывает, когда выходит из душа в одном полотенце и в моей голове не остается ничего, кроме бесконечного, зацикленного, как заевший кинокадр, желания – смотреть на него всегда, и даже не моргать, чтобы вдруг не оказалось, что почти голый Антон – не плод моего буйного воображения.

— Что? – Дым стряхивает с волос капельки влаги, и очень технично уходит в сторону, когда я, пятками по кровати, перебегаю к нему с намерением повиснуть на шее. Еще и дразнится в ответ на мой разочарованный стон: - Осталось четыре дня, малышка.

— Вот теперь я знаю, как выглядит бессердечие, - делаю вид, что обижаюсь и нарочито широко раздуваю щеки. – На тебе нужно поставить штампик, Дым.

— Какой же? – Антон делает еще шаг назад, теперь практически лишая меня возможности «случайно» разминуться с дверью и налететь на него всеми своими сорока восемью килограммами желания.

— Мистер Динамо, - выдаю с яростным видом, и под громкий аккомпанемент его смеха, отправляюсь в душ.

Возвращаюсь через десять минут: тоже в одном полотенце, и нарочно не вытерев с плеч и открытой части груди капельки влаги. В комнате горит только один ночник, и его света как раз достаточно, чтобы тусклое желтое освещение играло на руку моим коварным планам.

Мой мужчина лежит на животе и делает вид, что спит. Надеюсь, что не спит на самом деле, потому что я быстро сбрасываю полотенце и забираюсь к Дыму под одеяло. Он большой, крепкий и теплый, и когда я прижимаюсь к нему боком, издает рваный вздох сквозь зубы.

— Ты же сам тогда сказал, что женщина в твоей постели должна быть голой, - напоминаю ту нашу переписку, и вдруг понимаю, что от моей уверенности и закрепощенности не осталось и следа, потому что мой Мистер Фантастика поворачивается лицом и в одно движение забрасывает мою ногу себе на бедро.

— Абсолютно голая? – Он хищно приподнимает уголок рта, проталкивая два пальца туда, где я прижимаюсь голой промежностью к его животу.

Меня встряхивает, как будто туда, вниз живота, приложили оголенный провод, и разряд тока тяжело ударил в самую сердцевину.

— Ну и что мне с тобой делать, Туман? – Его голос неуловимо меняется: становится рокочуще-игривым, мягким и одновременно жестким, и теплым, как его крепкая длина, которая упирается мне в бедро.

Я знаю, чего хочу. Вопрос в том, как произнести его вслух.

Нет ни одного шанса, что я дойду хотя бы до середины фразы, и не начну заикаться, поэтому остается одно – показать ему. Сделать «визуализацию» своей странной фантазии, которая почему-то накрепко застряла в моей голове еще с того дня, как я впервые увидела его голым.

Приходится немного отстраниться назад, сползти вниз, разомкнуть наши тела и не рехнуться, пока льдистый взгляд с интересом наблюдает за каждым моим движением. Провожу пальцами по его плечу, ниже, до локтя. Обхватываю запястье и подношу руку к своему лицу. Мне нравится, что его ладонь немного шершавая и твердая. Антон вздрагивает, когда я скольжу языком по линиям судьбы, нарочно оставляя влажные следы.

И – господи! – как же он невыносимо сексуально улыбается в ответ на мои неловкие попытки подтолкнуть его же ладонь ему на живот, и еще ниже.

— Хочешь посмотреть? – Я не вижу, только чувствую, что он безошибочно угадывает мое желание и обхватывает себя пальцами.

— Хочу, - вздыхаю в ответ.

— Тогда ты смотришь не туда, малышка.

Я схожу с ума в ту самую секунду, когда подчиняюсь его непроизнесенному приказу и опускаю взгляд.

*******

У меня не было никаких других мужчин, кроме моего Мистера Фантастики, и он голый – единственное реальное, что со мной случилось. Но, когда я пыталась «в образовательных целях» посмотреть несколько видеороликов порно-содержания, я поняла две вещи. Первая: мне нравится, как выглядит мой мужчина – и до пояса, и ниже пояса. Возможно, это заложено во мне где-то на генетическом уровне, но даже вид его члена еще в тот наш первый раз на кухне вызвал во мне приступы острого возбуждения, которому я не собиралась сопротивляться. И вторая: мне не интересно никакое «образовательное» содержание тех роликов, как не интересно все, что там происходит, потому что между просто_мужчина и мой_мужчина оказалась настоящая бездна под названием «бесконечность».

Я хотела только своего Мужчину и собиралась попробовать с ним все, даже если буду неуклюжей, неправильной или неумелой. И часть меня жила слепой верой в то, что именно так и должно быть.

Мы все еще лежим слишком тесно друг к другу, и когда Мой Мужчина медленно, давая мне задохнуться от каждого миллиметра, скользит кулаком вниз по всей своей длине, горло саднит от с трудом подавляемого стона. Мне отчаянно хочется «выключить» чужую постель и посторонних людей за стенкой в соседней комнате, хочется быть только вдвоем. Но я вряд ли смогу заснуть просто так, не получив перед сном заслуженную порцию своего Мистера Фантастики, не воплотив в реальность еще одну свою фантазию.

— Правда сделаешь это для меня? – Собственный голос звучит предательски тихо, потому что мой взгляд жадно следит за ленивыми поглаживаниями Дыма вверх и вниз. Потемневший взгляд спрятан за ресницами, но он смотрит на меня и точно так же, как я проглатываю его игру, проглатывает мое растущее возбуждение. – Правда?

— Если получу взамен то же самое, - выдвигает свои условия Дым.

Я молниеносно краснею, ерзаю на месте и взамен получаю предупреждающий толчок бедрами навстречу, так что кулак притрагивается к моему животу и кончик напряженной плоти скользит по горячей коже.

— Не надо так… пока, - подсказывает Мой Мужчина. – И что насчет моего условия?

— Это шантаж, - пытаюсь побороть смущение, потому что меня невыносимо заводит мысль о том, чтобы увидеть его, но так же сильно убивает мысль о том, чтобы показать в ответ что-то подобное.

— Разумный обмен, - насмехается Дым. – Давай, малышка, пальцы между ног. Я тоже хочу смотреть.

Он словно нажимает в моей голове кнопку с надписью: «Убийство стыда», потому что сразу после его слов все остальное перестает иметь значение.

Глава двадцать восьмая: Таня

Мне тяжело осознать, как именно мы лежим. Кажется, что прижимаемся друг к другу руками, ногами и животами, но свободного пространства все равно слишком много. Как будто между нами существует невидимая воздушная подушка, и как только я предпринимаю попытки от нее избавится, сплющит ее своим телом, Дым останавливает меня предупредительными низким рокотом.

Я несколько раз ласкала себя, фантазируя о моем мужчине, но каждый раз это был словно прерванный полет. Как будто я бросаюсь с обрыва вниз, ловлю ветер, чувствую его поток – но в самый последний момент ломаю крылья и разбиваюсь о камни. Мне страшно, что и в этот раз будет то же самое, и больше, чем стыд, меня беспокоит… разочарование. Не мое – моего Мистера Фантастики. Что, если он подумает, будто я «сломанная» и работаю не так, как должна работать нормальная женщина?

— Иди ко мне, Туман.

Он словно читает мои мысли, прижимается лбом к моему лбы, и несколько секунд мы просто лежим так, прислушиваясь друг к другу, привыкая к тому, что на каком-то сверх-уровне наши сердца начинают биться в одном ритме.

Тук-тук-тук – Дым находит мои губы, притрагивается к ним с какой-то мужской жесткостью, подавляет все мои страхи.

Тук-тук-тук – он сплетает наши языки, ведет, подчиняет, контролирует даже количество воздуха в моих легких.

Тук… Тук… Я провожу ладонью по животу, задеваю костяшками пальцев его напряженный член, и вздрагиваю вместе с судорогами, которые проходят по телу моего Дыма в ответ на это случайное касание.

— Ты же хотела смотреть? – Антон находит силы на улыбку.

Хотела. И хочу. Но мое игривое настроение растворилось в таком жгучем и остром желании, что хочется совсем другого: не смотреть, а делать и чувствовать. Возможно, я неосознанно тянусь навстречу этому желанию, потому что через мгновение чувствую свои пальцы поверх его костяшек. Еще один вздох – и Мой Мужчина разжимает ладонь, перехватывает мое запястье, толкает ладонь вниз. Я вздрагиваю, когда его пальцы снова поглаживают меня между ног: сверху вниз, не проникая внутрь, только слегка скользят по влаге.

— Ты так легко возбуждаешься, малышка, - теплый шепот мне в висок.

— Потому что это ты, только ты… - мотаю головой по подушке, подаваясь бедрами навстречу его касаниям.

Но он заменяет свои пальцы моими и подталкивает сделать несколько несмелых движений. Помогает, раздвигая мои складки для более интимного касания. Я задеваю возбужденный комок плоти, втягиваю живот – и мы снова сталкиваемся лбами, опускаем взгляды.

Это словно играть в дуэте, подхватывать ритм мелодии без нот, которая рождается прямо сейчас. Что-то на уровне одних только инстинктов.

— Хочу тебя… - шепчу я

— Хочу тебя, малышка… - отзывается он.

Я прикусываю губы, кажется, до яркого соленого вкуса крови во рту, потому что ловлю взглядом его пальцы, плотно сжатые вокруг напряженной длины. Завожусь слишком стремительно, не в состоянии контролировать ни собственные влажные стоны, ни движения своих пальцев поверх скользкого от собственной влаги клитора. Антон скользит дыханием по моим губам, и я скорее чувствую, чем слышу его немного игривое:

— Нельзя шуметь, малышка…

Согласно мотаю головой, втягиваю губы в рот и жадно ловлю каждое движение кулака. Меня возбуждает то, как выразительно напряглось его запястье, как набухают вены на жилистой ладони. Я безусловно и окончательно теряюсь в том, как Мой Мистер Фантастика проводит кулаком вниз по всему члену и тут же подается бедрами, увеличивая амплитуду движений.

Я помню его вкус на своих губах и так невыносимо сильно хочу повторить, что непроизвольно ускоряю и собственные движения. Как будто это поможет избавиться от навязчивых фантазий в голове.

Антон пытается выдержать медленный темп и иногда останавливается, чтобы выдохнуть что-то неразборчивое мне в рот. Берет паузу для поцелуя, и тогда я с наслаждением отдаю свой рот хотя бы его языку и постукиваниям теплого шарика металла. Я так хочу, чтобы он был ниже, там, где сейчас дрожат на краешке удовольствия мои собственные пальцы.

Мы признаемся друг другу, что сходим с ума: размениваем непроизнесенные слова рваными вздохами. Я знаю, что терпение вот-вот мне изменит, и хнычу ему в ключицы свое признание:

— Не могу… сдерживаться…

— Не надо, малышка, - подстегивает он и в ответ на мои ускорившиеся движения, подхватывает ритм: уводит кулак до самой головки, сжимает кулак сильнее и хрипло стонет в ответ на ритмичные толчки.

Запрокидывает голову, и я не могу устоять перед искушением: притрагиваюсь острым краев зубов к его челюсти и со стоном потираюсь о щетину. Мой личный фетиш: и его запах, и его колючки, и звуки внутри его груди, от которых зависит мое собственное дыхание.

Мой оргазм стремительно скатывается по груди, режет острые от возбуждения соски, вынуждая прикрыть глаза хотя бы на мгновение. Я такая влажная между ног, что подушечка пальца без труда скользит по набухшему клитору, и вряд ли сейчас в моем теле есть хотя бы одна здравая мысль кроме той, что отныне и до конца, все, что будет происходить в постели между мной и моим Антоном будет выше всяких правил и норм. Потому что я собираюсь наслаждаться им всеми возможными способами, которые только придут в мою навечно жадную до него фантазию.

— Я… я…

Хочу сказать, что потребность отпустить себя с края слишком сильная, но не успеваю: поддаюсь горячей волне, нажимаю сильнее – и вокруг живота сжимается тугой вибрирующий узел, выжимающий из меня громкий стон.

Антон глушит его поцелуем. Мы стучимся друг о друга стиснутыми зубами, прижимаемся так тесно, что я чувствую каждое ритмичное движение. Быстрее и быстрее, жестче, грубо и резко, словно от этого зависит целая жизнь.

Я не могу удержаться – притрагиваюсь к нему своими еще влажными от собственного возбуждения пальцами, и этого оказывается достаточно. Дым жмурится, кончает с длинным, зажатым между губами стоном. Толкает бедра ближе ко мне и его член дрожит, выплескивая на мою кожу рваные горячие брызги.

Кажется, теперь я знаю, что что-то подобное станет частой забавой в наших «взрослых играх». Понятия не имею почему и не буду пытаться узнать.

*******

Мы дышим друг в друга: немного нервно, немного сдержано, потому что на пару издаем низкочастотные звуки, с которыми бессильны бороться. Просто притягиваемся, как магниты, и я с удовольствием укладываю голову на плечо своего Мужчины. Тут, под моей ладонью, его сердце стучит немного неровно, и мне приятно осознавать, что причина этой «плохой кардиограммы» - я. А не какая-то приставучая брюнетка.

— Я бы хотела провести свой День рождения только с тобой, - наконец, решаюсь сказать то, о чем думаю всю последнюю неделю. И прикусывать болтливый язык уже поздно. – Без гостей и без праздничного вечера.

Антон интересуется, как я все распланировала и я, устраиваюсь поудобнее, рассказываю, что уже давно заказан зал в небольшом семейном ресторане, где будет десяток моих самых близких друзей и подруг, и где мы будем отрываться до самого закрытия. А на следующий день – семейное застолье. Все, как обычно. Кроме того факта, что самого желанного гостя я не могу пригласить ни туда, ни туда.

— Будешь занята до самой ночи? – Антон перекладывает меня на бок, свешивает ноги с постели и, не поворачивая головы, продолжает: - Оба дня?

— Угу, - нехотя отвечаю я. Все предыдущие Дни рождения именно так и проходили: с друзьями шумно, весело и «до последнего живого», с родителями – спокойно, по-домашнему, и тоже до полуночи. Нет ни единого шанса, что в этот раз сценарии изменяться, разве что я обрету сверх способности и не переиграю все себе на руку.

Мой Мистер Фантастика пожимает плечами и немного хрипло, натягивая домашние штаны, бросает:

— Тогда увидимся когда сможешь, Туман.

Я кутаюсь в одеяло, становлюсь на колени, чтобы догнать его хотя бы в дверях, но он меня опережает: оглядывается и с хитринкой во взгляде, дразнит:

— У меня для тебя тоже есть подарок.

— Какой? – взвиваюсь я, перебирая коленями к краю кровати.

— Правда веришь, что я скажу?

Господи, я влюблена в его голос и в эти чуточку ироничные интонации в нем. И еще больше влюблена в короткие лучики морщинок в уголках его глаз, когда он прищуривается. И, конечно же, я безоговорочно, как ненормальная, влюблена в него всего. В кожу, кости, кровь, сердце и прочие внутренние органы, в пигменты, которые делают его цвет волос соломенно-русым, в хромосомы, сделавшие его глаза невозможно голубыми, в крошечную родинку на изломе челюсти, ближе к уху.

И, судя по пристальному взгляду Антона, все эти чувства прямо сейчас в прямом эфире транслируют по всем каналам прямо у меня на лбу.

— Я просто люблю на тебя смотреть, - пытаюсь выкрутиться я, потому что странное смущение со всего размаху падает мне на макушку тяжеленой наковальней.

Он как будто ждет чего-то, но уходит до того, как я решаюсь признаться в своих чувствах.

Но, кажется, вероятность получить вместо любовницы влюбленную меня вместе со всеми потрохами, его не испугала. Даже наоборот.

Я блаженно устраиваюсь в кровати, нарочно чуть поперек, чтобы согреть как можно больше пространства: для себя и для своего Мужчины, и уже мысленно строю планы о том, как, наконец, во всем ему признаюсь. А если он очень удивиться, то придется сказать, что все дело в единорожках у меня в голове, которых по случаю девятнадцатилетия стало… чуточку больше.

Глава двадцать девятая: Антон

После выходных жизнь снова входит в свой привычный ритм.

Ну, так мне кажется, вернее, я пытаюсь убедить себя в этом, хоть вот уже и середина среды, а я до сих пор то и дело мысленно возвращаюсь в ночь воскресенья, когда Таня стояла на кровати, прижимала к груди покрывало и все ее чувства были выставлены напоказ, словно экзотический стриптиз. Персонально для меня.

Вроде и не случилось ничего страшного: я нравился многим женщинам, некоторые признавались, что сразу теряли голову. Мне не привыкать, и тем более я никогда не ел себя за то, что оставил парочку разбитых сердец. Это жизнь, в ней случаются досадные промашки.

Но Туман…

Я выбираюсь из офиса во ближе к четырем. Хочу проветрить голову и заодно подумать, где вообще были мои мозги, когда я решил, что с этой малышкой все пойдет по тому же сценарию, что и с женщинами до нее. С самого начала, еще когда она свалилась мне на голову в том свитере и в брекетах, было ясно, что она – не как все. И как со всеми с ней не будет.

Потому что с ней у меня не приятный сексуальный досуг, хотя и с этим тоже полный порядок.

С ней у меня кактус, который я продолжаю поливать, улитки-альбиносы и снеговики.

Я как раз пытаюсь как-то четче, просто для себя самого оформить все это одним словом, но вайбер напоминает о себе знакомым сигналов входящего сообщения. Как раз прохожу мимо зеркальной витрины и бросаю косой взгляд, в котором здоровый, почти двухметровый мужик с идиотской улыбочкой достает из кармана телефон. Я заметил, что начинаю улыбаться еще до того, как увижу, что Туман написала на этот раз. Как будто она нашла дистанционный пульт управления моими лицевыми мышцами.

ТУМАН: Мне очень-очень срочно нужна твоя помощь!

Первая мысль – что-то случилось. То есть, вторая, потому что первой у меня перед глазами проносится картина того ее падения, и внутренности снова скручивает болезненным спазмом.

Останавливаюсь, тянусь за сигаретой и в это время Таня присылает новое сообщение.

ТУМАН: Не могу выбрать шапку к праздничному платью. Поможешь?

Шапку к праздничному платью? Моя малышка большая оригиналка, так что от нее можно ждать чего угодно, но все-таки чутье подсказывает, что прямо сейчас меня ждет какой-то подвох. И Туман не разочаровывает – присылает три фотографии.

На них она и правда в шапках: смешной серой с кошачьими ушами, бежевой с огромным помпоном и разноцветной с длинной пушистой кисточкой.

Очень даже милые шапки, если уж на то пошло.

Вот только кроме них на моей малышке нет ничего, кроме белья. И это тоже совершенно разные комплекты. Белый с кружевами и такими крохотными трусиками, что мои мозги мгновенно стекают за пояс, розовый в задорный черный горох и какая-то маленькая красная грация или что-то очень похожее, где солирует микроскопический лиф, в котором в общем, небольшая грудь моей малышки выглядит просто на вынос мозга. Того, что уже и так перестал адекватно работать.

Я просто листаю фотографии туда-сюда и не сразу понимаю, что стою прямо посреди тротуара и прохожие огибают меня, словно поставленный в неположенном месте волнорез.

ТУМАН: Что, совсем ни одна шапка не понравилась? :(

Вслед к грустному смайлику Туман присылает еще и стикер рыдающей радугой единорожки.

А ведь она и правда могла не свалиться мне на голову. Могла просто точно так же, как и в прошлые года найти тысячу причин провести новый год не с семьей. Могла, в конце концов, просто пройти мимо и не вцепиться в меня поцелуем. Да что угодно могло произойти, из-за чего сейчас некому было бы слать мне смешные стикеры и практически каждый день выдумывать новые прозвища вдобавок тому, что я стал Мистером Фантастикой практически на постоянной основе.

И снова вижу ее с горящими влюбленными глазами. Совсем не такую дерзкую и игривую, как на этих фото. Странно, но тогда простыня скрывала гораздо больше, чем эти кусочки ткани, но именно тогда она была совершенно… обнаженной.

Я трясу головой, чтобы временно избавиться от мешанины несвойственной мне романтической фигни, и быстро набираю в ответ:

Я: Бери все, не могу определиться какая нравится больше.

Она присылает целую кучу сердечек и аудиофайл с громким «Чмок!»

К себе в офис я возвращаюсь порядком присыпанный снегом, и натыкаюсь на сидящего в моей приемной Туманова. Вера как раз готовит ему чай, и жестами дает понять, что он пришел совсем недавно. Она знает его, как гуру и человека, которым я всегда искренне восхищался.

— У него что-то личное, - шепотом говорит моя верная помощница.

Личное? Личное к адвокату по разводам или личное к любимому ученику Антону Клейману?

Хотя, есть еще и третий вариант: личное к мужику, который встречается с его любимой маленькой дочуркой.

Я прошу Веру сделать мне кофе и бодрым шагов, приклеив к роже приветливую улыбку, захожу в кабинет. Одно то, что Туманов пришел без двустволки и охотно, как всегда, пожимает мне руку, и похлопывает по плечам, вселяет надежду, что речь пойдет не о нашем с Таней секрете.

— Вера сказала, что у вас что-то личное, Владимир Евгеньевич. – Неведение хуже смерти, поэтому, после короткого обмена привычными вопросами и ответами, я вывожу разговор в нужное русло. – Все… в порядке?

— Я чего пришел-то. – Туманову определенно неловко, хоть у этого мужика стальные яйца. – Ребенок наш… кажется… В общем! - Он смахивает рукой невидимую пелену прямо перед собой, и выкладывает на стол фотографию со мной, обклеенную объемными сердечками. – мать нашла у нее в комнате, вбила себе в голову, что ты нашему Ребенку… Голову ты ей как будто морочишь, вот.

Еб. Твою. Мать.

*******

Мне нужна минута, чтобы еще раз переварить происходящее. Это как будто я смотрел классное интересное кино, а на середине в нем вдруг оказались кадры из третьесортного ужастика и кровь из кетчупа обильно хлещет прямо в мой попкорн прямо через экран.

Еще раз смотрю на фотографию. Скорее всего, она из моего инстаграмма, потому что вот так навскидку я даже и не вспомню, чтобы слал Тане фотографии. В основном это она шлет мне свои. Сердечки сверху забавные и я запросто могу представить, как она сидела с клеем и усердно превращала мою фотку в… вот в это. Тогда, на даче у Марика, она и правда сидела над учебниками: сосредоточенная, собранная, маленькая деловая малышка, которую ужасно сильно хотелось отвлекать. Кажется, тогда у меня впервые случился порыв просто так покрасоваться перед женщиной без футболки. И кажется тогда же она впервые в спину вытолкала меня из комнаты чтобы не мешал ей учиться.

— Я не морочу голову вашей дочери, - говорю чистую правду. Говорю не особо уверенно, но это действительно так: никогда, ни единым словом я не дал Тане повод думать, что…

— Прости, Антон, - Туманов с облегчением опадает спиной на стул. И, не дав мне вставить и слова, продолжает: - Прости, что я тут… как снег на голову. Мать вбила себе в голову черт знает что, и мне вот, старому, мозги запудрила.

Я открываю – и закрываю рот. Пытаюсь понять, что вообще происходит, а Туманов уже берет фотографию и сует ее обратно в карман.

— Таня у нас поздняя, ты знаешь.

Знаю. Он часто рассказывал, что младшая дочь далась им тяжело, потому что роды были поздние и врачи ставили очень неблагоприятные прогнозы. И еще о том, что Таня родилась слабенькой, провела первые недели в боксе под искусственной вентиляцией легких и врачи не давали никаких шансов, что ребенок вообще будет полноценным. Он много чего рассказывал именно о младшей, а вот о Нине рассказывал редко. Говорил только, что они с женой очень гордятся ею и что она никогда их не подводила.

— Она всегда была очень влюбчивая, - продолжает Туманов. – Находила какого-то пацана из телевизора и начинала вырезать ее фотографии из журналов и газет, обвешивала комнату, писала любовные письма. Мы с женой боялись, что когда-то кто-то ответит ей взаимностью и наш Ребенок сбежит из дома.

Я продолжаю жестко тупить.

Влюбчивая романтичная Таня? Запросто в это поверю. И поверю в то, что она достаточно сумасшедшая, чтобы писать письма певцам или актерам, и засыпать в обнимку с мишкой, к лицу которого прилеплена фотография разбившего ее сердце красавчика.

Собственно, я ведь тоже…

— Антон?

Я вскидываюсь, не сразу соображая, что Туманов уже несколько секунд безуспешно пытается привлечь мое внимание.

— Не обижайся на старого. – Он поднимается, протягивает ладонь, и я на автомате ее пожимаю. – Сам знаешь, как женщины могут голову заморочить. Сам не понимаю, как вообще подумал, что ты и наша Таня… Ты ж ее на сколько?

— Тринадцать лет, - машинально отвечаю я.

— Тебе своих детей пора, Антон, а я тут… Ты ж не нянька!

Нет, я не нянька. Я тоже «красавчик, которого захотела Таня».

Только в отличие от остальных, я «ответил на письмо».

— Увидимся второго? – спрашивает Туманов.

Второго февраля – день рождения моего отца, шестидесятилетие и по случаю юбилея мать организовывает для него ресторан, старых друзей и родню. И, само собой, Тумановы, как друзья семьи, будут там в полном сборе. Хоть я надеялся, что Таня не придет, потому что понятия не имею, как нам вести себя на людях и держать себя в руках. Особенно после выходных у Марика, когда мы оба распробовали открытые отношения.

— Да, конечно, увидимся.

Я сам провожаю его до двери и остаюсь на крыльце, чтобы покурить.

Сейчас, если оглянуться назад, не понимаю, где были мои мозги, когда я предлагал Тане быть моей любовницей. Точно в жопе.

Глава тридцатая: Таня

Я знаю, что что-то не так, когда возвращаюсь вечером домой.

Сегодня у меня снова поздняя тренировка, но в последний момент Антон отменил нашу встречу, хоть обычно сам подвозит домой, когда так задерживаюсь. Говорит, что ему спокойнее, когда он видит, что я зашла в подъезд. Но сегодня мы как-то очень скупо поговорили минуту по телефону, Дым сказал, что у него внезапно важные дела и он уже вызвал мне такси. Уже в машине я не выдержала и написала ему, все ли хорошо, и он ответил коротким «Да, просто работа».

Завтра большой день – мои девятнадцать. А у меня нет ни единого повода ускользнуть из дома к Моему Мужчине.

И вообще, после выходных вдвоем все для мня стало очень… сложно. Потому что одно дело видеться украдкой пару часов в неделю, и совсем другое – провести вместе


убрать рекламу




убрать рекламу



практически два дня, не прятаться и не бояться, что из-за угла покажется кто-то из моих родителей или его коллег.

Мне и раньше было слишком мало моего мужчины, а последние дни стали просто невыносимыми, потому что я вдруг захотела нарушить все условия, на какие согласилась, выйти за рамки, в которые добровольно зашла.

Я захожу в квартиру – и мама встречает меня с кухонным полотенцем на плече. Не улыбается, не спрашивает с порога, что случилось. Просто смотрит на меня осуждающим грустным взглядом. И это очень странно, потому что я никогда ни о чем им не врала, и мне нечего скрывать. Я хорошо учусь и хорошо катаюсь, и…

Хотя нет, я же им вру. Вот уже почти двадцать дней, как вру.

У меня ведь есть «секрет», но я стерегу его как зеницу ока.

— Привет, - с трудом узнаю свой взволнованный голос. – Вкусно… пахнет?

Ерунда – пахнет маминой выпечкой, как обычно, потому что она обожает готовить, и все время находит новые рецепты. Не помню дня, чтобы у нас на кухне не было очередных чумовых пирожных или шарлотки.

— Нужно поговорить, Таня.

— Хорошо, только руки помою.

Быстро бегу в комнату, бросаю на пол рюкзак и пишу сообщение Дыму, что уже добралась и со мной все хорошо. Жду пару минут, что он ответит, но он даже не появляется в сети.

А потом, когда я замечаю, как изменилась моя комната, начинаю медленно соображать в чем может быть дело.

Я всю ночь просидела над идиотскими сердечками, потому что вчера в девичьем чате только и было разговоров о предстоящем Дне Валентина, и подарках, которые нужно готовить своим парням. В общем. Все сошлись на том, что банальность из магазина – это все равно, что «ты такой же, как все», только в упаковке с бантиком. И у меня началась паника, потому что в голове не было ни одной идеи, как показать моему Мистеру Фантастике, что он для меня значит. Поэтому я распечатала его фотографию, откопала прошлогоднюю упаковку сердечек, которыми украшала коробку с подарком для юбилея свадьбы родителей, и просто думала. С ручкой и блокнотом, куда записывала все идеи, какие только пришли в голову, надеясь, что романтичный настрой поможет поймать Идеальную Идею. И не заметила, как уснула почти под утро прямо на полу, в той позе, после которой утром просто не разогнуться. Ну и проспала звонок будильника, потому что, как обычно, оставила его на кровати под подушкой. Помню, что скакала по комнате на одной ноге, пытаясь одновременно одевать и джинсы, и свитер, и завязывать волосы.

А теперь в комнате идеальный порядок, и нет ни намека на обрывки бумаги.

И фотографии Антона тоже нет.

Черт. Черт. Черт!

Я поворачиваюсь на звук двери и вижу, что маме надоело ждать, когда я приду на обещанный разговор, поэтому она пришла сама.

— Мама, я…

— Тебе не кажется, что это уже слишком, Таня? – спрашивает она, протягивая мне чашку с горячим чаем. Не злится и не повышает голос – я такого за ней вообще не замечала – но огорчение в ее голосе торчит наружу терновыми шипами.

— Что «слишком»?

— Увлекаться мужчиной, который намного старше тебя. Который нравится твоей сестре.

Последними словами она словно дает мне крепкую пощечину: наотмашь, до колючих черных мошек в глазах, будто я упала на муравейник и мои «предохранители» вовремя не закрыли веки, и теперь вся злая мошкара лезет мне в голову. Моргаю, чтобы хоть немного от них избавиться, но ничего не помогает, наоборот – становится только хуже, потому что на смену обиде приходит невозможно сильное чувство паники.

— Ты с ним…

— Нет! – громко выпаливаю я. – Это просто фотография.

— Просто фотография? – Я вижу, что она немного расслабленно выдыхает.

И меня скручивает тошнота, потому что впервые в жизни, вот так, запросто, я соврала своей маме. Не «не сказала» о чем-то важном, хоть иногда пользовалась этим нечестным приемом чтобы честно спрятать что-то такое, о чем не хотела ей говорить, а солгала, глядя в глаза. И она поверила, ведь за все свои девятнадцать лет младшая дочь не давала повода сомневаться в ее словах.

— Твоя сестра уже не первый год увлечена этим мужчиной, - продолжает мама, и я цепляюсь в стул, что не поддаться желанию закрыть уши ладонями. – Ты же не стала бы…

— Это просто фотография, - роботическим безэмоциональным голосом отвечаю я.

— Ты всегда была такой влюбчивой, Ребенок. – Мама обнимает меня, гладит по голове и шепчет: - Я все выбросила, хорошо?

— Хорошо.

«Нет, мамочка, все совсем не хорошо».

*********

Потом она уходит, и я думаю, что этот день уже просто не может быть хуже, но снова оказываюсь неправа, потому что случайно слышу разговор родителей, где они коротко обмениваются нашим маленьким семейным «секретом»: Таня снова увлеклась мужчиной, но на этот раз все снова несерьезно.

И когда я, загрызаемая совестью, собираюсь закрыться в ванной, мое внимание привлекают слова отца: «Заставила меня пойти к человеку с твоими подозрениями. В жизни так стыдно не было!»

В ванну я действительно иду. Или бегу, но со скоростью один шаг в минуту, потому что ноги перестают держать, а голова кружится, словно яркая сфера в ночном клубе, только блики почему-то режуще-красные, яркие до рефлекторных попыток зажмуриться.

Я забираюсь в душевую кабинку, включаю воду и скручиваюсь на полу, снова и снова прокручивая в голове слова отца. И как бы мне не хотелось обратного, все становится на свои места. Он был у Антона. И, видимо, после этого разговора мой Мистер Фантастика вдруг превратился в Айсберг.

Я всегда была немного паникером, особенно в тех ситуациях, где мне совершенно не на что было опираться, чтобы увидеть более-менее адекватную картину происходящего. И, конечно же, там, где были замешаны эмоции. Перед соревнованиями я вообще могу на сутки выпадать в режим молчания, когда просто физически не могу говорить. Но Антон – это не соревнования. Антон – это мое сердце, без которого я просто не смогу существовать, даже если мне сделают самую удачную в мире трансплантацию. Я просто не знаю, как жить в мире, где у меня не будет наших переписок, наших коротких звонков, его запаха на кончиках пальцев после наших встреч, его улыбки уголком рта.

Проходит куча времени и только занемевшие плечи и болезненные судороги сигнализируют моему мозгу, что все это время я сижу под ледяным душем. Выбираюсь наружу практически на четвереньках, хватаю все полотенца с сушилки и заворачиваюсь в них, как гусеница.

В комнату иду украдкой, но, кажется, мой стук зубов слышен даже соседям через стенку. Забираюсь в кровать, ныряю под одеяло с головой и проверю телефон. Вижу, что нет ни фиолетового огонька сообщения, ни синего от пропущенного вызова (хоть мы с Антоном не созваниваемся в то время, когда я дома и рядом мои родители), но все равно на что-то надеюсь.

Последнее сообщение в вайбере – от меня. Он ничего не ответил и так и не появился в сети.

Уже одиннадцать, но я все равно пишу ему, потому что не могу молчать, и жить неизвестности для меня равносильно выходу в космический вакуум без скафандра.

Я: Я ничего не сказала о нас. Я соврала матери.

Я: Прости, пожалуйста.

Я: Мне так плохо… без тебя.

Первый раз в моих сообщениях нет ни черных, ни красных сердечек.

И даже единорожек, без которых не обходится ни одна наша переписка.

Я гипнотизирую телефон взглядом, надеясь, что Мой Мужчина хотя бы прочтет то, что я написала, а в голове пульсируют строчки попсовой песни: «К черту эту гордость… Ведь в его объятьях все можно…»[1]

Засыпаю только под утро, так его и не дождавшись.

Глава тридцать первая: Таня

В коробке, которую мне торжественно вручает мама – новенький телефон.

Хороший и довольно дорогой, я сама бы выбрала примерно такой же.

Под прицельным обстрелом любопытных и ожидающих взглядов, я с силой растягиваю губы в улыбку, уверенная, что вот-вот тишину гробовую тишину нарушит визг моих натянутых лицевых мышц. Но, конечно, это невозможно. Я по очереди целую родителей и тут же вкладываю телефон в карман, прекрасно зная, что чего-то такого от меня и ждут. Хотя все равно беспощадно выдаю свою настоящую реакцию хотя бы тем, что не усаживаюсь прямо на пол, чтобы поскорее обновить подарок своей сим-картой и индивидуальными настройками. Я его даже не включаю, потому что не собираюсь им пользоваться, и ума не приложу, как это объяснить.

Я ни за что на свете не выпущу из рук подарок Антона, даже если бы он был в сто раз хуже.

К счастью, бабуля сегодня со мной, и она ворчливо мне подыгрывает:

— Так, Татьяна Владимировна, с новой игрушкой потом будешь баловаться, а пока за стол.

Мы рассаживаемся за круглыми столом, на котором нет разве что амброзии, потому что мама снова выложилась на всю катушку и не важно, что за столом только наша семья.

Через пару часов мой телефон вибрирует входящим сообщением в вайбер. Я запретила себе на что-то надеяться, потому что все мои вчерашние сообщения висят со статусом «прочитано», но ни на одно я так и не получила ответа. И до сих пор ни слова.

У меня есть свой собственный улиточный панцирь, который называется просто и ясно: самообман. И звучит это примерно так: «Мой Эверест просто занят, работает. Мой Эверест не бросил бы меня, не сказав ни слова»

Но на этот раз сообщение действительно от Антона.

У меня рвется дыхание, потому что растерзанное и сожженное сердце в моей груди в мгновение ока вырастает заново из слабого ростка надежды. И больно, и приятно, и слезы из глаз, так что приходится рвануть из-за стола под идиотским предлогом упавшей вилки, которую я сама же секунду назад пнула локтем.

Я не знаю, что он мне написал, но уверена, что не хочу читать сообщение при всех.

На кухне дрожащими руками еле-еле ставлю чайник, прикрываю дверь и, наконец, тянусь к телефону.

ДЫМ: С Днем рождения, малышка

Я: У нас все хорошо???

ДЫМ: Да. Соскучился

ДЫМ: Очень соскучился

Мне кажется, что это звучит примерно как: «Я думал о тебе все время и мне было так же плохо». И даже если это совсем не так, я просто представлю, что в моей вселенной существует только эта правда.

Я: И я оченьоченьоченьочень соскучилась!

Я: Мои единорожки умирают без тебя

ДЫМ: Ты умудрилась сломать пробел и в новом телефоне?

ДЫМ: Хочу тебя увидеть. Когда?

Я набираю сообщение в ответ, но дверь кухни открывается и на пороге появляется Нина.

Что-то в ее взгляде действует на меня как магнетический, вгоняющий в ступор свет-сигнал, и я не сразу понимаю, что до сих пор держу телефон в руке, а это совсем не безопасно, потому что в отличие от родителей, для которых все телефоны просто плоские черные прямоугольники, Нина прекрасно видит разницу. Тем более, она-то точно знает, каким был ее прошлый телефон с трещиной через весь экран.

— Покажи, - сестра протягивает руку.

У нее новый золотой браслет с лаконичным кулоном в виде снежинки. Понятия не имею, почему обращаю на это внимание, но почему-то кажется, что это имеет значение. Нина любит более крупные украшения.

— Дорогой подарок, Ребенок. – Сестра подгоняет меня характерным движением пальцев. – Твой… парень очень щедрый.

Она и мысли не допускает, что юнга на корабле может поднять бунт.

Но.

— Это не твое дело, Нина, - говорю я, пряча телефон в карман. – Моя личная жизнь не касается никого, кроме меня.

Сестра удивленно вскидывает брови, но не настаивает. Правда, и из кухни тоже не уходит – просто смотрит на меня так, будто пытается считать мысли невидимым сканером.

— Он определенно не твой ровесник. И такие подарки не делают просто так, значит, ты с ним спишь. – Вряд ли она хочет меня обидеть. Скорее, пытается прорубить тропу за стену в моей глухой обороне. – И ты его почему-то прячешь. Он женат? Или просто… очень старше тебя?

— Это тоже не твое дело, - слишком резко реагирую я.

— Я его знаю? – никак не реагирует на мои слова Нина.

— Нет, - вру я. И сейчас я так же далека от угрызений совести, как Земля от Юпитера.

— «Брайтлинг» тоже его подарок? – Она громко бьет ладонью по столешнице, в которую я упираюсь бедрами. – Антон, да?

Свист чайника отвлекает ее внимание, и я сбегаю из кухни.

********

Я сажусь за праздничный стол, но от моего хорошего настроения не остается и следа. Хочу взять стакан с соком, потому что в горле противный горький ком, но дрожащие руки выдают меня с головой. И стоит посмотреть вокруг, как сразу начинает казаться, что всем вокруг давно понятно, какая я лгунья, и взгляд матери из понимающего становится осуждающим. Хоть это и плод моего больного испуганного воображения.

Нина возвращается через пару минут и, как ни в чем не бывало, предлагает переходить к десерту.

Я знаю, что она уже все знает.

Но почему-то не говорить родителям.

И могу только представить, что сейчас чувствует, потому что это я – плохая младшая сестра, которая увела ее мужчину. Увела человека, который – теперь я это знаю – нравится ей не первый год. Которого родители хотят видеть у нее в мужьях. Которого я ни за что не отпущу, пока он сам не скажет, что мне пора уходить. Хоть я слишком сильно и наивно влюблена, чтобы без кома в горле думать о таком развитии наших отношений. Мне наивно хочется верить, что мы с Антоном не закончимся… вот так, как это обычно бывает, когда люди становятся просто сексуальными партнерами.

Только после того, как я вяло задуваю свечи на праздничном торте, на который мама потратила несколько часов, выдается минута, чтобы закрыться в ванной и ответить Антону. С ужасом смотрю на время – с момента его сообщения прошел почти час, и уже десять вечера, и у меня нет ни единого предлога, чтобы ускользнуть к нему хотя бы на полчаса. Это просто убивает. Как будто я живу в клетке безумного ученого, а мое сердце, отдельно от тела, бьется в банке у него на лабораторном столе.

Я: Извини, что долго не отвечала. Очень хочу тебя увидеть, Дым, но сегодня не получится :(

Жду примерно минуту, пока Антон прочитает мое сообщение и нарочно посильнее откручиваю вентиль холодной воды. Засовываю ладонь, жду, пока немного затерпнут пальцы и только потом прикладываю ее к горящим щекам. На этот раз горящим только от обиды.

ДЫМ: Я понял, что сегодня никак. Завтра?

Я: У меня с пяти до девяти посиделки с друзьями в том кафе, помнишь?

ДЫМ: Помню, зеленый эльф)

Я улыбаюсь, и с облегчением выдыхаю. Это просто два слова и скобка-улыбка в конце предложения, но эффект примерно такой же, как от в последнюю минуту сбитого астероида, который вот-вот превратит мою цветущую планету в шар огня, дыма и пепла.

Я: Заберешь меня в девять тридцать?

ДЫМ: Договорились. Останешься у меня на ночь?

Я: И на всю субботу тоже

Я: Если ты хочешь!

ДЫМ: Хочу еще и на воскресенье

Я прижимаю телефон к груди, запрокидываю голову на край ванной и думаю о том, что имею полное моральное право считать, что сегодня у меня была просто неудачная репетиция Дня рождения, а настоящий праздник будет завтра. Даже если не будет ни шариков, ни хлопушек, ни большого торта с кремовыми розами и девятнадцатью свечами.

Достаточно того, что я смогу взять за руку своего Мистера Фантастику.

Глава тридцать вторая: Антон

Было бы глупо не признать, что разговор с Тумановым не выбил меня из колеи. При том, что обычно я довольно спокойно отношусь к сложностям, которые возникают из-за женщин: если это в моих силах – помогаю их разрулить или просто морально поддерживаю. Или, если сложности достигают уровня «полный вынос мозга», просто заканчиваю отношения. Потому что секс без обязательств не должен быть «сексом после скандалов» или «сексом когда-нибудь, когда все уладится».

То, что происходит с Таней и так не укладывалось ни в одну схему моих обычных отношений. И я осознанно пошел на все это, потому что увлекся ее напором, ее живыми эмоциями и подвижным умом. Трудности, которые прилагались ко всему этому, не были достаточно сильным тормозом, чтобы ради них отказаться от желания получить для себя сумасшедшую малышку.

Но разговор с Тумановым все перевернул с ног на голову.

Во-первых, меня действительно задело то, что я могу быть просто «очередной влюбленностью». Что все ее единорожки, бегемотики и безумные выдуманные прозвища – это не эксклюзив для меня, это и есть увлеченная Таня Туманова. И что точно так же, как она сходит с ума по мне, она сходила с ума по какому-то парню с плаката или из телевизора.

Во-вторых, я не знал, что сказать Туманову. Потому что только его прямой вопрос в лоб заставил меня впервые увидеть наши с ней отношения под другим углом. «Простите, Туманов, ваша жена не ошибалась насчет меня и вашего Ребенка, только у нас с ней не встречи-поцелуи, а секс, потому что я, кобелина, предложил ей роль моей любовницы»

А когда я понял, что меня «укрывает», то просто ушел в работу и забил голову до отказа, чтобы не думать о Тане. Не думать о нас.

Хоть все равно, даже когда убитый завалился в кровать, какая-то часть мозга осталась достаточно ясной, чтобы пристрелить меня простым и единственно логичным вопросом. На которым мне стоило хорошенько подумать: «Что с нами будет?» Не через неделю, не через месяц, а через полгода. И что за хрень я вообще творю, лишая девчонку нормальных свиданий, взамен предлагая – фактически, вынуждая – врать родителям о том, как и с кем она проводит время.

И что будет, когда Туманов узнает, что я соврал? Даже если технически он просто не дал мне шанса сказать.

До самого вечера мозг накачивал мою недобитую совесть потребностью воспользоваться подарком судьбы, все закончить, пока не рвануло и сделать выводы на будущее. А потом я нашел в телефоне ее фотографию. Единственную, которую сделал сам: рядом с кривым снеговиком, которого мы слепили на даче у Марика.

Я через минуту уже писал ей в вайбер, точно зная, что это прямой посыл на хуй всех свих сомнений, угрызений совести и попыток делать вид, что я в любой момент могу все закончить. Ни хрена подобного. В моем возрасте уже стыдно заниматься самообманом.

В пятницу, как и договаривались, я заезжаю за малышкой в кафе, где она отдыхает. Выхожу из машины… и немного притормаживаю, когда замечаю ее на крыльце. В забавной пушистой шапке с волчьими ушами, с охапкой разноцветных шариков, с горшком, в котором торчит странный фиолетовый цветок. И сапожки у нее до смешного забавные – похожи на красные валенки с меховой оторочкой, и Таня как раз переминается с ноги на ногу от крепкого мороза.

Понятия не имею, как это происходит, но через секунду я уже рядом с ней. Как будто память дала сбой, а мозг «подвис» и несколько секунд моей жизни выпали из реальности.

— Привет, - широко улыбается моя малышка. – Я соску…

Обнимаю ее ладонями за шею и целую. Жадно, сильно, как будто весь мой кислород – в ее легких. Слизываю ее удивленный стон языком, придвигаюсь так близко, что собственные ребра просят пощады. Я такой голодный до нее. Совершенно ненормально хочу этот рот: губами, языком, кожей. Хочу, чтобы сегодня она целовала меня, чтобы оставила на мне кровоподтеки своих еще не очень умелых поцелуев.

— Антон… - Даже мое имя Туман произносит так, что хоть сейчас тащи ее в кровать. – Я соскучилась по тебе. Ты мне каждую ночь снился.

«А я о тебе уже тебе уже двое суток думаю, не переставая…»

Но вместо слов я снова ее целую, стираю ее рваными влажными вздохами все свои сомнения.

Не отпущу.

Не смогу.

Я дам нам шанс. Месяц? Два месяца?

И если ничего не расклеится, сам пойду к Туманову и скажу, что забираю его дочку себе. Даже если он пошлет меня на хуй и, в принципе, будет в чем-то даже прав.

— У меня колени подгибаются, когда ты так целуешь, мой Мистер Фантастика…

— Хочу целовать тебя всю, - говорю я, прикусывая уголок ее рта. – И между ног языком…

Совсем сдурел.

Малышка вздыхает – и шарики улетают в небо из ее ослабевших пальцев.

*******

Мы еще долго целуемся на этом крыльце. И не только целуемся: обнимаем друг друга, просто стоим, дыша друг другу в губы. И мне не хочется никуда спешить, хоть валит густой снег, и я чувствую, как стремительно замерзает затылок.

— Мои родители… - начинает Туман, но я притормаживаю ее на прямо на пороге этого разговора.

— Малышка, об этом мы поговорим потом. – Стряхиваю снежинки с ушей на ее шапке и самого, как идиота, тянет улыбаться от того, как она немного морщится, когда снег сыпется прямо ей на нос. – Поехали.

Таня забирается в машину и поудобнее устраивает цветок на коленях, как будто речь идет об инопланетянине, которого ей вручили в качестве бесценного подарка. Не выдерживаю и все-таки спрашиваю, что это за чудо в горшке.

— Орхидея фаленопсис, - деловито говорит Таня, осторожно просовывает руку в прозрачный целлофан и гладит фиолетово-чернильные лепестки. – У меня их много.

— Выглядит странно, - озвучиваю свои мысли.

И всю дорогу до дома слушаю о том, как содержать орхидеи в домашних условиях, как их нужно правильно опрыскивать, как пересаживать и как сделать так, чтобы цветам было комфортно в совсем не комфортных для них, далеких от тропических, условиях. Кажется, она может болтать об этом часами, гораздо больше, чем длится дорога до моего дома, но я просто слушаю и мне интересно. Наверное, с не меньшим бы интересом слушал от нее даже теорию квантовой вероятности.

Таня осторожно переступает порог моей квартиры, как будто ждет какой-то подвох, и мне даже жаль, что это настороженное выражение лица и хитрый взгляд пропадут зря, но никакого выпрыгивающего из-за угла сюрприза я не приготовил.

— Давай своего монстра, - забираю у Туман горшок и ставлю его на тумбу в прихожей, а потом помогаю раздеться.

По случаю праздника на ней пушистый белый свитер в облипку и я замечаю под тонкой вязкой черный силуэт бюстгальтера. И то, как Таня пятится к двери, буквально прилипает к ней спиной, словно ноги отказались ее слушаться, и в каком-то непонятном мне приступе смущения пытается прикрыться руками. Выразительно выгибаю бровь – и ее руки безвольно опадают вдоль тела.

У нас впереди целый вечер и вся ночь, и спешить совершенно некуда, поэтому я позволяю себе минутную слабость, которая накатывает слишком стремительно, чтобы я успел подготовить хотя бы один здравый аргумент «против».

В конце концов, чем больше я распалю сейчас свою малышку, тем больше она расслабится в постели. Поверить не могу, что я все-таки выдержал эти двадцать дней, хоть потребность нарушить запрет возникала каждый раз, когда мы с малышкой оказывались наедине.

Я выдержал эти двадцать дней ради нас. Не потому что испытываю удовольствия от самоистязания и уж точно не из-за отсутствия желания иметь нормальный секс. Я давал Тане шанс передумать, увидеть меня трезвым взглядом и понять, что, возможно, ровесник подходит ей больше. Давал шанс уйти, чтобы она не жалела, что, поддавшись импульсу, отдала свою девственность совсем не тому парню.

Глядя на то, как тонкий свитер натягивается под напором ее твердеющих сосков, я почти уверен, что хрен бы куда ее отпустил.

— Дым… - несмело выдыхает мое прозвище, и я придвигаюсь к ней всем корпусом, опираюсь лбом в дверь у нее возле уха.

Рука сама поднимается вверх, указательный палец неторопливо очерчивает тугую вершинку поверх одежды. Туман пытается повернуться ко мне, тянется для поцелуя, но я выразительно толкаю ее от себя, заставляю смотреть вверх, показать мне свою тонкую шею и дрожащую под светлой кожей натянутую струну вены.

— Когда ты сегодня будешь совсем голая в моей постели… - Я еще не сказал ничего такого, но моя малышка перебирает ногами и трет коленями. – Я обязательно возьму в рот твои соски.

Она стонет – тихо, сладко, невинно и порочно одновременно.

— Прикушу их зубами…

Туман втягивает живот, шепчет, словно заклинание, мое имя.

— И буду сосать до тех пор, пока ты не кончишь только от этой ласки.

Она срывается: я теряю момент, когда перестаю контролировать ее жесты, и малышка едва не врезается в меня, пытается обнять. К счастью, на этот раз я ловлю ее руки и выдерживаю расстояние между нами. Малышка зло топает пятками, а меня все это невероятно заводит и веселит одновременно.

— Ты моя маленькая злюка, - улыбаюсь прямо в ее бледное от негодования, и, одновременно, пылающее от возбуждения лицо. – Сначала распаковывать подарки. Потом ужин, потом все остальное… может быть.

Она издает такой боевой звук, что я поражаюсь, как до сих пор не оглох от собственного хохота.

Глава тридцать третья: Таня

Этот мужчина совершенно невыносим.

И невыносимо совершенен.

И еще он просто офигенный красавчик, особенно когда хохочет. Его строгому хищному взгляду невозможно сопротивляться, но его улыбка – она из разряда «увидь раз – и умри, потому что ничего красивее ты все равно больше не увидишь».

Так что, пока я шумно раздуваю ноздри от возмущения, мой Мистер Фантастика буквально балует меня эмоциями, которых я раньше почти не видела на его лице. Ради этого я даже нарочно сделаю вид, что все еще злюсь.

Потом мой Антон говорит о подарках, а я думаю, что самый свой лучший подарок я и так уже получила. Жалко только, что его нельзя спрятать в коробку и заложить между страниц любимой книги. Потому что наша цивилизация еще не достигла того пика развития, на котором по нажатию одной кнопки можно оцифровать поцелуй и держать его где-то на внутреннем информационном носителе, чтобы по желанию включать – и чувствовать снова, и снова, и снова…

Но тот поцелуй на крыльце – он идеальный, настоящий и убийственно приятный.

— Хватит смотреть на меня, как кошка на сливки, - подразнивает Мой Мужчина, даже не скрывая, что безумно доволен своей выходкой минуту назад.

Но, к счастью, мне не нужно заканчивать специальный институт или проходить курсы, чтобы отплатить ему тем же. И то, что Антон держит меня на расстоянии, совсем его не спасет.

Поворачиваюсь к нему спиной, делая вид, что сдалась и собираюсь пойти в ванну, чтобы помыть руки. Делаю пару шагов… и берусь за пуговицу на джинсах. Расстегиваю ее, медленно опускаю язычок «молнии» вниз и, нарочно неторопливо виляя бедрами, стаскиваю штаны на пол. На мне тот самый комплект в горошек, фото которого я отправила Дыму пару дней назад. Мне жутко стыдно, что трусики в нем настолько крохотные и вид сзади прикрыт только лаконичным треугольником ткани, но судорожный вздох мне в спину придает смелости и уверенности, что я на правильном пути.

— Согрелась, малышка? – немного севшим, но все тем же веселым голосом интересуется Антон.

— Даже жарко, - небрежно бросаю я, не спеша забирая свитер пальцами с боков. Тяну выше, до самых ребер и останавливаюсь.

— Недостаточно сильно, кажется, - говорит Мой Мужчина, и я готова поклясться головой, что его слова полны разочарования.

Передергиваю плечами – и практически в пару движений вынимаю руки из рукавов, чтобы без помех снять лифчик. За бретельку вешаю его на ручку шкафа, поворачиваюсь, прекрасно осознавая, что мой свитер открывает ровно столько, чтобы подразнить видом и дать пищу для фантазии.

— Так будет удобнее, - мурлыкаю Антону, и прикусываю губу, когда вижу, как выразительно его твердая длина натянула ткань брюк.

— Ты в курсе, что мужчине тяжело ходить, связно говорить и думать, когда у него встал? – Дым резко меняет тон на жесткий и рокочущий. Как будто он – дорогой мощный байк, из которого выжали максимальный газ, оставив «на приколе».

— Вот теперь в курсе, - мило улыбаюсь в ответ, как бы невзначай поглаживая живот над кромкой трусиков. Свитер не длинный, и оставляет просвет полоски кожи с пупком, который мой мужчина пожирает голодным взглядом.

На миг мне кажется, что выдержка ему изменит и Антон просто снесет меня, словно Нибуру, которая на полной скорости вернулась из лунной тени, когда ее совсем не ждали. И я готова блаженно прикрыть глаза, но…

Ничего не происходит.

— Пойдем открывать подарки, малышка, - спокойно предлагает мой Мистер Фантастика. Только едва слышные рокочущие, как ушедшая гроза отголоски, напоминают о том, что минуту назад он пожирал меня своим льдистым взглядом. – Пока не разбежались.

«Что???» - орет мой внутренний голос, и я почти вприпрыжку бегу вслед за своим мужчиной в комнату.

******

Конечно же, я сразу замечаю огромный террариум. Он длинный, занимает примерно треть стены, и кажется просто невероятным – настоящими тропиками в миниатюре! Почему-то иду к нему на цыпочках, как будто боюсь, что неосторожным шагом развею хрупкую иллюзию, которая слишком невозможна, чтобы быть правдой, но при этом еще и совершенно реальна. За толстым стеклом, в мягкой подсветке, замечаю красивые коряги, растения, грунт.

И громко пищу от восторга, когда из-за листа на меня «смотрят» белоснежные рожки улитки. Она небольшая, примерно, с половину ладони, но у нее потрясающий панцирь, как будто мраморный. Уверена, что с такой красотой малышка взяла бы все возможные призы на выставках улиточных Мисс Вселенная!

Собираюсь броситься на шею своему Мужчине, но останавливаюсь на половине мысли, потому что внимание привлекает еще одна улитка: тоже белая, но с выразительной сиренево-голубой полоской на спине и голубыми кончиками рожек. Она висит на коряге вниз головой и выглядит большой и странной дождевой каплей.

Но и это еще не все, потому что есть и третья: она обычного оранжево-розового цвета, но с витым черным панцирем, таким темным, будто он выточен из цельного куска оникса. И блестит не хуже.

Я очень стараюсь держать себя в руках, потому что все мое тело подчинено одной острой, как бритва, потребности: сделать так, чтобы на моем Мистере Фантастика не осталось ни одного кусочка кожи, который бы я не поцеловала. И, наверное, все это прямым текстом написано у меня на лице, потому что, когда осторожно поворачиваюсь на пятках, Антон стоит в дверях, навалившись плечом н


убрать рекламу




убрать рекламу



а косяк и медленно расстегивает пуговицы на рубашке.

— Скажи, что ты не пошутила, когда говорила о Шустрике, Быстрике и Торпеде, потому что я эту дрянь даже в руки не возьму и ухаживать за ними придется тебе.

Понятия не имею, как ему это удается, но его голос звучит одновременно и мягко, и грубо, как будто обернутое в самый горький шоколад воздушное земляничное маршмеллоу. И я заворожено слежу за каждым движением пальцев, пока они, пуговица за пуговицей, не спускаются до самого пупка.

— Я не шутила, - говорю в ответ, но голос предает меня, потому что на фоне белоснежной рубашки его твердая грудь с короткими светлыми волосками кажется настоящим произведением искусства. Мой бедный мозг разрывается между противоречащими друг другу желаниями: броситься Антону на шею, и показать, как я благодарна за каждую из трех улиток, просто стоять и наслаждаться чувством единоличного права на владение этим мужчиной или подхватить правила его игры и снять с себя все, кроме цепочки, браслетов и колец. – Это лучший День рождения в моей жизни.

Он делает вид, что избавился от тяжелого груза… и останавливается на предпоследней пуговице. Сует руки в карманы брюк, поворачивается в профиль, удобнее устраивая затылок на откосе.

Я не могу любить его больше, чем уже люблю. Но, кажется, мое сердце с этим не согласно, потому что становится больше и больше с каждой секундой, мешая дышать, выталкивая из груди весь кислород.

— Что-то ты притихла, - дразнит Мой Мужчина, даже не скрывая, что наслаждается моей реакцией так же сильно, как я наслаждаюсь им. И этим вечером, и комнатой, пропитанной запахом ледяного грейпфрута, от которого мой живот сворачивается узлом. – Это ведь еще не все.

— Мне больше ничего не нужно, - мотаю головой. Почему-то хочется плакать, так что украдкой закусываю нижнюю губу и смазано провожу ладонями по ресницам, радуясь, что в который раз пренебрегла косметикой.

— Туман? – В голосе Антона беспокойство, но останавливаю его раньше, чем мой мужчина успевает сменить позу. Просто бегу к нему, обнимаю за талию крепко-крепко, двумя руками. Если бы можно было – просочилась в него, стала сиамским близнецом, разделила с ним свои сердце и душу. – Если бы я знал, что улитки так тебя впечатлят, я бы взял пару килограмм.

Я задираю голову, наслаждаясь всем, что он дает мне в эту минуту: возможность смотреть на него снизу-вверх, любоваться острыми гранями челюсти, предчувствовать поцелуй, когда мой Мистер Фантастика лениво наклоняет голову, подхватывая меня под подбородок подушечкой указательного пальца.

— У нас целый длинный вечер впереди, - слышу его севший голос.

— Очень длинный, - подаюсь навстречу и разрешаю увлечь себя предвкушением встречи наших губ.

— Ужин. – Шершавый палец поднимается вверх по моему подбородку, гладит нижнюю губу, немного оттягивая ее вниз.

— Наверняка очень вкусный, - плавлюсь я.

Мы одновременно вздрагиваем, потому что мои ладони нетерпеливо скользят по гладкому шелку рубашки, сжимают ткань в кулаках и резко, от нетерпения, тянут ее из-за пояса.

— Куда ты так торопишься, малышка? – Антон сглатывает, когда я дрожащими руками справляюсь с последней пуговицей и укладываю ладони ему на живот.

— Принадлежать тебе? – подсказываю единственный из возможных вариантов.

Мои слова творят магию, потому что в их простом смысле растворяется наше терпение, наши попытки сдерживаться и дразнить друг друга. Мы пришли туда, куда стремились – друг к другу.

Глава тридцать четвертая: Таня

Мой Мистер Фантастика пытается перехватить инициативу, но я прижимаю его обратно, нетерпеливо стряхиваю шершавые ладони со своего лица и нервно вздыхаю, наслаждаясь изгибом хитро приподнятой в немом вопросе брови. В нем идеально абсолютно все: голос, цвет глаз, каждая мимическая морщинка и даже тень от ресниц на нижних веках.

Я хочу сказать, что люблю его сильнее, чем что либо, но мне слишком страшно нарушить правила, по которым ведется наша игра. Я могу лишь самонадеянно верить, что со временем, мой Эверест позволит себя покорить и не стряхнет самонадеянную скалолазку со склона жизни одной прицельной лавиной.

Мне нравится видеть мурашки на его коже, когда я стаскиваю с его плеч белый шелк. Россыпь колючек на коже, которую слизываю языком вниз от выразительных ключиц. Прикусываю место на груди, над сморщенным соском, и сдавлено проглатываю собственный стон, потому что мой мужчина запрокидывает голову, одновременно стаскивая резинку с моих волос. Трусь об его ладонь затылком, а когда пальцы жадно сжимают пряди в кулаке до тонкой тянущей боли под кожей, изо всех сил сжимаю ноги. Еще ничего не произошло, еще просто вкус его кожи на кончике языка, а мое тело беспомощно требует сдаться в плен.

Но было бы слишком грустно не воспользоваться моментом, когда мой Эверест расслаблен и готов отдать себя… хотя бы на несколько часов.

Поэтому я продолжаю его целовать, дурея от собственной смелости. Прикусываю губами грубоватый мужской сосок, пока Антон цедит сквозь зубы невнятный выдох, очерчиваю пальцами рельефный живот, и еще ниже, до полоски ремня. На миг мы с Дымом скрещиваем взгляды, и на мою немую просьбу он лишь расслабленно прикрывает глаза.

— Блин… - не сдерживаюсь я, потому что только с третьей попытки справляясь с пряжкой. Клянусь, еще несколько секунд – и я бы побежала за ножницами. – На тебе слишком много одежды.

— Извини, малышка, я не могу ходить голым, даже ради тебя.

— Мог просто оставить все это в коридоре. – И чтобы показать свое расстройство, кусаю его где-то в области солнечного сплетения.

— Если это было наказание, то сделай так еще раз.

Он прижимает мою голову, и через несколько минут губы начинают приятно покалывать от того, что я оставляю на нем целую кучу темных меток. Он мой, только мой, и никто, кроме нас двоих не увидит кровоподтеки под дорогой рубашкой. Может быть, они даже будут немного побаливать еще несколько дней, напоминая ему о сегодняшней ночи. Если бы это было возможно, я бы сделала их вечными клеймами на его коже. Осталась с ним навсегда в этих темных продолговатых пятнах.

Я хочу опуститься на колени, чтобы оставить себя еще и на животе, но Антон подхватывает меня под локти, мгновенно выходя из роли податливой жертвы. Теперь он – птицелов, и я ничего не могу противопоставить его силе, когда оказываюсь прижатой спиной к дверному косяку. Могу лишь тяжело дышать и жадно облизывать губы, словно зависимая от его вкуса наркоманка.

Я думала, так бывает только в кино: дрожащие колени, разноцветные вспышки за веками, невыносимо приятно щекочущий плюшевый шар внизу живот.

Но это происходит на самом деле.

Все реально. Безупречно. Ярче, чем любая из моих самых смелых фантазий.

— Подниму руки, - требует Мой Мужчина и я послушно вытягиваюсь ниточкой, позволяя стащить с себя свитер. Прохладный воздух кусает возбужденные и натертые соски, которые Антон тут же поглаживает большими пальцами. – Просто… охуенная.

Мой мужчина немногословен, но я улетаю даже от его скупых слов, особенно когда они проникают в меня вместе с его горячим поцелуем. Сплетаемся языками, притягиваемся. Сильнее и жестче. Пока не начинаем задыхаться.

Он берет меня под бедра, легко поднимает, постанывая в ответ на мои намертво сцепленные за его спиной пятки.

— Выше, - еще один скупой приказ, и толчок вверх, плотно по поверхности, до режущей боли вдоль позвоночника.

Прижимаюсь коленями к его ребрам, упираюсь ладонями в офигенно широкие надежные плечи. Мой мужчина несколько секунд разглядывает бесстыже выставленную грудь, и лишь желваки под туго натянутой на челюстях кожей, выдают его настоящие чувства.

Горячие твердые губы на моих ждущих ласки сосках…

Бедное сердце, не умирай. Дай мне пожить еще несколько минут.

Он жестко втягивает тугой комок в рот, смачивает слюной и, в награду за мое терпение, лижет кончиком языка. Только рычит, когда я, забывшись, оставляю на его плечах глубокие царапины от ногтей.

— Хочу еще… - мой требовательно-капризный стон.

Дым довольно ухмыляется – и сжимает сосок губами, немного оттягивая на себя.

И одновременно – осторожно, двумя пальцами по влажной ткани между моих ног.

Стыдно.

Приятно.

Пошло.

Я хочу его так сильно, что поднимается температура тела и кружится голова.

В моей голове нет ни страха, ни сомнения. Только потребность принадлежать, упиться до одури радостью быть женщиной этого мужчины.

Он еще несколько раз поглаживает меня поверх трусиков: находит разрез между складками, проталкивает туда ткань и трет ею чувствительный клитор. Кажется, я кричу громче, чем когда-либо. Как будто меня выбросили из самолета без парашюта, и за миг до смертельного падения невидимая сила подбрасывает вверх, прямо на кашемировое теплое облако.

Собственные бедра толкаются навстречу пальцам Антона: ищут плотный контакт, ждут тех же приятных касаний. Разочарованно стону, когда он на миг убирает руку – и тут же покрываюсь мурашками, потому что он решительно отодвигает в сторону трусики, окунает пальцы в мою влагу и снова потирает клитор. Нежнее в этот раз, но обостренные чувства захлестывают с головой.

— Кончай, малышка.

Я словно только и жду этих слов. Запрограммированная на своего мужчину послушная игрушка, сегодня готова на все. Готова стать настоящей женщиной.

Тепло между ногами поднимается вверх, пузырится, словно брошенная в ванну ароматическая шипучка. Я вскрикиваю, когда движения пальцев становятся быстрыми и резкими, толкающими меня выше и выше, к пику Эвереста.

Взлетаю и падаю одновременно, дрожу вся сразу, каждой клеткой.

Хочется сказать, что во мне не осталось сил даже на жизненно необходимый вдох, но Антон уже целует, разделяя со мной свое дыхание.

Глава тридцать пятая: Антон

Она такая маленькая и горячая в моих руках.

Не уверен, что это возможно, но готов поспорить, что ее температура поднялась на градус. Влажная кожа обжигает, когда я своей грудью прижимаю Туман к стене. Колючие и влажные от моих поцелуев соски цепляются за волоски на груди, и это просто какая-то изощренная пытка для моего вымотанного за эти двадцать дней терпения.

А я, вместо того, чтобы нести малышку в постель, тупо разглядываю, как меняется ее лицо: натянутые от возбуждения скулы, дрожащие ресницы, губы, по которым она проводит языком. И медленно расслабляется вместе со стоном, действующим на меня, словно укол чистого возбуждения прямо в мошонку.

Мои пальцы мокрые от ее влаги и это то, что нам сегодня нужно.

Малышка готова.

А я… я так готов, что скоро у моих яиц отрастет рот и они начнут орать благим матом.

Знаю, что сегодня ничего этого не будет, но, когда смотрю на нее такую – послушную, голодную маленькую иголку, хочу опрокинуть на спину, забросить ноги себе на плечи и войти так глубоко, чтобы видеть под тугой кожей живота свой бьющийся в ней член.

Приходится вытравливать больные, но приятные фантазии обещаниями самому себе обязательно проделать все это в следующий раз, а пока моя малышка не остыла – повести ее еще на шаг дальше.

Я накрываю ее губы своими, и одновременно с тем, как проталкиваю язык глубже, провожу пальцами вдоль ее входа. Мокрая, теплая, такая охеренно доступно гладкая.

Проталкиваю внутрь сперва один палец, слушаю ее короткие подбадривающие стоны, и добавляю второй. Туман жмурится, прикусывает губы.

— Расслабься, малышка.

Кажется, ей нравится, что мой голос подсказывает обо всех виражах впереди. Вот и сейчас – два слова, а она охотно, уже сама, насаживается на мои пальцы. Так туго, что у меня яйца поджимаются. Ее клитор еще не отошел от предыдущей ласки, чувствительный и набухший. В пару касаний потираю его большим пальцем. Она мотает головой, но расслабляется достаточно, чтобы принят оба моих пальца до самой ладони. Несколько движений туда и обратно – и немного развожу пальцы внутри.

— Ах… - слабо выкрикивает малышка. И следом, без паузы: - Не останавливайся… Приятно… Так приятно…

Я укладываю одну руку ей на талию, толкаю себе навстречу, добавляя пару движений навстречу. Насаживаю на свои пальцы, чуть не теряя голову от влажных звуков, когда ее промежность со всего размаху ударяется в мою ладонь.

Малышка натягивается снова. На этот раз довожу ее до оргазма всего в пару движений по клитору, и пока она, уронив голову мне на плечо, мелко дрожит, несу в кровать.

Как кошка, брошенная в воду, Туман на мгновение сжимается на прохладном покрывале, а потом приподнимается на локтях, без стыда и смущения разглядывая каждое мое движение. Упавшие к ногам штаны заставляют ее распахнуть губы, а когда в одно движение стаскиваю трусы, к бледным щекам приливает румянец. Хорошо, что она уже видела меня голым, хорошо, что ее пальцы знают мою твердость, а губы – мой вкус. По крайней мере теперь она не боится.

И – черт его все дери! – кладет ладони на колени, чтобы развести ноги в сторону.

Моей пошлой фантазии хочется еще раз отыметь ее языком, покатать по твердой горошине стальным шариком и утонуть в громких криках. Но если прямо сейчас ей не вставлю, то просто рехнусь.

Я становлюсь на колени между ее ногами, и громко ругаюсь, потому что ловкие пальцы тут же обхватывают меня у самого основания.

— Сегодня я главный, - предупреждаю малышку.

Она не слушает, так что сгребаю обе руки в ладонь и завожу ей за голову. Нажимаю на запястья, пресекая попытки сопротивляться. Она послушно кивает, вдруг притихшая и покорная. Только после этого подхватываю ее за лодыжки и забрасываю ноги себе на колени. Даю привыкнуть к ощущению моего члена у нее между ног: без преград и больше без табу в двадцать дней.

Прижимаюсь к ее входу и придерживаю за бедро одной рукой. Будет лучше, если Туман вообще не будет шевелиться, пока я не окажусь в ней весь сразу. Хотя, конечно, будет лучше, если хотя бы сегодня она вообще будет моей послушной малышкой, потому что вряд ли сейчас я слишком долго протяну. Долбаное, блядь, воздержание.

Терпение, Антон, еще немного терпения, не пытайся вставить ей сразу, даже если этого хочется сильнее, чем дышать.

Я целую ее в шею – в том месте под ухом, на прикосновения к которому она всегда так чутко откликается. Слизываю солоноватую влагу, позволяя себе медленно толкнуться внутрь хрупкого тела. Назад – и снова вперед, туда, где охуенно туго и горячо, как в аду.

До самой преграды.

Надавливаю.

Осторожно, в одно плавное движение, но и от него искры из глаз.

Таня цепляется мне в волосы, когда я зажимаю рот поцелуем. Слышу, как вибрация сорванного крика бьет в мои голосовые связки, но все равно иду дальше. До упора, который она встречает длинным беззвучным стоном. И в отместку за причиненную боль, сдавливает губами мой язык.

Нужно взять паузу, дать привыкнуть к себе, но малышка не дает притормозить: елозит попкой по кровати, вжимается в меня раздвинутыми складками и трется клитором.

Мы бьемся друг в друга, размыкаем поцелуй – и шепчем что-то, что нельзя обозначить смыслом и логикой.

В ней так хорошо, что нервы сдают почти мгновенно.

И, хоть это кажется нереальным, мы уходим в удовольствие вдвоем: я – кончая глубоко в нее, кажется, все-таки дав себе слабину и проникнув до самого основания, и она – в третий раз, просто от моих пальцев у нее между ног.

Последние движения уже смазанные, на пределе нервов, словно три шага на цепочках по струне. Безупречный баланс острого удовольствия и приятной расслабленности, от которой волосы на затылке становятся дыбом.

Это стоило больше, чем двадцать дней ожидания.

********

Я «просыпаюсь» только спустя пару минут. Кажется, что собственное дыхание слишком рваное и громкое, но заглушить его не получается. Потому что это совсем не мои вздохи и не мои низкие мягкие стоны.

Таня лежит подо мной, придавленная к постели моим совсем не маленьким телом и немного странно кривит губы, странно улыбаясь раскрытым ртом, которым пытается поймать воздух.

— Черт!

Быстро переношу вес на предплечья, приподнимаюсь. Даю себе несколько секунд, чтобы посмотреть на ее сверху вниз, подо мной. Растрепанная, волосы разбросаны по покрывалу, которое мы так и не сняли. Губы напухшие, темнее обычного из-за моих поцелуев. Туман не с первой попытки, но все же поднимает руки, чтобы обхватить меня за шею, и я осторожно перекатываюсь на бок, удобнее устраивая ее ноги у себя на талии. Мне нравится, что она прижимается к моему животу и когда случайно ерзает по волоскам, сладко мурлычет и жмурится.

— Прости, что немного придавил, - пытаюсь разрядить обстановку, иначе через пару минут мне будет очень тяжело найти вменяемые оправдания, почему я не могу снова заняться с ней любовью.

Малышка прижимается носом к моему носу и медленно, как будто у нее совсем не осталось сил, водит кончиком из стороны в сторону.

— Мне нравится, что ты большой, тяжелый и тебя много, - признается с какой-то оглушительной откровенностью, и почему-то эти простые слова звучат приятно… пошло. И тут же распахивает глаза, в которых плещется паника и немой вопрос.

— Что? – подталкиваю я, сжимая пальцы на ее бедрах.

— Тебе… понравилось? Ты… ты…

Господи, моя маленькая развратная нетерпеливая малышка, которая запросто брала меня в рот, дразнила и, можно сказать, была инициатором наших отношений, стесняется и краснеет до самых ушей, не находя нужных слов, чтобы спросить о полной фигне.

— Хочешь знать, кончил ли я? – подсказываю правильные слова.

Она, как спичка, зажигается снова, немилосердно рвет мое терпение, потираясь влажной развилкой об мой живот.

— Хочу, - шепчет в ответ Туман.

Она же еще почти_девственница, Антон. Включи мозги, стыд, совесть, терпение и понимание к девичьему стыду.

Но то ли я не слишком усердствую, то ли моя почти_девственница слишком выразительно сжимает меня ногами, постанывая просто от того, что мы слишком тесно прижаты друг к другу, но эта мантра не срабатывает. От слова «совсем». Потому что вместо того, чтобы ограничится коротким «да», я просовываю между нами руку, поглаживаю ее влажные складки, наслаждаясь скользким теплом и тем, как Таня мгновенно выгибает спину. Осторожно, буквально удерживая себя на поводке, окунаю в нее два пальца, медленно и не глубоко. Провожу взад-вперед, вынимаю – и показываю ей лучший из возможных ответов на вопрос.

Зрачки и ноздри малышки расширяются, когда она жадно рассматривает влажные следы.

— Да, Туман, я очень даже кончил, - подстегиваю ее смелость, потому что ее мысли выдает мазок языка по губам.

Она подается вперед, жадно, словно это мой член, насаживается ртом на пальцы. Не облизывает, не издает никаких звуков – просто стягивает все губами и сглатывает.

Девственнице нужно время, чтобы восстановится, Клейман. Даже если она буквально нарывается, вытворяя вот такое. Даже если первый раз прошел удачно. Бля, наверное, было не очень умно с моей стороны, предлагать ей остаться до воскресенья.

Я собираюсь сказать, что сейчас нам лучше остыть и все-таки поужинать, но назойливый глухой звук заставляет напрячь слух. Телефон, точно. Я оставил пиджак в прихожей. Уже почти одиннадцать, кто может звонить в такое время? Марик?

— Малышка, мне нужно ответить.

И нарочно выбираюсь из кровати абсолютно голым, но под аккомпанемент слишком выразительного вздоха все-таки надеваю трусы. От греха подальше.

Но это не Марик, а мой брат. И наверняка есть веская причина, по которой я понадобился Андрею так поздно в пятницу, потому что с тех пор, как он стал примерным папашей, прекратились и пьяные ночные загулы, после которых брата тянуло сказать, как он меня любит и уважает, почему-то в третьем часу ночи.

— Вручай, Антон, - без «привет, тут такое дело…» начинает Андрей. – Мне нужно уехать до вечера воскресенья. Понянчишь мою Сову?

Сова – это Соня, его трехлетняя дочь, моя племянница, которую я, если честно, боюсь как огня. Как и всех маленьких детей. Как вообще детей в принципе, потому что дети – это хаос, беспорядок, отсутствие видимых причин для плохого настроения, разбитая посуда и залитый соком ящик стола с важными документами. Я не не люблю детей, потому что они зачастую в целом милые и забавные, но мысль о том, чтобы стать отцом в обозримом будущем пугает до усрачки. Как и мысль о двух днях в одной квартире вместе с белобрысым торнадо с игрушечной совой под подмышкой, с которой Соня никогда не расстается.

— Андрей, нет, слушай, мы это уже обсуждали.

— У матери простуда, они не возьмут, - предвидя мое следующее предложение, говорит брат. – Больше я ее никому не доверю. Ты знаешь.

Я знаю, потому что уже несколько месяцев брат не может отойти от инцидента с няней, которая притащила в его дом любовника и пока они трахались на кровати, ребенок залез на подоконник, свалился с него и сломал руку. Хорошо, что по моему совету Андрей поставил скрытые камеры и правда всплыла наружу.

— Ты же знаешь, что я не умею с детьми, Андрей. Ну какая из меня нянька.

— Я тебе все расскажу, - не отступает Андрей.

Мое внимание привлекают шаги за спиной. Таня, завернувшись в мою рубашку, тычет в себя пальцем и громким веселым шепотом говорит:

— Я могу с детьми.

Ну да, она может: я видел, как запросто нашла общий язык с племянниками Марика.

Только выходные мы должны были провести вдвоем.

— Брат, кроме тебя больше некому, - почти в отчаянии Андрей.

— Я справлюсь, - продолжает улыбаться Таня.

— Хорошо, - сдаюсь я, говоря это сразу обоим.

Выходные обещают быть «горячими».

Глава тридцать шестая: Таня

Я видела моему Мистера Фантастику немного рассерженным, злым и грубым, но я ни разу не видела его таким, как во время этого телефонного разговора. У него явно паника. Не та, от которой трясутся колени и все валится из рук, а скупая мужская паника, которая заставляет его прижать телефон плечом к уху, держать пиджак на весу и нервно шарить по карманам в поисках сигарет и зажигалки.

— Выйду покурить, Туман. – Антон идет в сторону балкона, на ходу ероша волосы и буквально убивая меня своей шикарной задницей в одних только «Армани».

Я потихоньку проскальзываю в душ и забираюсь под обжигающе-горячую воду. Тело по чуть-чуть расслабляется, но руки и ноги до сих пор дрожат, а внизу живот так приятно болезненно тянет, что хочется немедленно отмотать время назад и переиграть этот вечер еще раз, ничего не меняя и не переставляя местами. Просто повторить мой первый раз, который оказался лучше, чем я представляла в самых смелых фантазиях. Без криков о помощи. Рек крови и обязательного медицинского вмешательства. Хоть пара девочек в нашем матрешечном чате совершенно серьезно предлагали обратиться в клинику для проведения нехитрой медицинской процедуры под местным наркозом и не портить впечатления от секса неудачным первым разом.

Краем своего полотенца делаю чистую полосу на запотевшем зеркале и рассматриваю себя со всех сторон. Ничего не изменилось, это по-прежнему все та же я, с теми же глазами, носом, губами, руками и ногами. Только… что-то во мне иначе.

Богатое воображение, быть может?

Когда я выбираюсь из ванной, Антон уже на кухне – делает чай. Нет ни единого повода не сделать то, от чего меня распирает изнутри. Налетаю на него, прижимаюсь грудью к широкой спине и сцепляю пальцы у него на животе.

— Я люблю тебя, мой Мистер Фантастика.

Слова замирают между нами, словно предчувствие искры между оголенными проводами. Пресс под моими пальцами напрягается, взлохмаченная голова немного поворачивается, и я снова вздыхаю, убитая и покоренная идеальным профилем и совсем не идеальным носом с горбинкой.

Знаю, что не собиралась произносить это вслух, но мне становится легче. Несмотря на то, что проходит минута, и мы оба понимаем, что я не услышу в ответ ничего похожего.

— Туман, я…

— Есть хочу! – Отпускаю его и быстро прячусь за дверцей холодильника.

Было бы самонадеянно думать, что мой Эверест покорится так быстро и я всегда это знала, но реальность все равно немного горчит и сдавливает горло. С другой стороны…

Я вынимаю все, что может пригодится для ужина, и ношусь по кухне, как коза.

Ну стал бы он дарить мне улиток с формулировкой «будешь сама за ними ухаживать», если бы совсем-совсем ничего, никогда и ни капельки?

*******

Мы готовим ужин вдвоем: мой Мистер Фантастика, конечно, не мог был идеален во всем, поэтому явно не профи в обращении со сковородками, но охотно помогает, и помогает мне сориентироваться на его кухне, которая напоминает оформление фильма в жанре «прогрессивное будущее». Пока Антон пытается справиться с капустой, я украдкой подбираюсь к кактусу и трогаю землю пальцем.

— Что? – косится Мой Мужчина, старательно делая вид, что нарезка овощей- вполне привычное для него занятие. Я бы и сама справилась, но мы решили, что оба вложимся в праздник для наших желудков.

— Его снова кто-то полил, - улыбаюсь я.

— Понятия не имею, кто, - передергивает плечами Антон.

Если бы не нож в его руках, я бы еще разок налетела на него с поцелуями, потому что в груди щемит от распирающей нежности и потребности прямо сейчас лизнуть его в шею. Но приходится сдерживаться, с обещанием самой себе, зацеловать его чуть позже, всего, от ушей до пяток.

— Кстати, - замечаю в пуху маленькие, не больше спичечной головки бутончики, «венком» опоясывающие верхушку шарика кактуса, - он скоро будет цвести.

— Дожили, в моем доме теперь улитки и цветущие кактусы, - ворчит Эверест, и я все-таки разрешаю себе слабость усесться прямо перед ним на свободный край кухонной тумбы. Антон откладывает нож, проводит взглядом по моим ногам, вздыхает. – Ты нарываешь.

— Да! – игриво выдыхаю я, бедром толкая доску с грубо нарезанной капустой. Подумаешь, и так съедим. – Я хорошо училась, Дым, была послушной девочкой и заслуживаю полную версию приложения «Язык с пирсингом»

Мне кажется, что проходит целая вечность, пока Антон размышляет над моим предложением, а потом кивает в сторону двери.

— В спальне, в тумбе справа, верхний ящик.

— И что там? – нерешительно спрашиваю я.

— Бонус к улиткам. – Он делает скучающее лицо и с игривым «брысь!» сталкивает меня на пол. – Предлагали, я подумал – а чего отказываться?

— Это… черепаха? Ящерица? Змея?

— Маленький тринозавр? – подыгрывает он.

— Почему маленький? – кривлю губы.

— Потому что моя самцовость не потерпит конкурентов на одной территории.

Я вприпрыжку бегу в спальню, но уже внутри выдержка мне изменяет и ноги сами сгибаются до той степени, когда просто необходимо сесть на кровать. Растягиваюсь на ней, ищу носом место, где остался прохладный цитрусовый запах моего мужчины и блаженно закрываю глаза.

Быть влюбленной – восхитительно.

В ящике лежит квадратная бархатная коробочка темно-красного цвета. Именно такая, в которой обычно дарят украшения. Но по размеру явно больше кольца. Я отчего-то даже боюсь взять ее в руки, потому что, если бы здесь лежала стеклянная колба с рептилией, мой шок был бы меньше. То есть, я была готова получить в подарок еще одну экзотику, но никак не готова к украшению.

Интересно, что там?

— Думаешь, она сама откроется? – слышу веселый голос, но почему-то даже не могу повернуть головы. Мистер Фантастика присаживается рядом на кровать и проглатывает смешок, глядя на мой большой палец, который я разве что не грызу от напряжения. – Моя бесстрашная малышка испугалась красной коробочки?

— Мне никто никогда не дарил украшения, - признаюсь я. Только бабушка, но то кольцо – семейная реликвия. Она не дорогое – просто широкая полоска серебра с несколькими полудрагоценными черными камнями. Кольцо моего дедушки, которое я передам своему мужчине.

— Рад быть первым и в этом тоже, Туман. – Дым перебирается мне за спину, обнимает за тулий и крепко, по-мужски уютно, сжимает мои ноги своими бедрами. Кладет подбородок на плечо, дуя в ухо, чтобы разрядить напряжение.

Я все-таки смеюсь.

— Давай, храбрый портняжка, она не укусит.

Коробочка не тяжелая, но больше ладони, и я все еще в полном замешательстве, что же такое там может быть.

— Не откроешь – буду щекотать. – Антон недвусмысленно ведет рубками вверх по ребрам, и я, извиваясь, чуть не роняю свое сокровище на пол. – Вот видишь, не укусит, но может убежать.

Вздыхаю – и нажимаю большими пальцами на верхнюю крышку.

— Ух ты…

На красном бархате – жесткий светлый браслет с красивыми резными гранями и лаконичной невидимой застежкой. И на нем – маленький колокольчик. Ошалело трясу украшением и издаю взволнованный писк, когда слух радует приятный мелодичный «динь!»

— Звенит!

— Вот чудеса-то, - смеется Мистер Фантастика, вынимает браслет из моих рук и сам «опоясывает» им мое запястье чуть выше часов, с которыми я расстаюсь только чтобы принять душ. – Надо же, подошло.

Я веду запястьем – и колокольчик снова издает приятный звон. На этот раз куда-то прямо мне в сердце.

— Это значит, что я твоя домашняя кошечка?

Вместо ответа он падает на спину и увлекает меня за собой.

— Очень голодная, кошечка? – Льдистый взгляд ищет ответы на моем лице.

— До тебя – всегда. – Целую его в колючий подбородок, вздрагивая от жестких пальцев, задирающих футболку до талии и выше. – На плите ничего не подгорит?

— Я все поставил в мультиварку. – Он запрокидывает голову, открывая доступ к шее.

— Это нельзя было в мульиварку, Мистер Фантастика.

— Да? Ну и пофигу.

Глава тридцать седьмая: Антон

Андрей приезжает в семь утра.

Мы с Таней договорились, что пока брат будет раздавать мне ценные указания по уходу за трехлетней Совой, она тихой мышкой посидит в спальне, которую она для надежности закроет изнутри на защелку. Мы продолжаем хранить наш «секрет», хоть, если честно, это все очень так


убрать рекламу




убрать рекламу



себе ширма, потому что моя племянница видела Таню у родителей на даче и вполне могла запомнить. Правда, если девочка разболтает брату, что у меня с ней нянчилась Таня и Андрей поймет, что к чему, этот вопрос мы с ним как-то решим. Брат у меня не болтливый и не особо интересуется моей личной жизнью.

— Пливет, - говорит племянница, деловито протягивая ладонь, сидя у Андрея на руках. – Не колми меня мандалинками.

— И еще конфетами, шоколадом и сладостями, - дополняет брат, спуская Соню с рук.

Она, хоть и маленькая, но вполне самостоятельная: стаскивает шапку, возится с пушистым шарфом и даже кое-как отдирает липучки на сапогах. Андрей выбирается из ботинок и топает прямо в гостиную, ставя на пол большую спортивную сумку.

— Так, - приседает на корточки и быстро объясняет: - тут – одежда, тут – пижама, тут теплые носки. Варежки запасные, две пары, она постоянно теряет.

Достает из-под вороха разноцветной одежды любимую Сонину сову и малышка тут же, словно маленькая собачка на запах, прибегает следом. Цепляется в игрушку маленькими ручками, хоть эта сова почти с нее ростом. И, как любая любимая игрушка потрепанная и уже с парой заплаток.

— Тут, - Андрей расстегивает боковой карман, - лекарства. Я черным маркером написал, что от чего.

— Я, типа, дибил и не проверю, что даю ребенку? – переспрашиваю я.

— Дибил, - повторяет Соня.

Андрей одними губами говорит: «Ты – долбоеб».

— Дядя Антон сказал нехорошее слово, Сова, ты за ним не повторяй, договорились? – Брат притягивает дочку к себе, достает из сумки маленькую розовую корону-гребешок и вставляет ей в волосы. – Кто у папы умная принцесса?

— Совуска! – раздувая щеки, гордится девочка.

— Ты бы ее к логопеду сводил, Андрей.

— А мы уже и так ходим, - отмахивается он. – Скоро освоим все буквы и устроим батл скороговорок.

Мне почему-то… как-то странно слышать от него это завуалированное «мы». Странно и немного горько, потому что вот уже три года мой брат-раздолбай стал кем-то, у кого есть маленькое любящее «мы». И это не телка с крутой задницей и не обезбашенная любительница секса.

— Улитки. – Соня застывает возле террариума, с интересом разглядывая висящую на стекле улитку-альбиноса.

Андрей с минуту смотрит сперва на улиток, потом на меня и только потом говорит:

— Зачем тебе улитки?

— Буду отпаивать вином и есть, - бросаю первое, что придет в голову.

Он пожимает плечами: не верит, но и в душу с ногами не прется. За это его и люблю.

— Мандарины не давать…

— У нее аллергия, я помню, - перебиваю его на полуслове.

— Я на связи все время, пиши, звони. Укладывать спать не позже десяти. – Ухмыляется. – Гулять обязательно. Если не боишься, можешь поиграть в снежки. И еще вот.

Он достает из сумки две коробки: одна с кубиками, на которых нарисованы буквы, другая, кажется, что-то вроде Эрудита.

— Только не учи ее собирать из кубиков слово на букву «д», - издевается Андрей, берет Соню за руку и идет до двери. Она чувствует, что ее оставят, потому что беспокойно цепляется в его куртку кулаками и тут же крепко обнимает за шею, когда Андрей берет ее на руки. – Папе нужно уехать, Сова, а завтра вечером я тебя заберу, и мы сделаем блинчиковый торт с вишнями.

— Я тебя люблю, папа-филин. – Ее нижняя губа дрожит, но Соня сдерживает слезы.

— И я тебя люблю, принцесса.

На миг мне кажется, что он плюнет на все и передумает ее оставляет, потому что я уже видел этот взгляд – в больнице, когда Андрей впервые взял Соню на руки, еще даже толком не открывшую глаза. Вот тогда она и стала Совой – Софьей.

Но Андрей громко чмокает дочку в щеку, передает мне в руки и быстро, не оборачиваясь, выходит.

Мы смотрим на закрывшуюся за ним дверь, а потом Соня деловито выдает:

— Посли есть улиток.

*******

Я смотрю в серьезные зеленые глазки и думаю о том, что мне придется очень непросто эти два дня. И мои трудности начались ровно секунду назад, когда малышка вернула мне мою же не очень смешную шутку, на которую мне придется отшутиться чем-то адекватным в ответ.

— Знаешь… - нарочно растягиваю время, чтобы четко и однозначно сформулировать ответ, но все равно не успеваю, потому что дверь в спальню открывается и оттуда выходит Таня.

Она завязала две косы и сейчас выглядит не взрослее старшеклассницы, только не хватает двух бантов каждый размером с ее голову.

— Привет.

Туман приветливо улыбается Сове, но племянница с решительностью маленькой собственницы, тут же обнимает меня за шею и прижимается щекой к моей щеке. Правда, тут же морщит нос и возмущенно сопит, потому что моя щетина явно более колючая, чем щетина Андрея. Таня даже одобрительно кивает в ответ на попытки Сони оградить меня от присутствия посторонних женщин.

— Вот-вот, я тоже не люблю, когда вокруг него всякие посторонние женщины, - с самым серьезным видом говорит моя малышка.

— Постолонние, - пыхтя от усердия, повторяет Соня, но все равно не спешит разжимать руки.

— Я – не посторонняя, - объясняет Таня, сокращая расстояние между нами и осторожно прижимается к моему плечу с противоположной стороны. Можно сказать, я с двух сторон зажат маленькими собственницами.

— Ты его плинцесса? – уточняет Соня.

— Точно, - подмигивает Туман, и заговорщицки прижимает палец к губам. – Только это большой секрет. Ты ведь умеешь хранить секреты?

Племянница долго размышляет, но все-таки утвердительно кивает. Таня протягивает мизинец мира, и они скрещивают пальцы прямо у меня перед носом.

— Мы будем есть улиток, - выдает Соня, а Туман строго мотает головой.

— Их нельзя есть, потому что они как попугайчики, только не чирикают.

Мне кажется, что смысл их разговора начинает от меня ускользать, но Соня что-то скороговоркой говорит Тане и тут же, чуть не вываливаясь у меня из рук, переливает к ней. Даже хочется сказать про скоротечную женскую любовь, но я вовремя прикусываю язык: эти двое выглядят просто… В общем, я поворачиваюсь на пятках, беру сумку и ухожу в спальню.

Мне будет тридцать три только летом, так что думать о детях, которых я боюсь и от которых предпочитаю держаться на расстоянии, точно еще рано. Начну обживаться с этой мысль в тридцать пять.

Пока я раскладываю Сонины вещи, из гостиной раздается смех и звуки дикого веселья, причем в два голоса. Даже интересно, чем таким заняты девчонки, и почему – черт! – это происходит без моего участия. Андрей не шутил, когда сказал, что все подписал: даже, блин, влажные салфетки. Мы с ним оба педанты – это от отца, но такое черное недоверие просто злит. Хотя, вероятно, я не был бы таким смелым, если бы остался с Соней без Тани, один на один.

Когда заканчиваю с вещами и возвращаюсь в комнату, Тани с Соней там уже нет. Они переместились на кухню и в две пары рук готовят завтрак. Малышка, высунув от усердия язык, вилкой пытается взбивать яйца, Таня занимается мясом, а меня на столе ждет чашка кофе и ломтик сыра.

Бля, я в раю.

Глава тридцать восьмая: Таня

После завтрака мы пару часов играем в слова на кубиках, где наша с Соней команда выигрывает у Антона с разгромным счетом. Соня пищит, довольная и счастливая, а потом напрыгивает на своего дядю, изображая индейца с заслуженной добычей. Я знаю, что он нам поддавался, поэтому очень надеюсь, что он понимает мое немое «спасибо тебе», которое я произношу только взглядом.

Есть что-то особенное в том, как с ребенком играет мужчина. Особенно, когда этот мужчина явно опасается подпускать к себе маленький ураган, но пытается быть хорошим заботливым дядей, при этом даже не представляя, каким милым он выглядит в эти моменты. Например, когда Соня валит Антона на спину, пытаясь по-взрослому пощекотать, а он изо всех сил вяло «отбивается», у него такое лицо, что я невольно забываю обо всем и беру паузу, стоя в дверях с пустыми стаканами.

Мне нравится, когда у него вот такая улыбка: широкая, довольная, обжигающе яркая. Даже хочется прикрыться рукой, посмотреть на мое Солнце сквозь растопыренные пальцы.

— Чего это с ней? – деловито спрашивает малышку Антон, когда замечает мой расплавленный взгляд.

— Ступол, - говорит Соня.

— Таня съела мало каши, спит на ходу, - дразнит мой Мистер Фантастика.

Я ставлю стаканы на тумбу и падаю на них сверху, изображая медузу.

А после обеда мы идем гулять: Соня деловито показывает, что хоть ей всего три, она умеет сама обуваться, и мы с Антоном делаем серьезные лица, когда она сама, без посторонней помощи, справляется с липучками и даже с шапкой.

На улице моросит приятный снежок, нет ветра, но довольно сухо, поэтому снежки и снеговики отпадают, хотя мы с Соней успеваем сговориться и извалять Антона в снегу, а он продолжает делать вид, что все это глубоко его расстраивает, хоть украдкой, когда думает, что его никто не видит, улыбается кошачьей улыбочкой.

Потом мы идем в магазин и покупаем все для праздничного ужина: я пообещала Соне кексы с бананами, и Мой Мужчина тоже заинтересовано облизывается, и почему-то странно реагирует на мои попытки выбрать оптимальный по спелости банан.

— Ты слишком громко думаешь, Мистер Фантастика, - говорю шепотом, пока Соня увлеченно разглядывает ящики с овощами.

— Я просто сражен твоей хозяйственностью, - так же шепотом отвечает Дым.

— Казалось бы, причем тут бананы…

— Может, - он улучает момент, чтобы скрестить свои пальцы с моими, придвигается и на ухо, низким рокотом, - я ревную твои пальцы к этим желтым ребятам? Потому что хочу, чтобы ты так же прикасалась к…

— Вот! – Соня вторгается в наши интимы и мы, как застуканные в туалете с сигаретой школьники, отрываемся друг от друга, увеличивая расстояние до «до неприличия далеко».

— Считаешь, нам нужен ананас? – откашлявшись, спрашивает Дым, и я впервые вижу на его щеках налет смущенного румянца. Это что-то настолько новое, что я даже склоняю голову то на один, то на другой бок, чтобы получше рассмотреть его в этот момент. – Что? – Он хмурится и, быстро подхватив корзинку, берет Соню за руку, направляясь в молочный отдел.

И меня скручивает злость, когда я вижу, как вслед моему красавчику оборачиваются женщины. Смотрят на него как на трофей, как будто на нем написано, что он свободен и ищет маму для девочки. Просто необъявленный смотр невест!

Я помню, что мы договаривались не очень заигрываться на людях, но когда наперерез Моему Мужчине выходит высокая брюнетка с полной четверкой за пазухой, мои нервы сдают.

— Какая у вас красивая девочка, - приторно мелет красотка, и делает огромные глаза, когда я прилипаю к свободной руке моего мужчины. Фактически, обвиваюсь вокруг него вьюнком.

— Спасибо, мы очень старались, - ехидно улыбаюсь ей в ответ.

Охотница уходит ни с чем, на прощанье обмерив взглядом мой рост и объем груди.

Я украдкой поглядываю на Антона, мысленно готовясь принимать укор, но натыкаюсь на его хитрый голубой взгляд. Пока пытаюсь разгадать это зашифрованное послание, Дым показывает Соне в сторону стеллажей с соками, и когда остаемся одни, притягивает к себе до той степени, когда я вздрагиваю от его ощутимого возбуждения.

— Ты маленькая ревнивица, которую я сегодня использую вместо цифры шесть, - обещает он, и хорошо, что я все же держусь за своего Мистера Фантастику сразу двумя руками, потому что только это и спасает меня от падения на ослабевших ногах.

— Ты моя любимая девятка, - говорю в ответ.

И слава богу, что Сова уже спеши к нам, держа в обнимку большую коробку с нарисованными зелеными яблоками.

На обратном пути заезжаем в кафе, берем два стакана с кофе и горячий шоколад для Сони, под подписку о неразглашении. Антон считает, что он был бы плохим и скучным дядей, если бы не баловал племянницу и в этом я с ним полностью согласна.

Пока мы с Соней занимаемся готовкой, Антон о чем-то говорит по телефону и даже закрывается в кабинете, чтобы не втягивать нас в свои рабочие вопросы. И возвращается, когда ужин почти готов и кексы доходят в духовке, поднимаясь над формами красивыми ровными шапками.

********

— Все хорошо? – Мне кажется, что он нарочно немногословен, если не сказать – молчалив, потому что не хочет случайной резкостью потревожить нашу с Совой идиллию.

— Работа, - коротко отвечает мой Мистер Фантастика, опираясь бедрами на столешницу. Заинтересованно разглядывает поднос, на котором я принесла улиток, и все-таки улыбается. Устало, но тепло. – Ты все же решила их приготовить?

— Мы будем их купать, - с расстановкой проговаривая каждое слово, говорит Соня, и деловито, как я научила, берет одну улитку за панцирь, протягивая ее Антону. – Твоя.

Он отрицательно мотает головой и нарочно скрещивает руки на груди. Но Соня тоже не лыком шита: подтягивает стул, с моей помощью взбирается на него и водит улиткой прямо у Дыма перед нос, и я правда не понимаю, как он до сих пор не вышел из себя. Просто немного отклоняется, когда Соня слишком усердно тычет в него панцирем.

— Она не укусит, - напирает девочка, и Антон цепляется в меня взглядом в поисках поддержки.

— Правда не кусается, - говорю я, вынимая из подноса улитку в черном панцире, как бы говоря, что Моему Мужчине все равно придется поучаствовать в мойке на равных правах. – А потом, когда они будут чистые, мы натрем их специальным укрепляющим маслом для панцирей. – Чмокаю его в колючую щеку и Дым, сдаваясь, берет улитку большим и указательным пальцем. – Ты умница, все что им нужно, у них есть!

О том, как ухаживать за улитками, я знаю не только из ютуба, но и от своей подруги Кати, которая уже два года заядлая любительница ахатин, и пару раз разрешала мне помогать. В частности – проводить им водные процедуры. Поэтому сейчас я не нервничаю и даже деловито поправляю на носу несуществующее очки, когда говорю, как важно крепко держать улитку за панцирь, чтобы она не выскользнула и не разбила своей домик, потому что для нее это может быть смертельно. Соня начинает громко, как сирена визжать, когда я держу улитку на руке и подношу ее к текущей из-под крана воды: сначала улитка вытягивает усики, потом выразительно тянется сама, подставляя голову под теплую воду.

— Они милахи, - улыбаюсь во весь рот, но Мистер Фантастика непоколебим в своей брезгливости: только кривится и всем видом дает понять, что пора заканчивать и переходить к кексам. Тем более, что мы с Совой расстарались и десерт удался – от оглушительного запаха приходится то и дело сглатывать слюну.

— Тепель моя очеледь, - подступает к раковине Сова.

Улитки еще маленькие и она вполне может держать ее одной рукой, но подстраховывается и держит двумя ладошками. Мы с Антоном заходим ей за спину, переглядываемся – и тянем друг к другу ладони, притрагиваясь только кончиками пальцев.

«Спасибо, малышка», - говорят его губы и мне снова, до сердечной боли хочется сказать, как много он для меня значит, и как много стоит этот день, даже если мы всего раз украдкой поцеловались и вряд ли этой ночью станем обещанными друг для друга цифрами шесть и девять.

«Мне хорошо с тобой», - отвечаю ему, надеясь, что мой Эверест все-таки умеет читать не только по губам.

Мы усаживаемся ужинать, как только устраиваем улиток обратно на подстилку и устраиваем им приятные процедуры «массажа с маслом». Соня без капризов съедает все, и даже пару кексов, хоть мы на пару с Антоном недоумеваем, как в этого маленького человечка помещается столько еды.

— А мозно папе? – спрашивает она, когда на блюде остается еще пара кексов.

— Конечно, мы их красиво завернем и перевяжем ленточками. – В ответ на это дым скептически кривит губы и я на всякий случай говорю: - Тебе, любимый дядя Антон, придется читать ей сказку.

— У меня нет ни одной детской книжки, - защищается он.

— Тогда придумай что-то на ходу, или вспомни, а я буду убираться на кухне.

Позже, когда я торжественно вручаю ему выкупанную племянницу, навожу порядки и красиво упаковываю кексы для Андрея, выдается минутка, чтобы подкрасться к полуприкрытой двери спальни. Я слышу, как Мой Мужчина рассказывает историю о хитром рыцаре и добром умном драконе, выразительно и почти театрально делая напряженные паузы, на которые Соня реагирует до громким взволнованным вздохом, то звонким смехом. И Антон тоже иногда посмеивается вместе с ней.

Уверена, что за всем его «я боюсь детей», скрывается настоящая мужская забота, и желание баловать, и защищать. Иначе он просто не был бы моим Мистером Фантастикой.

Глава тридцать девятая: Антон

Соня засыпает примерно на середине сказки, и я даже не могу точно сказать, когда это произошло. Минуту назад она еще вовсю смеялась и требовательно елозила пятками под одеялом, и вот – уже спит, устроив ладошку под пухлую щеку. Даже хочется разбудить и сделать так, чтобы она дослушала сказку, потому что самое интересное именно в конце, но внутренний голос подсказывает, что дело совсем не в сказке, а в моем желании еще раз увидеть, как она хлопает ресницами, когда переживает за героя, или услышать забавный детский смех.

Так что приходится взять себя за шиворот, подоткнуть одеяло и выйти, на всякий случай оставив включенным ночник и не до конца прикрыв дверь.

Мы с Таней сегодня спим на диване, а он у меня из тех, что не предназначены для сна, поэтому придется изображать двух змей в период спаривания, и прижиматься друг к другу больше, чем полностью.

Моя малышка как раз удобно устроилась на подушке и встречает меня тоже порядком сонным взглядом. Приходиться подвинуть ее, устроиться поудобнее, хоть ноги безбожно свешиваются с противоположной стороны, и переложить Туман на себя. Она, уже более оживленно, приподнимается на ладонях, нарочно делая вид, что не замечает, как кончик ее косы щекочет мне нос.

— Я бы не справился без тебя, - говорю чистую правду. – До сих пор не верю, что ничего не разбито, не сломано и все стены на месте.

— На твоем месте, Дым, я бы не радовалась заранее, потому что впереди еще целый завтрашний день, а фокус с мытьем улиток я уже использовала, и он будет недоступен еще недельку.

— Придется купить еще парочку, - поддакиваю ее серьезному виду.

И пока она не начала развивать тему возможного завтрашнего Хаоса в моем уютном жилище, притягиваю ее к себе, заставляя замолчать самым приятным и доступным мне способом.

Почему-то именно сегодня, хоть и хочу ее как безумный, мне хочется нежности и никуда не торопиться. Возможно, впервые в жизни провести лучшую часть ночи просто зацеловывая ее всю до макушки до пяток, хоть я и начал с губ.

Таня постепенно «просыпается»: сама перехватывает инициативу, даже немного недовольно ворчит, когда пятнаюсь вернуть себе право управлять ее губами. Приходиться довольствоваться тем, что могу положить руки ей на бедра и прижимать к своему паху достаточно плотно, чтобы она выдохнула мне в рот сладкий протяжный стон.

В моей фантазии уже проносится картина того, как мой малышка будет лежать подо мной, голая и совершенно расслабленная, но в этот момент Таня резко напрягается и шарахается от меня, как черт от ладана. Ее взгляд устремлен в сторону двери, и когда я запрокидываю голову, вижу стоящую в дверях сонную Соню с игрушкой в обнимку.

— Мне стласно… - признается она, и Таня быстро спрыгивает на пол.

Секунду я смотрю на то, как Туман обнимает мою племянницу, берет на руки и обещает, что будет лежать рядом всю ночь, и отгонять от нее плохие сны.

На секунду – или минуту? – я вдруг вижу ее через пару лет, но уже с нашей дочкой, у которой, возможно, будут такие же соломенные волосы и яркие зеленые глаза.

И эта мысль меня не пугает.

Абсолютно.

*********

Полночи я просто лежу на диване, пытаясь сосредоточиться на том, что он категорически не приспособлен для сна, но вместо этого мысли то и дело соскальзывают то в воспоминания о том, как меня изваляли в снегу, то наш совместный поход по магазинам, то купание улиток. Будь они неладны. Может, все дело в них?

Убедившись, что уснуть так и не получится, хоть суббота – чуть ли не единственный лень, когда я могу реально отоспаться, спускаю ноги на пол и выхожу на балкон, курить. И думать, хоть только что дал себе зарок больше не впускать в голову мысли о будущем. Все было проще, пока на горизонте не было девчонки с улыбкой, от которой меня тянет улыбаться в ответ, ее причудами, которые мне, взрослому цинику, хочется поощрять и которыми я – вообще труба – даже наслаждаюсь. Все было намного проще, пока у будущем, о котором я изредка задумывался, рядом не было никого подходящего, а был просто я: убежденный холостяк.

Когда на часах уже почти пять утра, все-таки изменяю своему решению не тревожить девчонок, и заглядываю в спальню. Они лежат в обнимку, громко в рассинхрон сопят, словно пытаются угнаться друг за другом, а рядом, глядя на меня печальными тряпичным глазами, лежит игрушечная сова. Честно, я испытываю к ней почти братское сострадание, потому что в этот момент мы похожи: тоже не у дел, и тоже не можем уснуть. И хоть рядом достаточно места, чтобы я улегся рядом, внутренний циник орет и ругается матом: «Не делай этого, мужик, и так вляпался по самые помидоры».

Да, кажется, действительно вляпался.

И весь следующий день – одно огромное тому подтверждение. Начиная тем, как мы втроем чистим зубы и устраиваем утреннюю пробежку по квартире от ребенка, которая изображает маленького вампира, и заканчивая вечером, когда я лично усаживаю Туман в такси и, как обычно, беру клятвенное обещание писать мне постоянно в дороге и сразу же, как зайдет в дом.

Через час приезжает Андрей: взъерошенный, не выспавшийся, но с огромной коробкой в руках, которая, для секретности, упакована в оберточную бумагу с совятами. Пока Соня, изображая взрослую, собирает свои вещи, мы с братом пьем кофе и говорим о своем, о мужском. В конце концов, я не выдерживаю и все же спрашиваю, почему он до сих пор никого себе не нашел.

— Потому что выбираю мать и жену, - усмехается он, очень плохо пряча грусть. – Это, как ты понимаешь, в два раза сложнее.

— Не сказал бы. – Вспоминаю, какой ажиотаж был повсюду, где появлялся за руку с Соней.

— Это пока ты просто «милый классный мужик с ребенком», - понимающе смеется Андрей. – А когда ты мужик, который не хочет никого приводить в дом и вместо тусы в клубе читает сказки ребенку – ты бракованный товар. У нас все как у одиночек с прицепом, только член между ног.

Уже когда они собраны и Андрей нахлобучивает на дочку шапку, Сова вспоминает о кексах, несется на кухню и со словами «Мы испекли!» вручает их Андрею. Брат вертит угощения в руках и логично интересуется, когда я научился готовить, потому что прекрасно знает, какой хреновый из меня повар.

— А это мы с Таней готовили, - опережает меня малышка, и я нарочно громко откашливаюсь, чтобы привлечь ее внимание. Она тут же прикрывает рот сложенными крест-накрест ладонями, и виновато моргает.

— Таня, значит, - хмыкает Андрей.

— Не твоего ума дело, - на всякий случай пресекаю возможные вопросы, но Андрей передергивает плечами и, взяв Соню на руки, выходит.

В моей квартире пусто. Спокойно и, когда я через час навожу порядки, возвращая все вещи на свои места, чисто.

Идеально, как я люблю.

И совершенно невыносимо тихо – хоть вали на хрен за три девять земель.

Глава сороковая: Таня

Всю следующую неделю я буквально разрываюсь между учебой, тренировками и бабулей, которая внезапно приболела простудой. Мои соревнования в субботу, и я ужасно волнуюсь, потому что, хоть и не подаю виду, до сих пор чувствую бол в ноге. Иногда, после неудачной фигуры, ногу тянет тупая ноющая боль и никакие согревающие мази не помогают. Приходится украдкой принимать обезболивающие и подбадривать себя фантазиями, в которых есть первое место, золотая медаль и гордость на лице Моего Мужчины. Правда, все эти фантазии мало реальны, потому что не так уж хорошо я катаюсь, не так уж мастерски выполняю все фигуры программы, и Антон не сможет прийти на мои соревнования, даже если случится чудо, потому что там будут мои родители и сестра, а, значит, вопросов, почему вдруг Антон увлекся фигурным катанием до такой степени, просто не избежать. Особенно после того, как Нина дала понять, что ей не нужно мое «да», чтобы считать нас любовниками.

Суббота. Я сижу на скамейке и пытаюсь не стучать зубами, потому что передо мной уже откатались потенциальные претендентки на все награды, и их выступления, как мне кажется, были в сто раз лучше моего. А я на предварительном прокате умудрилась плохо приземлится на больную ногу и ногу пришлось практически замораживать льдом. Это – спорт, довольно тяжелый и опасный, и мне до сих пор не совсем понятно, как мне, тепличной девочке, которую берегут как зеницу ока, разрешили им заниматься. После сегодняшнего падения я так и не решались посмотреть в сторону скамеек, на которых сидят мои родители, почти наверняка зная, что не найдут там одобрения, а только осуждение неоправданным, по их мнению, риском.

Но чудеса в жизни все-таки случаются.

Потому что я без единой ошибки откатываю основную программу, а потом так же блестяще произвольную. И, пораженная, стою посреди ледовой арены, потому что мама и Нина сорвались на ноги и громко хлопают, а папа сидит на скамейке и пытается сделать вид, что просто так трет глаза, потому что слезы – это не по-мужски.

Мои ноги так сильно дрожат, что даже стыдно почти вразвалку, не торопясь, идти в сторону борта, где меня уже ждет тренер. Остается всего пара метров, но я отвлекаюсь, потому что в глаза бросается предательски знакомый взмах. Просто кто-то с первых рядов махнул мне зажатой в руках радужной плюшевой единорожкой – и вдруг снова потерялся. Это ведь не мог быть мираж? Или мог? Или я просто слишком живо визуализирую свою несбыточную фантазию, и начинаю видеть сны наяву?

Делаю шаг в сторону. Просто самый обычный шаг, не танцы на льду, но нога предательски уходит в сторону. Взмахиваю руками, пытаясь сохранить равновесие – и понимаю, что меня уже несет на лед, словно сбитую локомотивом кеглю. Кажется, даже слышу хруст сломанной кости, но это уже не имеет значения, потому что через секунду валюсь на бок, на плечо и, по инерции, бьюсь головой.

В ушах звенит, как будто кто-то сунул мою голову в колокол и от всей души по нему ударил. Даже за ушами ломит до зубной боли. Пытаюсь встать, но не получается даже опереться на руки. Должно быть, со стороны выгляжу барахтающейся в межу мухой. Пытаюсь сцепить челюсти, напомнить себе, что сегодня у меня все получилось и сегодня, почти наверняка, золото будет моим, и что где-то там, в зрительных рядах, сидит мой Мистер Фантастика, потому что я узнала его, пусть не глазами, но сердцем. Главное, встать – чего уж проще?

Но проще не получается, только перевернуться и сесть, с ужасом разглядывая опухающую прямо на глазах ногу.

— Твою мать, Туман!

Я вскидываюсь, потому что моя душа каждой своей клеточкой откликается даже на эту грубость. Антон в два шага подходит ко мне, присаживается на одно колено и нервно всучивает мне плюшевую игрушку.

— Ого, какая большая, - пытаюсь сгладить неловкость я, потому что игрушка точно около метра в длину.

— Хрен ты у меня больше будешь кататься, поняла?! – злится он. – В жопу коньки и лед туда же. Самовыражайся как-то иначе.

— Как? – прячу улыбку за игрушкой.

— Носки вяжи.

— Носки?

— Да, носки! Обожаю теплые вязанные носки. С полосками, блядь!

Нас перерывают медики и мой тренер. На случай травм на соревнованиях всегда дежурит «Неотложка», и пока меня упаковывают во временные шины, происходит то, чего я боялась больше, чем сегодняшнего фиаско и падения.

Появляются мои родители.

********

Мне кажется, что воздух между нами становится таким плотным, что его можно зачерпывать ложкой, словно прозрачное желе. Даже мама странно играет щеками, как будто она тоже из желатина, и кто-то раскачивает ее невидимой палкой. На папу вообще стараюсь не смотреть, потому что он даже на редкие визиты Филина всегда реагировал так, будто меня в наглую пришел выкрасть целый цыганский барон. Только то, что Филин всегда провожал меня до порога квартиры и мы с ним дружны, спасало его от прицельного огня отцовских упреков. И еще то, что он в самом деле пару раз оказался кстати, когда ко мне клеились какие-то придурки. Правда, все это было в другой жизни, где у меня не было Мистера Фантастики, и его скупой мужской заботы, от которой я плавлюсь даже сейчас, несмотря на зашкаливающий градус негативных эмоций на термометре взаимоотношений семьи Тумановых.

Единственный человек, кто спокойно на все это реагирует – моя сестра. Она задает пару вопросов медикам, оценивает меня придирчивым взглядом, а потом делает то, от чего у меня почему-то закладывает уши.

Она. Становится. Рядом. С Антоном.

Не берет за руку, и даже ничего не говорит, лишь прижимается плечом к его плечу, почти так же, как это люблю делать я. Что-то вроде кошачьего потирания уголком рта, невидимой метки, которая оставляет на мужчине след принадлежности одной самке – ей.

Вот только он – мой, а не ее.

И пока я пытаюсь за пару секунд заново научиться разговаривать, Нина говорит родителям:

— Я попросила Антона прийти. Он опоздал и не смог нас найти.

Мне кажется, что в мире резко сменились законы физики, и внутри меня образовалась природная аномалия, потому что внутренние органы бултыхаются в невесомости, то ударяясь о стенки живота, то падая вниз заледенелыми глыбами. Это продолжается всего мгновение, за которое я успеваю только открыть – и закрыть рот, потому что медики уже грузят меня на носилки, словно юродивую, и выносят через заднюю дверь. Мне невыносимо сильно хочется обернуться, посмотреть, что происходит за моей спиной, но я силой заставляю себя лежать ровно.

Нина нас выручила.

Она все знала еще в тот вечер, на дне моего рождения, и сегодня только увидела подтвержд


убрать рекламу




убрать рекламу



ение своим словам.

Я должна быть ей благодарна.

Мы с Дымом должны.

Но я чувствую только раздражение и досаду. И злость. Меня раскатывает ревностью до состояния блина для приготовления лапши.

Мама вместе со мной забирается в машину «Скорой» и всю дорогу мы молчим. Только изредка я замечаю, как она бросает взгляд на плюшевого единорога, которого я остервенело прижимаю к груди двумя руками, сама себе до смешного сильно напоминая племянницу Антона, когда та носилась со своей любой игрушкой. Но в моей голове сейчас такой бардак, что этот подарок кажется единственной связью между мной и Моим Мужчиной. А больной мозг уже транслирует картинки того, как по приезду в травматологию, я узнаю, что Антон и Нина успели пожениться, завести двух детей и отпраздновать золотую свадьбу. Чтобы мои родители уж наверняка ничего не заподозрили.

— Ты как, моя хорошая? – Мама берет меня за руку, и я улыбаюсь только чтобы ее приободрить, потому что она выглядит гораздо хуже, чем я со своей сломанной ногой. – Папа будет очень расстроен.

— У меня золото, мам.

Я покрепче сжимаю ее пальцы, и мы прижимаемся друг к другу лбами. Синхронно набираем в легкие воздух и начинаем петь «Звенит январская вьюга…»

Пока меня обследуют, делают снимок и ждут заключение врача, я сижу одна в смотровой, потому что чуть не силой вытолкала мать к остальным. Кажется, она готова была упасть в обморок от одного вида кушетки, на которую меня усадили под белы руки. В тишине у меня есть время подумать, что делать дальше. После укола обезболивающих в голове все немного плывет, поэтому сложно не потерять мысль. Я словно перебираюсь на другую сторону реки, перепрыгивая с льдины на льдину, почти не замечая, что все это время просто топчусь на месте.

Нужно поблагодарить Нину. И извиниться за то, что накричала на нее. Она – моя старшая сестра. В чем-то даже роднее матери, потому что именно Нина учила меня наносить макияж и давать отпор наглым ухажерам. Нам просто не повезло увлечься одним мужчиной. Мы поговорим – и все наладиться.

Через полчаса приходит врач в сопровождении моих родителей, и «осчастливливает» меня новостью, что у меня перелом без смещения, а значить, гипс накладывают на четыре недели. Пока. Через неделю на повторный осмотр и снимок, как выяснилось – можно прямо к нему, а не в поликлинику по месту жительства. Уверена, что не обошлось без разговора с папой, который мастер договариваться, кажется, даже с тем, что не умеет говорить и не обладает интеллектом.

— А пока – покой, лекарства и… костыли. – Улыбка доктора становится похожей на гримасу Джокера в исполнении Джека Николсона. Только зубы белые.

От одной мысли о костылях меня подташнивает, но в этот раз даже мой безудержный оптимизм дает задний ход, потому что – нужно быть реалисткой – я и шага без них не сделаю.

— А Нина и… Антон уже уехали? – спрашиваю с безразличным видом, но паника шепчет, что моя ложь очевиднее, чем свеженький прыщ на кончике носа.

— У твоей сестры важное совещание, Антон повез ее в редакцию, - отвечает мама. И подмигивает мне, шепотом, как будто отец может этого не услышать, добавляет: - Вот ведь… обманщики, за спинами у родителей…

— Меня сейчас стошнит, - жалуюсь я.

Стошнит чистой неуправляемой черной ревностью.

Глава сорок первая: Антон

Еще никогда мне не было так тяжело вести машину. Ни разу, хоть я за рулем с девятнадцати лет и по праву считаю себя внимательным и осторожным водителем. Во всяком случае, пара ДТП, в которых угораздило вляпаться, были не по моей вине.

Но сейчас я среди бела дня пролетаю на красный, только чудом не нарвавшись на ребят с жезлами, потом слишком резко даю по газам, и только ремни безопасности спасают Нину от неизбежного удара лбом о приборную панель. В завершение не очень удачно вписываюсь в поворот и все-таки притормаживаю на стоянке около магазина.

Я видел, как она упала. Просто на ровном, блядь, месте, растянулась, как годовалый ребенок, еще толком не научившийся ходить. А все потому, что одному великовозрастному барану вздумалось припереться без предупреждения и размахивать долбаной игрушкой.

— Я знала о вас, - на удивление спокойно говорит Нина.

Что я должен на это сказать? В ножки поклониться, что прикрыла наш с Таней секрет? Прикрыла грудью от гнева Туманова?

А, черт!

— Спасибо. – Скупо, но это пока единственное, на что способны мои мозги. А еще это искренне, потому что она в самом деле нам подыграла.

— О чем ты только думал, Антон?

Сначала мне даже кажется, что это не ее слова, а голос моей совести, у которой почему-то не едкий мужской фальцет, а голос Нины Тумановой. Но нет: Нина смотрит прямо на меня, и вопросительно ждет, когда я созрею для вразумительного ответа.

— Ей девятнадцать лет, а ты сделал ее своей любовницей, - продолжает Туманова, так и не услышав от меня ни слова. – Думаешь, я не в курсе, как ты обычно выбираешь женщин и на каких условиях?

Конечно, она в курсе: хоть мы и не из одной сферы, но все же вертимся в тех кругах, где невозможно совсем уж избавиться от досужих сплетников. А я, в общем, никогда не скрывал, что меня не интересуют свидания, и вообще я настроен на формат долгоиграющих отношений без финала под марш Мендельсона.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Нина.

— А придется, Антон! – Она нервно выдергивает ремень безопасности, поворочаюсь ко мне всем корпусом. – Она ни с кем не встречалась, это ты понимаешь?! У нее не было мальчиков, не было нормальных свиданий с кино, цветами и ужином с родителями. Она вообще не от мира сего, потому что слишком маленькая и слишком наивная. Увидела тебя – и тут же нарисовала любовь на коленке. Любовь, в которую по-настоящему искренне верит. А тебе не хватило ума просто сказать ей «нет».

Это звучит слишком… честно, чтобы мне не хотелось еще раз попытаться закрыть ей рот, но, раз уж плотину прорвало, я должен вытерпеть все это дерьмо. Желательно еще и не утонуть в нем, потому что раздрай в собственной душе превращается в гирю на связанных щиколотках.

********

— Ты думал, что будет дальше? – продолжает пилить Нина и то, что я до сих пор ее слушаю, можно списать на картины распухающей прямо у меня перед глазами Таниной ноги.

Не знаю, почему это так в меня въелось, я сам частенько падал в детстве, ломал и руки, и ноги, потому что до какого-то возраста у меня просто не работали тормоза. Да и Андрей часто «ломался», один раз прямо у меня на глазах. Но никогда и ничего меня не ковыряло так сильно, как постоянные падения и травмы моей малышки.

— Думал о том, что она, возможно, захочет большего? Захочет нормальных отношений, встреч на виду, держаться за руки или, боже упаси, захочет замуж?

До офиса, где она работает, ехать еще минут двадцать, и я уже знаю, что это будут самые длинные двадцать минут в моей жизни. Потому что Нина не успокоится, пока не выскажет все, что думает о моем образе жизни, и потому что я все больше отдаляюсь от Туман, которая – даже не сомневаюсь – с каждой минутой все сильнее себя накручивает. Нужно позвонить ей сразу же, как избавлюсь от Нины. И плевать, будет кто-то рядом или нет.

— Твоей сестре уже девятнадцать, Нина. – Я все же слишком резко трогаюсь с перекрестка, и мысленно проклинаю и валящий снег, и серую пасмурную зиму, и Туманову, которая решила, что имеет право читать мне нотации. Но я все же слишком хорошо воспитан, чтобы грубить женщине, которая, к тому же, вроде как выставила себя лгуньей ради нас с Таней.

А хуже всего то, что теперь я почти уверен – не вмешайся Нина со своей помощью, я бы сказал правду Таниным родителям. Но это – постфактум, какая-то приправленная безнаказанностью храбрость, потому что в тот момент я мог думать только о Тане и ее сломанной ноге.

— Рада, что ты напомнил мне, сколько лет моей сестре, - довольно грубо отвечает Туманова. – Давай тогда и я кое-что тебе напомню. Ты старше на тринадцать лет, Антон, у тебя холостяцкие принципы в полный рост, тебе нужна женщина, которая смотрит в ту же сторону, что и ты. Понимающая во что впутывается ровесница, а не вчерашняя школьница, которой можно задурить голову плюшевыми игрушками и дорогими подарками. Думаешь, если Таня во все это влезла, она не мечтает о том, что когда-то ты проснешься, оглушенный любовью, не примчишься к ней с кольцом и предложением?

— Думаю, что у меня начинает болеть голова от твоих моралей, - огрызаюсь я. Довольно мягко еще огрызаюсь, потому что в полушаге от прямого посыла куда подальше и пусть валит на все четыре стороны. Или прямо к родителям, жаловаться на кобелиную сущность Антона Клеймана человеку, который считает его своим личным рукотворным шедевром.

— Кто-то должен быть умнее, - уже спокойнее говорит Нина. Усаживается ровно и поправляет ремень безопасности, глядя строго перед собой, как будто ее голову пришпилили к сиденью. – Таня никогда этого не сделает, потому что она влюблена в тебя и будет бежать из последних сил, даже если это дорога в пропасть. Упадет и сломается.

Я останавливаю машину около редакции ее журнала, и Нина быстро выходит. Но все-таки на прощанье делает последнюю ремарку, от которой мне хочется кого-нибудь убить. Желательно после продолжительных изощренных пыток.

— Развяжись с этим, Антон. Не ломай ее жизнь.

Домой я приезжаю только через пару часов: просто бесцельно катаюсь по городу, много курю и много думаю. Так много, что, кажется, получаю тяжелый вывих мозга, потому что любая попытка вытолкать из головы мысли о будущем превращается в болевой синдром. Словно мои бедные извилины слишком устали, чтобы шевелиться.

Даже не сразу включаю свет. Просо иду в гостиную, усаживаюсь на диван и смотрю на террариум, который в темноте похож на кусок джунглей, почему-то оказавшийся за стеклом.

Я дважды набирал Таню и оба раза она просто не ответила. Больше и не пытался. Надеюсь, просто спит после обезболивающих, потому что первую неделю только на них и будет жить. Сколько заживают переломы в ее возрасте? Месяц-полтора? И вряд ли мы сможем видеться в ближайшее время. Или сможем видеться вообще?

Когда в голове щелкает рубильник и «загорается» свет, я уже на кухне: мою, блин, улиток. Потому что их нужно мыть и потому что нужно держать в порядке их «дом». А потом натираю панцири специальным маслом из капсулы. Режу огурцы, которые покупаю зимой специально для Таниных слизняков. И еще насыпаю им смесь с кальцием. Чтобы у этих засранцев был крепче и красивее панцирь. Поливаю кактус. Он уже расцвел, и я тупо минуту разглядываю маленькие красные цветы. Почему-то был уверен, что из бутонов вылезут маленькие чудовища, а все оказалось проще и приятнее глазу. Фотографирую и отправляю Тане в вайбер, хоть она уже давно не в сети.

В любых отношениях рано или поздно наступает момент кривой непонятной паузы. Когда нужно поговорить «по свежему», пока трещина не начала разрастаться вширь и не превратилась в пропасть, через которую не перелететь и за всю жизнь. И даже если я сорву глотку, пытаясь до нее докричаться – мы все равно друг друга не услышим.

И сейчас я понимаю, что этот момент, увы, уже упущен.

Глава сорок вторая: Таня

Все познается в сравнении.

Кто-то очень умный придумал эту фразу точно из личного опыта, потому что такое не приходит в голову просто так.

Конечно, хоть я и глупая влюбленная девчонка, чья голова, порой, слишком сильно напичкана радужными единорожками и сиреневыми бегемотами, но за всем этим есть здоровая доля реализма. И именно эта доля «показывала» мне будущее без Антона в мой жизни. В том будущем – хотелось верить, что далеком – когда мы просто разойдемся двумя почти незнакомыми людьми, сохраняя на память приятные дни и такие же приятные ночи.

Я знала, что будет больно. Что даже если небо не треснет как зеркало, и меня не приколотит к земле миллионами осколков, все так или иначе изменится. И трава не будет такой зеленой, и солнце не таким желтым. И часть меня навсегда замерзнет в состоянии «до», потому что иначе я просто не смогу выжить в полном одиночестве.

За неделю в проклятом гипсе я поняла, что даже самые страшные фантазии не были такими болезненными, какой оказалась реальность. Я не знаю всех языков мира, но уверена: ни в одном из них нет слова, которое описывает состояние бесконечной, тупой, ноющей не переставая тоски, от которой хочется свернуться в калачик и притвориться мертвой гусеницей.

Нет, мы не разошлись официально.

Мы просто замерзли в вакууме, который называется «неизвестность».

Я часто слышала, что люди теряют друг друга просто так. Без причины, без повода, часто на самом высоком пике отношений, когда небо ясное и ничего не предвещает беды. Просто теряют и все. Потому что они уже достаточно «в отношениях», чтобы заниматься любовью, но недостаточно «вместе», чтобы поговорить без ширм.

Первые дни мне так больно, что проблески реальности существуют только в те редкие моменты, когда меня не одолевает сонливость и голова перестает быть непосильной тяжелой ношей. Я беру телефон и отвечаю что-то на полном автомате, когда вижу там сообщения моего Мистера Фантастика. Я пишу всякую ерунду, лишь бы не написать: «Я люблю тебя слишком сильно, чтобы продолжать». Он прочтет и решит, что я сошла с ума и нарушила правила. Он прочтет и решит, что самое время отключить аппарат жизнеобеспечения, который еще накачивает кислородом легкие нашего «секрета». Как циничный серьезный мужчина примет жесткое, но верное решение. А я – слабачка, размазня и просто дурочка, которая хочет, чтобы «мы» просуществовали еще немножко. Чуть-чуть, пока ученые не отыщут заветное лекарство от душевной боли. Я сделаю прививку – и, может быть, смогу пережить наше расставание.

Но легче все равно не становится.

Становится хуже с каждым днем. С каждым сообщением, которыми мы обмениваемся, как уставшие игроки в пинг-понг. Наверное, Дым уже и так все понял. Вспомнил мою слабость, те слова, на которые так и не смог найти ответ. И не может до сих пор, потому что он пишет: «У меня много работы, малышка» - и исчезает. Сперва на день, потом на три. Изредка появляется в сети, но ничего не пишет.

Нас как будто вовсе не было.

— Я привезла твои любимые конфеты! – Нина приезжает вечером десятого числа, заходит в комнату с огромным бумажным пакетом и начинает выкладывать подарки на мой заваленный учебниками стол. – Предлагаю, если тебе уже лучше, покататься по городу.

Я без интереса смотрю на белую с красным коробку, на новый модный рюкзак и горку украшений для волос.

— Хватит делать кислый вид, - не поднимая головы в мою сторону, предупреждает сестра.

— Другого нет на ближайшие несколько жизней.

Она отодвигает в сторону еще не до конца пустой пакет, разворачивает кресло и усаживается в него с видом строгой учительницы на самом важном экзамене.

— Если вы расстались, то, поверь, ни одна женщина не умерла от того, что у нее не задалась первая любовь.

— Значит, я открою феноменальное природное явление. Звони в НАСА. – Пытаюсь забраться под одеяло с головой, но Нина предугадывает мои попытки спрятаться и одергивает край. Вздыхаю, но получается что-то среднее между попыткой подавить икоту и плач одновременно. – Это негуманно: читать нотации смертельно больному.

Она кивает, но в этом жесте нет ни грамма сочувствия. Такой же Нина была и в день, когда я шла на первый вступительный экзамен, и тогда эта поддержка спасла меня от трясущихся коленей. Возможно, нужно принять ее и сейчас, но я просто не могу. Нужно быть честной: мне нравится раз за разом ковырять свою боль. Как иначе я узнаю, что жива?

— Когда ты перестанешь быть влюбленной дурочкой, Ребенок, ты откроешь глаза и уже как Маленькая Женщина увидишь, что жизнь не стоит на месте, и вокруг есть много достойных мужчин, которые подходят тебе по возрасту, жизненным взглядам и приоритетам. – Нина чуть крепче сжимает подлокотники кресла. – А не делают тебя тайной любовницей, потому что им нужно только это.

Я все понимаю. Даже готова признать ее правоту.

Только…

— Если все хорошо, - я почти ничего не вижу из-за слез, которые совсем не хочу скрывать, - почему же тогда в моей груди дыра размером с Юпитер? И почему мне так больно? Так сильно больно, что хочется перестать существовать?!

— Ты слишком кричишь, - пытаться перебить сестра.

— Ну и что?! – Я глохну от собственного голоса, шатаюсь даже сидя, как будто вот-вот развалюсь на пазл в миллиард частей. – И что, что я влюбленная на всю голову идиотка? Что плохого в том, что я не гордая самодостаточная женщина, как ты, а просто хочу быть со своим мужчиной на любых его условиях? Что плохого в том, что я согласна даже на пару месяцев или год, но не согласна на Большую Жирную Точку?! Любить нужно только так, как пишут в книгах о Сильных Женщинах? Только так, чтобы всем говорить: эй, я крутая и независимая, ни один мужчина в мире скажет, что использовал меня?

— Если все так, - срывается на ноги и тоже орет Нина, - то где твой Прекрасный Принц?! Почему не спешит хотя бы…

Дверь в комнату открывается и на пороге стоит… мой Мистер Фантастика.

— Потому что я принц-тугодум, - сквозь зубы бросает Антон. – Твои улитки, Туман, заражают медлительностью, их нужно сдать на опыты.

— Что происходит? – маячит за его плечом мой папа.

Дым на миг прикрывает глаза, поворачивается к нему, и я слышу спокойное, твердое:

— Мы с Таней встречаемся, Владимир Евгеньевич. Уже почти полтора месяца. Мне жаль, что я заставил ее врать, но это только моя вина. – Пауза перед коротким рваным вздохом. Кашель в кулак. И еще более твердое: - Если вы против наших отношений и будете запрещать нам видеться, я просто… заберу ее.

Понимаю, что момент не подходящий, но, пусть это хоть трижды глупо и кается кому-то детским и неправильным, я должна сказать.

— А можно меня забрать… в любом случае, Дым?

Его лицо расслабляется и на губах появляется довольная ухмылка.

— Только если пообещаешь, что мне больше не придется поливать кактус и мыть слизняков.

— Боюсь, все равно придется, - громко всхлипываю я. На этот раз – только от счастья.

*********

Хочется бросить все, ни на кого не смотреть, забыть о том, то у меня на ноге «Испанский сапожок»[1] и броситься к своему мужчине, чтобы сказать… все. Абсолютно все. И что я безумно люблю сегодняшнюю серую морозную зиму, и что мне плевать на сломанную ногу, потому что теперь у меня есть крылья и я могу летать, нужно только очень захотеть. Сказать, что он для меня больше, чем просто мужчина, которого я люблю, больше, чем кислород за спиной астронавта, который вышел в открытый космос.

Но мой отец громко чертыхается и на этот раз уже очень грубо, но не повышая голос, предлагает Антону идти за ним «для серьезного разговора». Дым спокойно соглашается, и они уходят, оставив на арене только меня, сестру и маму, у которой глаза больше, чем блюдца из ее раритетного богемского сервиза.

— Мой принц пришел, - улыбаюсь сестре, и Нина только разводит руками.

— Ребенок… - Мама вряд ли осознает, что вот уже несколько минут пытается вытереть передником совершенно сухие руки, и если не остановится – ее кожа просто задымится. – Вы с Антоном…

Она не может произнести фразу до конца, потому что никогда даже не предполагала такую возможность. Потому что хотела, чтобы он стал заслуженной наградой для одной из ее дочерей, а стал мужчиной другой.

— Мы вместе, мам, - улыбаюсь я, давая себе зарок больше никогда не плакать.

— Как… Когда?

— Полагаю, еще на даче у Клейманов на Новый год, - озвучивает свои подозрения Нина. И я просто киваю. Это не ложь, это – правда, потому что, если бы меня спросили, в какой день случились мы с Антоном, я бы назвала Новогоднюю ночь и секунду между ударами курантов. – И все это время, зная, что он мне нравится, ты просто молчала.

Это даже не укор – просто анализ и заслуженная пощечина.

— Я не знала, как сказать. Прости, пожалуйста.

— Ты знала, но врала ради вашего… маленького секрета? – Сестра прищуривается и на миг мне кажется, что она вот-вот даст мне пощечину. Возможно поэтому она отступает на шаг и становится рядом с матерью, жестом останавливая ее попытки вытереть с ладоней несуществующую влагу. – Это подло, Ребенок.

— Это любовь, - без заминки отвечаю я. – Прости.

— Мне от твоего «прости» еще гаже. – Нина бросает взгляд на стол с горой подарков и угощений, горько усмехается и выходит.

— Таня, все это… очень неправильно, - укоризненно говорит мама и бросается следом за ней.

Я остаюсь одна в комнате и кое-как, самостоятельно, подтягиваю ноги на кровать. Чувствую себя планетой, которая раз в световом году оказывается «раздавлена» с одной стороны раскаленным солнцем, а с другой – самым невозможным ледяным холодом. Но это все равно уже не имеет значения, потому что так или иначе, хоть в невесомости, хоть в пустой безжизненной Галактике, Дым и Туман будут вместе. Если нужно – создадим свою вселенную. В конце концов, не такие уж мы и криворукие.

Глава сорок третья: Антон

Когда мысль о том, что придется остепениться, приходила мне в голову, я обычно представлял отдаленное, очень отдаленное будущее, в котором будет какая-то очень понимающая, со всех сторон идеальная Женщина. Я выберу ее по своим личным критериям: чтобы не выносила мозг, была если не красивой, то хотя бы умеющей эффектно себя подать, умела молчать без подсказок и, чего греха таить, любила секс. Нигде и близко не было намека на то, что все эти и другие параметры просто не будут иметь значения, потому что вместо них появится главный: эта Женщина будет просто мне нужна. До такой степени, что возвращаться в свою любимую спокойную квартиру будет настоящей пыткой, ведь там на каждом шагу будут ее мелочи, но не будет ее самой. Ведь там будет ее кактус, будут ее улитки, будет ее полотенце с бегемотом, но не будет ее голоса, ее шуток и улыбки, глядя на которую я чувствую себя счастливым засранцем.

Я думал, что выбор Той Самой Женщины – дело месяцев и даже лет. Что ничего не решится вот так, за десять дней одиночества. Но именно так и случилось, и никакая противоженительная система безопасности не сработала. Она просто на хрен вырубилась. Два часа назад, когда я приехал домой, зашел в прихожую – и понял, что держу в руках пакет, в котором куча фруктов, которые любит Туман, пушистое полотенце с надписью «В любой ситуации – будь единорогом!» и новые парные зубные щетки.

И в общем класть на то, называется это привязанностью, любовью или знаком судьбы. Потому что мне больше не нужны секреты. И разные кровати тоже, зато больше не пугают парные зубные щетки.

И кто, как не я, должен заботиться о моей сумасшедшей единорожке со сломанной ногой?

— Ты осознаешь, что ей всего девятнадцать? – вышибает меня из зоны комфортных мыслей Туманов.

— Да.

Он удивленно вскидывает бровь, видимо ожидая, что скажу больше и по делу.

— Ты же знал, что она… для нас с матерью…

— Поэтому я настоял на том, что наши отношения не стоит афишировать. – Я не пытаюсь примерить маску хорошего парня, потому что ни в каком месте я не хороший парень. Просто констатирую факт. Все косяки – мои. Мне и получать в лоб. – Я знаю, что Таня очень молода и…

— Молода?! – Туманов смотрит на меня так, будто я сказал, что его дочка неплохо делает минет. – Она еще ребенок!

— Она не ребенок. Она – моя женщина. Пусть и девятнадцатилетняя.

— Твоя женщина?

— Да, Владимир Евгеньевич, моя. Мне жаль, что я такое большое дерьмо, но я забираю Таню. Мы имеем право попробовать, посмотреть, что получится. Это не ваш с женой выбор, это – наши отношения, и разница в тринадцать лет нам обоим известна.

На этот раз он молчит очень долго. Так долго, что у меня почти натурально подгорает задница, но многолетняя практика в выдержке оказывается кстати. Молча жду вердикт, пессимистично предполагая, что не услышу ничего хорошего.

— Если ты ее обидишь, Антон, я тебя своими руками порву, - обещает он таким голосом, что я точно знаю: он не рвет меня прямо сейчас только потому, что не хочет пугать домашних.

Как я могу ее обидеть, если я полюбил трех ее улиток, хоть до сих пор не понимаю, как без дула у виска взял эту дрянь в руки.

— Я сам за нее обижу, Владимир Евгеньевич.

Собираюсь сказать еще, что со мной она будет в полной безопасности, но дверь в комнату открывается и на пороге появляется моя малышка: смешная, потому что с костылями и одновременно несчастная из-за них же. Заплаканная, настороженная, но с тем самым боевым блеском в глазах, который я видел, когда мою малышку колола ревность.

— Папа, я уже взрослая! – рвется в бой Таня, и я буквально едва успеваю поймать ее в пороге. Обхватываю за талию и прижимаю к себе. Как же я соскучился по запаху ее волос. Не в тему вообще, но парню в штанах плевать и на серьезный момент, и на гипс, и на все остальное. – Ты меня забираешь? Правда? Ничего… не изменилось?

— Мы с улитками без тебя грустим, - говорю шепотом ей в макушку.

— У меня под носом… - ворчит Туманов.

— Ты же сам говорил, что он самый лучший, - смеется моя малышка, и трется носом об мою щеку. – А я соскучилась за твоими колючками, мой непокорный Эверест.

Ах да.

Чуть не забыл.

Достаю из внутреннего кармана белый носовой платок и вручаю ей с самым недовольным видом, который способен изобразить поперек по-настоящему довольной рожи.

***********

Туман складывает ладони ковшиком и несколько минут смотрит на мой носовой платок, словно я вручил ей не кусок хлопка, а частицу бога. Мне даже кажется, что она успела забыть те свои слова и моя попытка напомнить о них будет выглядит глупо, но когда малышка поднимает взгляд, я вижу: она помнит. Помнит каждую мелочь с первого дня, как мы поцеловались под бой курантов, и я, хоть не романтик и не сопливый милый парень, тоже много чего помню, хоть обычно вышвыриваю из своей головы все, что не касается работы.

— Это то, что я думаю? – настороженно, заранее боясь услышать «нет», спрашивает Таня.

— Ну…

На самом деле мне хочется сгрести ее в охапку и сказать прямо в удивленные глаза, что это именно то, что она думает и я просто не знаю, как еще можно трактовать эту дурость, но Туманов все еще смотрит на нас и вряд ли готов в один день вытерпеть и меня в качестве парня своей маленькой дочурки, и наши с ней поцелуи. Поэтому я ограничиваюсь кивком и Таня еще крепче обхватывает меня руками и влажно дышит куда-то в область ключицы.

— Подождешь меня в машине? – предлагает она. – Я… Мне нужно поговорить с родителями.

Я понимаю, что за мягкой попыткой выставить меня из квартиры, кроется желание поговорить с родителями наедине. О нас, само собой.

— Напиши мне, когда можно забрать твои вещи и тебя, - соглашаюсь я, хоть мне и не по себе от того, что в эту минуту Таня принимает удар на себя.

Вряд ли разговор с двумя взрослыми будет легким. Скорее всего, хоть официальное согласие от Туманова у меня в кармане, для Тани они врубят настоящую мясорубку. Я готов защищать ее от всего, хоть от торнадо, хоть от урагана, но это – ее семья, и разобраться с ними ей придется самостоятельно. Как взрослой маленькой женщине.

На улице снова снег: огромными пушистыми хлопьями валит прямо с неба, то и дело попадает на кончик сигареты и мне приходится нервно его стряхивать, пытаясь угадать, что происходит за дверью квартиры Тумановых. И выдержка начинает подводить, потому что проходит добрых полчаса – а от Тани ни слуху, ни духу. Понимаю, что у нее там не просто «Мама, я встречаюсь с мальчиком». У нее там как минимум семейный совет, и вряд ли менее приятные слова, чем те, которыми Нина пыталась воззвать к моей совести.

Дверь подъезда открывается – и Таня потихоньку спускаемся с лестницы, пока Туманов несет следом две объемных сумки. Я быстро подхватываю ее со ступеней и на руках отношу к машине.

— Папа захотел провести, - немного виновато говорит она, но я хорошо слышу осипший, как от крика голос и замечаю раздраженную складку между бровей. – Прости, что так долго.

Я забираю у Туманова сумки, укладываю их в багажник.

— Ты понимаешь, что забираешь мою дочь? – Туманов придерживает меня за плечо.

— Понимаю.

Прекрасно понимаю.

Как и то, что теперь у нас с Таней начнется совсем другая жизнь.

Глава сорок четвертая: Таня

Неделю спустя

Чтобы сказать, какой стала моя жизнь за эту неделю, достаточно посмотреть историю моих комментариев в нашем девичьем чате. И сравнить ее с тем, что пишут другие девчонки. У Марины, например, новая Любовь до гробовой доски: двадцатилетний фотограф со старинным смешным именем Иннокентий и амбициозными планами на жизнь. У Таньки Самохиной ее любимая кошка подзаборной породы родила трех котят, чьими фото она спамит чат уже третий день. У Светы задержка месячных после ППА и страх перед тестами на беременность, которые могут оказаться положительными, потому что Светку вдруг ни с того, ни с сего потянуло на мамин рассольник.

А у меня…

Я: Запекаю мясо для моего Мистера Фантастики и гуглю «как заниматься сексом со сломанной ногой»

Светка тут же перестает трескать рассольник и пишет, чтобы я не забывала предохраняться, а Танька Самохина невзначай намекает на то, что на носу четырнадцатое февраля и она готова подарить мне котенка, чтобы его подарил мой Антон. И только Ната «Семечка» говорит, что одетый на голое тело передник должен существенно помочь в поисках подходящей позы.

Я всерьез рассматриваю эту идею, но в замке уже проворачивается ключ, и я кое-как, опираясь на ненавистные костыли, «бегу» встречать своего Мужчину. Правильнее будет сказать, что теперь у нас есть не только Шустрик, Быстрик и Торпеда, но еще и Молния. Во всяком случае, так написано рукой Антона у меня на гипсе.

У меня до сих пор приятно щемит сердце, когда слышу, как он возвращается после тяжелого дня. Знаю, что уже едет, по


убрать рекламу




убрать рекламу



тому что всегда предупреждает сообщением или звонком, но все равно не могу морально настроится и не встречать его с глазами на мокром месте.

— У нас вкусно пахнет, - устало, но довольно улыбается Дым, окидывает меня взглядом и чуть севшим голосом добавляет: - Только поэтому я тебя не съем.

— Между прочим, я очень даже не против. – Мотает головой, и я иду в наступление: - Ну если не съесть, то хотя бы покусать меня можно, бессердечный ты мужчина?

Вместо ответа Антон сует мне под нос бумажный пакет, внутри которого целая куча книг: новеньких, приятно пахнущих типографской краской. Посмотреть не дает, быстро сбрасывает обувь и пальто, и идет переодеваться, «спиной» предупреждая, чтобы не смотрела без него. И смеется в ответ на мой разочарованный стон.

Пока он купается и собирается ужинать, я успеваю накрыть на стол, и на этот раз у меня нее бьется ни одна тарелка, потому что костыли, наконец, перестали быть неустойчивыми подпорками, а превратились в незаменимых помощников.

— Как дела у моей хромоножки? – Антон обнимает меня сзади, как раз когда я украдкой заглядываю в стоящий на диванчике пакет и пытаюсь по верхушкам узнать, что там за книги.

— Ни одной разбитой тарелки! - хвастаюсь я.

— Я надеялся, что ты угробишь еще пару комплектов, - посмеивается он, плюхаясь за стол и хищно облизываясь на еду.

— Думаешь, нам нужно еще немножко счастья? – Он продолжает загадочно улыбаться, и я не выдерживаю: - Я полила кактус, Дым, я сделала героический поступок! Можно посмотреть, ну пожалуйста?!

— Вообще-то, Туман, я полил его еще позавчера, а ты его зачем-то заливаешь. Занимайся лучше улитками.

Я занимаю позу «выпрашивающая лакомство кошка» и делаю большие глаза, и все-таки получаю разрешение выпотрошить подарок.

Большая энциклопедия вязания спицами и крючком, еще более толстая книга об оригами, справочник по основам программирования, книга для начинающих художников, толстый справочник «Все о суккулентах»

И на закуску - большая цветная книжка про Муми-Троллей.

— Хочешь, чтобы я разводила суккуленты? - настороженно интересуюсь я.

— Или делала оригами, хотя теплые носки мне бы тоже не помешали.

— Но коньки…

— Будут лежать в кладовке, - заканчивает он за меня. Твердо. Железобетонно твердо. Ни слова возражения. Вот такой он у меня – непрошибаемый. Даже огромными умоляющими глазами – я пробовала. – А когда твоя нога будет в порядке, будем вместе ходить на каток. Но как любители. Вдвоем. Больше никаких падений, Туман, никаких сломанных рук и ног.

И ведь мне даже не хочется с ним спорить, потому что у меня уже есть заветное «золото», и я знаю, что Мой Мужчина будет гордиться этим больше, чем своими собственными достижениями. Не зря же медаль в красивой рамке висит в его кабинете на самом видном месте.

— А Муми-Тролли для чего?

Антон берется за вилку и кончиком показывает на обложку, на Снусмумрика и с каменным лицом говорит:

— Подумал, что хочу на полке книгу с моей малышкой на обложке.

Я потихоньку расплываюсь на диванчике и быстро пишу в матрешкин чат:

Я: Он назвал меня Снусмумриком!

Антон потихоньку подвигается ближе и, заглядывая мне через плечо, читает вал комментариев в ответ:

— Офигенный мужик. – Он хмыкает. – Милаха. Лапочка. О! Дай ему немедленно!

Стреляю в него глазами, сбираясь уж сегодня точно довести задуманное до конца, но Антон снова меня опережает:

— Послезавтра у отца юбилей. Мы должны там быть. Хотя бы два часа приличия.

Теперь я понимаю, к чему была книга о Муми-Троллях.

Потому что, хоть нас и не штормит семейными дрязгами, на этом празднике будут наши родители, и моя сестра. И наши мамы, которые видели совсем другой союз Тумановых и Клейманов.

*********

— Не хочешь? – Антон с напряженным лицом ждет мою реакцию.

— Все нормально. – Я придвигаюсь к нему, укладываю на колени книгу о Муми-Троллях и добавляю: - Это просто юбилей, и мы будем вместе. А когда вместе – мы и с Чингисханом справимся, да?

Дым обнимает меня за плечо, и я с облегчением прячу лицо у него на груди.

Мы не возвращались к тому вечеру, когда я ушла от родителей. Мой мудрый Эверест тактично молчит и не теребит рану, которую я старательно прячу за улыбкой. Потому что, даже если папа немножко на нашей стороне, и у меня есть мировая бабуля, которая уже напомнила о том, что за нами должок… с мамой и Ниной у меня полный разлад. А они – моя родня, моя кровь, и даже если я прикидываюсь неунывающим фиолетовым бегемотом и прибитой радужной единорожкой, мне все равно плохо, потому что их нет в моей жизни вот уже целых семь дней. Это как будто ходить в любимой рубашке и вдруг потерять пару пуговиц.

— Я буду вязать носки, - пытаюсь сдерживать громкое сопение я, но ничего не получается.

Антон вздыхает, чуть отодвигается в сторону, но только для того, чтобы поудобнее взять меня под колени и поднять на руки. Никогда не перестану удивляться, какой он у меня сильный и молчаливый, но любит пошлить в постели.

— Ты же не поужинал, - бормочу сквозь приятную дрожь в горле, когда понимаю, что Дым несет меня в спальню.

— Ты пахнешь вкуснее, чем ужин, - отвечает он, и тембр его голоса опускается ровно до той ноты, после которой этот голос стоит перекладывать на твердые носители и продавать как самый безотказный афродизиак.

— Я придумала, как нам заняться сексом с моим гипсом, - говорю я, пока он аккуратно усаживает меня на край постели. Приятно жмурюсь от прохлады покрывала, потому что кожа на пятой точке почему-то невыносимо горит, и хочется стащить с себя все вещи до последней, желательно одним махом.

— Как? – Он стоит надо мной, чуть выгибая бровь в предвкушении ответа.

И я собираюсь дать его, но замираю с открытым ртом, потому что Дым берется за нижний край своей футболки и стаскивает ее через голову, нарочно задерживая ткань на запястьях, чтобы покрасоваться игрой косых мышц живота и рельефного пресса со светлой дорожкой волос.

— Так что насчет позы, малышка? – Антон бросает футболку, подцепляет большими пальцами резинку домашних штанов, но медлит, давая понять, что на этот раз собирается дождаться ответ, прежде чем стащить последнюю одежду.

— Сзади, - бормочу я, но не от стыда, а потому что даже в полумраке спальни хорошо различаю очертания возбужденной плоти под тонкой тканью домашних штанов.

— Сзади, - повторяет мой мужчина, как будто хочет распробовать на вкус новое для него слово. И взглядом, молча, без единого звука, заставляет меня расстегнуть молнию на домашней кофточке.

Я быстро сбрасываю ее с плеч, оставаясь только в узком топе цвета хаки.

— Не снимай, - останавливает Дым, когда я нервно пытаюсь стащить с плеч бретели, - просто задери до подмышек.

Послушно исполняю прихоть, и в награду получаю прикосновения жестких ладоней к возбужденным твердым соскам.

— Короткая прелюдия? – спрашиваем друг друга одновременно, и вместе же нервно смеемся.

Я могла бы сочинить оду его пальцам: твердым шершавым подушечкам, которыми он поглаживает тугие вершинки моей напряженной груди. Я пытаюсь подвинуться ближе, но Антон взглядом предлагает не двигаться. Он любит быть главным в постели, и это – идеально для меня, потому что я люблю быть послушной для всех его прихотей. И взамен получаю полную свободу действий, если мне хочется экспериментов.

— Когда-нибудь я точно на них кончу, - обещает Дым, обхватываю грудь ладонями и немного сжимая ее, до образования узкой ложбинки между холмиками. – Вот так.

Я сглатываю напряжение и пользуюсь тем, что его руки заняты, чтобы самой стащить него штаны.

— Вроде не давал на это согласия? – Он делает вид, что злится, но стоит моим ладоням обхватить его у самого основания – едва подавляет глухой стон.

— Вроде я его и не спрашивала? – Смотрю на него снизу-вверх, позволяя отодвинуть в сторону выбившиеся из-под резинки волосы.

— Открой рот, Туман.

Это не просьба – это просто желание снова получить то, что любим мы оба.

Антон сбрасывает мои ладони, выжидает, пока я оближу губы, удерживая стремительно темнеющим взглядом мой взгляд. Приоткрываю губы – и почти разу втягиваю его в рот, сжимая тугим кольцом. Мой Мужчина тяжело дышит, немного нервно сглатывает, потому что я завожу руки за спину и сцепляю пальцы в замок. Ему нравиться водить меня самому, играть в игру: «Попробуй вот так, малышка». И это заводит так сильно, что я, забыв о гипсе, неуклюже пытаюсь сжать колени, чтобы хоть как-то облегчить горячие толчки желания между ног.

Мне нравится чувствовать легкую боль от туго натянутых вокруг его члена губ. Нравится, когда он придерживает мой подбородок, чуть надавливая, чтобы я опустила голову ниже. Толкается еще немного вперед – и плавно выходит, давая мне выдохнуть.

— Еще, - прошу я. Не могу терпеть: его влажный от моей слюны член выглядит вкуснее, чем любое райское лакомство, поэтому я жадно насаживаюсь на него ртом, одновременно сжимая щеки.

Дым грубо выдыхает.

Я царапаю его по животу, и он втягивает его под моими ладонями, кажется, бормоча что-то неприличное в ответ на мои попытки попробовать протолкнуть еще немного в самое горло.

— Спешишь, - единственное связное, что могу разобрать из его слов, но это только подстегивает мое рвение.

Если мужчина теряет дар речи, значит, женщина все делает правильно.

Я даю понять, что он может двигаться сам, и последний барьер стыда рушится, когда вторая рука моего мужчины ложится мне на затылок. Пробное движение вперед, легкий нажим. Я дышу носом, и очень-очень осторожно провожу зубами по вздувшимся венам. Кажется, на этот раз он говорит, «да, черт, да, да…» и срывается, за волосы отодвигая могу голову назад – и снова вставляя себя мне в рот.

Если бы какой-то чудо прибор мог транслировать мои мысли, он бы все равно перегорел, потому что я сама не понимаю, что происходит в голове. Взрыв сумасшедшей нежности и дикого желания, как будто бананово-сливочный коктейль с текилой, от которой мой кровь становится огнеопасной.

— Может сделать так еще раз? – Низкий голос откуда-то из солнечного сплетения, в ответ на мои плотно сжатые губы и ритмичные посасывания.

Я могу делать это, пока не онемеет рот и не задеревенеет язык, но лучше один раз показать.

Глава сорок пятая: Антон

Я просто, блядь, уплываю от происходящего.

Хватаю зубами странные рваные звуки, заменившие мое дыхание, и жадно разглядываю, как моя малышка выпускает меня изо рта – и слизывает влагу с губ. Тяжело дышит, но снова торопливо наклоняется к моему члену и теплым языком облизывает головку, как будто я долбаная конфета. Хочется крепче сжать ее волосы и протолкнуть себя в самое горло, но малышке нужно время перевести дыхание. Она все-таки разрывает зрительный контакт, прикрывает глаза и издает урчащий звук удовольствия, слизывая мою влагу.

Черт, черт…

Сглатываю, потому что на этот раз ее ресницы дрожат, и шея напряжена от немого стона.

Мне нужно больше. Намного больше.

Все-таки не выдерживаю, насаживаю ее голову, наверное, слишком грубо, но Туман охотно принимает большую часть длины, вытягивается, проглатывая громкий стон. Я чувствую каждую вибрацию, потому что они бьют по мне безопасным током с каждым движением жадного рта.

Я теряю жалкие крохи осторожности, когда вижу, как предельно натянуты припухшие губы вокруг моего члена. Еще немного вперед, едва не падая с ног, когда малышка принимает все, что я ей даю. Не могу не смотреть на нее и уже думаю о том, что нам нужно записать домашнее порно. С моего, блин, ракурса!

Таня медленно выпускает меня, тяжело дышит, и я не могу удержаться, чтобы не размазать по ее губам скользкую влагу.

— Может быть… все же…

Она краснеет, намекая, чего ей хочется немного выпяченной вперед грудью.

Бог дал мне идеальную женщину: горючую и пошлую.

Я наклоняюсь над ней, рукой толкая голову навстречу своим губам и шепчу в них короткое обещание:

— Да. И я хочу твои пальцы.

Туман тут же обхватывает меня ладонями, я подсказываю нужный мне ритм.

Обхватывает меня ртом и жадно сосет, а я на хрен теряюсь в этих мокрых звуках.

Я бы хотел кончить глубоко в ее рот, но именно сейчас мне нужно остановиться, потому что моей малышке хотелось другого финала и он, черт его дери, будет идеальным и для меня тоже.

— Пожалуйста, - сглатывает малышка, опираясь на ладони, и ее темно-розовые тугие соски просят о ласке.

Сам не замечаю, как обхватываю член свободной рукой, поддерживая удовольствие почти у самого края резкими грубыми движениями. Наклоняюсь, оставляя на сосках влажные следы моих губ.

То, как дрожит моя малышка– это слишком…

Для любого терпения, даже моего.

Мне нужны всего несколько движений, пара толчков в собственный кулак.

Поясницу словно растягивают вдоль и поперек, до красных искр в полностью темной комнате. Судорога прокатывается от пальцев до коленей, прожигает вены под кожей.

Я жестко и грубо кончаю на мокрые острые соски.

Мать его, снова и снова, потому что берег мою малышку от своего раздутого либидо хотя бы, пока она сидит на обезболивающих.

И как итог – ее грудь покрывается мурашками… и густыми следами моего оргазма.

********

Пока я пытаюсь отдышаться и собраться с мыслями, понять вообще, как в очередной раз разрешит себе сорваться с тормозов, Туман, раскинув руки, падает на спину. У нее такая улыбка, как будто это она, а не я, кончила до искр из глаз. Даже немного стыдно, потому что в спальню я ее нес совсем не за этим.

Когда возвращаюсь из ванной с мокрым полотенцем, Таня, свернувшись калачиком, кое-как натянув до колен покрывало, уже вовсю спит. И громко выразительно сопит во сне.

Вот тебе и «сзади», Антон.

Я честно пытаюсь ее разбудить, чтобы заставить поужинать, но малышка морщится и ворчит, и успокаивается только когда я подталкиваю ей подушку вместо себя, потому что у меня снова спортивный режим, и если я нормально не поужинаю, живот ссохнется и прилипнет к позвоночнику. Но через час малышку точно придется будить, потому что она снова пропустит свои лекарства, хоть список написан большими буквами на листе А4 и прилеплен четырьмя магнитами к дверце холодильника. За эту неделю я успел понять, что Туман может помнить многое и даже полную ерунду, но умудряется забывать очень важные вещи.

Я не стал ей рассказывать, что, как бы смешно это ни было, не только ее семья «настороженно» приняла наши отношения, но и моя мать попыталась вычитать мораль, несмотря на то, что я уже не школьник и меня не зачем учить жизни. Ну хотя бы еще и потому, что в силу специфики моей работы, я собаку съел на женских хитростях и уловках, и точно знаю, чего хочу от жизни. И от женщины, которую привел в свой дом – место, где я отдыхаю от мозгебства, и где рассчитываю на тишину и покой.

Кстати, первый раз привел.

Я убираю со стола, загружаю тарелки в посудомоечную машину, но на глаза попадается наш кактус и я, мысленно треснув себя по лбу, накидываю пальто прямо на голое тело и тихонько выхожу.

Старый циник во мне терпеть не может сопливые девичьи праздники. Но я слишком хорошо помнил ту свою фотографию в бумажных сердечках, чтобы «сделать вид», что понятия не имею, как много для Тани значит завтрашний день. Поэтому пришлось включить мозги и хотя бы не вдаваться в банальщину с цветами, мишками и сердечками.

Я оставляю свой подарок на подоконнике, потому что завтра – суббота, и пока буду спать до обеда минимум, Таня точно проснется с утра пораньше. Она вообще умеет сидеть до трех ночи над своими учебниками, а потом вставать в шесть, чтобы приготовить завтрак и проводить меня на работу видом своей соблазнительной задницы в трусиках-танга, от которых у меня сразу случается «нерабочее настроение».

Надеюсь, что пара для нашего кактуса, Тане понравится больше, чем поющий романтическую хрень плюшевый мишка.

Глава сорок шестая: Таня

— Если юбилей твоего папы, вдруг, будет скучным, то я вполне сойду за клоуна, - скептически разглядывая себя в зеркале, говорю я.

Первый официальный выход куда-то вдвоем, а я до сих пор не могу и шагу ступить без костылей, и вынуждена одеть брючный костюм вместо платья, потому что надпись «Молния» на моем гипсе прекрасно читается даже сквозь темные колготы. Я совсем не стесняясь, но речь ведь не обо мне, а о целой куче людей, коллег моего Антона и просто важных больших «голов», перед которыми хочешь-не хочешь, но нужно соответствовать образу женщины циничного, злого на язык адвоката. И это не считая того, что сегодня мы с Дымом будем играть главную партию в мини-спектакле «Ромео и Джульетта против Капулетти, Капулетти и Тибальта в юбке».

— Никогда бы не подумал, что у меня будет стоять на клоуна, - где-то у меня за спиной говорит Антон.

Я неуклюже поворачиваюсь и потихоньку, вздыхая, сажусь на пуфик.

Это называется – засада. Потому что Мой Мужчина выглядит почти как бог в темно-сером модном костюме и белоснежной рубашке с запонками из черненого серебра. А еще новые часты на металлическом ремешке от «Омеги» и мое бедное сердце напоминает, что если в нем образуется еще хоть капля любви, оно точно лопнет.

— Что? – Дым поправляет манжеты.

— Ревную к воздуху, которым ты дышишь, - с тяжелым вздохом признаюсь я. – А там будет столько холостячек без гипса и в платьях с талией и декольте.

— Но я-то буду с тобой, Туман.

Только он умеет сказать такую важную вещь совершенно будничным тоном.

И хоть Антон ни разу, ни намеком, не давал повода сомневаться в его верности, я все равно понятия не имею, как переживу сегодняшний вечер. Спасает только наш уговор пробыть там два часа приличия – и потихоньку сбежать домой, смотреть «Два капитана» и есть банановые кексы. Я сложила немного с собой для одной маленькой Совы.

Мы приезжаем с небольшим опозданием, потому что на дороге ремонт и приходиться делать большой крюк. Ресторан, который сняли по этому случаю на весь вечер, забит людьми, и мне впервые не хочется выходить из машины, потому что там – совсем другая, совсем не моя, не комфортная жизнь.

— Может быть, я тебя тут подожду? – нервно тереблю полу своего пиджака.

— Нет, но можно и нужно пойти со мной.

— Ты… - Я набираюсь в легкие побольше воздуха, чтобы выдать скороговоркой свой самый большой страх, перед которым я беспомощна, как студентка-двоечница перед въедливым профессором. – Не хочу видеть, как ты меня стесняешься.

Его брови медленно сходятся к переносице, взгляд темнеет.

Мой Мужчина выразительно постукивает большими пальцами по рулю и когда открываю рот, чтобы сказать что-то в свое оправдание, сдерживает меня одним движением ладони.

— Туман, мне в общем класть, кто и что будет о нас думать. Если бы я жить не мог – так хотел всем понравиться, то и занимался бы чем-то другим. Сажал долбаные фиалки или делал булочки. Я здесь только потому, что это праздник моего отца и я должен здесь быть, но не один, а со своей женщиной, которой, если она перестанет говорить глупости – буду гордиться. Точнее, уже горжусь. Даже ее гипсом. Особенно им.

Я осторожно, бочком, подвигаюсь к нему и использую свой коронный трюк: трусь о колючую щеку и мурлычу. Это всегда срабатывает.

До двери ресторана Антон доносит меня на руках, потом придерживает за руку, пока я удобнее утрою костыли. Нервничаю так, что руки дрожат, словно у нервнобольной. Еще только пытаюсь представить, какой эффект произведу, а мы уже переступаем порог и оказываемся в хорошо освещенном зале, где людей чуть меньше, чем в час-пик в метро. И параноику во мне кажется, что все головы разом поворачиваются на наше появление.

Нужно думать только о том, что я влюблена в своего мужчину, он со мной и у нас все хорошо.

— Та! Ня! – слышу знакомый детский крик и мне навстречу вылетает Соня, как всегда – с совой под подмышкой. Только теперь у бедной игрушки всего один глаз.

Если бы не Антон, малышка точно снесла бы меня с ног, как маленький локомотив. Она тут же прилипает к моей ноге и приходиться что есть силы прикусить губу, чтобы не выдать боль.

— Пливет, - улыбается Соня, поднимаясь на цыпочки, чтобы ее взяли на руки.

— У Тани перелом, - наклоняясь к малышке, говорит Антон. Внятно, как взрослой, рассказывает, как я упала.

— У меня тозе был пелелом, - говорит Сова, пока мой Мистер Фантастика поднимает ее на руки, подносит ближе, чтобы Соня могла меня обнять и чмокнуть в щеку со словами: - Папа говолит, что цемки лечат.

— Кстати, Сова, а где твой папа?

— С дедулей.

— А ты с кем?

Она не успевает ответить, потому что нам навстречу выходит мама Антона, в компании… Нины.

*******

Моя сестра, как всегда, великолепна. Она и раньше была настоящей красоткой, которой я восхищалась не только, как сестрой – даже совсем не как сестрой! – а как женщиной, которая работая двадцать пять часов в сутки умудряется выглядеть лучше, чем топ-модель с обложки.

И сейчас она верна себе: модное изумрудное платье, наверняка от дорого бренда, салонная укладка, макияж, лаконичные украшения. Мне кажется, что любая мать хотела бы для своего сына именно такую женщину. И мама моего Мистера Фантастики – не исключение.

Пока мы с Ниной смотрим друг на друга, выбирая слова для начала разговора, Антон целует мать и пытается передать Соню, но девочка цепляется в него мертвой хваткой и что есть силы жмется щекой к его колючкам.

— Андрей помогает отцу с гостями, а эту непоседу невозможно удержать на месте, - говорит женщина, разглядывая меня через плечо сына. – Таня, как твоя нога?

— В полном порядке, Тамара Ивановна. Когда никто не видит, танцую ча-ча-ча.

Над нами зависает долгая гнетущая пауза, которую Антон разбивает предложением помочь мне сесть за стол, на что его мама тут же предлагает показать, где наши места. Нина нарочно задерживается, чтобы подстроится под мой хромой шаг.

— Красивый костюм, - говорит сестра, и по интонации я чувствую, чего ей стоило начать разговор первой. – И танцы явно пошли тебе на пользу – хорошо выглядишь.

— Хуже, чем ты, - говорю с тяжелым вздохом. – Надеюсь, тебе дадут ленточку «Мисс Юбилей», или хотя бы напишут это маркером поперек твоего платья.

— Это Диор! – посмеивается она. – Если я соглашусь отдать его под маркер, то только если маркер будет держать рука его создателя!

Она пристально наблюдает за тем, как Антон все же передает Соню бабушке и помогает мне сесть. Вряд ли замечает, но покручивает на запястье тот самый браслет, который никак не вяжется с украшениями в ее стиле. Это определенно подарок, и он важен, раз ради него моя модная сестра отказалась от более сильного и дорогого украшения.

— Ты не против если мы… немного пошушукаемся? – Нина выразительно смотрит на Антона. – Как сестры.

Дым переводит на меня выжидающий взгляд, ждет мою реакцию, и я киваю, соглашаясь на предложение Нины. В конце концов, мы родные сестры и если сейчас нее поговорим, то любовь к одному мужчине так и зависнет между нами, обрастая все новыми и новыми обидами, чтобы превратиться в узел, который не разрубить даже Дамокловым мечом.

Но все же, меня до сих пор больно ранит взгляд, которым Нина провожает Антона, когда он уходит, чтобы дать нам уединение для разговора по душам.

— Я любила его три года, - говорит она как будто совсем нее мне, а воздуху, в котором до сих пор пахнет ледяным цитрусом. – До того, как ты вообще что-то узнала о любви. Любила его, пока ты писала письма мальчикам из поп-групп и вырезала из газет фотографии своих кумиров. Любила даже когда он выбирал совсем других женщин, намного хуже меня.

Сестра берет со стола бокал с шампанским, делает жадный глоток, нервно проводит языком по краю губ. Мне кажется, она долго репетировала эту речь, но в итоге забыла все слова и пытается перестроиться на ходу. Прекрасно ее понимаю, потому что у самой совсем пустая голова и ноль мыслей, что сказать в ответ. Извиняться за свою любовь? Тогда бы это означало, что я ее стыжусь.

Как нелегко быть взрослой.

— Перед Новым годом я дала себе обещание, что на этот раз не буду ждать, пока в его жизни появится другая женщина, а просто дам понять, что люблю его достаточно сильно, чтобы принять все условия. Даже те, которые считаю унизительными. – Нина поворачивается ко мне и добавляет: - Те, которые не задумываясь приняла ты.

Я не слышу в ее голосе ни злорадства, ни сарказма. Только обреченную усталость женщины, которая лишь сейчас по-настоящему осознала, что мужчина всей ее жизни стал мужчиной другой женщины.

— Ты хоть раз пожалела о том, что сделала? – спрашивает сестра.

— Нет, - улыбаюсь я. – Ни разу. И никогда не пожалею.

— Даже если вы расстанетесь через несколько месяцев или через год?

— Мы не расстанемся.

Она согласно кивает головой, но вздох на сложенных в сочувствующую улыбку губах говорит об обратном. Похоже, никто здесь не верит, что девятнадцатилетняя студентка пара такому, как мой Антон.

— У нас три улитки и два кактуса, это что-то да значит.

Мне совершенно плевать, что мои слова звучат смешно, наивно и даже глупо. Что ими я еще больше подчеркиваю свой «детский взгляд на мир». В глубине души понимаю, что именно сейчас делаю это нарочно, потому что эти тринадцать лет существуют и их не стереть ластиком. Потому что Дым и Туман действительно из разных миров и по законам природы столичных джунглей между таким, как он и такой, как я, не может быть ничего общего. Только секс, пожалуй, и глядя на нас многие думают, что нас держат только мои раздвинутые ноги.

Плевать.

Все равно.

Я чувствую такую странную легкость от того, каким простым все стало. Как будто в голове сложился чертовски сложный пазл.

— Улитки и кактусы, да, - себе под нос бормочет сестра.

Она не пытается скрыть боль и не лукавит, делая вид, что разлюбила моего Антона по одному щелчку пальцев. Возможно, Нина будет любить его всю жизнь и мне придется научиться мириться с этим, потому что я не хочу выбирать между родной кровью и моим Эверестом. Потому что я маленькая эгоистка, которой хочется сохранить обоих.

— Я сделала все, чтобы открыть ему глаза на обреченные отношения, - признается Нина. – Но ничего не получилось. Наверное, все дело в кактусах и улитках. Надеюсь, - еще один взгляд, за которым боли пополам с тоской, - когда-нибудь у меня тоже все это будет.

— Или уже есть, - киваю на браслет, который Нина, сама того не осознавая, все время прокручивает на запястье, как будто творит невидимую магию.

Нина запросто справляется с застежкой и протягивает украшение мне.

На обратной стороне узкой пластины в виде знака бесконечности, есть гравировка: «Сестры навсегда».

— Хотела подарить на твой День рождения.

— И когда передумала?

Возвращаю ей браслет, но сестра не надевает его на руку – медленно окунает в бокал, задерживая между пальцами лишь на секунду.

— Когда увидела часы на твоей руке.

То есть, еще в тот вечер, на даче у родителей Антона.

— Мне не стыдно, что я хотя бы попыталась, - признается Нина. – И если бы он выбрал меня, а ты осталась с разбитым сердцем, я бы все равно ни о чем не жалела.

И я слышу непроизнесенное: «Потому что ты тоже ни о чем не жалеешь».

— Прости, что мне пока слишком больно, чтобы порадоваться за тебя по-настоящему.

— Прости, что как-то научусь с этим жить, - отвечаю я.

Нина протягивает руку и мы скрепляем в замок наши пальцы. Крепко-крепко, до побелевших костяшек и непрошенных слез. Потому что когда разожмем их – Нина перестанет опекать свою маленькую сестру, и больше никогда не назовет ее Ребенком.

— Ты, наконец, выросла.

Сестра поднимается, огибает стол, чтобы на прощанье поцеловать меня в макушку, и уходит. Насовсем.

Глава сорок седьмая: Антон

— Твоя куколка серьезно приготовила кексы для нас с Совой?!

Андрей разглядывает бумажный пакетик, который Таня только что вручила моей племяннице, а Соня, как положено, сразу побежала всех угощать. В итоге раздала почти все.

Мне, как идиоту, хочется тупо лыбится в ответ.

Если бы не одно «но»: нахожу взглядом Туман, которая вытирает с Сониного носа остатки сахарной пудры и, наплевав на то, что ее атакует десяток любопытных взглядов, показывает ей язык.

Я запросто могу представить ее через пару лет: в том потертом необъятном джинсовом комбинезоне, который все-таки будет немного мал моей Тане, потому что «фантазия» дорисовывает заметный животик и походку вразвалку. И пустышки по всему дому, где у меня идеальный порядок. И погремушки, от которых у меня точно будет раскалываться голова. И плюшевого единорога, которого будет объезжать наш с малышкой ребенок.

В общем, я вляпался.

— Если ты на ней не женишься, - поддергивает Андрей, - то женюсь я. Милаха, с детьми ладит, на саблезубую стерву не похожа.

Врезать бы ему, но вырос же, балабол, почти с меня ростом.

И, наверное, все мысли о Тане написаны у меня на роже, потому что Андрей продолжает поддергивать:

— Готов давать Сову на стажировку. Не благодари.

Туманов меня точно угробит, когда узнает, что в ближайшем будущем я собираюсь заделать его любимой дочурке ребенка.

**********

Я поглядываю на часы, с ужасом осознавая, что нам торчать тут еще минимум час, а в моей голове созрела огромная и очень серьезная тема для разговора, который будет очень сложно отложить даже на шестьдесят минут. Сложно, но придется, потому что сыновий долг я уже отдал, и теперь остается выдержать общение с десятком родственников.

К тому времени, как меня выпускают из цепкой хватки пара теток по материнской линии, я замечаю, что Тани за столом уже нет. Нахожу взглядом брата: Соня с ним, и они тоже собираются уезжать.

— А где Таня? – спрашиваю Соню, и получаю указание пальцем в сторону двери.

Черт, что опять случилось? Оставил без п


убрать рекламу




убрать рекламу



рисмотра на пятнадцать минут.

Таня действительно стоит на крыльце, неуклюже опирается на свои костыли и дрожит, как осиновый лист, потому что, как обычно, вышла без пальто. Быстро набрасываю на нее пиджак, притягиваю к себе, превращаясь в Точку опоры. Забираю дурацкие палки из ее рук, прислоняю к стенке и покрепче обнимаю в ответ. Почему-то кажется, что именно это ей сейчас нужнее, чем разговоры.

— Что случилось, Туман?

Она мотает головой по моей груди, с долгим вздохом поднимает плечи – и медленно, прожигая меня горячим дыханием сквозь рубашку, выдыхает.

— Придется сказать, Туман, мы договаривались, что секреты кончились.

Я осознаю, что какое-то время мне придется быть «ведущим» наших отношений, потому что, хоть в голове Тани достаточно мудрости не по ее возрасту, в некоторых вещах она до сих пор теряется и ведет себя как девчонка ее возраста: молчит, хмурится и иногда здорово себя накручивает.

— Есть вещи, о которых мужчинам нельзя говорить, - мне в солнечное сплетение громко шепчет она.

Мысленно перебираю в голове все, что знаю о женских секретах, но это все равно, что искать иголку в стоге сена. Так что придется разговорить малышку.

— После твоей неземной любви к улиткам, меня уже ничем не удивить.

Разговоры о слизняках всегда поднимают ей настроение. И в этот раз срабатывает: чувствую улыбку и Таня, наконец, задирает голову. Не плакала – уже хорошо. Когда у нее глаза на мокром месте, во мне просыпается необъяснимая кровожадность.

— Ладно, придется начать мне, - беру инициативу в свои руки. Лучше, конечно бы, дома, но ситуация сама подталкивает к разговору.

Я собираюсь сказать, что вижу с ней будущее. Не умею выбирать красивые слова, и не уверен, что они нужны. Натужный пафос – удел подростков, а у меня в голове вертятся совершенно определенные конкретные вещи, и перечислить их нужно простыми понятными словами. Только все равно горло предательски сжимается, потому что – черт! – мне тридцать два, а я ни разу не говорил женщине, что хочу с ней семью и детей. Тем более, когда этой женщине только-только исполнилось девятнадцать.

— Давай поженимся, Туман? – говорю одним махом, но теряю свои слова в ее выдохе.

— Я бы хотела такую же Сову, но с тобой!

Мы как два идиота смотрим друг на друга. В морозной тишине слышно, как падает снег, и пара пушистых хлопьев «садяться» Тане на нос, превращаясь в прозрачные капли. Малышка смешно морщится, когда они сползают ниже и щекочут губы.

— Согласен на Сову, когда закончишь учебу. – Сейчас хороший повод просто улыбнуться.

— Согласна замуж... вчера! – выстреливает Таня.

— Фигня вопрос, только я не в курсе, где в… - смотрю на часы, - в половине девятого вечера можно найти машину времени.

— Я не шучу, - немного встревоженно говорит Туман. – То есть, совсем-совсем не…

Ладно, самое время просто закрыть женщине рот.

Поцелуем.

И не забыть бы проставиться брату за Сову.

Эпилог: Таня

Позже, летом того же года 

Я держу в руках полностью закрытую «зачетку».

До сих пор не могу поверить, что в каждой строчке стоит «отлично». После перелома целую кучу материала мне пришлось изучать самостоятельно и, по всем известному закону подлости, на двух экзаменах мне попались вопросы именно по этим темам.

Рядом крутится Филин и со словами «Ну ты даешь, Туманова!» пытается погладить меня по голове. Вовремя стряхиваю себя его навязчивое внимание, во-первых, потому, что до сих пор злюсь, а во-вторых, потому что в коридоре появляется мой Мистер Фантастика, а он, кажется, уже дважды обещал оторвать Филину ноги, если он не перестанет протягивать ко мне руки. Вот такой каламбур.

Увидев Антона, Филин перестает распускать хвост и на этот раз сам, без напоминаний, отходит на шаг. Зыркаю на него взглядом со злой ухмылкой: «Я же предупреждала». Он сопит и передергивает плечами, бросает короткое пожелание не скучно провести выходные – и побыстрее ретируется с поля боя. Моего Мужчину нужно видеть в этот момент: ухмылка довольного злого хищника, достаточно грозного, чтобы одним своим появлением распугивать молодняк.

Мой рот буквально растягивается до ушей, и для этого есть множество причин. То, что Антон нашел время прийти хотя бы на один мой экзамен – это дорого стоит, потому что мой трудоголик ценит каждую минуту. И пришел не просто так, и не с банальным букетом.

Мой мужчина рассекает коридор, держа в руках большого, почти с него ростом, плюшевого единорога. На этот раз – просто белого, от гривы до хвоста. Уже третий по счету единорог в нашей маленькой семье. То есть, четвертый, если считать вместе со мной.

Не представляю мужчину, который бы так же, как мой Мистер Фантастика, наплевав на то, что на него оборачиваются все встречные, тащил своей женщине игрушечного единорога.

Хорошо, что такой все же существует. И он – мой.

У меня еще есть время, чтобы броситься ему на шею и я, как спринтер, в несколько шагов преодолеваю расстояние между нами. Мой Эверест успевает перехватить игрушку одной рукой, чтобы свободной поймать меня и придержать, пока я, фыркая как кошка, трусь щекой о его колючки. Мне никогда не надоест это делать.

— Кто-то сдал последний экзамен? – спрашивает Антон, ловко пряча единорога за спину, как только понимает, что я нацелилась его отобрать. – Удачно?

— У меня, муж, вся сессия на отлично, - с полным правом задираю нос. – Знаешь, что это значит?

— Что ты перешла на третий курс? – в глубокой задумчивости спрашивает он.

— Нет. Вторая попытка.

Он нарочно делает вид, что прилагает все мощности своего гениального мозга, лишь бы найти правильный ответ, но все равно не теряет бдительность и, вместо единорога, я снова хватаю только воздух. Не получится еще раз – придется пустить в ход грязный прием и укусить моего вредного мужчину за ухо. Правда, обычно после этого он «звереет», забрасывает меня на плечо и со словами «Ты доигралась, женщина!» несет в спальню.

— Знаю! – Антон подмигивает – и мое игривое настроение стремительно приобретает другой оттенок. Тот, после которого хочется поскорее домой, закрыть дверь на замок и снова, в который раз, понять, что мой мужчина – идеален во всем. – Эй, малышка хватит ерзать, а то я подумаю, что у тебя в голове совсем не учеба.

— Конечно, у меня в голове совсем не учеба, - делано серьезно отвечаю я. – Так что с второй попыткой, Мистер Фантастика?

— Моя умница заслужила мороженку? - улыбается он. Даже не скрывает, что издевается.

— Мммм… Попытка третья и последняя.

— Даже не представляю, - «сдается» Дым.

— Это все из-за единорога, - «подсказываю» я, но снова в моих руках остается только пустота, хоть я была уверена, что на этот раз точно заполучу трофей. – Как только ты его отдашь и у тебя освободиться вторая рука, ты сможешь обнять меня крепче и твой генератор идей заработает в режиме «турбо».

Наверное, со стороны эти разговоры могут показаться смешными и нелепыми, но правда наших отношений в том, что нам совершенно плевать, кто и что о нас думает. А если кому-то хватает ума сделать идиотское замечание, мы умеем больно и показательно бить в ответ. Фигурально, конечно, но именно так.

— Ну так что, берешь третью попытку? Или будешь громко стучать по татами[1]?

— Лучше вот по этому постучу, - легкий шлепок по моей заднице.

Мне лучше сказать самой, потому что в любом случае я уже проиграла: когда мой Мистер Фантастика начинает делать вот такие штуки, моя голова начинает с утроенной скоростью генерировать радужных единорогов, и я нахожу еще одну причину сильнее в него влюбиться.

Мы вместе уже двести шестнадцать дней. И в каждый день я нахожу повод влюбиться в своего мужа еще сильнее. Кто-то скажет, что так не бывает и это просто глупости, потому что мне еще очень мало лет и я смотрю на жизнь сквозь розовые очки. Кто-то, возможно, будет прав. Но я точно знаю, что мы – исключение из всех правил. В том числе из того, где говорится, что любовь – конечна.

— Кто-то обещал мне полную про-версию языка, если я сдам на отлично, - говорю шепотом ему в губы.

— Кто бы это мог быть…

— Меняю подсказку на единорога.

— Что за торгово-рыночные отношения в семье, госпожа Клейман? – Он снова несильно шлепает меня по заднице.

— Это взаимовыгодное сотрудничество! – не теряюсь я.

Мне нравится, как меняется взгляд моего Антона, когда мы «включаемся» в игру. Нравится, что под непрошибаемой броней цинизма и сарказма есть совсем другой мужчина, но о его существовании знаю только я.

— Кажется, мне не оставили выбора. – Антон трагически вздыхает и вручает мне единорога, которого я с торжественным писком прижимаю к боку свободной рукой. – Так что за мужчина обещал тебе язык двадцать пять часов в сутки, малышка? Только учти – с вероятностью в девяносто девять и девять процентов я захочу его убить.

Я крепче сжимаю скрещенные за его спиной ноги, прижимаю губы к уху и украдкой прикусываю, безошибочно угадывая молниеносную жесткость хватки сильных ладоней у меня на ягодицах.

— Это мой Мистер Фантастика, мой Непокоренный покоренный Эверест и мой Дым.

Хотя последнее – просто дать нашему прошлому, потому что… ну… мы медленно движемся к тому, чтобы стать, наконец, родителями. И моя мама каждый раз хватается за сердце, когда я говорю, что как только закончу учебу – мы перейдем в самую активную фазу. Наверное, она поверит, что я выросла, только когда увидит меня с маленьким Клейманом на руках.

— Кстати, - я трусь носом о колючую щеку мужа, довольно улыбаясь, потому что он уже несет меня по коридору, и все пялятся на громадного единорога в моих цепких пальцах. Ну, и еще на задницу Антона, но лучше об этом не думать, потому что желание убивать соперников у нас точно в крови.

— Кстати… что? – Дым усаживает меня в машину, но я успеваю поймать его за воротник рубашки и задержать.

— Это большой Секрет. Ты должен пообещать, что никому не скажешь.

Он, конечно, обещает. Наклоняется ко мне и выразительно, во всех подробностях, обещает, что меня ждет в заслуженной продвинутой версии.

Правда, все это у нас и так есть, но… тсссс, это – секрет!


убрать рекламу




убрать рекламу






убрать рекламу




На главную » Субботина Айя » Секрет .