Название книги в оригинале: Вуд Ронни. Ронни. Автобиография

A- A A+ Белый фон Книжный фон Черный фон

На главную » Вуд Ронни » Ронни. Автобиография.





Читать онлайн Ронни. Автобиография. Вуд Ронни.

Ронни Вуд

Ронни. Автобиография

 Сделать закладку на этом месте книги

Посвящается всем, кого я любил и кого потерял: маме, папе, Теду и Арту.


Пролог

 Сделать закладку на этом месте книги

1964-й. «Роллинг Стоунз» играют на Ричмондском фестивале джаза и блюза. Вся нутряная сущность музыки завоевывает свое место под солнцем, и с тех пор она завоевала и меня. «Стоунз» стали моим искушением, и я заторчал на них.

Все присутствовавшие там просто сдались напору безостановочного первобытного бит-соблазна. Каждый в толпе знал эту музыку. Многие из них были страстными коллекционерами пластинок. Женщины тут были просто на подбор: модные, сексуальные и искусительные. Я больно ударился о каркас навеса, натянутого над местом концерта, и рано ушел прочь. Но боли я не чувствовал. Всё во мне перевернулось до мозга костей, и я знал, что буду играть с этими парнями.


2005-й. Выглянув с балкона своего гостиничного номера на миллионную толпу, ожидающую начало нашего памятного концерта в Рио, я в полной мере понял, как далеко мы зашли в своем деле. До того самого момента, пока мы не вышли на наэлектризованную сцену, сила ожидания и напоры — еще и еще — адреналина со стороны публики были просто неизмеримы. Когда я прогуливался по специально выстроенному мостку от отеля до сцены, то ощущал прилив энергии, который не в состоянии вызвать ни один наркотик. Перед нашим выходом, подобным настоящему шторму, мы пожелали друг другу удачи, и вот, как обычно говорит в таком случае Кит … «Клетка открыта!»[1]


И вот такого вот меня — спустя более чем три десятилетия после того, как я впервые увидел «Стоунз», раскачавших до основания тот блюзовый фестиваль — попросили изобразить нечто вроде истории моей жизни. Как не страшно браться за подобное дело, но я попробую изобразить каждый дом, в котором я жил все эти 60 лет, каждый населенный пункт, каждого человека и каждую вещь, с которыми я когда-либо сталкивался на пути музыки и живописи. Позвольте же мне провести вас по всем этим местам и познакомить вас со всеми этими людьми…


(Написано цыганскими чернилами) 

Ронни Вуд 

1. Яхта твоего отца

 Сделать закладку на этом месте книги

Моя история начинается с рисования. Мы с братьями стали первыми в семье, кто родился на суше; мои мать и отец родились на баржах в бухте Паддингтон, Западный Лондон. Они были водными цыганами, также как мои дедушка с бабушкой и их предки. Моего папу звали Артур, или Арчи, и баржа его семьи называлась «Антилопа». Мою маму звали Мерси Лия Элизабет — чаще её называли Лиззи — и баржа её семьи называлась «Восточная».

Так что я вышел из воды. Маленький теплый муниципальный домик. Лёжа в кровати, можно слышать звуки с улицы. Вот о чем-то спорит престарелая супружеская пара, проходящая мимо моего окна. Город называется Йивсли, дом № 8 по Уайтторн-авеню. Йивсли — такое место, где по ночам очень тихо, потому, что здесь мало машин. И с половины одиннадцатого вечера все заведения закрываются. По выходным в доме № 8 по ночам зажигаются огни вечеринок. Но на этой неделе, когда я уже ложился на боковую, единственным звуковым эффектом в одиннадцать часов ночи было возвращение Белль и её мужа Джорджа из «Красной Коровы». Белль была старая и высокая, Джордж — маленький и ещё старше. И вот они шли по Уайтторн-авеню на расстоянии полутора километров друг от друга и ругались во всю глотку. Она кричала ему: «Не смей со мной так разговаривать», — а я лежал в кровати и думал: «Это Белль». Минуту спустя Джордж кричал ей в ответ: «Закрой свой рот, ты, старая корова», — и я говорил себе: «Это Джордж». По ним можно было сверять часы. В моей семье любили собираться вокруг радиоточки после завтрака и слушать комедии. Этот эпизод из реальной жизни был словно продолжением программ Джимми Эдвардса «Возьми это отсюда» или Френки Хауэрда — «Тупицы» и «Жизнь с Лайонами».

Первые пятнадцать лет моей жизни дом № 8 по Уайтторн-авеню был для меня центром Вселенной, а для моих родителей — первым домом на суше. Наш муниципальный дом был размером «два на два»: наверху была маленькая кладовая, в которой помещалась одна кровать. В нашем районе её обычно называли комнатой-«коробочкой». Когда я был маленьким, мои братья Арт и Тед жили в одной спальне, родители жили в другой спальне, а я жил в «коробочке». Мой мир ограничивался этим городским поселением Йивсли под сенью аэропорта Хитроу, и до каждого, кого я знал, было от Уайтторн-авеню рукой подать. Почти все мои тетушки, дядюшки и кузины тоже жили здесь, я был просто окружен семьей. Папа был одним из 11-и детей, а мама — одной из 8-и. Рядом была кирпичная фабрика, и в семье каждого живущего в этом районе был кто-то работающий там. В противном случае кто-то работал на Большом соединительным канале, который проходил за Йивсли (например, мой папа и дедушки). Мы называли его «Выемка» — так, как прозвали его ирландские рабочие, которые рыли землю на его постройке.

Мой дедушка Сильвестр Вуд работал на лодках. Это был маленький человечек, одетый как чикагский гангстер-денди: мягкая фетровая шляпа, жилет, часы на цепочке и гвоздика за отворотом пиджака. Его буксир назывался «Фаснет», и каждый день он тянул за собой 5 или 6 барж с песком и балластом из Йивсли в Лондон для строительных нужд. Одной из его жён была тётя Фиби — я говорю так, потому что недавно узнал, что у него их было несколько. Мой дядя Фред, один из братьев моей матери, рассказал мне, что Сильвестер любил «немного оттянуться», и у него была вторая семья дальше по каналу — на Стрэтфорде-на-Эвоне, и, скорее всего, третья — в Манчестере.

«Счастье — это значит иметь большую, заботливую, дружную семью в другом городе». 

— Джордж Бернс 

У меня остались слабые воспоминания о Сильвестре и Фиби, но я еще застал своего дедушку Фреда Дайера и тётю Лию. Она была прекрасной маленькой леди с баржи, и не умела ни читать, ни писать. Она умерла, когда я был совсем юным, но дедушка Фред дожил до преклонного возраста. Позднее он потерял одну ногу и напоминал мне со своей деревянной култышкой пирата. Он как сейчас стоит у меня перед глазами у дома № 101 по Ю-авеню в фартуке с сигарами, торчащими из одного кармана, и бутылкой рома — из другого, приветствующий всех проходящих мимо. Я был маленьким — настолько маленьким в глазах Фреда, что он держал меня за девочку, и поэтому его приветствие ко мне звучало так: «Привет, Ронда!»

Моя мама была самой старшей из семи дочерей и выросла на буксире «Восточный», который стоял в доке напротив больницы св. Марии. Она носила подержанную одежду — как все мы. Из-за плохой обуви мама испортила ноги, и она нахаживала километры туда-сюда, возя нас маленьких в школу с тётей Лией на тачке. Моя мама была маленькой — как и её мать, и ростом была всего метр пятьдесят с кепкой. Помню, как кто-то однажды сказал ей где-то: «Встаньте же, миссис Вуд!», и она отвечала: «Я и так стою».

Так вот, оба моих дедушки работали на одной лодке вместе с моим папой. Так мои родители и встретились. Однажды вечером тетя Лия сопровождала маму в паб «Нэг’c Хэд» («Голова пони»), который находился в нескольких минутах ходьбы от нашего дома. Лиз вошла туда, когда Арчи там прыгал и играл на своей губной гармонике. Папа потом рассказал мне, что как только он увидел маму, то подумал про себя: «Она — моя». Он тогда получил выигрыш в лотерею, который состоял из корзины с едой и выпивкой, и немедленно принял решение, что эта корзина должна принадлежать ей. «Ты выиграла свиную ножку», — были его первые слова к ней.

Мой брат Артур родился в 1937-м, а брат Тед — два года спустя. Я появился на свет 1 июня 1947 года — этот год был знаменит частыми случаями встреч с НЛО, послевоенной депрессией и самой холодной зимой за все время. Надеюсь, с моим рождением немного потеплело…

Я рос гиперактивным ребёнком, и мама беспокоилась, что я могу выбежать из двери на кухне и упасть с лестницы, так что она привязывала меня за ногу к кухонному столу. Я был таким маленьким, что она могла поставить меня на стиральную доску и купать в кухонной раковине.

Взрослея, я начал идолизировать своих братьев и старался подражать всему, что они делали. В основном — я все-таки был еще очень маленьким — это изрядно поднимало им настроение. Арт и Тед, бывало, делали за столом уроки, а я тогда садился на колени на стуле с ручкой и бумагой, и изображал их им же на потеху. Арт и Тед собирали птичьи яйца, которые я, трёх лет от роду, очень любил разбивать молотком. Они жаловались маме: «Этот маленький тип, которого ты купила, разбил все наши яйца, зачем ты его покупала?» Однажды я спустил в туалет всех их бронзовых карпиков. Я объяснил маме, что так отпустил их на волю. Братьям все это не понравилось: они не хотели понимать, что так я самовыражаюсь. После этого они решили напугать меня вусмерть. Пугать меня на каждом шагу — это стало их развлечением. Это так действовало на меня, что я стал нервным. Я не мог этого долго терпеть и стал заикаться. Впрочем, это продолжалось недолго.

Рядом жили две мои кузины — Берил и Рита. Они обе были старше меня на 4 года и проводили много времени в нашем доме. Они тоже любили пугать меня. Они притворялись пауками или монстрами, неожиданно будили или преследовали меня по всему дому, и я бежал со всех ног и кричал во всю глотку. Берил также все время купала меня. У ней были куклы, и когда она заканчивала купать и причесывать их, то экспериментировала на мне.

Когда я начал ходить в школу, мы завели старую английскую овчарку. Её звали Чам. Она была такая огромная, что я мог оседлать её до самого св. Мартенса — за несколько кварталов от нас. Чам был особенной собакой, потому что в отличии от остальных, он мог определять время. Каждый день в 15.15 Чам выбегал из дома, подходил к большой улице и ждал меня у школы. До самого конца своей жизни, когда Чам стал уже совсем старым, он брел, пошатываясь, к школе, чтобы встретить меня, но в конце концов просто растягивался на середине улицы. Проезжавшие машины останавливались, так как Чам здесь ждал своего пассажира. Кто-нибудь тогда выходил из магазина, чтобы согнать Чама с пешеходной зебры.

После того, как Чам издох, у нас появились другие собаки. Был черный лабрадор по кличке Бастер и дворняжка Ким, которую никто не любил. Так как она кусала всех соседей. Когда однажды я спросил у папы, куда делся Ким, он ответил мне, что его отправили жить на ферму. Я знал, что это неправда.

У Арта и Теда были и другие особенные питомцы: две мыши по имени Гром и Молния, а у меня — несколько водяных черепах. В доме всегда водились пустые бутылки из-под «Гиннесса», так что я сделал из них лагерь для своих маленьких друзей в нашем подвале на дворе. Однажды Арт и Тед решили, что мои черепахи не прочь прогуляться, и, выпустив их из бутылочного форта, начали наблюдать, как они пятятся из своего заграждения. Наверное, это была их месть за разбитые яйца и спущенную рыбу. Арт и Тед еще, бывало, прижимали меня к полу, наклонялись ко мне, пускали слюни около моего лица, и когда те приближались прямо ко мне, то втягивали их назад. Такие вот мои первые испытания.

В те времена Англия была страной сажи, пыли, грязи и запаха перегара. У одного из наших соседей был самый грязный дом в Йивсли, а может — и на всем юге Англии, но мне казалось, что это очень здорово — пробраться к ним на кухню, украсть что-нибудь из еды и потом пожирать её под столом. Все потом удивлялись, как я только выжил с такой гнилью в своем животе.

По ночам я слышал шум в комнате родителей — кажется, я не знал, что это было — и думал, что они дерутся. Я вылезал из своей комнаты-«коробочки» и ложился в кровать между ними, ударял папу и говорил: «Хватит же бить мою маму!» Для них, наверное, это было кошмаром, когда я входил в их комнату, когда они занимались этим. Но я просто не знал…

Всё, что было нужно нам для жизни, находилось рядом: школа, магазины и вся семья. Сейчас Йивсли разросся благодаря аэропорту, а тогда это была маленькая деревенька. Каждый знал о том, кто чем занимается, каждый заботился о ближнем, было в чести добрососедство, и обиды долго не помнились. Почти в каждой семье были подземные убежища на случай воздушного налёта — папа вырыл наше «Андерсоновское» бомбоубежище[2] прямо под домом, когда разгорелась война, — но Бог, видимо, с улыбкой глядел сверху на Йивсли, когда она шла. Даже если пролетали немецкие бомбардировщики, они никогда не попадали в цель. Однажды снесло пивную, но никого не убило. Как-то ночью бомба упала возле пивной «Хат» («Хата»). Мама крепко прижала к себе Теда, когда взрывная волна прокатилась по городу. Кое-какие окна на улице, где жила бабушка, разбились, и тогда она прошла по всему околотку со словами, обращенными ко всем жителям: «не платите ренту, пока нам не вставят новые». В ту самую ночь папа шел в «Нэг’c», когда завыли сирены и начали падать бомбы. Он запрыгнул в первый попавшийся мусорный контейнер, закрыл его крышку и в безопасности переждал, пока все утихнет.

Йивсли вышел из войны без потерь, но вот то место, куда мама ходила на работу — Хейес (главный завод «EMI») был полностью уничтожен в один из нечастых дней, когда её там не было. Это были трудные времена. Даже когда я рос, то помню, что у некоторых не было даже туалетных сидений, так как они сожгли их во время войны, чтобы обогреться. Мама вспоминала, как часто стояла в очереди весь вечер за 2-мя унциями сахара, бананом и яйцом, которыми она нас потом баловала.

Лужайка за Уайтторн-авеню была местом, где её жители отмечали свои праздники. Здесь праздновался день окончания войны, и сюда я приходил отмечать коронационный день. Я помню эту вечеринку потому, что все с улицы вышли с едой, и звучала музыка. Тогда в первый раз я попробовал мороженое, желе и бланманже.

Всем в школе приходилось ходить в церковь. На воскресной мессе в церкви св. Матфея меня охватывала клаустрофобия, и я ненавидел затхлый запах этого места. Я ненавидел также то, что нельзя было двигаться, что нужно было сидеть смирно и тихо. Однажды я дал всем понять то, что я думал о церкви, когда меня там стошнило. В то самое утро я стал очень бледным и предчувствовал, что это произойдет, так что старался попасть в свою шапку. Но я промахнулся и запачкал три передних ряда.

Не так давно Арт, который никогда ничего не выбрасывал, нашел мой старый «церковный» альбом с марками. Я не видел его 45 лет. Каждый раз, когда я посещал воскресную школу, мне дарили маленькую марку с изображением святого или — о, блаженство! — со сценкой в духе Эль-Греко, чтобы я положил её в альбом. Я уверен, что полюбил рассматривать марки потому, что они были похожи на маленькие картины маслом.

Когда я подрос и перестал относиться с осторожностью к своей кузине Рите, я посчитал, что она тоже похожа на маленький портрет маслом. Мы сдружились. Её мама пела мне на ночь чудесные песни, а её папа, Безумный дядя Гарри (или Холостяк, как мы называли его) нам, детям, казался просто ненормальным. Он работал на киностудии бутафором. Он не был таким уж страшным, а так …странным. Например, он любил входить с черного хода и выходить в парадный вход, порой ни произнеся при этом ни слова. Вот такой Гарри. Или, бывало, он входил с черного хода, насвистывая какую-то птичью песенку, танцевал и потом ретировался. Вот такой этот Гарри!

Иногда, когда мы с Ритой оставались наедине, мы скручивали кусочки газеты «Daily Mirror» как сигареты, зажигали их и дымили, будто курили. Когда в доме № 8 случались вечеринки, нас отправляли спать, а мы оставались на лестнице и сидели-слушали музыку. Потом — так быстро, как только это было возможно — мы спускались обратно, ныряли под стол и прятались за свисавшей скатертью. Если на столе в стакане оставалась капелька «Гиннесса», мы выпивали её. Нас ловили и выгоняли опять, и все кончалось тем, что я ложился в одну кровать с Ритой. Мне было, наверное, лет десять, а Рите — четырнадцать, и я её узнал очень близко. Она была опытной, настоящей красавицей по моим представлениям, и я не скрывал своего любопытства. Я уже слышал выражение «делать это», и когда мы обжимались, я говорил ей: «Я хочу сделать это», на что Рита отвечала мне: «Тебе не сделать этого…», но я продолжал убеждать её — всегда безуспешно — пока мы не засыпали.

Такими ночами, когда нас вдвоем отправляли спать, я просто не мог дождаться того момента, когда она пойдет в туалет. Это была самая радостная пора для меня, когда я шпионил за ней. Я думал, что это — мой секрет, но не так давно она сказала мне, что всё знала. Мы отлично веселились и озоровали вместе с ней.


Самые яркие образы, которые запечатлелись в моей памяти с детства — они же самые счастливые. Вечеринки — много, много вечеринок, и повсюду — звуки музыки.

Каждый вечер после ужина взрослые «забирались на верхотуру», что означало, что они собираются завалиться в «Нэг’c Хэд». Я вижу себя сидящим на подоконнике у пивной с кока-колой и пакетиком сухариков «Смитс» в руках и гляжу в окно на старое кабацкое пианино. Все здесь в полном сборе. Я слышу, как папа поёт и колотит по клавишам пианино, и я знаю, что это именно он, так как раздаётся много фальшивых нот. Все сидят на длинных деревянных скамейках, и когда начинается склока и кто-то вспрыгивает с конца скамейки, она переворачивается, и все падают на пол, дрыгая ногами и сотрясая воздух своими шароварами. Здесь было место бутылкам и песням, дракам, элю и милым лицам. Они словно сошли со страниц романов Диккенса.

«Солнце не забывает о деревне, потому что она маленькая» 

— африканская поговорка 

Я слушал эти звуки, и мне было хорошо, я придумывал про себя ритмы, которые мне пригодились позднее, а потом какая-нибудь тетушка или дядюшка или сердобольный сосед замечали, что я все еще сижу на подоконнике, и отводили меня домой. На следующее утро я слышал, что папа по пути домой ошибся поворотом, упал на чей-то чужой забор и в конце концов заснул на бобовой грядке. Для него это было в порядке вещей. Мы часто находили его спящим в наших овощных зарослях — среди кабачков или картофеля. По нему ползали разные букашки — мокрицы или пауки, но ему было все равно. Ему становилось нипочем, даже если шел снег. Когда ему приходилось принять смелое, катастрофическое решение личного или общественно-мирового характера, он просто говорил: «Que sera sera» — что будет, то будет.

У него был велосипед, и я помню, как будучи очень маленьким — в три или четыре года, наверное — я сидел на раме и описал его, когда он крутил педали. Уже в том возрасте я знал, что когда мы окажемся дома, то мне придется слушаться его. Я до сих пор помню прикосновение его щетины, которой он терся о моё лицо, чтобы позабавить меня, когда он крутил педали.

Когда он не был на лодках, то работал на лесозаготовке прямо за каналом — он погружал на лодки древесину. Он давал мне маленькую самодельную удочку с леской и червяком на самопальном крючке, и я, счастливый, сидел на берегу, пока он работал по ту сторону забора.

Каждые выходные случались вечеринки. Когда толпа покидала пивную в полдесятого вечера, мой папа кричал: «Все назад в № 8!» Каждый брал с собой столько бутылок «Гиннесса», светлого эля и темного эля, сколько мог унести, все забивались в дом и задвигали пианино под входную дверь, Чтобы войти и выйти, они перелазили через него или под ним, и спевка начиналась.

Каждый в семье играл на чем-нибудь. Папа никуда не выходил без губной гармоники в кармане до самого своего смертного часа. Его сестра, тетушка Этель, работала пианисткой, играя музыку на сеансах немого кино. Она была невероятно чуткой и даровитой исполнительницей. Кстати, у всей нашей фамилии было в доме пианино, так как нельзя было точно предугадать, у кого продолжится вечеринку, когда закрывалась пивная.

Вдобавок к «Гиннессу» каждый приносил по инструменту — расческу и бумагу, казу, аккордеоны и ложки. На этих вечеринках собирались не только члены семьи. У папы была куча друзей с чудными прозвищами вроде: Луковичка, Тряпка, Глубокая Лощина, Патока, Лопух, Подагра, Бенни, Шишка, Мясник и Бонго. Некоторые из них были цыганами-на-воде, некоторые — беженцами с ипподрома, но все они были музыкантами, все были пьяницами и все они были, на …, чокнутые. Они приходили на вечеринку субботним вечером. Наступало воскресенье, я шел завтракать, а эти типы все еще были здесь, развалясь по всему дому на каждом предмете мебели, который только можно было найти, погруженные в облако перегара. Моя мама спускалась вниз и кричала: «Убирайтесь вон отсюда!», и тогда они начинали жалобно звать Арчи, чтобы он пришел к ним на помощь. Он, сонный, спускался вниз и начинал умолять маму: «Будь так добра, они же мои друзья». Она продолжала кричать, что им нужно убираться, а он оправдывался: «Они, наверное, не смогут убраться, так как пивная еще не открылась». Ему обычно удавалось ублажить её, и в конце концов она принималась готовить всем завтрак.

В то время газета «News Of The World» печатала на вкладке в каждом воскресном номере песни вроде «Прямо посередине дороги» — с нотами и словами. У этой песни, кажется, было миллион куплетов и она могла продолжаться вечно, когда они начинали её исполнять, и ты понимал, что это будет долгий вечер. Каждый в семье воскресным утром обязательно проводил немного времени за пианино с последней песней из «News Of The World», чтобы подготовиться к следующей спевке. Папа репетировал такие шедевры, как «Да, у нас нет бананов» под аккомпанемент «Разгружаем носилки», и когда умывался, всегда говорил: «Никогда не толкай свою бабушку, когда она бреется!»

И хотя вечеринки бывали обычно по пятничным и субботним вечерам, если к полудню в воскресенье скапливалось достаточно пустых бутылок из-под «Гиннеса», их сдавали, чтобы окупить свои траты и купить еще несколько бутылок, что означало, что в воскресный вечер тоже будет вечеринка.

Папа не только играл на пианино, но еще любил представлять себя артистом и танцевал «шимми». Он обычно напевал «Регтайм ковбоя Джо» и изображал, как он едет на лошади. В свободное время, когда он не солировал, у него был свой оркестр — оркестр губных гармошечников из 24-х человек — его друзей. Они погружались в большой грузовик (за исключением Арчи, который садился в кабину рядом с водителем), и совершали гастроли по английским ипподромам. Однажды грузовик попал в ухаб, и один игрок вывалился из кузова.

Не помню, имел ли оркестр название, но этот «хрюкестр» всегда играл, когда кто-нибудь выигрывал скачки, и тусовался там в полном составе с Принцем Монолулу. Это был чернокожий пробивной делец из Гайаны по имени Питер Макэй, неудачливый предсказатель будущего, боксер и фальшивый оперный певец. Потом он стал носить развевающиеся прически со страусиными перьями и нелепые жилеты, начал представляться как член эфиопской королевской семьи, раздавать чаевые понтерам, крича при этом: «У меня есть лошадь!..», и стал непременным атрибутом британских ипподромов в 40–50-е года. Где бы не был Принц Монолулу, с ним рядом всегда был Арчи со своими друзьями-гармошечниками. Сколько бы денег Арчи с оркестром не заработали, пустив шляпу по кругу, всё это шло на чаевые Принцу Монолулу, либо тратилось на обратном пути из Гудвуда или Эпсома. Их грузовичок не мог пропустить ни одной пивной — как только таковая появлялась на горизонте. Он автоматически поворачивался в её сторону. Много лет спустя Бенни-аккордеонист рассказывал мне, что у моего папы была привычка выпрыгивать из машины, как только она тормозила у пивной, и по каким-то непонятным причинам забираться на близлежащее дерево: «И вот твой папа, сидя на дереве…»

Соседи всегда знали время открытия «Головы Пони», потому что папа был тут как тут. Как только он появлялся, его патроны говорили: «Будет хорошая ночка — Арчи здесь». И они всегда знали, когда «Нэг’c Хэд» закрывалась — тогда папа неизменно падал где-нибудь в чужих владениях.

Но однажды случилась трагедия: папу выгнали.

Как-то хозяин «Нэг’c» прознал, что Арчи также выпивает в «Ред Коу» («Красной корове») на Хай-стрит. И вот, в порыве ревности, он выпер папу из «Нэг’c» и сказал ему, что его больше там не ждут. Арчи воспротивился: «Нэг’c» останется нашей. Вуды и Дайеры (девичья фамилия мамы) платили здесь двойную цену». Но лендлорд ничего и слышать не хотел, и папе пришлось выдвориться из «Нэг’c» и выпивать в «Коу», что, впрочем, не продолжалось долго, так как у него вышел спор и с тамошним хозяином. Не знаю, в чем было дело, но вскоре его выгнали и из «Коу». На счастье, к тому времени хозяин «Нэг’c» образумился — прежняя атмосфера и заказы испарились, он понял, что Арчи был слишком ценным клиентом, и что Вуды и Дайеры действительно платили здесь двойную цену. Так что хозяин отозвал свой запрет и снова пригласил к себе папу, дав ему работу мойщика бутылок. Для Арчи это означало, что он был должен теперь быть в пивной до открытия, а покидать её после закрытия.

Как и дедушка Фред, Арчи тоже в конце своей жизни потерял ногу. Ему было около семидесяти, когда это случилось, и он прожил так еще 8 лет. Когда он спросил доктора, почему его ногу пришлось ампутировать, тот отвечал: «Возраст, мистер Вуд». Арчи отвечал: «Почему? Эта нога такая же старая, как и та». В первый или второй день после операции он поднялся с постели, забыв, что у него теперь не две ноги, и упал на кровать, стоявшую рядом. Он приземлился прямо на голову парня, лежавшего на ней. Эти двое глазели друг на друга, пока Арчи не произнёс: «Ну и как мы назовём новорожденного?»

Все в семье, а также все друзья Арчи (которых было несколько сотен) навещали его в больнице, и каждому, кто приходил, папа задавал загадку: «У кого две головы, четыре руки и три ноги?» Когда в ответ ему говорили, что, дескать, не знаем, он отвечал: «Это мистер и миссис Вуд».

Потеря ноги не сломила Арчи. К тому же ничего не останавливало его на пути в «Нэг’c». Однажды, когда один друг помогал папе выйти из дома в инвалидной коляске, что-то случилось, и папа выехал на проезжую часть — тогда его и сбила машина. Его выбросило прямо на лужайку напротив. Все думали, что Арчи пострадал, но у папы на уме было только одно — что пивная уже открыта. Только по дороге домой после её закрытия он начал жаловаться на боли и недомогания.

Я почти не видел на столе мяса, за исключением гузки, до четырнадцати лет, так как это было нам не по карману. Но мама всегда готовила воскресный ростбиф, что превращалось в жаркое из холодного вареного мяса с овощами в понедельник. Редко готовилась индейка, а на рождество были цыплята. У нас было много тушенки, много кабачков и пастернака, и достаточно свежих овощей, которые я рвал в нашем огороде, когда там не спал папа. Также в изобилии были фрукты. Пространство перед аэропортом Хитроу занимало поле, и мы бегали туда воровать яблоки, малину и черную смородину. Это было бесплатно, так что я наедался всего этого вдоволь.

Примерно до 1960-го у нас не было телевизора — маленький 8-ми дюймовый аппарат стоял у соседок — старых дев Дины и Этель, и я ходил к ним смотреть его. Теперь я считаю, что они были лесбийской парой. Когда мы купили собственный телевизор, нужно было обязательно не сводить глаз с экрана, иначе папа мог решить, что ты его не смотришь. Тогда он входил в комнату и выключал его. Происходил примерно такой диалог:

— Зачем ты это сделал?

— Потому что ты его не смотрел.

— Я смотрел на тебя в это время, папа.

— Ты его не смотрел.

И далее в таком же духе. Мне кажется, причиной всему была боязнь расходовать много этой новой материи — электрической энергии.

Тогда я уходил в маленькую комнату за нашей кухней, которая называлась «угольная», и занимался «фотоэкспериментами» с камерой-обскурой. Коробка из-под ботинок, лист бромидной бумаги, проявочная жидкость и красная лампочка стали для меня иным миром — я удалялся в царство настоящего фотографа. Некоторые изображения получались весьма неплохо. Интересно, где они сейчас?

В то время я учился в школе «Руислип Мэнор» и играл в баскетбол на близлежащей американской военной базе. У нас была голубая сатиновая форма и обувь «Конверс»[3] на резиновой подошве. В команде я был самым низкорослым, но меня пускали в игру, так как я мог прошмыгнуть под ногами более высоких. Все мы в команде преклонялись перед «Гарлемскими Путешественниками», и когда они играли на «Уэмбли», Арт и Тед брали меня с собой на их матч. Мне казалось, что они — волшебники, не только из-за того, как они играли в баскетбол, но и в музыкальном плане также, поскольку они использовали в качестве своей темы джаз-стандарт «Милая Джорджи Браун».

В школе Арт занимался бегом с препятствиями, и я тоже присоединился к команде бегунов и бегал на длинные дистанции. Это было 6–7 миль, и мне это очень нравилось — когда я бежал, то прокручивал в голове ритмы и риффы, как и вы.

Оба моих брата учились в Илингском колледже искусств. К тому времени я уже получал награды за свои рисунки. По окончании моей первой школы имени св. Стивена я перерисовал фреску с изображением св. Фрэнсиса и животных, которую я видел в церкви св. Мартина, и директор школы, мистер Схолар


убрать рекламу







, оценил мой талант. Другой учитель, мистер Ризи, поздравил мою маму как «Мать художника». Я выиграл кубок и захотел получить степень «А» по рисованию, но в школе маме сказали, что я там попусту потрачу время и способности. Так что она пришла к директору Илингского колледжа. Он спросил, почему её младший сын захотел поступить сюда, и она ответила: «Потому что мои старшие два сына уже поступили сюда, и я хочу, чтобы у Ронни были такие же шансы, как и у них». Так и вышло. Мама и папа всячески поддерживали нас. За какую бы немыслимую затею мы не брались, или какую бы дурацкую прическу мы не сделали, они неизменно окружали нас всяческой любовью, постоянно даруя нам свою поддержку.

Илинг оказался для меня тем, чем надо, так как, помимо музыки, рисование было мне по нутру, и я все время им занимался. Кроме занятий музыкой, я в детстве все время рисовал и присылал свои творения на программу Би-Би-Си «Клуб эскизов». Это было первое телешоу об искусстве, и его вел парень по имени Адриан Хилл. По четвергам, прямо перед обедом, он вставал у мольберта в своем белом смокинге и говорил о живописи акварелью и маслом, одновременно показывая зрителям, как надо рисовать. Я смотрел его по нашему крохотному черно-белому телику, и когда он попросил детей присылать ему свои рисунки, я просто завалил его своими произведениями. Мне тогда было 10 лет, и мои рисунки показали по телевизору. Несколько лет спустя я выиграл главный приз этого шоу за то, что нарисовал публику в кино — шокированную и испуганную фильмом ужасов (вид по ту сторону экрана). После моей победы мои творения взяли на выставку, и это был мой первый прорыв в искусстве. Иногда я смотрю на тот рисунок как на зерно, из которого произросли плоды того, что составило мой мир впоследствии. Запечатлев публику в шоке и в страхе, я словно соединил в этой картинке два своих мира: живопись и шоу-бизнес, которые потом составили мою работу днем и ночью.

Когда у меня кончалась бумага, и мне приходилось ждать, пока папа принесёт её с работы, я рисовал на чём попало. Папа, бывало, говорил мне, глядя на мой рисунок: «Лошади так не бегают, присмотрись еще раз». Пока Арт не принес домой мольберт, я довольствовался подставкой для книг. Мне особенно нравилось рисовать лошадей, я черпал вдохновение в старых календарях с Буффало Биллом. После окончания школы я немного поработал художником по вывескам, как и Арт с Тедом в своё время.

Однажды я устроился сборщиком картофеля на полях, принадлежавших здоровенному ирландцу, который заставлял меня приходить каждое утро в 7 часов на промозглый холод и кричал: «Господи Иисусе Христе и мать его Пресвятая Богородице, собирай же эту проклятую картошку…» Но подобное не продолжалось долго. Так же как и моя работа резчиком «Формики»[4], которая была замечательна тем, что когда ты её складываешь, она режет тебе руки. Потом я стал помощником мясника, развозя мясо на велосипеде. Я всегда приходил в магазин позже всех, так что мне доставался самый плохой велосипед. На руле у него была большая корзина, и хотя я был самым младшим, мне давали развозить больше всего мяса. Когда я падал с велосипеда, эта корзина переворачивалась на землю, и мне целую вечность приходилось выбирать гальку и гравий из чьей-то телятины. Наконец я получил работу художника — вернее, что-то вроде этого. Я работал в агентстве по недвижимости и рисовал плакаты с надписями «Продаётся», «Продано» и «Сдаётся».

Когда я учился в школе, то больше всего веселья мне доставляло общество Арта. Мы представляли на всеобщий суд рисунки движущихся объектов, например, мчащиеся велосипеды. Когда мы только нарисовали их, все засмеялись, но я внимательно присмотрелся к нашим рисункам и сказал себе: «Внимание, здесь есть нечто!» Мне раскрылась новая форма самовыражения. С одними учениками было не поговорить — они уходили из школы прямо домой, но другие оставались с нами покурить и потусоваться, потому что мы всегда придумывали что-нибудь эдакое. Мы изучали технику, цвет, текстуру и линию, и таким образом я начал читать книги о художниках. Я открыл для себя Пикассо и Брака. Это было очень весёлое время, но так как на дворе было начало 60-х, всё вокруг стремительно менялось.

Однако, хоть 60-е и наступили, кое-какие традиции в доме № 8 по Уайтторн-авеню оставались неизменными. Помню, как я набирался куражу заговорить со своей первой подружкой Линдой, беспрестанно снуя на велосипеде мимо её дома, пока она не выходила, и я не врезался в неё. Не могу забыть и ощущения в своих штанах холодного ночного воздуха в темноте в компании с валлийской красавицей Тэффи. Однажды мои родители позволили ей остаться у нас дома на ночь. Собственно, они-то думали, что я буду ночевать в другой комнате, но когда они отправились спать, я прошмыгнул к ней, и вскоре мы заснули в объятиях друг друга. На следующее утро, когда папа пришел разбудить её, я всё еще находился там, и мы все трое испытали шок! Он смотрел на нас, кажется, целую вечность, пока не произнес: «Думаю, теперь нужно две чашки чая…»

Тем же утром он толкнул меня, сурово воскликнув: «Да будет тебе известно, что твои братья так не поступали, — он покачал головой в знак неодобрения. — Что ты там себе думаешь на яхте твоего отца?» Позднее я узнал, что оба моих брата поступили так же…

Спустя много лет, когда я купил дом в Ирландии, то переделал одну из его пристроек в некое подобие старомодной пивной. Над её дверью висит теперь вывеска с портретом Арчи в морской униформе и название пивной большими буквами: «Яхта твоего отца». Мой зять Пол любезно изобразил всё это, пока я отдыхал в баре. На другой стороне вывески красуется надпись: «Отличное вино, пиво и спирт — абсолютно задаром».

Когда кто-либо из нас разживался деньгами — например, когда я работал на сборе картофеля, или когда Арт и Тед начали выступать с концертами, — то мы всегда вручали половину маме. Папа приносил зарплату домой, на совесть отдавая маме её часть денег для ведения хозяйства, а потом так же на совесть спускал всё оставшееся в пивной. Если бы вы сказали мне, что однажды я построю собственную пивную в стиле тех дней, или что алкоголь сыграет в моей жизни неординарную роль, то я бы вам ни за что не поверил.


Задняя комната в доме № 8 по Уайтторн-авеню вообще-то предназначалась для столовой, но вместо этого её до самого потолка забили пластинками и инструментами. Это была наша музыкальная комната, и именно здесь мои братья устраивали свои вечеринки с друзьями-битниками из школы искусств. Мой дядя Фред вытащил из стены, разделявшей эту комнату и кухню, несколько кирпичей, сделав тем самым люфт, чтобы мама могла передавать нам чай и кофе без лишних хлопот. Получилось нечто вроде бара.

Я любил вечеринки своих братьев и просто не отрывал глаз от девчонок, которые на них появлялись. На них были ярко-красные, жёлтые и зелёные платья, браслеты и длинные серёжки. Например, Вив была древнеегипетской богиней, Элен — молодой Одри Хепберн, а Джеки — надутой Ким Новак. Мария, Дорин и Джулии — лишь немногие имена из всех, кого я могу припомнить среди по-декадентски валявшихся в те часы на диване. Они были великолепны, богемны, по-настоящему красивы, и я был влюблен во всех разом. К моему несчастью, им было уже по 17–18 лет, а мне — только 7 или 8, и я все ещё носил короткие фланелевые штанишки.

Все тогда исполняли музыку скиффл. Но случались также ритм-энд-блюзовые и традиционно-джазовые джем-сейшны, которые устраивались парнями в брюках-дудочках и тёмных очках. Мне безумно хотелось тусоваться с ними, стать частью их команды, но Арт и Тед были вынуждены выгонять меня, так как никому не хотелось целоваться и обниматься в моём присутствии. Так что Арт или Тед давали мне несколько монет и говорили: «Ронни, сбегай-ка в ларёк и купи нам плитку шоколада и бутылку лимонада». Магазины находились только в конце улицы, в общем-то не очень далеко, но достаточно, чтобы выиграть у меня 10–15 минут. Но я отвечал: «О-кей, конечно. Засеките время — вот увидите, как быстро я вернусь!» Мне не хотелось ничего пропустить. Арт просил меня, чтобы я не очень торопился, а Тед уверял, что нет никакой необходимости бежать туда и обратно на том же количестве оборотов, но я не понимал их намеков и старался изобразить из себя олимпийского бегуна. Ещё до того, как они могли сделать своё дело, я спустя четыре минуты снова торчал в музыкальной комнате с лимонадом и шоколадом, сияя от гордости.

Музыка, живопись, театр, юмор и девушки — вот что привлекало меня в образе жизни братьев. Я желал заниматься тем же и хотел иметь всё это еще в больших количествах, так что я решил научиться играть на всех инструментах, которые друзья братьев приносили с собой на вечеринки. Тут были кларнеты, корнеты, банджо, гитары, саксофоны, трубы, расчески с бумагой, казу, губные гармоники, самодельная ударная установка с китайскими деревянными блоками и стиральная доска, которая стала моим первым инструментом. Я так хорошо изучил её, что в 1957-м, когда у Теда был концерт со скиффл-группой «Candy Bison» в кинотеатре «Мальборо» на Йивсли-Хай-стрит, он взял меня с собой. Скиффл был очередным музыкальным импортом из Америки. Чернокожие музыканты с Юга в самом начале века брали первые инструменты, которые попадались им под руку, и так как они не могли позволить себе приобрести что-либо другое, то в основном в их оркестрах играли на самодельных инструментах: казу, ложках, кастрюлях, сковородках, стеклянных стаканах и контрабасах из коробок. Все мы сперва играли скиффл, даже «Битлз».

Я понял, что у меня появился шанс выступить тем вечером потому, что я стал членом банды. Оказывается, Тедов игрок на стиральной доске в тот день заболел, а скиффл нельзя играть без стиральной доски. Мне было 9 лет. Мы играли в перерыве между двумя фильмами с Томми Стилом. Я очень нервничал, когда выходил на сцену, но когда оказался там, лишь только начав водить по своей стиральной доске и почувствовав волнительное присутствие публики, понял, что это — очень неплохая работка.

Арт очень любил ритм-энд-блюз, а Тед — традиционный джаз, так что я вырос на «Jug Stompers» Гаса Кэннона и Поле Уайтмене, Лидбелли, Биксе Байдербеке, Сиднее Бекете, Джанго Рейнхардте, Луи Армстронге и Чаке Берри (которого я много позже узнал как одного из самых величайших безумцев на планете). Это был чудесный винегрет из влияний.

Арт купил мне первый пластиночный проигрыватель — серо-бордовый «Дансетт». Это была современная технология — у него был выгнутый тонарм, с помощью которого можно было ставить сразу несколько пластинок, и они автоматически проигрывались, одна за другой. Правда, довольно часто две или три пластинки падали на диск проигрывателя одновременно. Но «Дансетт» мог проигрывать диски на 45, 33 и 78 оборотов (последние моя мама называла «на 79 оборотов»). «Дансетт» стал для меня дверью в мир саунда. Арт купил мне и первые пластинки — среди них «Great Balls Of Fire» («Огромные огненные шары») Джерри Ли Льюиса.

Первой же записью, которую я купил, были большой Джо Уильямс с Каунтом Бейси. Элвиса я узнал благодаря своему кузену Дуги, который пришёл ко мне с «Hound Dog» («Гончая») и «Blue Suede Shoes» («Голубые замшевые ботинки») и немедленно поставил на проигрыватель. На «Дансетт» я также услышал первые пластинки с затуханием в конце. Это была «I’m Walking» («Я хожу») Фэтса Домино. Её принес кузен Рекс. Он трагически погиб всего несколько недель спустя в возрасте 8 лет, когда на фабрике, где он работал, взорвался бак с кислородом. Да… те годы были нездоровыми и небезопасными.

По легенде, Фэтс написал эту песню, когда попал в автокатастрофу, и один фан воскликнул, увидя его: «Вот Фэтс, и он ходит!» Фэтс подумал про себя, что да, я хожу, и сочинил эту песню. Вся штука была в том, что она кончалась не так, как все те песни, которые мы слышали ранее — она просто «пропадала». Я как сейчас вижу мою маму и Рекса, склонившихся над «Дансеттом» и приложивших уши к встроенному громкоговорителю на его передней панели — они не переставали удивляться, куда же «утекла» музыка. И я как сейчас помню, как мама сказала Рексу: «Забирай-ка эту пластинку и поставь ту, которая заканчивается нормально».

Пока Арта не призвали в армию в 1955 г., мы не знали о Фэтсе ничего. Это случилось после военных сборов, когда Арта послали служить в Дивайзы. Мне казалось, что мой старший брат отбыл куда-то за границу, хотя это было всего-навсего в Уилтшире, недалеко от Стоунхенджа. Но для меня эти места были другой стороной планеты, так как теперь наш дом опустел. В армии Арт, лишь только услышал Фэтса по казенному джукбоксу, то создал скиффл-группу под названием «Blue Cats» («Голубые коты») — он твердо решил, что будет петь как Фэтс.

Тридцать лет спустя, когда я познакомился с Фэтсом, он показывал мне свой дом в Новом Орлеане, и в его спальне был точно такой же серо-бордовый «Дансетт», как и у меня.

В Йивсли был магазин пластинок под названием «Фрэнклин’с», у Теда в нем был открыт кредит, и так он купил все свои джазовые пластинки. Когда Арт, вконец разбитый, пришел из армии, он выбирал диски, какие были ему нужны, и списывал на счет Теда. А пять минут спустя их стаскивал я.

Все знали, что я интересуюсь музыкой с младых ногтей, и просто горю желанием выучить аккорды. Друзья моих братьев Лоуренс Шифф и Джим Уиллис оценили это рвение и с радостью нарисовали линии-струны и лады на листе бумаги для меня, нанеся маленькие точечки на линии, чтобы я знал, куда совать свои пальцы на гитаре. Я все время носился с этой бумажкой, и таким же манером я начал учить своего сына Джесси. Они разрешили мне тренироваться ни их гитарах, пока Арт не дал мне инструмент, на котором можно было экспериментировать. Я думал, что она стала моей, и не знал, что это была гитара его товарища Питера Хейеса, который жил вниз по кварталу. Никто мне и не говорил, что Питер просто одолжил её Арту. Я только-только привык к ней, как вдруг Арт сказал, что дескать, извини, но её нужно отдать. Я подумал, что у меня никогда не будет своей гитары. Как же я канючил и приставал к Арту и Теду, чтобы они купили мне гитару!.. И вот она появилась — замечательная акустическая модель, правда, струны были натянуты на грифе немного высоковато, так что я ранил себе пальцы, когда играл. Моим рукам пришлось реально мириться с мозолями и судорогами, так как я не собирался позволить боли прекратить укрощать мою новую питомицу. Когда Арт вручил мне её, то сказал: «Её не придется отдавать. Она — твоя».

«В этом нет ничего сложного. Просто попадаешь на нужные ноты в нужное время, и инструмент играет сам». 

— Иоганн Себастьян Бах 

В то время я пристально наблюдал над игрой друга Арта и Теда Лоуренса Шиффа, так как его стиль был просто неподражаем. Я хотел играть, как он, я хотел самовыражаться, как он. Он пытался научить меня «Гитарному шаффлу». Я говорю «пытался», потому что я глядел, как он играет его, по миллиону раз, и до сих пор не могу понять, как же у него это получалось. Лоуренс родился с умением играть на гитаре — 6-струнной, 12-струнной, неважно — и, как говаривал мой папа, «он заставлял банджо говорить». Теперь-то я, после всех этих лет в компании лучших музыкантов мира, знаю, что Лоуренс был одним из таких, но я уверен, что он даже и не представлял себе, насколько он был великолепен.

Лоуренс приучил меня к саунду Биг Билла Брунзи, игра которого до сих пор производит на меня влияние. Как и на Кита, и на Клэптона, и на любого мало-мальски хорошего рок-гитариста моего поколения. Большой Билл был одним из самых главных музыкантов, которые создали ранний чикагский звук, хотя он и родился в Миссисипи в 1893-м, а вырос, играя на скрипке. Он переметнулся к гитаре, когда ему представилась возможность её купить, и к 30-м годам он уже гремел наряду с такими великими именами, как Мемфис Слим, Уошборд Сэм, Сонни Бой Уильямсон, Тампа Ред и Слепой Вилли Мактелль.

До 13 или 14 лет я играл на гитаре, которую мне купили Арт и Тед. Но потом, когда мне стала подворачиваться кое-какая работёнка, я стал копить деньги. Я пошел в музыкальный магазин «Фрэнклин’с» и купил себе новую гитару, которую мы назвали «никогда-никогда»: взносы за её кредит были такими маленькими по сравнению с таким огромным желанием её приобрести, что казалось, что всю сумму ты никогда-никогда не выплатишь. Мои родители подписали кредитный договор за меня, и я бережно платил «Фрэнклин’су» каждую неделю по 2 фунта и 6 пенсов целых несколько лет. Гитара стоила 25 фунтов, что по тем временам было очень хорошей ценой.

Прошло уже 40 лет, как никто из нас не живёт в доме № 8, и сейчас к его входу пристроена небольшая веранда. Человек, который живет там сейчас, однажды сказал моей кузине Берилл, что всё в нем напоминает ему о том, что это «Дом Вудов». Как-то он решил раскопать садик позади дома и нашел там 1700 бутылок из-под «Гиннесса». Признаюсь, я использовал несколько сотен из них для постройки домика для моих черепах, но все остальные — это заслуга моего папы.

У моей мамы был замечательный характер. Помню, как она вежливо попросила полицию покинуть наш дом после того, как они взяли у меня автограф. Она тогда повернулась ко мне и сказала: «Не люблю тех, из-за кого у меня начинают болеть ноги». Незадолго до того, как мама умерла, перед тем, когда она в последний раз отхлебнула «Джеймсона»[5], она рассказала мне, что посреди дома № 8 по Уайтторн-авеню появилась трещина посередине. Она сказала — у неё в мыслях пронеслось, что дом наконец-то вздохнул свободно, когда его покинули Вуды. Я так не считаю. Может быть, это был довольно маленький, но очень счастливый и роковый домик, и мне сдаётся, что эта трещина есть ни что иное, как его улыбка нам всем.

2. Начало

 Сделать закладку на этом месте книги

Под влиянием всей этой разношерстной музыки я решил, что мне нужна группа. Группа была у папы, у Теда была скиффл-группа «Candy Bison», а Арт пел с «Blues Incorporated» — с первой британской ритм-энд-блюзовой группой. Это была команда белых парней, которые звучали как чернокожие прямо из Чикаго. В ней были Арт, Алексис Корнер на гитаре, Дик Хексталл-Смит на саксе, Спайк Хитли, Джек Брюс на басу и Чарли Уоттс на барабанах. Они начинали в клубе «Marquee» на Оксфорд-стрит в центральном Лондоне, но вскоре перебазировались в клуб «Ealing», который благодаря им стал настоящим домом британского ритм-энд-блюза.

Это был глухой подвал с крохотной сценой с одного конца баром с другого, и в нёго всё время набивалось, как сардин в банке, более сотни людей. Там было так горячо, что даже потолок покрывался испариной. В этом местечке — в «Сыром Лифте» — рождались музыканты, готовые роковать.

Вся задумка была в том, что каждый, кто хотел выступить, могли сделать это с согласия всей группы. Именно так впервые выступил Мик Джаггер, который пел с моим братом Артом перед тем, как зависнуть с Китом Ричардсом и Брайаном Джонсом. Также с группой Арта пел Длинный Джон Болдри — перед тем, как он открыл миру Рода Стюарта и создал группу «Steampacket». Клуб «Ealing» и «Blues Incorporated» сильнейшим образом влияли почти на всех, но особенно на «Fleetwood Mac», «Yardbirds», Манфреда Манна, Джона Мэйолла и «Pretty Things».

Так же сильно, как я желал тусоваться со своими братьями и делить с ними их музыкальные приключения, мне также хотелось сделать и что-то своё. Тед и Арт приходили и показывали мне фотографии со своих безумных вечеров, думая, что они оказывают этим мне честь, но этим они наступали на мою любимую мозоль. «А вот участники моей группы», — говаривали они, и я только вылуплял глаза. Митч Митчелл играл с Артом перед вступлением в группу Джимми Хендрикса, Ронни Лейн для Арта тестировал усилители, а Кит Мун просто ошивался около них. Я всегда видел Муни на обратном пути из Илингского колледжа искусств, когда поезд проезжал мимо поля, на котором он гонял в футбол по ту сторону ограды из рабицы.

К 1962-му Арт начал выступать в поддержку таких фантастических звезд ритм-энд-блюза из Америки, как Хаулин’ Вулф, Литтл Уолтер и Мэй Мерсер. Арт также выступал в «Klooks Kleek» — в большом старом клубе в Уэст-Хэмпстеде, где собирались поиграть все крутые парни. Некоторое время «Blues Incorporated» Арта были группой-резидентом клуба «100».

После того, как она перебазировалась из «Marquee» в клуб Кена Кольера, Чарли Уоттс решил покинуть группу. Он пришел к Арту и сказал: «Я получил предложение присоединиться к «промежуточной» группе». (То есть к какой-то неизвестной группе, которая выступала между первым и вторым основными ансамблями — вроде той, в которой мы с Тедом играли в «Мальборо».)

Арт пожал плечами: «Если ты действительно хочешь этого, я даже помогу тебе перенести твою ударную установку». А потом спросил: «Кто же они?»

Чарли ответил: «Они называются «Роллинг Стоунз»».

Мой мир ограничивался тогда местностями Коули, Аксбриджем и Уэст-Дрейтоном. В этой глуши Брайан Пул, Клифф Беннетт и Рой Янг почитались наравне с Элвисом. Но тех, кто играл в этих краях живую музыку, подстерегала опасность, так как местные хулиганы — Лорд Крыса и его банда — обязательно приходили и затевали драку. Крыса был рокером, он носил кожаную куртку с кнопками, носил с собой ножи и терроризировал всех в округе, потому что это, собственно, и была его работа. Он командовал ночлежкой при кафе «Две Сестры» на центральной улице, и когда я был подростком, мы обходили её стороной. Особенно Лорд Крыса любил затевать драки с американцами с воздушной базы в Руислипе, и я часто слышал рассказы о том, как люди вылетали из переднего окна «Двух Сестёр». Одним словом, с Лордом Крысой и его бандой лучше было не связываться…

К тому времени у меня выросли ощутимо длинные волосы, что выглядело по-особому, так как почти все, кого я знал, носили короткую стрижку. На улице люди спрашивали меня: «Ты — мальчик или девочка?» Мне это было всё равно, так как длинные волосы были неотъемлемой частью моей личности. Моим родителям тоже было все равно. Мой папа никогда не заставлял меня пойти постричься. Однажды он сказал мне: «Сынок, если хочешь выглядеть именно так, это — твоё дело».

Таким образом, у меня теперь было много дел — я стал набирать друзей в свою группу. Долго мне искать, впрочем, не пришлось. Рядом со мной жил Ким Гарднер, Тони Манроу — на другом конце улицы, а Али Маккензи — в другом квартале. Я решил, что мы назовемся «The Thunderbirds»[6], по песне Чака Берри 1960 года «Jaguar and the Thunderbird» («Ягуар и птица-гром»).

Первыми участниками группы стали Тони и я, но у нас на двоих был только один усилитель — для вокала и двух гитар. Поэтому мы пригласили в группу Кима — у него был собственный басовый усилитель. С двумя усилителями мы роковали в Бирмингеме, Лейстере и Манчестере, но в основном мы роковали в Йивсли. Мы играли репертуар «Мотауна» — песни вроде «Ain’t That Peculiar» («Разве это не особенно») и «Baby Don’t You Do It» («Крошка, не делай этого») Марвина Гэя и «Needle in a Haystack» («Иголка в стоге сена») «Вельвелеттс». Мы играли Бо Диддли, «Темптейшнз», «Бич Бойз» и Джимми Рида — всё на одном концерте. Я обычно пел вещи Чака Берри «Talkin’ ‘Bout You» («Говорю о тебе»), «Maybellene» («Мэйбеллин») и «Too Much Monkey Business» («Слишком много напрасной работы»). Тони тоже пел, но настоящим певцом среди нас был Али, так что он пел большинство песен. Мы репетировали друг у друга, когда чей-нибудь гараж был не занят, и джэмовали, пока нас не выгоняли. Наконец, у нас появилась другая репетиционная база, когда один весьма любезный джентльмен, который открыл магазин пластинок «Радуга» прямо за «Нэг’с Хед», пустил нас репетировать на витрину его магазина. Помнится, он испытующе глядел на нас, а потом объяснялся со своими покупателями, в то время как мы громыхали, выставив стекло в витрине и издавая всевозможные шумы. Каждый, кто проходил мимо того магазинчика, невольно присутствовал на нашем бесплатном концерте; у нас даже появилось несколько поклонников, но эта затея долго не продолжалась — мы нашли себе настоящую сцену.

От Уайтторн-авеню до «Гнезда», где мы начали выступать каждый пятничный и субботний вечер, было полтора километра. Али, Киму, Тони, Бобу Лэнгэму (нашему первому барабанщику) и мне приходилось идти на место нашей работы пешком, так как ни у кого из нас не было автомобиля. Зато у нас были тачка и корзина с откидными колесами, так что мы загружали их до верху нашим оборудованием и толкали всё это добро вперед посередине главной улицы, увёртываясь от машин, автобусов и такси, которые попадались нам на пути. Чтобы добраться до Тависток-роуд (страна доброго Тони Кинга), нам надо было пересечь мост, где тачка неизбежно подпрыгивала, и тогда с неё на дорогу валились усилители, ударная установка и всё остальное, что у нас было с собой. Но когда мы наконец заваливались в «Гнездо», приходили наши знакомые, а также подружки, и мы закатывали шоу.

Когда молва о нас потихоньку разнеслась по округе, в «Гнездо» стало приходить всё больше и больше народу, даже до той степени, что там регулярно начинала собираться целая толпа. По-моему, у нас всё неплохо получалось, так как когда в Англию без аккомпанирующей группы приехал Мемфис Слим, то молва решила за нас, что мы ему вполне подойдём; он пришел на наше выступление, а после него спросил меня и Кима, не сможем ли мы поиграть с ним в клубе «Ivy League»(«Плющовая Лига»), который был через дорогу от «Гнезда». Тогда я просто не понимал, насколько замечателен был в то время этот Мемфис, но я помню, что он пел и играл на фортепиано очень здорово. Я вовсе не был уверен, что нам за это выступление заплатят. Так и случилось. Но Мемфис заказал нам бутылку виски и крепко обнял нас обоих!

Но именно в эту замечательную пору мой пыл был приостановлен одним из самых неожиданных и резких поворотов в моей жизни. Таким, которого не забыть с годами, таким, который может сразить наповал, когда тебе всего 17.

Стефани де Коут была моей юношеской любовью, её я провожал домой после школы. Она была красавицей. Все было очень невинно — разговоры, рука об руку, иногда — поцелуй. Но между нами было и нечто большее — определенная связующая нить. Я думал только о ней. Когда мы собирались пойти куда-нибудь погулять, я в ожидании, когда она придёт, прятался в её садике, потому как она не хотела, чтобы они знали о нашем маленьком романе. Потом, когда мы возвращались к её дому, то снова скрывался в саду, пока она не входила в дом. Когда мы опаздывали хоть на минуту, я слышал, как её сурово отчитывали родители. Это был такой особенный роман, который навсегда остается с тобой, и я был несказанно рад, что он случился у меня именно с ней.

31 мая 1964 года мы с группой играли концерт, и Стефани с тремя подругами поехали, чтобы послушать нас, но в клубе они не появились. Мы отыграли концерт, и я отправился домой к родителям.

На следующее утро меня разбудил папа. Это был мой 17-й день рождения, но по его тону я понял, что у него на уме не поздравления:

— Кажется, Стефани убита…

На лестнице стоял её дядя. Он рассказал мне, что всё произошло, когда девушки ехали по Хенли-на-Темзе в «Мини». Каким-то образом они были сбиты проезжавшей мимо машиной. Я не так давно говорил с одной из её подруг — Дайэн, которая в тот вечер не поехала с ними и теперь жива, чтобы всегда напоминать мне о тех чудных временах, когда мы были вместе, и так как она была лучшей подругой Стеф, она помнит, как мы были близки.

Меня не пригласили на её похороны, поскольку её родители решили, что почти не знают меня, и что я там совершенно не нужен. И вот, когда они хоронили Стефани, друзья взяли меня в пивную. Здесь я и обнаружил, как алкоголь может помочь мне заглушить свои чувства. Они напоили меня, потому что только так я смог принять тот факт, что она ушла из моей жизни навсегда.

Хотя я и не попал на её похороны, я сходил на то чёрное место, где всё случилось, а спустя несколько дней — и на её могилу. И все-таки я был не в состоянии принять то, что случилось со Стефани; лишь в бутылке я нашел способ, как не думать об этом. Я знаю, что ярость и расстройство чувств задувают свечи души. Я не дал им поглотить лучшую часть себя.

3. Сцена

 Сделать закладку на этом месте книги

Музыка гремела по всей Англии, и в стране было полно местных групп вроде нашей, которые искали успеха. Однако, пока у вас нет менеджера, вы рискуете остаться просто компанией друзей с гитарами и барабанами. Мы знали, что нам нужен кто-то, кто будет руководить нашей карьерой, и так я вышел на первого из наших пронырливых менеджеров — Лео де Клерка. Не подумайте ничего такого — у нас потом появились хорошие менеджеры, но тогда Лео сказал нам, что он — южноафриканский бизнесмен, и хвастался, что у него есть связи в индустрии музыки и развлечений. На самом деле оказалось, что он — просто мелкий ловкач из восточного Лондона, а его имя было Лайонел.

Когда мы познакомились с Лео, ему было уже за 30, и он был в прекрасной физической форме, так как много над этим работал. Он был бабником и, кажется, старался выбиться в актеры. Он то и дело получал небольшие роли в каких-нибудь драмах по телевизору. Не помню, то ли мы нашли Лео, то ли он — нас, но связующим звеном между нами и ним был симпатичный чудак по имени Колин Фаррелл. Он со своим братом Тони немного работали на Лео, Колин подумал, что мы — это очень неплохо, и подбил Лео на то, чтобы тот пришел в «Гнездо» заценить нас. Лео сказал, что у него есть несколько клубов, в том числе «Замбези» в Хаунслоу и «Пещеры» в Виндзоре и Ридинге. Действительно ли они были его собственнос


убрать рекламу







тью, или он заправлял в них от чьего-то имени — не знаю. Нам тогда это было все равно, так как клубы Лео означали для нас то, что нам теперь было где играть. Для Лео же ангажировать нас означало, что у него пойдет на лад его бухгалтерия.

Примерно в ту же пору нам пришлось сменить название. Тогда уже была группа «Thunderbirds», и хотя они и назывались официально «Chris Farlowe & the Thunderbirds», но все равно имели на нас большой зуб. Я понял, что это — хороший знак; значит, что о нас знают. Но мы быстро поняли расклад дел и сократили наше название до «the Birds».

Следующее, что с нами случилось — Лео предложил нам поехать на гастроли и посулил десять фунтов в неделю. Он сказал, что снабдит нас фургоном и роуд-менеджером (Колином), который будет за нами присматривать, и пообещал, что заплатит за бензин и организует нам концерты за границей. Никто даже не задумывался, какую сумму получит за все это Лео — нам это было всё равно.

Так у нас появился менеджер. Решением нашей транспортной проблемы с легкой руки Лео стал дырчащий старый голубой фургон, и по этому поводу я вспомнил свои навыки художника по вывескам, написав на его боку большими буквами «THE BIRDS». Колин, который стал для нас еще и шофером, отвозил нас на место концерта, а потом громко командовал нами, когда мы разгружали наше оборудование и несли его на себе Бог знает сколько лестничных пролётов, особенно в «Голубой Луне» в Челтнеме. Колин был дружелюбным парнем, но также и достаточно габаритным для того, чтобы мы не смели к нему подступаться или спорить с ним. Он и пальцем не шевелил перед нашим выходом на сцену, так что всю физическую работу выполняли мы сами.

В самом начале мы, может, и не были лучшей группой в мире, но мы были энтузиастами, и с течением времени у нас получалось все лучше и лучше, мы всё тверже ощущали почву под ногами, экспериментируя с «Мотауном», соулом и роком, и завоевывали себе поклонников.

Пока в нашей жизни не появился Лео, я работал днем в «Солет Сайнс». Я разрисовывал репродукторы «Bush Radio» и стойки из сварочной стали в местном футбольном клубе. Это было очень клёво, так как я, почти как Микеладжело, работал на лесах, расписывая футбольный стадион, и мне заплатили за это 70 фунтов, что для меня было кучей денег. На следующем месте работы я добыл уже 150 фунтов, что было даже больше, чем мой папа зарабатывал за долгое время. Я купил домой сала, и мои родители просто не могли поверить, что в доме появились лишние деньги. Но рисование надписей изрядно действовало мне на нервы, и когда Лео предложил нам контракт, я завязал с этой карьерой, чтобы полностью сконцентрироваться на музыке. Но Лео не преминул возможности пустить в дело мои кисточные способности. Однажды он попросил меня, чтобы я помог ему оформить клуб «Замбези», и я подумал, что он просто ищет художнического совета. Но вместо этого он вручил мне кисть, и я целый день потратил на то, что закрашивал всё внутри в черный цвет. Я тогда подумал, что делая это бесплатно для Лео, я поступаю так, как и все музыканты, чтобы ублажить своего менеджера. Однажды Кит рассказал мне, что когда пришел в знаменитую студию «Чесс» в Чикаго, то увидел какого-то чернокожего парня на стремянке, красившего стены, и когда пригляделся, то узнал в нём Мадди Уотерса. Так что я в этом плане был в хорошей компании…

Наш контракт с Лео был добротно пропечатан на нескольких страницах и выглядел для нас вполне профессиональным, но поскольку никому из нас еще не исполнилось 21 года, Лео настоял, чтобы в качестве наших поручителей выступили родители. Никто из нас ничего в этом не понимал, равно как и родители, так что мы все просто не ведали, в какое дело ввязываемся. Все, что я знал — это то, что если я хотел оставаться в этой растущей формации — в группе — то мои мать с отцом должны были расписаться за меня в том месте, где проходила пунктирная линия. Они это, конечно же, сделали, не подозревая, что эта сделка с Лео гарантировала ему всё что угодно, а нам — ровным счетом ничего.

В контракте было сказано, что Лео ни за что не несёт ответственности и ни за что не отвечает. Единственным участником «Birds», который не подписал контракт, оказался Боб Лангэм. Вернее, этого не захотел его папочка. Семья Лангэмов не взяла на себя такой смелости, так что нам пришлось взять нового ударника — так к нам присоединился Пит Макдэниэлс.

Едва наши родители подписали контракт Лео, мы начали пахать на него 7 дней в неделю. Помнится, что с 10 фунтов в неделю наша зарплата упала до 5-и, и только спустя целых несколько месяцев нам еле удалось повысить её до 30-и фунтов. Может быть, это были и приличные бабки в то время, но эту сумму Лео платил всей группе, а не каждому в отдельности, так что мы делили её на 5, а еще сами платили за еду и одежду. Случалось, что само пребывание в группе реально выходило нам в копеечку.

Не только проблемы с деньгами — сама гастрольная жизнь в голубом фордовском фургоне, была, на…, ужасной. Колин вёл его, в то время как мы скучивались где-то сзади вместе с оборудованием. До Манчестера приходилось добираться 5 часов. Мы клали подушки на усилители и старались заснуть, но они всё время соскальзывали, и мы оказывались на полу. Когда мы приезжали на север, то выползали из фургона, смердя и пукая, и Колин давал команду строиться.

Я не знал этого тогда, но, скорее всего, все в музыкальном бизнесе проходили через подобные испытания в самом начале. На заре карьеры «Стоунз» их теперь уже, к сожалению, покойный клавишник Ян Стюарт также перевозил всех в мини-фургоне. У них был назначен концерт одним вечером, скажем, где-то на севере, другой концерт — на юге, а потом — опять на севере. Стю был просто убийственным водителем и никогда не останавливался, как бы этого ни хотели другие. Мик, Кит, Брайан и Чарли скучивались сзади фургона, в то время как Билл убеждал всех, что ему там дует, и единственное место, где ему будет лучше — это на переднем сиденье вместе со Стю. Так что все они мяли себе бока в задней части фургона, в то время как Билл устраивался с комфортом, а Стю мчал во весь опор вдоль и поперек Англии. Если кто нибудь хотел пописать, то ему приходилось делать это в бутылку. Такова была их ученическая доля.

Джесси Эд Дэвис, гитарист «Taj Mahal», как-то играл с Конвеем Твитти, и рассказал мне похожую историю. Когда они передвигались в фургонах, Конвей никогда не останавливался, если кто-либо хотел писать. Джесси Эд — или кто-то другой из его группы — умолял Конвея остановиться, но тот продолжал ехать с криками: «Я, на…, не останавливаюсь, писай в бутылку». И вот однажды всё пошло совсем плохо: Джесси Эд пописал в бутылку и, не зная, что с ней делать дальше, подумал, что окошко фургона открыто, и вылил туда содержимое бутылки. Окошко оказалось закрытым, и все, что было внутри бутылки, оказалось на Конвее. Джесси Эд за это был уволен.

Главная причина, по которой группы ездили по ночам, была в том, что гостиница стоила денег, и менеджеры платили за неё с большой неохотой. Одним из немногих отелей, где мы иногда останавливались, был в Олтринчеме за Манчестером. Но только если на следующий день мы выступали где-нибудь поблизости. Али сдружился с дочерью парня, которому принадлежало это заведение, так что мы всегда были рады побывать там, как только это у нас удавалось. Однажды вечером в Олтринчеме я снял одну пташку и привел её к себе в комнате, не зная, что в это время остальные парни спрятались в туалете. Мы вечно шутили и поддразнивали друг друга, потому что к этому приходится прибегать на гастролях, чтобы совсем не свихнуться. И вот, когда Ким, Тони и Али выпрыгнули из туалета, я только заканчивал свое дело. Они начали смеяться и дразнить меня — но не потому, что засекли меня на месте преступления, а потому что в это время на мне были мои красные носки. Я всегда оставался в них — это старая английская привычка. Я начал снимать носки лишь позднее, когда начал иметь дело с раздетыми девушками.

Вообще — за компанию с красными носками — одним из главных преимуществ гастролей были девушки, которые крутились возле группы. Нас осадила толпа в Солсбери, и мы задали жару в Чешире. Девчонки вопили, кричали, старались схватить нас за волосы и — с гораздо большим успехом — разорвать на нас одежду. Девочки также расписывали наш фургон губной помадой.


Наконец, Лео организовал нам регулярные выступления — «Birds» стали играть каждый вечер понедельника в клубе «100» в Сохо. Мне он нравился потому, что там же регулярно выступал мой брат Арт. По вторникам играли Том Джонс и «Сквайры» — Том тогда был носатым валлийским рабочим, всячески выделывавшимся ради девчонок, — а Джефф Бек и «Tridents» играли по средам, правда, я их там не заставал. По выходным в клубе «100» всегда выступали какие-нибудь известные американские звезды вроде Мадди Уотерса и Чака Берри. Это было диковатое местечко. Когда туда приехал Бо Диддли, то ему понадобилась аккомпанирующая группа, так что там попросили нас, не хотим ли мы выступить в качестве таковой. Это стало началом моей дружбы с Бо длиною в жизнь, которая много лет спустя вылилась в наши совместные гастроли. После нашего с ним выступления в клубе «100» Бо поинтересовался, как у нас идут дела, и мы разоткровенничались с ним насчет Лео. Бо первым из всех дал мне действительно хороший совет. Он сказал: «Передайте своему менеджеру, что если он не собирается с**ть, то пусть слезает с горшка».

Места наших выступлений и количество народу были всё больше и больше, и мы подумали, что вот оно, наконец — когда Лео объявил нам, что «Birds» будут играть на «Glad Rag Ball» («Радостном тряпичном бале») в одной программе с «Kinks», «Hollies» и «The Who». Мы попали в число игроков из первой британской двадцатки. И это — без единого хита.

Они пришли чуть позже. Мы хотели записываться, и я сочинил свою первую песню для «Birds» — «You’re on My Mind» («Ты у меня на уме»). Я просто взял гитару, включил магнитофон и наиграл то, что я чувствовал. Конечно, в этом было огромное влияние той музыки, которую я в то время слушал, но тогда мне казалось — да и сейчас тоже — что дело не в том, что ты крадешь, а как ты это крадешь.

Так что я понахватал мелодий у тех, чью музыку я любил, развил их и превратил в новые песни. На меня очень подействовала версия «There’s A Certain Girl» («Живёт такая девушка») «Yardbirds» — я переработал эту песню по-своему и использовал это как отправную точку для «You’re on My Mind», а еще я сочинил слова к ней.

В школе я немного изучал теорию музыки, но никогда этим по-настоящему не пользовался. Конечно, это очень неплохо — знать все правила, и — о, да! — я знаю ноты, но мне не нужно их знать, я хочу чувствовать их. Мне кажется, что есть основное правило, которое действует во всех музыкальных жанрах — некое неписаное правило: прислушивайся к своему музыкальному окружению, какой бы ты инструмент себе не выбрал, затем перемешай все подряд и валяй. Постигни азы песни, а потом импровизируй.

Я сыграл свою песню ребятам; мне не терпелось показать её, потому что меня просто распирало от радости — это был обычный ритм-энд-блюз с мощным ритмом и кучей звуков губной гармоники, на которой я обожал играть. Им понравилось, и мы решили записать её. Лео в прениях не участвовал, так как вся эта затея означала для него то, что придется еще потратиться на нас, так что он нашел одно укромное местечко, в котором брали недорого — студию Тони Пайка в Патни, и там мы и записали наш первый винил. Так как мы добрались до студии, то записали еще и песню «You Don’t Love Me, You Don’t Care» («Ты не любишь меня, тебе все равно»), сочиненную Элласом Макданиэлом (Бо Диддли).

Для меня тот сеанс звукозаписи был таким чарующим и новым… Я впитал в себя всю атмосферу этого действа и просто прикипел к ней. Я изучил все стадии записи и начал постигать азы наложения партий. Это — как шелкография, когда добавляешь сначала один цвет, потом другой цвет, и вот уже получается картина. Мы записали сначала основную дорожку с барабанами и басом, гитарную дорожку, потом наложили вторую гитару, потом вокал, и мало-помалу у нас получилась песня. Ну, конечно, это же были 60-е, так что оборудование было примитивным — иногда 4 дорожки, но в основном 2. Из всего этого там сделали большой мастер на 78 оборотов, а потом использовали этот мастер для изготовления пластинок на 45 оборотов — знаете, такие маленькие с большой дыркой посередине. Каждый из нас получил по одной сорокапятке с белой этикеткой, и еще две плюс ко всему. Я взял свою домой и проиграл её перед своими родителями, потом перед всеми моими друзьями и всеми друзьями моих родителей. Я сразу же обнаружил одну проблему — такие пластинки нельзя проигрывать многократно, так как они быстро изнашиваются. Я испытывал просто дикий голод отпечатать на виниле свои новые песни.

Наши демонстрационные записи позволили нам заключить контракт с «Деккой». Таким образом, где-то в ноябре 1964-го мы поехали на её студию на Сэвил-Роу и сыграли там обе наших песни. Это только подстегнуло моё страстное желание проводить как можно больше времени в этих творческих пробах звука. Спустя несколько месяцев мы вернулись в «Декку», чтобы записать там «Next In Line» («Следующий по очереди»), которая стала обратной стороной песни Эдди и Брайана Холландов «Leaving Here» («Оставшись здесь»).

Эта пластинка позволила нам выступить на телевизионном конкурсе групп под названием «Ready, Steady, Win» («На старт, внимание, выигрывай»). В конце концов наша песня вошла в список лучших пятидесяти песен — в то время пробиться в хит-парады означало уже нечто. Естественно, это было для нас большой удачей, и мы смогли уже держать головы чуть повыше среди других групп, с которыми мы столкнулись бок о бок. Также я стал испытывать чувство голода в плане создания новых и ещё лучших записей. Это — основная проблема с приходом успеха — хочется еще больше, хочется просто обожраться этим…

Когда мы попали в чарты, то у нас возникла проблема с американской группой «the Byrds», которая выпустила хит-номер 1 по обе стороны Атлантики почти одновременно с нами. Это была «Mr. Tambourine Man», сочиненная Бобом Диланом. Те «Byrds» с Роджером Макгинном на 12-струнной гитаре «Rickenbacker», которому аккомпанировали Джин Кларк, Дэвид Кросби и Крис Хиллмен, были настолько успешными в Америке, насколько только это можно было себе представить. Их всё время сравнивали по популярности с «Битлз», хотя они были фолк-роковой группой и у них был совершенно иной саунд. Они наметили турне по Великобритании и много вложили в его рекламу. И хотя наше название было не точно таким же, как у них, они так не считали и встали на тропу войны. Лео попытался переубедить их, встретив их в аэропорту Хитроу с записками, где он требовал, чтобы они сменили своё название, потому что теперь они вторглись на нашу территорию. Но у «Byrds» были адвокаты, а у адвокатов — еще адвокаты, так что записки Лео своей цели не достигли — за исключением того, что всё это создало нам рекламу. В конце концов мы появились на первой странице «Melody Maker» — самого крутого музыкального издания в то время.

Турне «Byrds» сорвалось, так как сразу несколько её участников заболели. Они покинули Британию, мы по-прежнему оставались «Birds», и Лео убедил Би-Би-Си, чтобы они взяли нас на шоу Миллисент Мартин, которое еще больше убедило всех в нашей кредитоспособности. Это шоу последовало за нашим появлением на поп-музыкальной программе «Thank Your Lucky Stars» («Благодарите своих счастливых звезд»). По какой-то причине наш барабанщик провалился за своей установкой под пол по вине сценических подпорок от Королевского Балета. Он просто потерял опору под ногами и элегантно растянулся по сцене. Мне доставляет много радости пересматривать эти забракованные дубли.

Лео также снял нас в нашем единственном кинофильме. Он назывался «The Deadly Bees» («Дохлые пчелы»), и мы были в эпизоде в качестве группы, играющей на фоне основного действа. Ничем не запоминающаяся сцена. Я посмотрел этот фильм только спустя несколько лет, и тогда я увидел себя в этой ужасной водолазке-поло с гитарой, декорированной «Фаблоном» (ужасающая пластиковая наклейка). Но в общем-то «Birds» сыграли на славу.

На нашу долю остались костюмы из фильма — вместе с «Фаблоном», — и мы записали еще несколько пластинок на «Декке». Нашим 3-м синглом была «No Good Without You Baby» («Без тебя, малышка, всё плохо») — редкая песня Марвина Гэя — с «How Can It Be» («Как это может случиться») на обратной стороне. Следом за ней вышли «Say Those Magic Words» («Скажи эти волшебные слова») вместе с «Daddy, Daddy» («Папочка, папочка»).

Конец нашим с Лео отношениям пришёл, когда он организовал нам концерт под Новый Год в «Starlight Ballroom» в Садбери в декабре 1965 г. Обычно в конце вечера приходили Лео, Колин или еще кто-то, чтобы утрясти вопросы с менеджментом. Но в тот вечер Лео не появился. Никто вообще не пришел. И вот Али, у которого единственного в группе было какое-то деловое чутьё, пошёл получать гонорар. Когда он увидел, сколько это много, то просто не мог в это поверить. В это не мог поверить вообще никто из нас. Гонорар приближался к 1000 фунтам. Мы были ошарашены. Лео нам платил всего ничего, и мы даже и не подозревали, сколько он зарабатывает на наших выступлениях.

Мы решили, что нам пора распрощаться с Лео.

Мы назначили общее собрание в доме родителей Кима на Эдгар-роуд. Мы решили собрать компромат на Лео, так что я и Ким спрятали диктофон под столом, чтобы тайно записать наш с ним разговор.

Лео убеждал нас как только мог: дескать, он отстаивал наши интересы от чистого сердца, и даже предложил нам сценическую одежду — отличный ход. Но я отлично знал, что «Small Faces» ходят на Карнаби-стрит, покупают там себе всё, что хотят, а их менеджер Дон Арденн (теперь более известный как папа Шэрон Осборн) за всё платил. Я тогда еще не понимал, что это был старый трюк — группа получает новую одежду, но менеджер по-прежнему забирает себе все деньги. «Birds» заработали для Лео кучу денег. Он женился и открыл на наши гонорары сеть бакалейных магазинов.


Тогдашняя музыкальная сцена в Англии разительно отличалась от сегодняшней. Теперь такие группы, как «Роллинг Стоунз» — это большой бизнес. Они изолированы от других групп частными самолетами, менеджерами, адвокатами, бухгалтерами, роудями, сценическими бригадами, тусовщиками и телохранителями. А тогда мы все сидели по фургончикам, все катались по одним и тем же дорогам и сталкивались там с себе подобными. Все знали друг друга, и каждый играл на пластинках товарищей даже без указания своего участия.

На Эл-Пай-айленд посередине Темзы недалеко от Твикенэма была старая гостиница, которая стала известным местом для концертов, где мечтал сыграть каждый — Длинный Джон Болдри и Род Стюарт, Джон Мэйолл и Эрик Клэптон, Джефф Бек и «Tridents», «the Who». Если кто-то и не играл на Эл-Пай-Айленде, то, по крайней мере приходил сюда посмотреть на тех, кто это делал. Здесь можно было открыть для себя Сирила Дэвиса и его «R&B All Stars» — то, как Сирил играл «Country Line Special» («Спецпоезд в сельской местности») на своей гармонике, было зрелищем и настоящим праздником звука. Благодаря нему я тоже занялся гармоникой. Однажды к Сирил на сцену подошел Джаггер и спросил: «Как же ты тянешь ноту?» «Ну… тебе для этого понадобится пара плоскогубцев», — отвечал Сирил.

В Ричмонде был «Crawdaddy», который был назван в честь песни Бо Диддли «Doing the Craw-Daddy» («Трясёмся, папуля»), там «Стоунз» выступали с февраля 1963 года. Они стали там так популярны, что им пришлось подыскать себе более вместительное помещение для концертов.

В Харрой и Уилдстоуне был клуб «Railway» («Железная дорога»). Парень, который владел им, учился в Илингском колледже искусств вместе с Питом Таунзендом, так что «the Who» стали здесь основной группой по вторникам. Это были Пит Таунзенд, Роджер Долтри, Джон Энтуистл и Кит Мун, и там в воздух летели обломки… и весь этот шум из их усилителей, которые были включены на полную. Когда я впервые услышал их, то начал непрестанно задавать себе вопрос: «Какого черта здесь происходит? Это же просто фантастика!»

На сценах клубов в те годы по-настоящему роковали, как и фирмы грамзаписи, которые находились в ошеломительной близости друг от друга по Оксфорд-стрит. Тебя приглашали на рождественскую вечеринку в одну из них, и ты начинал шататься из одной в другую — «Warner Brothers», «Immediate», «CBS» — по одному кварталу, сталкиваясь то со «Стоунз», то с «Small Faces», то с «Pretty Things», то с «Kinks», то с «Битлз», то с «Dave Clark Five». Каждый, кто хоть что-то из себя тогда представлял, ошивался по Оксфорд-стрит. Это была сумасшедшая, особенная эра в британском роке. Происходил активный взаимообмен. «Birds» играли в клубе «Ealing», а «The Who» приходили на наш концерт и дразнили нас своими успехами. В то время на вершину чартов попал их хит «Can’t Explain» («Не могу объяснить»), но, несмотря на это, Кит Мун запрыгнул к нам на сцену и поджемовал с нами. Когда мы играли на концерте победителей конкурса газеты «New Musical Express» в середине 60-х, то стояли в одной программе с такими группами, как «Битлз», «Стоунз» и Клифф Ричард. Там было несколько сцен, и когда одна группа заканчивала играть, то сразу начинала играть другая, и вот так внезапно наступал и твой черёд. Это было очень забавно, настоящий общий джэм перед морем народа.

Что касается летающих обломков и шума, то по этой части специализировалась и другая группа — «the Move», это было что-то! Они были вызывающей психоделической группой из Бирмингема, они были очень ловкими со своими хитами «Flowers In the Rain» («Цветы под дождем»), «Do Ya» («А ты») и «Night of Fear» («Ночь страха»). «The Move» играли грязно, но с умом, и давали отличные концерты. Но прославились они тем, что на них подал в суд премьер-министр Гарольд Вилсон: они изобразили его голым на своём флаере. Группа ответила на это тем, что вроде как мы голосовали за Фрэнка Заппу и Джимми Хендрикса, а выиграл премьер. Вскоре после этого Джефф Линн, Бев Беван и Рой Вуд покинули её и создали «Electric Light Orchestra».

«The Blue Boar» («Голубой Вепрь»). Станция техобслуживания на шоссе М1 около Ватфордского провала. Каждая группа останавливалась здесь поесть и попить кофе по дороге домой ночью. В «Blue Boar» не было живой музыки — только музыкальный автомат — но это был самый желанный музыкальный автомат в Англии, так как каждый музыкант, который там когда-либо побывал, желал, чтобы он был одним из братьев Уокеров, или чтобы однажды его последняя песня крутилась бы в нём, когда он входил туда. «The Blue Boar» был частью британской рок-легенды 60-х, и молва о нем разошлась так далеко, что когда в Лондон впервые приехал Хендрикс, то он подумал, что «The Blue Boar» — это клуб, и поинтересовался, кто в нем играет сегодня вечером.

«The Blue Boar» был одним из самых лучших мест в Англии для встречи с другими музыкантами, но там было порой небезопасно, так как это была эра противоборства модов и рокеров — нелепая пора, когда всё зависело от того, как ты был одет, на чём ездил и какую музыку слушал. Рокеры считали, что моды — это заторчавшие богатенькие детки на хороших автомобилях или «Веспах» с «Ламбреттами»[7], которые могут позволить себе оттянуться с помощью «пурпурных сердец». Моды же думали, что рокеры — это хулиганы из рабочего класса, разъезжающие на мотоциклах «Triumph» и заливающиеся дешёвым пивом. Моды одевались кричаще и любили джаз, блюз, соул, ритм-энд-блюз, ямайский блюбит и ска. Рокеры облачались в джинсы и кожу, считали себя британской версией «Ангелов Ада», зализывали себе волосы назад, разъезжали на мотоциклах с повышенной мощностью и были помешаны на Элвисе, Джине Винсенте и Эдди Кокране.

А так там было очень неплохо, насколько мне кажется, за исключением тех случаев, что когда представители двух этих течений встречались, то неизменно случалась драка. Самая массовая схватка между ними состоялась на Понедельник Банковских Каникул[8] в 1964 году на южном побережье. Более 600 модов и рокеров превратили Брайтон, Маргейт и Броудстерс в поле битвы. Когда рассеялся дым, 50 деток арестовали, а некоторые были ранены.

Чем дальше ты уезжал по М1 на север, тем чаще рокеры осаждали модов. Чем дальше на юг, тем чаще — моды рокеров. Если ты не играл ту музыку, которую желала слушать толпа, в тебя летели стеклянные бутылки или же большие старые монеты по пенни, от удара которых довольно больно. К счастью, этого не случалось ни с «Birds», ни позднее — с группой Джеффа Бека, потому что народу в общем-то нравилось то, что мы играли. Но я знал такие группы, которых прогоняли или которых ранили, особенно в Шотландии. Глазго было самой тяжкой площадкой. Моя философия состоит в том, что если где-то наклевывается драка, то я бегу оттуда к чертям собачьим. Во времена «Birds» нам помогал спасаться перед тем, как зарождалось что-либо серьезное, Колин. Или же, если это было необходимо, он дрался за нас. Я стоял в стороне от извечного спора модов и рокеров и оставался «мокером».[9]

Обе неприятельские стороны знали, что в «Голубом Вепре» останавливались все группы, и поэтому перед дракой они пережидали время. Однажды ночью мы были в «Голубом Вепре» вместе с Джеффом Беком; мы ели, как вдруг тут заметили рокеров за цистернами с бензином с дубинками, бейсбольными битами и велосипедными цепями, которые не сводили с нас глаз. Я понял, что надвигаются неприятности, и решил смыться, пока что-нибудь не произошло, но Джефф вступил с ними в препирательства — он кричал из окна: «Идите на…, вы, п*****ки!» и делал соответствующие жесты.

Я спросил Джеффа, какие у него мысли по этому поводу, вроде: «Каким макаром мы теперь отсюда уберёмся?»

Единственное, что промелькнуло у него в мыслях, было: «Бежать». Так что мы бросили нашу еду и рысью выбежали из кафе прямо к нашей машине. В ту ночь нашим водителем была какая-то мягкая женщина — само собой, никудышный шофер. Рокеры бросились вслед за нами. Джефф сел за руль и дал газу, женщина уплыла на место пассажира, а я, лишь только увидел, что заднее окно открыто, сломя голову прыгнул в него. Эти парни в коже добрались до машины и начали колотить по ней, так что Джефф дал задний ход, отбросив одного из рокеров к бензиновой цистерне, а потом резко рванул вперед и отбросил еще одного рокера к стенке. Эти парни теперь просто пылали от ярости и всё еще пытались залезть на машину или стукнуть по ней, в то время как мы выруливали оттуда. По тому же сценарию развернулось действо на поезде в Италии, на этот раз по-итальянски. Нам опять удалось смыться.

Спустя какое-то время мои успехи в «Birds» позволили мне собрать достаточно денег на свою первую заказную гитару. Мне сделали её у Джима Маршалла из Илинга, а Терри Маршалла (он сопровождал братьев Эверли и был почитаемой персоной) подобрал её для меня. Это был инструмент с переделанным корпусом от «Фендера Телекастера» с 12-струнным грифом от «Данэлектро», которую я заказал перекрасить в изумрудно-зеленый цвет. Здесь же мне сделали колонку-«шкаф» с двойным корпусом — такую огромную штуку с восемью 30,5 — сантиметровыми громкоговорителями в каждом отделении корпуса вместо обычных четырех. В то время Пит Таунзенд прославился благодаря тому, что все его динамики находились в одном «шкафу». Он пришел к Маршаллу, когда я покупал свой, и когда увидел мою колонку, то посмотрел на меня и сказал: «Ах ты негодник!» Я в этом плане «побил» его. Я даже зашел еще дальше, приблизив мощность своего усилителя к 200-м ваттам. У регулятора громкости был максимум только до 11-и.

Таким образом, мы проводили наше время, играя вместе и знакомясь друг с другом поближе. Когда кто-то начинает вспоминать, как же хорошо было в эти старые добрые времена, и говорит, что тогда он не знал, насколько это было замечательно — я знал это. Я знал, как были хороши Клэптон, Таунзенд и Ричардс, когда они только-только прорывались наверх. Нетрудно было заметить, что они — восходящие звёзды.

Что касается Клэптона, то я встретил Крисси — девушку, ставшую моей первой женой — когда был на концерте его группы «Yardbirds» в клубе «Crawdaddy». Она тогда была с Эриком, и все время присутствовала там, когда «Yardbirds» играли в качестве основной воскресной группы. Я бывал там же, потому что мне нравилась их музыка, особенно игра Эрика. Это был вечер, когда их игрок на гармонике Кит Рельф не пришел на выступление, так как заболел. Один из группы спросил: «Кто-нибудь здесь играет на губной гармошке?»

Мои товарищи подтолкнули меня вперед с криками: «Он играет, он играет!», и так я поджэмовал с «Yardbirds». Мы сыграли «I’m A Man» («Я — мужчина»), и они, видимо, посчитали, что у меня неплохо получается, так как дали мне несколько раз посолировать.

После концерта они сказали: «Пусть этот парень придет к нам за кулисы, этот — похожий на Клеопатру» — им понравилось, как я играю, и это еще больше усилило мою уверенность в своих силах.

Как-то так Крисси стала моей девушкой, и Эрик всегда напоминал мне об этом, где бы мы не встретились: «Ты увел мою пташку, Вуди». Крисси была теперь моей девушкой, и она была действительно особенная — но не буду врать, что единственная.

У Пита Макдэниэлса была квартира на Уэстборн-гроув с массой комнат, где мы устраивали вечеринки, так что мои лондонские похождения начались отсюда. Когда я покинул родительский дом, то у меня появилась квартира на Эджхилл-роуд, в которой я жил с несколькими друзьями, в то время как Крисси еще проживала со своими родителями. Немного времени спустя после моего новоселья её родители убыли на север. Она решила остаться в семье, а так как они переселились, это сделал и я.

Как-то в 1965 году я ошивался в «Отважной Лисе» — пивной на Уордор-стрит, где любили тусить многие музыканты, как вдруг туда вошел паренек в длинной шахматной куртке Коко-клоуна с колтуном на голове — почти таким же, как у меня — и увесистым бланшем под глазом. Мы посмотр


убрать рекламу







ели друг на друга, и он запросто подошел ко мне и сказал: «Привет, лицо, как дела?» Этим парнем с синяком был Род-Мод Стюарт. Мы стали родственными душами. У него только что вышла пластинка под названием «Good Morning Little School Girl» («Доброе утро, маленькая школьница»), которая начала своё восхождение в чартах. Я слышал его музыку и мне нравилось то, что он делает. Он сказал мне то же самое по поводу моей музыки. Так что в то время этим двум типчикам с одинаковыми прическами рано или поздно суждено было встретиться.

Мы начали выпивать и разговаривать, как будто знали друг друга целую вечность. Мы говорили о группах и поделились друг с другом своими влияниями — певцами вроде Сэма Кука, Отиса Реддинга, Артура Конноли и Джо Текса и по гитарной части Бадди Гая, Роберта Джонсона и Брунзи. Потягивая портвейн и бренди, мы обсудили различные клубы, в которых нам довелось выступать, и общих знакомых, а также то, что у нас одинаковые вторые имена, и что наша любимая группа — это «Small Faces».

Спустя несколько месяцев после встречи с Родом мне позвонил на Уайтторн-авеню Мик Джаггер — он хотел узнать, не хочу ли я сыграть на сейшне. Да, конечно! Он сказал, что продюсирует пластинку П. П. Арнольд. Она была чертовски хорошей певицей и работала на подпевках у Айка и Тины Тернер. Я был очень рад поиграть на её сейшне, тем более, это был её дует с Родом. Они собрались спеть песню Джерри Гоффина и Кэрол Кинг «Come Home Baby» («Возвращайся домой, крошка»). Мик заявил, что решил пригласить на сейшн меня, потому что «ты понравился Роду».

Я примчался туда с быстротой молнии. Мы с Миком быстро нашли общий язык. Сейшн проходил в студии «Olympic», и здесь я впервые встретился с Китом (свиньёй, который стал на всю жизнь моим партнером по «плетению», братом и другом). Он в студии слушал свежезаписанную дорожку. Я взял с собой выпивку, немного отхлебнул и пошёл его поприветствовать. Лишь только я подошел к нему, то немного оступился и разлил питьё на него. Мы посмеялись над этим и распили всё оставшееся. То, как начались наши взаимоотношения, определило их дальнейшее развитие. Он в них играл главенствующую роль. Пират-завоеватель. Думаю, что на следующие 40 лет я стал для него младшим братом, спарринг-партнером и вечным новичком.

Среди других парней, участвовавших в сейшене, были Кит Эмерсон за органом и, само собой, Кит на гитаре. Мне поручили бас, на котором я ранее не играл. Но это было совершенно не важно. Я никоим образом не собирался пропустить это мероприятие.

Следующим событием стало то, что Род начал встречаться с подругой Крисси Сарой Троуп. Таким образом, мы с Крисси стали тусоваться вместе с Родом и Сарой в её шикарной квартире недалеко от Фулэм-роуд, и вчетвером стали проводить дни и ночи, беспрестанно смеясь, пересматривая фильмы Жака Тати и везде появляясь вместе. В первые годы дружбы с Родом наши взаимоотношения базировались главным образом на наших общих музыкальных вкусах. У нас были одни и те же стремления — один и тот же «тигриный глаз» — и мы знали, что еще покажем себя всем. Мы также постоянно соревновались друг с другом. Я обычно ходил по магазинам с Марком Боланом — в «Альказуру» на Фулэм-роуд, где мы приобретали себе самые невероятные вещи, которые только можно было достать. Когда мы сблизились с Родом, мы стали ходить туда вместе, а также в настоящую пещеру Алладина под названием «Бабушка-собирается-в-путешествие-по-Кингс-роуд». Мы бегали по этому магазину, вызывая тем самым переполох, и примеряли наряд за нарядом, один другого ярче:

— Я хочу вот это!

— Нет, такой есть у Боуи. Тебе нельзя это носить.

— Ты спер куртку, которую я выбрал!

И так далее. Со шмотками наперевес мы обычно запрыгивали в машину Рода и давали газу. Род всегда любил автомобили. Первым у него был «Спитфайр», но когда у него появилось немного бабок, он купил «Маркос», а потом разбогател еще больше. Его машины становились все лучше и лучше, пока, наконец, с помощью «Maggie Mae» он не потешил себя «Ламборджини».


«The Birds», поизносившиеся после всех этих путешествий по М1, спустились с небес в самую пучину событий. Мы расстались с Лео и попали в руки к Роберту Стигвуду.

Он был замечательным экстравагантным импресарио из Австралии, гордо шествовавшим по лондонской музыкальной и театральной сцене, то ловившим удачу за хвост, то терявшим всё подряд три или четыре раза кряду. Роберту тогда было 32 года. Он работал деловым партнером Брайана Эпстайна, который был до своей смерти менеджером «Биттлз», а потом создал собственную компанию и начал обслуживать всех подряд — начиная с Мика Джаггера, Рода Стюарта, Дэвида Боуи и «Би Джиз» до «Blind Faith», «Cream» и Эрика Клэптона. Затем он начал продюсировать постановки в Вест-Энде, такие, как «Волосы», «Иисус Христос-суперзвезда», «Эвита» и «О, Калькутта!». У Роберта было хорошее чувство юмора, и мне он нравился. Впрочем, сблизиться с ним было нелегко: он всё время носился с сумасшедшими проектами и заигрывал с симпатичными актерами, которыми занимался помимо нас (он пробовал делать это и с нашим басистом Кимом).

Это было очень клево, когда Стигвуд подписал для нас контракт с лейблом «Reaction» в конце 1965 года (владельцем которой он, кстати, и был), так как это означало, что мы теперь в очень хорошей компании. Мы особенно любили ходить к нему в офис, потому что никогда нельзя было предугадать, кого там встретишь или что там произойдет. Однажды после полудня, когда мы были там, туда зашел безумный барабанщик «Cream» Джинджер Бейкер — он приблизился к Стигвуду и заявил ему: «Ненавижу этот галстук, что сейчас на тебе», затем схватил ножницы и отрезал его совсем.

Мы знали, что не являемся такими уж большими звездами, но считали себя достаточно успешной группой. Однако, по неведомым причинам, у Стигвуда был свой взгляд на вещи, и он стал носиться с навеянной откуда-то свыше идеей о том, что нас надо реорганизовать. Он заявил, что желает изменить концепцию группы, и первым шагом к этому будет смена названия с «Birds» на «Birds-Birds». Ха?

Я до сих пор задаюсь вопросом — зачем? Для меня это не имело никакого смысла, как и для всех нас, но он уверял нас: «У вас теперь новый менеджмент», и обещал нам целый мир впридачу, если мы начнем действовать по его схеме. Мы впали в замешательство и всё спрашивали его, уверен ли он в этом. А он продолжал говорить нам: «Поверьте мне, верьте мне». Мы так и поступили.

К несчастью для нас, ничего чудесного не произошло. Мы сделали с Робертом одну запись на «Reaction» — обработку «Say Those Magic Words» («Скажи эти волшебные слова»), которая была большим хитом у «McCoys» — но она провалилась в чартах. Наше новое название только запутало фанов, которых мы уже имели. К концу 1966 года с нами уже ничего не происходило. Мы завершили свою карьеру. Оставшаяся от нас четверка развалилась, так как нам было некуда идти дальше, нечего больше делать в группе, и мы чувствовали, что наша падшая лошадь уже достаточно наскакалась.

Я до сих пор получаю чеки с отчислениями «Birds». По-моему, последний из них был на 17,06 фунтов.

4. Ученье

 Сделать закладку на этом месте книги

Мои передвижения из группы в группу объясняются в основном моей сверхъестественной способностью быть в нужном месте в нужное время. Судьба, удача и талант приходят мне на помощь, когда я этого хочу, и всё приходит ко мне на блюдечке с голубой каймой.

Группа, которая называлась «Yardbirds» в то время, когда мы назывались «Birds», просуществовала не намного дольше нашего, но она осталась легендой в истории рок-н-ролла, потому что взрастила в себе трёх величайших гитаристов — Эрика Клэптона, Джеффа Бека и Джимми Пейджа.

Клэптон пришел в неё на смену прежней лид-гитаре — Энтони «Топу» Топэму, а Джефф Бек пришел на смену Клэптону. Собственно, первоначально заменить Эрика планировалось Джимми Пейджем, но он был тогда занят и порекомендовал Джеффа. Позднее, когда первый басист группы — Пол Самвелл-Смит — «Кричащий Череп» — решил уйти, Джефф порекомендовал взять вместо него своего товарища Джимми. Так что Джимми начал с баса, но почти сразу же переместился на лид-гитару, которую он разделил с Джеффом, что Джеффу в общем-то не очень нравилось, так как он не мог долго разделять позицию с Джимми (или с кем-либо вообще, если на то пошло), и вскоре он тоже решил уйти.

Вы все еще здесь? Отлично. Я ходил на «Yardbirds», когда бы они не появились в Ричмонде, и всегда любовался на игру Джеффа. Он был одним из первых в музыке, кто стал появляться с электронным дисторшном; он смешивал ножные педали, фуззтоны и фидбэк, и, в общем-то, подготовил почву для такого саунда, с которым Хендрикс позднее прославился как со своим собственным.

Я много раз встречался с ним в конце его карьеры в «Yardbirds» в клубе Питера Спринфеллоу «Mojo» в Шеффилде. Это были чудные времена. «Birds» тогда только распались, я искал работу, так что когда я узнал, что Джефф покинул «Yardbirds», то позвонил ему. Я не был уверен, помнит ли он меня, но он сказал, что помнит отлично, и я вздохнул с облегчением перед тем, как спросить его: «Что ты собираешься делать?» Он усмехнулся и сказал: «Ты намекаешь на то, чтобы нам создать вместе группу?»

Немного погодя мы уже мчались в его «Корвете-Стингрей», включив на полную катушку музыку — мы демонстрировали друг другу то, что любил каждый из нас. Перед тем, как мы начали копить риффы и приемы на гитарах, нами активно поглощались Бадди Гай, «Vanilla Fudge» и чикагский блюз. Я ничуть не утратил творческого энтузиазма и был готов при первой же возможности его проявить. Первые 2 месяца 1967 года мы провели вместе, репетируя в студии на Джеррард-стрит в Сохо перед тем, как отправиться на гастроли.

В состав группы вошли: Джефф, я, затем вокалист, которого пригласил Джефф — по имени Родерик Дэвид Стюарт, и им же выбранный барабанщик — параноидальный типчик, похожий на Вуди Алена, которого звали Микки Уоллер. Мы были готовы роковать, попасть в Америку и завоевать её всей нашей новой командой, и, учитывая американский опыт Джеффа, мы чувствовали, что нас ничего не остановит на этом пути.

Род Стюарт родился в Лондоне за пару лет до меня и вообще-то мечтал стать футболистом. В детстве он тренировался на Брентфорд, но не попал в команду — впрочем, это не остановило его мечтаний и болений за Шотландию и «Кельтов». Теперь у Рода есть собственное футбольное поле, где он может заниматься, в его роскошном лос-анджелесском жилище «Celtic House» («Кельтский Дом»), на тот случай, если из Брентфорда ему вдруг позвонят с приглашением.

Вскоре после того, как мы познакомились, мне очень понравилось наблюдать, как он играет со своей игрушечной железной дорогой в доме своих родителей в Хайгейте, северный Лондон. У Рода была целая коллекция поездов «Hornby 00» со всеми причиндалами — наверное, одна из самых шикарных вообще (если не брать во внимание, наверное, только сэра Боба Приддена, самого ценного роуди «the Who»). Я даже провел у него несколько замечательно неудобных ночей, пытаясь заснуть в соседстве с этими конструкциями.

Когда Роду было 18, он пел и играл на гармонике в одной бирмингемской группе. По-моему, они записали одну пластинку, и иногда он находил себе работу в качестве студийного музыканта. В основное время (кроме футбола) его главными интересами были спортивные автомобили и женщины, но не обязательно в этом порядке. Он был убежден, что спортивная машина необходима для завоевания женщин. Он решил, что сможет купит себе такую машину, если займется ремеслом уличного музыканта. Так что он играл где только можно было, в основном на пляже в Брайтоне, а потом пускал шляпу по кругу.

Рода «открыли» однажды вечером, когда он играл на платформе станции Твикенэм. Великий британский блюзовый певец Длинный Джон Болдри ждал поезда на соседней платформе и вдруг услышал Рода, который был весь в своих шарфах, пел песню Мадди Уотерса и играл на гармонике. Длинный Джон позвал его: «Эй ты, куча тряпок, у тебя талант!», перешел на платформу, где был Род, представился и спросил его, не хочет ли он присоединиться к его группе «Hoochie Coochie Men» («Люди, изображающие танец живота»).

Род просто не мог поверить в свое счастье, особенно когда Длинный Джон предложил ему 35 фунтов в неделю, что означало, что за 6 месяцев работы по таким расценкам ему можно будет купить «Остин-Хили-Спрайт», так что он, конечно же, согласился. Болдри переименовал группу в «Steampacket» («Пакет с паром»), и перед первым концертом Рода в университете Манчестера они репетировали только один раз. В тот вечер он спел единственную песню, к которой он знал все слова — «The Night Time (Is The Right Time)» («Ночная пора — это лучшая пора») Рэя Чарльза. Он так волновался перед тем, как вышел на сцену, что один из парней в группе дал ему амфетаминов — таблетку, известную как «черный бомбардировщик» — и вот, переваривая её, Род продолжал петь одни и те же куплеты снова и снова, тем самым растянув песню на 20 минут. Болдри узнал о «спиде», уволил того участника группы, который подставил этого бедного маленького мальчика, и начал обучать его нескольким новым песням и тем, как их петь на сцене.

То, что Род был, наконец, «найден», позволило ему оказаться в отличной компании, так как в разные периоды своей карьеры Болдри также работал с Брайаном Оджером, Джули Дрисколл, Джинджером Бейкером, Джеффом Беком, Джимми Пейджем, Ники Хопкинсом, Брайаном Джонсом, Чарли Уоттсом, Миком Джаггером и клавишником по имени Редж Дуайт. Редж играл в группе Болдри «Bluesology». Он так уважал Джона Болдри и саксофониста этой группы Элтона Дина, что решил взять их имена себе, и так на свет появился Элтон Джон.

Болдри был ростом 2 метра (поэтому-то все его и называли Длинный Джон), он всегда носил галстук, имел чисто английский акцент и чудесный глубокий голос. Он был самым элегантным нежным гигантом, которого только можно было встретить. В 1962-м он был среди первопроходцев из «Blues Incorporated» — в первой по-настоящему блюзовой группе в Англии. На заре «Роллинг Стоунз» они открывали его концерты, и в ответ он открывал их выступления. В 1964-м он также пел перед «Битлз». Он был не из тех, кого можно было часто услышать по радио или по телевизору, потому что он был клубным исполнителем. Но он был первым белым парнем в Британии, который пел блюз так, как это делали чернокожие в Америке. Когда я узнал в 2005-м, что он скончался в возрасте 64 лет, то еще раз вспомнил о том эффекте, который он производил в своё время, и как многим мы все ему обязаны.

После «Steampacket» Род присоединился к группе Мика Флитвуда и Питера Грина под названием «Shotgun Express» («Экспресс «Дробовик»»), которая просуществовала недостаточно долго даже для того, чтобы отрепетировать хотя бы одну песню. И вот тогда-то, в феврале 1967-го, мы соединили свои усилия вместе с Джеффом Беком.

Наша группа создавалась долго. Кима Гарднера пригласили играть на басу, один день с нами был Джет Харрис, а я и Джефф делили между собой почти все эти месяцы репетиций роль лид-гитары. Потом Роджер Кук сменил на барабанах Вива, а Род Комбс — Роджера. Чем ближе мы подбирались к дате первого концерта, тем больше Джеффу не нравилась идея разделять со мной лид-гитару. Мы провели с двумя гитарами один концерт в «Marquee», и все нам говорили, что это было действительно здорово, но Джефф не смог с этим мириться.

Он передал свои полномочия лид-гитариста «Yardbirds» Джимми, и посчитал, что лидер-гитара в нашей группе принадлежит ему по праву, так что он не пожелал отдавать её мне. Поэтому он спросил меня, не могу ли я поиграть на басу? Я воспринял это как достойный вызов и решил попробовать себя на новом инструменте, так что решил овладеть им за неделю и уже играл на нем к выходным. Carpe Diem.


Быть басистом в группе Джеффа Бека означало две проблемы. Во-первых — что мы будем без Кима. Он с благородством уступил мне свое место, и я принял свой четырехструнный вызов. Во-вторых — у меня не было бас-гитары. Я всё еще жил дома у родителей и не имел на неё денег. Но я провернул вот какое дело и вроде как взял её напрокат на следующие 20 лет.

Мы репетировали на Джеррард-стрит. С нами сидел на басу Дэйв Эмброуз (который впоследствии стал главой «EMI»), но Джефф все время подбивал меня, чтобы я заимел свой инструмент, так что я пошёл в «Sound City» и нашел там бас «Фендер-Джаз», который мне понравился. Не важно, что я не мог позволить его себе, так как продавец не продал мне его. Он сказал: «Тебе еще нет 21 года, так что ты не можешь купить эту гитару. Единственное, каким образом ты можешь её приобрести — это предъявить поручительство твоих родителей».

Я сказал: «О-кей, да, почему бы и нет», дал ему имена своих родителей и наш адрес, хотя у меня на уме была не покупка. Я попросил позвать менеджера, и когда он пришел, то спросил его: «Пожалуйста, можно мне одолжить этот «Фендер» на полдня?» Он посмотрел на меня с удивлением. Я объяснил ему, что у меня очень важная работа, и что вся моя карьера зависит от того, буду ли я играть на этом басу.

Я принес гитару домой и позднее зачистил её до дерева, соскоблил полировку цвета заката, и она получилась такой, какой я хотел её видеть. Перед тем, как мне выпал шанс возвратить её, мы поехали в турне. Теперь, спустя годы, мне думается, что я был тогда слишком занят, чтобы вернуть её. Но каждый раз, когда я глядел на эту бас-гитару, мне было не по себе, потому что она напоминала мне о том, как хорошо со мной обошлись в «Sound City», позволив мне взять её, и она до сих пор лежит в моей студии в Ирландии.

Но этой истории, наконец, пришел счастливый конец. Много лет спустя после того, как я вроде как одолжил её, я вернулся в «Sound City» и рассказал там об этой гитаре. Они подняли свои записи и сказали: «Действительно, эта гитара не была возвращена».

Я признался, что я — тот парень, который украл её, и что я здесь, чтобы расплатиться за неё. Что я и сделал.

Играть на басу было прикольно, и я всегда использовал тугие струны со стальной оплеткой, что определило мой собственный звук, который позднее вдохновил других — таких, как Стэнли Кларк. Я приноровился к ним и начал действительно неплохо играть. 3 марта 1967 г. группа Джеффа Бека со мной на басу открыла концерт в «Finsbury Park Astoria» — это известная северо-лондонская площадка. Но концерт не прошел так, как планировалось. Прямо посередине него случилось «затмение».

Мы подумали, что это из-за нашего оборудования вырубился свет, но нам донесли, что во всем виноват кто-то из «Small Faces», которые выступали тем вечером с нами в одной программе. Скорее всего, их клавишник Ян Маклаган решил пошутить и выдернул шнур во время нашего выступления. Мне надо будет спросить его об этом как-нибудь…

Джефф стремглав бросился за сцену и немедленно уволил нашего барабанщика Роба Кумбса. Почему — не знаю. На следующий день нас пропесочили в газетах, и из-за того, что Джефф принимал все близко к сердцу, то ему захотелось прервать наше турне и распустить группу. Но тут вмешался продюсер Микки Мост (который хотел сделать из Джеффа фронтмена), и спустя несколько дней после нашего дерзкого дебютного вечера мы — снова вместе — записали радиошоу, и всё снова пришло в движение. Микки собрал нас в студии, чтобы мы записали «Old Man River» с Китом Муном на барабанах и Джимми Пейджем на гитаре[10]. Под влиянием сумасшествия по поводу «власти цветов» на концерте в театре «Сэвилл» Джефф заставил нас всех одеть кафтаны и прицепить цветки. Все остальные в группе подумали, что это будет выглядеть нелепо, и облачились в нелепые туалеты, нацепили столько цветков и навернули столько шарфов друг на друга, что нам стало трудно просто передвигаться. Вскоре вернулся и присоединился к нашей веселухе Мики Уоллер, мы отправились в турне по Англии, появились на радиошоу и выпустили несколько хитов вроде «Hi Ho Silver Lining» («Хей-Хо, Серебряная Подкладка») с Джеффом в качестве вокалиста и Родом на подпевках. Джефф ненавидел играть эту песню вживую, но она осталась в чартах на 14 недель и до сих пор является стадионной футбольной кричалкой «QPR».

Мы гастролировали по стране без остановки, сделав себе имя с Джеффом в качестве рулевого, и в моей памяти все эти вечера смешались в один пьяный, фартовый, радостный и длинный год.

«Я — художник… Я здесь, чтобы жить громко». 

— Эмиль Золя 

Один из тех вечеров, однако, выпадает из ряда вон, потому что он стал буквально самым шокирующим в моей жизни. Мы играли в одном из залов «Starlight Ballroom» на севере, и, не подумав, я подошел к микрофону, одновременно дотронувшись до басовых струн другой рукой. В результате ОЧЕНЬ мощного удара я катапультировался за пианино и в конце концов очутился на спине.

Публика подумала: «Ах, великолепно, вау, давай еще раз так же, Вуди», но я сполна ощутил на себе мощность этого очень громкого концерта, получив заряд от всего нашего оборудования. До роуди, наконец, дошло, что произошло, и он отключил меня. Меня забрали в больницу между двумя выступлениями. У меня были ожоги на обеих руках, и после того, как доктор услышал, что случилось, то посмотрел на меня и воскликнул: «Всё, что я могу сказать вам, мистер Вуд — у вас очень сильное сердце». Потом меня отвезли обратно в бинго-холл, и мы сыграли второй выход. Я играл теперь со свежим, в некоторой степени иным взглядом на жизнь.

И вот настал черед ехать с группой в Америку. Это было моё первое путешествие туда, так же как и у Рода, и перед тем, как мы покинули Англию, то были убеждены, что Америка — это страна пистолетов, проституток и сводников. Когда мы, наконец, прибыли туда, то обнаружили, что были правы. Для юных английских парней вроде нас Штаты были просто пугающими, но в музыкальном плане мы произвели там фурор. Мы играли на «Филлмор Уэст» в Нью-Йорке, где с нами поджэмовал Джимми Хендрикс, и я тогда спросил Митча Митчелла, на что это похоже — быть в одной группе с ним. «О, это просто замечательно, Вуди, с ним очень просто работать и легко, нас всего трое, и он разбивает группу на равные части».

В американском турне были Джефф, Род, Микки и я, плюс Ники Хопкинс на клавишных. Он позднее сыграл на пианино в прекрасной песне Джона Леннона «Imagine», а также на первой пластинке Джо Кокера «Margarine».

Мы сыграли на печально известном «Филлмор Уэсте» в Сан-Франциско, где Род так волновался, что спел первые три номера из-за усилителей, где его никто не видел. Мы роковали на каждой площадке, дав в том числе еще 4 или 5 концерта с Хендриксом в качестве нашего гостя. Мы вытягивали на сцену и других — в том числе «Grateful Dead» и «Moby Grape».

Журналист из «New York Times» сравнил взаимодействие Джеффа Бека и Рода Стюарта с пьесой Гарольда Пинтера[11]. Мы вырезали эту рецензию из газеты и посылали её везде, где намеревались выступать. Так мы нашли свое место и на другом побережье…

Турне в те годы организовывались так, что приходилось работать по три месяца. Так за твоей спиной промоутеры срубали много денег. Но три месяца — это достаточно долгий срок, чтобы находиться вдали от дома, но он кажется еще дольше, когда ты собираешься путешествовать по разным странным местам с ограниченным количеством денег в кармане.

Гостиница наша была оплачена, что означало самые дешевые номера. Мы сами платили за еду, и чтобы не голодать на гастролях, нужно было быстро и на совесть запасаться добавкой. Это означало мелкие кражи яиц и ещё чего-нибудь вроде этого, что можно было вынести из ресторанов вроде «Horn & Handart».

Мы также открыли для себя красный вермут, которым мы, на…, просто обпились, так как он был дешевым, нравился нам и прекрасно лечил сценобоязнь. Дома мы играли перед публикой в несколько сотен зрителей, но в Штатах доходило до нескольких тысяч, и Род долго был от этого в ужасе. Перед выходом на сцену мы напивались, но как только поднимались туда, то сразу трезвели, так как была очень высока концентрация на музыке. Вермут снова являлся тогда, когда мы уходили со сцены — на этот раз чтобы отметить окончание концерта.

Мы были молоды и могли переварить все это. В нас срабатывали забавные внутренние часы. Мы ничего не делали днем, зато пахали весь вечер. Несмотря на это, как мы не старались (или не пили), мы не могли скрыть скуки и того факта, что мы безнадежно тосковали по дому. Так как мы были без денег, совместный трехминутный звонок в Англию был максимумом, что мы с Родом могли себе позволить. Род разговаривал по телефону с Сарой или еще с кем-нибудь, говорил «я скучаю» и «я люблю тебя», а я стоял рядом с секундомером и отсчитывал 90 секунд. Потом я забирал у него трубку, соединялся с Крисси и говорил ей тоже самое.

День за днем на гастролях наше чувство одиночества возрастало. Это было просто ужасно, и все были в депрессии. Мне с трудом теперь приходилось сдерживать эмоции, что обычно означало еще больший прием красного вермута. Каждому хотелось, чтобы турне отменили, все кричали: «Я отправляюсь домой», но никто этого не делал, потому что не мог. У нас не было денег на побег, и это входило в планы нашего менеджера Питера Гранта. Мы жаловались ему, старались выманить у него деньги, но он только лаял на нас: «Никуда вы не поедете!»

Хотя Питер относился ко всем нам не так, как к себе и Джеффу, в первые дни он предложил-таки мне шанс попасть в другую группу — не такую, как группа Джеффа Бека. Он сказал мне, что несколько парней сколачивают команду и собираются назвать её «the New Yardbirds». Питер заявил: «Они хотят, чтобы ты стал у них гитаристом».

Ну, я встретил кое-кого из них в его офисе — в том числе и грубоватого барабанщика Джона Бонэма, который напоминал мне фермера, басиста Джона Пола Джонса и совсем еще невинного Роберта Планта — и ответил Питеру: «Нет, я доволен тем, где я сейчас, спасибо».

Он настаивал: «Это — то предложение, над которым ты должен реально подумать».

Я подумал две секунды и снова сказал ему: «Нет». «The New Yardbirds» пригласили вместо меня Джимми Пейджа и сменили свое название на «Led Zeppelin».

Преданность Питера Гранта Джеффу превращала гастроли с ними в постоянную битву за царя горы, хотя мне и Роду очень нравилось встречаться с другими группами, с которыми мы сталкивались в поездках по стране. Мы вращались в тех же кругах, что и «Sly and the Family Stone», общались с командами вроде «Cream» и «Savoy Brown». Мы познакомились с «Jethro Tull» (мы называли их «Jethro Dull» (Джетро Скука), наведите на всех тоску на «Форуме»), «Grateful When» — и мы всегда сталкивались с «The Who». Теперь мы расшифровывали их название как «World Health Organisation» («Всемирная организация здравоохранения»).

Во время этих турне я также открыл для себя Южную Калифорнию, и моим первым перевалочным пунктом стал «Дом Континентальных Беспорядков». Это было настоящее место гр***ных сумасшествий. В реальности оно называлось «the Hyatt House», и это был первый рок-н-ролльный отель в Голливуде. Все через него прошли. Он находился на Сансет-Бульвар, и мне сказал кто-то, что однажды его хозяином был легендарный ковбой Джин Отри.

Каждый раз, когда туда въезжали или оттуда выезжали группы, что-то происходило. Везде звучала музыка и от стенки к стенке шныряли групи. Однажды Кита Муна поймали, когда он забирался по стене этого здания. Он также проделал дыру в своей стене, так что он мог идти спать и в соседний номер к Джону Энтуистлу. Спустя годы я припоминаю, что в бассейне всегда оказывалось больше мебели, чем даже бывало в комнатах.

Во время одной из поездок я познакомился с «Mothers Of Invention» и влюбился в Сюзи Кримчиз, которая была участницей группы Фрэнка Заппы. Фрэнк жил в старом доме Тома Микса у каньона Лорел. Том был еще одним старым ковбоем, и в подвале, где у него был боулинг, он разместил чучело своей лошади. Он пригласил меня к себе, и когда я впервые увидел Сюзи, то спросил: «Которая ты?» Она сказала: «Которая присутствует, я — Сюзи Кримчиз». Я до сих пор не могу припомнить, под каким номером у меня шла Сюзи, потому что всего их было три или четыре. В общем, меня это не волновало тогда. Она была бесподобна. Что касается женщин, то во время следующего турне с Беком я влюбился в Кэти Джеймс, которая известна в рок-н-ролльной мифологии тем, что была настоящей групи. Совершенно роскошная женщина, уж поверьте мне, у неё было особенное чутьё на особенных музыкантов.

В то время мы не имели достаточно денег, чтобы разъезжать со своими женами или подругами. Я пропадал месяцами, приезжал домой к Крисси, а потом снова отправлялся в путь. Сейчас мне куда как удобнее взять с собой жену, чем каждый раз целовать её на прощание. Прошу прощения — это старая шутка от Макса Миллера.


Наконец, настала пора нам всем понять, что у нашего менеджера в отношении нас совершенно иные планы. Грант сфокусировал свое внимание на Джеффе и Роде, в то время как я и Ники оставались как бы не у дел. Мы с Крисси жили в Олд-Фордж на Хенли-он-Темз, и я уже собирался возвратиться в Америку вместе с группой в марте 1969-го, как вдруг за день или два до отлета мне позвонил Питер Грант со словами: «Вуди, ты уволен».

Я ответил: «Ох, правда что ли?»

Он сказал: «Джефф хочет новую ритм-секцию, так что ты и Мики Уоллер больше нам не нужны».

Я воскликнул: «О-кей, если ты считаешь, что сможешь выбить нас — давай, попробуй», положил трубку и подумал: «Черт возьми, что же мне теперь делать?», и потом: «Питер Грант — это дерьмо».

Джефф с группой вылетели в Америку, как и планировалось — без Мики и меня, с новой ритм-секцией.

Новый ударник, Тони Ньюмен из «Sounds Incorporated», не мог играть такого шаффла, как Мики, да и никто так не мог. У Мики никогда не было своих барабанов, но он мог сесть за любу


убрать рекламу







ю старую установку и сыграть шаффл лучше, чем кто-либо, даже лучше Мика Флитвуда. Мики был мужиком что надо. Новым басистом был Дуглас Блейк — милый мальчик из Австралии, который всегда одевался на сцене в яркий плащ и перчатки без пальцев. Я знал, что долго он не продержится.

Как только я стал безработным — почти в тот момент, когда я положил трубку после разговора с Питером — мне позвонил Кенни Пикетт и сказал, что он заново собрал группу «Creation» и хочет поехать с ней в турне по Германии. Группа была почти в полном сборе, но Эдди Филлипс отказался в ней участвовать, так что Ким спросил меня, не хочу ли я поиграть на лид-гитаре. Это было повеселее, чем работа с Джеффом Беком (и, определенно, повеселее, чем вообще ни с кем не работать), особенно потому, что «Creation» были особенно успешны в Германии — настолько, что в качестве поддержки с ними выступала Дайана Росс и «the Supremes».

Они захотели, чтобы я проворачивал на сцене те же трюки, что и Эдди Филлипс — например, играл на гитаре скрипичным смычком. Это было очень странно, более — причуда, чем что-либо, но выглядело клево. Так что меня просто поставили перед фактом, и я научился играть смычком очень быстро.

Что еще более забавно, Филлипс на сцене рисовал. Мне это понравилось. Я ставил перед собой большой мольберт и ведерко с черной краской, так что каждый вечер во время нашего концерта я как-то так играл и рисовал одновременно. Не знаю, насколько хороши были мои рисунки, и что случилось с ними потом, но мне кажется, что они уничтожались, лишь только мы покидали сцену. Рисовать во время игры — это было впереди своего времени и добавляло веселья всему концерту. Плюс ко всему я занимался одновременно двумя любимыми делами.

Группы хватило только на то турне, потому что она была дезорганизованной, и каждый тянул одеяло на себя. Спустя несколько лет они попытались воссоединиться, но было уже поздно. Ким Гарднер создал группу «Эштон, Гарднер и Дайк», которая прославилась хитом «Resurrection Shuffle» («Шаффл «Воскресение»»), а Кенни Пикетт снова стал роуди (на этот раз у «Led Zeppelin».).

Но тем не менее, это были хорошие времена, так как только я вернулся домой, то мне в нетерпении позвонил Питер Грант, который сказал, что новая ритм-секция себя не оправдала, и Джефф реально захотел вернуть нас. Никому не нужные Мики и Ронни оказались не такими уж и не нужными.

Мне доставило удовольствие слушать, как Грант извивается, и я заявил ему: «Только на моих условиях». Он спросил: «Сколько?» «2000 фунтов в неделю». А это были тогда бешеные деньги. К моему удивлению, он согласился.

Так что я вернулся в Штаты с группой Джеффа Бека в четвертый (и в пятый) раз, но с каждым новым путешествием гастрольная жизнь становилась все более и более невыносимой. Это было, как мне думалось, главным образом из-за того, что с Джеффом стало решительно невозможно работать.

Единственной компенсацией было то, что помимо денег с Родом становилось все веселее и веселее тусить вместе.

У нас была обычно одна комната на двоих, и мы всегда беспокоились, что один из нас увидит, что делает другой, когда мы приводили к себе пташек, что было очень часто. Так что как только мы заселялись в гостиницу, то начинали строить перегородку между нашими кроватями из горы стульев, диванных подушек и всего прочего, что можно было найти в комнате, подобным образом отстаивая право на личную жизнь. Получалось нормально, но вскоре мы решили, что будет невероятно весело, если с нами одновременно будут происходить «случайности», когда со всего размаху ломаешь перегородку, и она накрывает тебя. Стулья и подушки переворачивались, мы раскидывали руками и ногами, девчонки верещали от испуга и кричали — дескать, какие мы ужасные, а мы с Родом заходились в истерическом смехе.

Еще одна игра, в которую мы играли, называлась «Операция Вуд-Стюарт», в которой участвовали доктор Вуд и доктор Стюарт, а также все желающие из присутствующих групи. Мы с Родом переодевались в докторов — в белые халаты и даже со стетоскопами — и говорили нашим «пациенткам», что нам нужно провести кое-какие медицинские исследования и даже в случае чего — «операцию». Кое-кто из девушек глядели на нас в ужасе и тут же мчались к выходу. Но другие принимали условия игры, считали нас занятными и любили играть с нами, гинекологами широкого профиля.

5. Чач

 Сделать закладку на этом месте книги

Во время нашего третьего турне по Штатам «Faces» два вечера играли в «Grande Ballroom» в Детройте, Мичиган. Здесь группу ждал реально большой успех, и нам всегда нравился Детройт, так как тогда это был лучший рок-н-ролльный город в Америке. Публика в Детройте всегда с радостью узнавала и принимала нас, пятерых английских парней, испытавших на себе влияние американского ритм-энд-блюза, которые выросли на скиффле, в свою очередь уходившем корнями в блюграсс и блюз, и которые смешивали два этих жанра в нечто совершенно особенное, что белые слушатели в Штатах не слышали от американских групп.

Еще мы считали, что это — чудный город, так как в нем было полно девчонок, жаждущих свиданий. Тогда мы не знали этого, и только много позднее поняли, почему в Детройте так много свободных девушек — все их бойфренды отбыли во Вьетнам.

Из-за того, что мы были бедными, или, что более вероятно, из-за того, что Питер был слишком прижимист, чтобы входить ради нас в траты, у нас не было роуди (кроме Питера Бакленда, который открыл для меня гитары «Zemaitis»), так что в Детройте, как, впрочем, и везде, где мы играли, нам приходилось нанимать в этом качестве местных.

Роуди — это всегда неизбежный элемент в любой группе, потому что благодаря роуди всё начинает работать. Они присматривают за гитарами, усилителями, барабанами — за всем, что мы называем «задней линией». Каждую гитару нужно настроить по-своему, у бас-гитары — только четыре струны, и они ощутимо толстые, а ритм- и лид-гитары разнятся между собой, так что роуди должны знать, какая гитара используется в такой-то песне, и настроить её соответственно — в «открытом ми» или «открытом соль»[12], или еще какой-либо. Быть роуди — это нелегкая работа, но тогда она была еще сложнее, так как если концерт намечался на восемь вечера, группа могла не появиться на месте до девяти, а выйти только в одиннадцать, но роуди должен быть там с девяти утра, потому что под его контролем находится вся сцена, и ему нужно проработать все связующие моменты. Потом, после концерта, он должен задерживаться на несколько часов, так как все надо погрузить в грузовик, чтобы перевести это на следующий концерт. Эти парни просто никогда не спали. Сейчас, конечно, у групп есть грузчики и водители.

В те два вечера моим роуди был белый парень с огромной прической — афро, родом из Маркетт, Мичиган, который всего на несколько месяцев был младше меня и носил сложное имя Ройден Уолтер Маджи. Однако никто не звал его Ройденом — все знали его как Чач.[13]

После нашего второго шоу в «Grande» я сказал: «Спасибо, Чач, что ты так заботился обо мне», а потом, не подумав о том, что я когда-либо увижу его снова, сказал ему обычные слова — мол, если будешь в Англии, то звони.

Спустя несколько месяцев Чач по какой-то причине ступил на английскую землю. Не знаю точно, что он собирался здесь делать, но тут его сразу ограбили, и он потерял всё — даже свой багаж. У него совершенно ничего не осталось, за исключением моего телефонного номера в кармане, так что он позвонил мне и рассказал, что с ним случилось. Я ответил: «Ну так быстрее приезжай ко мне, добро пожаловать в Англию!»

Мы с Крисси жили в Рейвенсвуд-Коут в Кингстон-Хилл, который я купил за год до этого за 12 тыс. фунтов. У нас был попугай по кличке Сэди, который жил у входной двери и, когда кто-либо открывал её, то он встречал гостей соответствующим приветствием. Приехал Чач, и Сэди поприветствовал его, как он делал обычно в таких случаях: «Пошел на…, пошел на…». Чач остался у меня на 32 года. Он стал моим постоянным роуди, членом семьи «Роллинг Стоунз» и рок-н-ролльной легендой.

Мы поселили Чача в малюсенькую спальню в этом, кстати, довольно маленьком доме. В нем была кухня, наша спальня, вторая спальня и одна ванная. Что касается всего остального, то зал служил и гостиной, и столовой, я хотел сделать его своей музыкальной комнатой. Когда прибыл Чач, я сам достраивал её, возводя в ней каменную стену в час по чайной ложке. Теперь он был с нами, и мы, наконец, завершили её.

Я нанял Чача в качестве полноправного роуди, и он работал со мной и в «Faces», и в «Стоунз». В то время у английских групп еще не было американских засценных команд, так что Чач стал первым в этом качестве, но Чач был также и лучшим, несмотря на то, что ему наступил на ухо медведь.

Вначале он настраивал гитары визуально. Он подмечал степень натяжения струн, и потом я говорил ему, что он промазал на октаву. Но к середине 80-х он стал делать это превосходно с помощью стробо-тюнера, который позволяет настраивать гитару даже не-музыканту.

Так что Чач присматривал за моими гитарами и усилителями, а когда он работал на «Стоунз» — то еще за ударной установкой Чарли. Чарли всегда путешествовал с одной и той же установкой, плюс пара запасных барабанов, пластиков и тарелок на тот случай, если произойдет что-нибудь не так, потому что Чарли — это Чарли, а он очень придирчив по отношению к тому, на чем он играет, а также придирчив к тем, кто возле его установки отирается. Чач был первым и, скорее всего, единственным человеком, которому Чарли доверял свои барабаны. Стю (клавишник-основатель, гастрольный менеджер и верный друг «Стоунз») всегда удивлялся тому, как тот настраивал его пластики.

Чач также на славу трудился над клавишами — и над всеми ручками около них — для Яна Маклагана во время «Faces» и Яна Стюарта в «Стоунз». Это — очень кропотливая работа, так как чтобы инструмент зазвучал во весь диапазон, нужно настроить басы, средние и верхние ноты. Также Чач занимался и звуковыми системами вокалистов.

Подумайте только — Чач в одиночку мог сделать всю работу для целой группы, если это требовалось. Он также с распростертыми объятиями встретил мою жену Джо, когда она поехала на гастроли в первый раз. Он капитально облегчил для неё всю гастрольную поездку, показал ей весь такелаж и стал её большим другом. Он даже принял её в команду роудей «Конкретные». Это была по-черному дружная компания, в которую входили самые лучшие роуди — Джонни Старбак, Гэри Шульц и Эрни. Джо стала в ней единственной девушкой.

В июле 2002 г. Чач скончался от сердечного приступа в возрасте 54-х лет во время репетиции «Стоунз» в Торонто, когда мы готовились к турне «Forty Licks». Мы все почувствовали себя опустошенными после этого. Он был начальником нашей засценной команды и нашим гастрольным менеджером, но самое главное — он был нашим другом более 30 лет.

Наша группа и вся сценическая бригада присутствовала на его похоронах в Маркетт, Мичиган. Мы купили ему дубовый гроб, потому что гитарные грифы и барабанные палочки делаются из дуба. Мик, Кит и Деррил Джонс встали, когда я сыграл «Amazing Grace» («Какая прелесть») на своей небольшой стил-гитаре для него и для его жены Клейр.

С тех пор не проходит и дня, когда кто-нибудь из группы или кто-то в бригаде не говорит о нем. Несколько парней из бригады даже носят черные футболки с белыми буквами впереди: ЧАЧ. Он был лидером этой банды.

Во время турне «Bigger Bang» на наш концерт пришла мама Чача. Все все бросают, когда знают, что она за сценой. Она относится к нам как к своей семье, и имеет на то полное право. Какой сюрприз! Она проходит за сцену и говорит каждому: «Чтобы я к вам не пробралась, вам надо нанять кавалерийский полк».

Мы все приветствовали её с поцелуями, и были очень рады видеть её, ей около 90 лет, и вдруг она задирает свой сарафан, чтобы показать нам футболку с Чачем и «Стоунз» в виде японских мультиков. Замечательно.

Я сказал ей: «Миссис Маджи, не могли бы вы спрятать свои титьки?», на что она немедленно ответила: «Это не мои титьки, это мой сын».

Чач по-прежнему рокует.

6. «Faces»

 Сделать закладку на этом месте книги

Между моим четвертым и пятым турне по Штатам вместе с Джеффом Беком Стив Мариотт из «Small Faces» заявил, что ему больше не хочется играть в этой группе, и покинул её, чтобы вместе с Питом Фрэмптоном создать «Humble Pie». Не понимаю, почему он так поступил — может быть, потому, что он стал терять контроль над группой. Они только что записали «Ogden’s Nut Gone Flake» («Огден — сумасшедший чудак») — отличный альбом. Мы с Родом все время переслушивали его, так что уход Стива стал для меня шоком, и я не видел в этом шаге смысла.

Я не знал о Ронни Лейне из Адама, но Крисси как-то работала секретаршей у Дона Ардена, который был менеджером «Small Faces» до 1966-го, и она возвращалась домой вечерами с рассказами об этих «забавных карликах», которые тусовались в её офисе. Крисси первой доложила мне свежие новости о том, что Стив покинул группу. Уход Стива поставил Ронни, Мака и Кенни в сложное положение, так что, рискуя получить отказ и бравируя тем, что судьба представила мне очередной удачный момент, я откопал номер Ронни — так же, как я поступил несколько лет назад в случае с Джеффом Беком, — и позвонил ему.

Я сказал: «Это будет преступлением, если вы распадетесь. Вы — любимая группа моя и Рода. Что вы собираетесь делать после ухода Марриотта?»

Он ответил: «Не знаю, мы в растерянности. Не хочешь присоединиться и поиграть с нами?»

Я все еще был занят с Джеффом Беком, но к тому времени уже определенно знал, что мне нужно нечто новенькое, чтобы выбраться из мертвой хватки Питера, так что я воскликнул: «Конечно, хочу». Я приехал на квартиру к Маку, и мы проиграли всю ночь спиной друг к другу, потому что вроде как боялись чего-то. Но мне понравился саунд, у них было отличное чутье, и я начал думать, что у меня может быть какое-то будущее с этими парнями, так что после робкого начала мы уже знали, что у нас что-нибудь да выйдет.

Следующее, что случилось — это то, что мой брат Арт попросил меня собрать студийную группу для сейшена. Его «Artwoods» распались. Но у него по-прежнему был контракт на 4 пластинки, который ему хотелось доиграть. Я решил, что это будет весело, а также будет отличным шансом собраться с моими друзьями по «Small Faces». Я убедил Рода прийти вместе с Ронни, Маком, Кенни, Артом и мною, так что мы вшестером оказались в студии. Мы назвали себя «Quiet Melon» («Тихая Дыня») и посчитали себя временным составом. И хотя те 4 песни, что мы записали, не снискали никакого успеха, нам поступило несколько заявок на концерты. Мы играли на бале в Кембриджском университете, потом на балу в Оксфордском университете, а потом на балу в университете Суррея. Но вскоре Арту наскучил музыкальный бизнес и он решил отойти от дел, что положило конец «Тихой Дыне».

Мне все еще оставалось доиграть 5-е турне по Штатам с группой Джеффа Бека, но всё было уже предрешено. Джефф и Питер стали большой болью в заднице, и наше турне обернулось кошмаром. Мы покинули Англию в начале июля 1969-го, но я и Род решили еще малость помучиться, так как мы знали, что группе пришел конец, и это — последнее её турне, однако Ники не выдержал г*****того Питера и первый решил, что пора сваливать, так что вместо него начал подрывную деятельность против нашего менеджмента Тони Ньюмен. Группа распалась за две недели до фестиваля в Вудстоке. Нас планировали поставить в тот концерт и в фильм. Сейчас-то я понимаю, что у нас не было никаких шансов заявить там о себе или выступить как должно. Была определенная ирония в том, что Ники сразу же присоединился к «Jefferson Airplane» и отыграл на Вудстоке вместе с ними.

Вместо того, чтобы отыграть в Штатах 3 месяца, мы вернулись в Англию через 3 недели. Моя дружба с Ронни, Маком и Кенни продвинулась вперед еще на немного, когда мы вчетвером стали искать предложений от клубов. Мне нужно было не останавливаться в работе, а Ронни, Мак и Кенни остались тогда практически не у дел.

В те дни музыкальная сцена контролировалась несколькими значительными агентами, у которых всё было всё шито-крыто, и они были вроде мафии, потому что вы не могли рассчитывать на сколь-нибудь хорошую оплату своего концерта, если не связываться с ними, а потом они нагревали вас на деньги, права на песни и выплаты от ваших альбомов. «Small Faces» расстались с Доном Арденом в 1966-м, когда поняли, что он получает от них много денег, но не могли понять, почему у них нет стольких денег. Все та же старая история. Они избавились от Дона и попали в руки к Эндрю Лугу Олдэму.

В 1963-м Олдэм был неудавшимся 19-летним поп-певцом, который стал специалистом по связям с общественностью в музыкальном бизнесе, и тогда его нанял к себе менеджер «Битлз» Брайан Эпстайн. Спустя несколько месяцев после того, как он начал раскручивать «Битлз», он стал заниматься также «Gerry & the Pacemakers». Потом Олдэм сходил в «Crawdaddy» и там услышал «Стоунз». Он решил, что они станут его группой, и потратил много своей энергии на то, чтобы подружиться с Миком. Когда он, наконец, убедил Мика, что он — тот, кто им нужен, то стал заниматься их связями с общественностью, придумал им образ «плохих парней», выдумал фразу «Разрешите ли вы своей дочери жениться на роллингстоуне?» и вскоре стал их менеджером.

Те деньги, что он выручил от «Стоунз», были потрачены им на создание «Immediate Records» — хиповой и нужной компании — самой приятно непредсказуемой из всех лейблов, так как если вас приглашали на рождественскую вечеринку в «Immediate Records», это означало, что вы — важная персона, так как туда приходили действительно важные представители музыкального бизнеса. «Биттлз», «Стоунз» и все остальные сталкивались там друг с другом.

«Immediate» не являлась крупной корпорацией с бухгалтерами и людьми из мира маркетинга, которые вынашивали идеи о том, какая музыка нужна публике и как она должна звучать, и поэтому она всем так нравилась и была такой особенной штучкой. Олдэм позволял музыкантам сходить с ума и делать то, что они хотят, и пригласил к сотрудничеству своих друзей и клиентов вроде Мика и Кита, чтобы они продюсировали записи для своих друзей. Первым большим хитом «Immediate» стал «Hang On Sloopy»[14] группы «the McCoys», но первым её удачным проектом стали «Small Faces», и те деньги, что эти парни принесли «Immediate», поддерживали существование этого лейбла несколько лет, пока «Immediate» не прекратила свое существование.

Ронни, Мак, Кенни и я проводили время в репетиционной студии «Стоунз» «Bermondsey» в Южном Лондоне, потому что ей заведовал Стю. Так как у нас не было денег, он пожалел нас и позволил пользоваться ей бесплатно. Мы стали «Small Faces» минус Стив плюс Вуди. У нас не было еще названия, у нас не было вокалиста, и у нас не было своих песен, так что мы играли инструменталы. Музыку таких по-настоящему фанковых американских групп, как «Booker T & MGs» с Элом Джексоном, «The Meters» с Зигабу, Отиса Реддинга и блюз, «the MarKeys» и «the BarKeys», задушевную блюзовую музыку.

Так мы тусовались примерно недель шесть, и в это время я пропустил действительно важный телефонный звонок. Джаггеру было нужно заменить Брайана Джонса, и он решил примерить его мантию на Мике Тейлоре. Тейлору был всего 21 год, когда он присоединился к «Стоунз». И до этого он играл в нескольких группах. Однажды вечером в 1966-м Джон Мейолл, у которого была команда под названием «the Bluesbreakers», позвонил Тейлору с просьбой заменить на один концерт их гитариста. Этим гитаристом был Эрик Клэптон. Тейлор впечатлил Мейолла настолько, что спустя пару лет Тейлора насовсем пригласили в «the Bluesbreakers». Эта группа распалась примерно в то же время, когда Мик Джаггер искал замену Брайану.

Мы вращались в одних и тех же кругах, так что я знал Тейлора и считал, что он — хороший выбор, хотя у них в конце-концов с ним далеко дело не пошло. Но все следующие 5 лет я даже и не подозревал, что Джаггер сначала позвонил мне.

Дуракам везет. На его звонок ответил Ронни Лейн.

Мик спросил его: «Не хочет ли Вуди присоединиться к «Стоунз»?»

Лейн ответил ему: «Ронни неплохо там, где он сейчас, большое спасибо».

Представляю, как повернулись бы дела, если бы в тот день на этот звонок ответил я. Было бы трудно отказаться от этого…

В течение этих 6-и недель в студии «Bermondsey» Род с любопытством слушал нас из комнатки на лестнице. Я был убежден в том, что нам необходим Род, но остальные беспокоились, будто это будет еще один властный певец вроде Стива Марриотта. Также Род не был уверен уверен в том, чтобы связаться с группой вроде этой — после всего того, через что он прошел в группе Джеффа Бека.

Мне пришлось убеждать ребят в том, что Род нам нужен, а Рода — в том, что ему нужны мы. Кенни взобрался по лестнице и привел его из слуховой комнаты. Лед отчуждения тронулся. Собравшись вместе в одном помещении, мы осмотрелись и, заметив, что я и Род ростом выше остальных, решили, что «the Small Faces»[15] выросли и решили назваться просто «the Faces».

Род придал «Faces» динамичность, которой не было у группы Джеффа Бека и «Small Faces». Вспоминая об этом, я хочу ткнуть пальцем на главную причину того, из-за чего все изменилось: нам просто было весело.

Например, в 1971-м мы появились на телепрограмме «Top Of The Pops» вместе с известным рок-диджеем Джоном Пилом, который изображал, что подыграет нам на мандолине. Во время выступления мы гоняли на сцене в футбол (это была идея Рода на тот случай, чтобы можно было приглянуться какой-нибудь футбольной команде), и публике было ясно, что нам хорошо.

Так продолжалось следующие 4–5 лет. Именно столько «Faces» и продержались — пятеро парней, которые любили выходить на сцену и наслаждаться самим процессом. На сцене мы, бывало, лажали и разражались смехом по этому поводу, и публика тоже смеялась вместе с нами и получала удовольствие.

Из-за того, что я и Род уже гастролировали по Штатам, а остальные — еще нет, мы представляли, каким весельем все это может обернуться, так что мы поехали в турне по Америке так скоро, как только это было возможно. Всего «Faces» провели 11 американских турне.

Во время одной из наших первых поездок в Штаты мы обнаружили, что Мак не знал, что американские и английские розетки разнятся, так что когда он включил свой «Хэммонд», он зазвучал в другой тональности, нежели мы. Мы только посмеялись над ним. Мы стали первой группой, у которой на сцене был бар вместе с официантами в смокингах, так что мы могли по ходу концерта выпивать, не заходя за сцену, и создали о себе репутацию солидной, но веселой группы.

В какой-то момент «Faces» стали второй самой успешной британской рок-группой после «Стоунз». Также мы прославились своим раздолбайством, так как большую часть времени мы, на…, скучали по дому, а когда не скучали, то сидели в гостинице в каком-нибудь странном городе и помирали со скуки. В организации нашего досуга мы были эксцентрично изобретательны. Целыми днями мы дразнили друг друга и терроризировали каждого, у кого хватало смелости зайти в нашу комнату — живописные зрелища обнаженных женских тел были там обычным делом. «Хирургия» была в самом разгаре — она цвела и пахла. Не переводился фармацевтический кокаин, равно как местный грог и сигареты с марихуаной, которые были хлебом насущным для всех, кроме Рода, которые лишь иногда осмеливался пожевать немного гашиша.

Вечера были заняты рискованными разведками боем, требовавшими известной изворотливости. Все местные ночные притоны были нашими.

Если вы никогда не бывали на гастролях, то представить, в сколь третьеклассных условиях мы находились, довольно трудно. Мы тогда уезжали на 3 месяца и на этот срок едва наскребали денег. Наши подъемы были очень высоким, но спуски — очень крутыми, так что каждому из нас часто так хотелось выбросить белый флаг…

Род любит говорить, что во время таких гастролей мы были очень несчастливыми, потому что просто в г***о волновались, и никто думал о группе хорошо. Однажды Лейни мог выдать: «Я собираюсь домой» — а если не он, то — Род на следующий день. Тогда я заходил к ним в номер и уговаривал остаться. А потом то же самое говорил Кенни. Помню, как однажды он в буквальном смысле рыдал, что хочет вернуться назад в Англию, потому что ему до смерти надоело гастролировать.

Всякие договоренности обычно организовывались криво. У компаний по прокату авто не хватало для нас машин — так мы не могли покинуть аэропорт. Мы опаздывали на концерты. Только благодаря нашему работоголичному агенту из фирмы грамзаписи Рашу Шоу мы играли тогда, когда это было практически невозможно. Он оставался с нами даже тогда, когда мы угрожали ему физической расправой, прижав к стенке с восклицаниями вроде: «Сделай нас знаменитыми или умри». Фрустрация наступала очень быстро, и чтобы стресс настиг тебя, ждать приходилось недолго.

Вначале мы делили между собой комнаты в дешевых мотелях, но никто не делал ничего одновременно с другими, так что это добавляло масла в огонь, и мы вымещали злобу на мебели. Позднее, когда каждый мог позволить себе отдельную комнату, мы кочевали от «Холидей-Инна» до «Холидей-Инна», и так как все эти комнаты были практически одинаковыми, мы преобразовывали их под себя. Мы тратились на дорогие предметы интерьера, или украшали уже имеющиеся. Моим любимым занятием было дорисовывать художественное оформление над кроватью велосипедами, самолетами или фаллосами. Род пририсовывал яйца ко всему на свете.

Уже побывав в Америке с группой Джеффа Бека, мы с Родом знали, что уже можно от этого ожидать, и, в особенности, как проводить вечеринки. Мы знали, как будет весело, если пригласить публику к нам в гостиницу, так что в середине концерта мы объявляли: «Мы остановились в «Холидей-Инне» вверх по улице», и после концерта сотни людей шли с нами домой. Наши вечеринки начинались с того, что мы бросали в бассейн голых девушек. Обычно они завершались тем, что менеджер отеля выгонял нас из отеля за испорченную мебель в том же бассейне.

Нам необходимо было развеяться, так что мы играли в футбол в коридорах и шныряли по ночной гостинице, переставляя чужую обувь. Каждый, кто оставлял свои ботинки перед дверью, чтобы её начистили, должны были бы забыть о её существовании, если в отеле находились мы. На следующее утро мужчины находили у своих дверей женские туфли, или одну туфлю, или две левых туфли. Однажды мы вынесли всю мебель из номера и установили её в коридоре. Кушетки, кровати, лампы, все подряд. Мы садились за них с журналами, пока не пришел менеджер и не зашелся смехом. У него было чувство юмора, так что мы отнесли все обратно и пообещали, что будем вести себя хорошо. Но это было только тогда. С другими гостиничными менеджерами нам не везло, и мы вскоре приобрели репутацию крушителей отелей. В этом искусстве «Faces» стали пионерами.

Вскоре мы начали также крушить сцену. Однажды Род подбросил микрофон в воздух, встал в стойку, и всё такое. Публике это понравилось, так что он сделал это и следующим вечером. Публике это понравилось и на следующий раз, и он стал делать это всё время. Это стало частью шоу. Он продолжал заниматься этим, пока однажды в Детройте он не кинул микрофонную стойку так высоко, что она не прилетела обратно. Она запуталась в каких-то проводах над сценой и просто повисла там.

Где бы мы не играли, Мак всегда заказывал на сцену «Стейнвей»[16], и если промоутер привозил что-либо другое, Мак после концерта разбивал это вдребезги. Но в основном мы крушили отели, если нас что-то раздражало, и это не продолжалось подолгу. Плохое обслуживание. Грубияны. Слишком много шума. Особенно часто этим занимался Мак, потому что его могло вывести из себя почти все что угодно. Если он получал горелую яичницу на завтрак, то спустя мгновение весь его завтрак рисковал оказаться в воздухе и на стенах.

Иногда нас критиковали, будто мы устраиваем погромы в гостиницах для того, чтобы просто сделать рекламу какому-нибудь из наших альбомов. Это чепуха. Как мы с Родом часто объясняли это — мы никогда не делали ничего для того, чтобы попасть в газеты, мы делали это потому, что нам это нравилось. Наверное, неудивительно, что мы стали также первой группой, которой запретили останавливаться в сети «Холидей-Инн». После нашего второго или третьего турне по Штатам там категорически отказались принимать заказы у «Faces». Мы не могли позволить себе остановиться где-нибудь еще, так что нам пришлось выкручиваться, чтобы получить места в отеле, и тогда мы стали резервировать себе номера как «Fleetwood Mac» или «Grateful Dead».

В детройтском «Холидей-Инне» была одна гражданка на ресепшене по имени Мона — настоящая зануда — и она стала одной из немногих, кто понял, что мы — не «Fleetwood Mac» или «Grateful Dead», а опасная шайка крушителей гостиниц, так что нам пришлось оттуда убраться подобру-поздорову.

Нам также запретили появляться в отеле «Беверли Уилшир» в Лос-Анджелесе. Мы оказались в этом городе, и узнали, что здесь же остановились «Стоунз», и послали им записку. Они пригласили нас на вечеринку, где было полно выпивки и обнаженных женщин. Мы так испортили паркет на полу, что эти номера потом пришлось полностью ремонтировать. Когда подвалил Кит Мун, то он вошел в коридор, но его не пустили на вечеринку с нами, так что он разбил посреди коридора палатку и отказался уходить. В другой раз он въехал на своем джипе прямо в стеклянные окна через коридор


убрать рекламу







прямо на лестницу. Затем он высунулся из машины и сказал на ресепшене: «Нельзя ли мне забрать свои ключи, пожалуйста?»

«Какой деликатный джентльмен этот Кит Мун!» 

— моя мама 

Не уверен, было ли это в ту поездку и в том ли отеле, но по-моему, в гостинице «Беверли Родео» произошла чудесная история с Питером Раджем, который, как это забывают, тогда был менеджером «Стоунз». Питер отошел на ленч, а когда вернулся, то обнаружил, что в его номере поселилось 1000 цыплят. Можете себе представить, сколько это шума и какая это неприятность, когда вокруг тебя куча цыплят?

Когда мы летали коммерческими рейсами, то шатались по аэропорту, нещадно терроризируя всех вокруг, крича дразнилки и гогоча. Когда мы стали летать частными самолетами, то всегда приглашали пилотов и стюардесс на концерт, а потом в отель, и в конце концов они все оказывались голышом в бассейне.

«Faces» на гастролях были сгустком юмора, тщеславия и скуки. Смесью неконтролируемой радости с шутками и подколами в аэропортах, на интервью и концертах, на встречах с менеджментом или звукозаписывающими компаниями.

Всегдашняя атмосфера озорства. А также постоянная борьба за музыкальное совершенствование — в нашем понимании. Достигавшаяся часами строжайшего внимания к темпу, аутентичности стиля и максимуму самоотдачи. Нашей целью было выражение подлинного уважения к авторам тех песен, которые мы заимствовали у них: «Booker T & MGs» (которые сопровождали «Memphis Group») с Элом Джексоном на ударных и «The Meters» с Зигабу Моуд Листом. От Отиса Реддинга до блюзовых исполнителей вроде бэкбитов Фрэнсиса Клэя и Фреда Билоу, прорывающегося сквозь басы Вилли Диксона и крики Мадди Уотерса. Моя игра на губной гармонике сформировалась под влиянием Сонни Боя Уильямсона, Джуниора Уэллса и Литтл Уолтера. Начиная с репетиций и кончая сценой — мы старались подхватить и передать дальше их музыкальное послание.

7. Лондонская жизнь

 Сделать закладку на этом месте книги

«Если по дороге вам попалась вилка — поднимите её» 

— Йоги Берра 

Хочу поведать вам о том, как обстояли дела в перерывах между турне. Я тогда вживался в Лондон и только начал чувствовать себя там как дома. Я снимал дом в Холланд-парке вместе с Джими Хендриксом — вроде как снимал — когда он впервые прилетел в Англию. Собственно, это был дом П. П. Арнольд. Она отдала подвал Джимми, а первый этаж — мне, а сама жила в большой квартире выше. Джимми вошел в чарты с хитами вроде «Purple Haze» («Пурпурная дымка») и «Hey Joe» («Эй, Джо»), а у ней был хит «The First Cut is the Deepest» («Первый удар ножом — самый глубокий»). Это была пора, когда она гуляла с Джимом Моррисоном, он всё время дарил ей бриллианты. По иронии судьбы, он умер спустя год после Джими в том же возрасте. Еще два парня из печально известного списка Кита с теми, кому не суждено было дожить до 30-и.

Джими любил Лондон, и, кажется, хорошо вписался в его атмосферу. Также Джими очень любил свою шляпу, с которой не расставался. Она прочно поселилась в нашей квартире. Большую часть времени он находился во взвинченном состоянии — определенно в более взвинченном, чем я. Мне просто нравилось по жизни бухать, я не хотел слишком сильно торчать, но иногда для смеха мог позволить себе таблеточку. Джими же был всегда сильно под кайфом. Поскольку и я, и он тогда были всё время очень заняты концертами, интервью, поездками по стране и за границу, мы не виделись неделями, но когда нам случалось быть вместе, Джими оказывался отличным соседом.

Однажды ночью мы с ним лежали в нашей квартире в комнате, наполненной подушками, с зажженными благовониями и свечами, и говорили о гитарах. Он продемонстрировал мне, как может играть и правой, и левой рукой (спустя много лет подобный трюк, но уже с бильярдным кием, мне показал Ронни О’Салливан), и у меня просто слетела крыша. Это было невероятно клево, и он просто загипнотизировал меня. Но что меня больше всего поразило в нем — это то, насколько сильно он был не уверен в себе. Я просто не мог в это поверить. Он признался мне в ту ночь, что ненавидит собственный голос, ненавидит петь и мечтает о том, чтобы просто стоять на сцене и играть. Вот что он на самом деле хотел делать. Просто играть. Я посоветовал ему прекратить эти нелепые рассуждения и ценить свой голос как инструмент. Наверное, это ему понравилось, так как после того, как я это произнес, он взял с полки две пластинки и отдал их мне. Я такие никогда не слышал, так что он настоял, чтобы я взял их. Первой была «Джеймс Браун на концерте в «Apollo», 1962». А вторая — «Би-Би Кинг на концерте в «Regal»». Она была записана в 1964-м, когда «Regal» считался чикагской версией «Apollo».

Я никогда не слышал подобной музыки. В ней было столько энергии! От этих альбомов я просто выпал в осадок. Это были американцы, которые сделали бриттов. Это был соул против рока.

Джеймс Браун полностью гипнотизирует публику своей отчаянной манерой исполнения — страдания, страсть и экстаз, живущие в его музыке, отдаются залу в чистом виде. Он заставил меня вибрировать всеми фибрами своего тела. И, как ни смешно, но он напомнил мне Джаггера. Я знаю, что его танцевальные па, пение и сексуальность вдохновляли Мика.

Эти уроки не прошли даром: спустя несколько лет после того, как «Роллинги» сыграли «Everybody Needs Somebody To Love» («Каждому нужно кого-то любить») Соломон Бёрк, к удивлению Мика, вышел к нему на сцену и вручил тому свою кепку — единственному из всех певцов в мире, который, по его мнению, достоин её носить.

Что касается Би-Би Кинга, то он был мужик что надо. Эта его неподражаемая необработанность… Я почувствовал себя мужественнее, слушая Би-Би, его голос и гитару — крепкие, сильные, мудрые, грустные и блюзовые одновременно.

Джими не знал, что эти пластинки просто перевернули всего меня — они заставили меня играть лучше. Впрочем, это были не единственные подарки Джими. Однажды днем он пришел ко мне в квартиру с бассет-хаундом по кличке Лупи. Не знаю, где и как он раздобыл его. Лупи немного пожил у него, но так как Джими много ездил и не мог по-настоящему заботиться о нем, а также из-за того, что мне Лупи понравился, он отдал собаку мне. Я подумал, что это очень здорово, если не принимать во внимание, что Лупи не был приучен к дому и всегда гадил на пол, но Пэт Арнольд не считала, что это здорово, и вскоре выгнала и Лупи, и меня.

Что касается Джими, то он был уникален во всем. Он был немного «чёрным», немного чероки и немного мексиканцем. Его открыли в Нью-Йорке, и он прославился благодаря братьям Айли. Во время «британского вторжения» в Штаты, когда туда прибыли «Битлз», «Стоунз» и все остальные британские группы, Джими стал их противоположностью. Он вторгся в Англию, но это продолжалось недолго, так как он стал мировой сенсацией.

Мне нравились его раскрепощенность и подвижность его рук по гитарному грифу, сохранявшиеся даже тогда, когда он был под кайфом. Все мы знаем, как Джими играл. Но видеть его живьём — это было нечто. Я был потрясен. Когда Джими выступал в том же городе, что и группа Джеффа Бека — это обычно происходило в Нью-Йорке, — мы джэмовали вместе с ним. Также мы вместе сыграли на фестивале на Стейтен-Айленд, но самым памятным джэмом с ним стало выступление на «Филлмор Ист» в тот же вечер, когда Джими нужно было выступать там в другом зале. Мы встретились в клубе «Scene» — Джими и его ребята, и я со своими ребятами. Бадди Майлс на барабанах, а также братья Чемберс, все вместе мы и сыграли. Джими очень нравилась моя манера игры на басу, и он, бывало, кричал через всю сцену: «Подождите, пусть теперь вступит бас». Я играл соло, а потом Джими вступал самым волшебным образом, и выдавал совершенно потрясающее виртуозное соло. Часто наступает время «музыкантов для музыкантов», и тогда получается совершенно уникальная смесь. Джими мог делать такую смесь в огромных количествах, как и Стиви Рэй Воэн. По странному стечению обстоятельств, обоих этих легендарных исполнителей я слушал в компании Джаггера.

Всё то время, что я проводил с Джими, было окрашено кайфом. Он обожал свои сигареты с травой и таблетки — «Кваальюдс»[17]. Будучи старше меня на 5 лет, — получается, что ему было 27, когда он умер, — он казался намного старше этого возраста. Его смерть стала для всех настоящим шоком, страшным ударом. За неделю до этого, в середине сентября 1970-го, он играл на 3-х дневном фестивале «Любви и мира» в Европе. Тогда был застрелен промоутер, и сразу несколько мотоциклетных банд сцепились в схватке. Джими пришлось спешно покинуть это место, и как только он сошел со сцены, один из участников банды спалил её дотла. Джими вернулся в Лондон в шоке.

За ночь до его смерти я тусовался в клубе Ронни Скотта в Сохо с Джими и другими. Он ушел достаточно поздно и ни с кем не попрощался, так что я побежал за ним и увидел, как он спускается по лестнице клуба с какой-то девчонкой, уткнувшейся к нему в бок, под его правой рукой.

Я сказал: «Эй, Джими, ты забыл сказать «Спокойной ночи!»»

Он посмотрел на меня через плечо, увидел, что это — я, и тихо прошептал: «Спокойной ночи».


Я видел Брайана Джонса только один раз, когда он сидел в крыле главной студии в «Олимпике», что в Барнсе, где и «Стоунз», и «Faces» много записывались. Нас представили друг другу Глин Джонз и Ники Хопкинс, я подошел к нему и сказал: «Привет!», он пробормотал в ответ что-то подобное. Он витал в собственном мире, хоть и смог ощутить чье-то присутствие извне. В привычной для себя стране грёз, которая жила где-то в его сердце. Плывя по волнам мыслей, которые только он один мог понять. Я ощущал связь между нами, которую трудно выразить словами.

Брайан был «мной в светлом парике», как мы выражались позднее, но как музыкант он был функциональным гитаристом. Вся штука в том, что он был «Стоуном» с самого начала, и на первых порах вписался в разухабистый образ жизни группы. Но, думаю, ближе к концу своей жизни в нем что-то сломалось, и он потерял в себе стержень. Я знаю, что это видели и все остальные. Он пробовал играть на любом инструменте кроме гитары. Ситар, блокфлейта, дудки и всякие-разные вещи, что само по себе неплохо, пока ты не теряешь над этим контроль. Он был хорошим гитаристом, но на других инструментах он играл не так, чтобы очень хорошо. Наркотики и рок-н-ролл поглотили его.

Последней песней, которую он сыграл вместе с группой, была «Honky Tonk Women» («Женщины из хонки-тонка»). Они записали её примерно в июне 1969-го, но к тому времени Мик и Кит уже решили, что Брайану пора уйти, и его надо заменить. Брайану было всего 27, когда его нашли мертвым в собственном бассейне 3 июля 1969 года.

Кстати, Кит, наверное, был прав, когда сказал о Брайане: «Некоторым людям не суждено перешагнуть 30-летний рубеж».

Знаменитый концерт «Стоунз» в Гайд-парке 5 июля 1969-го — дебют Мика Тейлора — планировался еще до гибели Брайана. Но его смерть случилась за два дня до этого, так что это мероприятие стало его мемориалом. Позднее было подсчитано, что на концерте присутствовало от 250 до 500 тыс. зрителей. Мик открыл концерт посвящением Брайану, а потом выпустил в воздух тысячи бабочек.

Тогда же, в субботу после полудня, свершилось мое судьбоносное «посвящение». В то время как массы людей собирались в парке, я прогуливался по окружной улице в надежде найти достаточно близкое к сцене место, где можно было услышать их музыку. И вот около меня остановилась машина, её боковое стекло опустилось, кто-то крикнул: «Эй, Ронни!», и оттуда выпрыгнули Мик Джаггер и Чарли Уоттс.

Это был первый раз, когда я реально встретился с Чарли. Я не знался с ним, когда он играл в группе моего брата Арта, и до этого раза моё знакомство с ним ограничивалось единственным случаем, когда однажды я переходил через Оксфорд-стрит, а он остановился у светофора в своём «Мини» с шофером. Он помахал рукой мне, а я помахал ему. Чарли не водит авто.

У него никогда не было водительских прав, потому что он страдает странной боязнью механизмов, что, однако, не останавливает его от покупки машин. Однажды он купил «Альфа-Ромео»1936 года выпуска только из-за того, что ему нравилось смотреть на её приборную доску. У Чарли также есть очень красивая бордовая «Лагонда». Недавно он получил от моего зятя Винни её игрушечную копию. Когда он купил «Лагонду», то также приобрел бордовый костюм ему в тон, и теперь он может одевать этот костюм и садиться у заднего колеса — мотор гудит, кайф идет.

Мы втроем на несколько минут встали постоять около парка.

Я пожелал им удачи: «Пусть это будет хороший концерт».

«Рады были увидеть тебя, до скорого!» — ответили они.

«Да — скорей, чем вы думаете», — бросил я им — и себе заодно!


В 1971-м на продажу был выставлен самый прекрасный дом в мире — «Уик» («Фитиль») в Ричмонд-Хилл, он был построен в 1775-м, в нем было 20 комнат, прекрасный вид на берег Темзы, и он принадлежал актеру сэру Джону Миллзу. Внушительный вид этого дома впечатлял многих в Европе, и он был объектом для многих картин артиста. Он просил за него 100 тыс. фунтов, плюс еще 40 тыс. за старый 3-х комнатный коттедж в конце сада, который принадлежал его жене Мэри Хэйли Белл, вместе с цыганской кибиткой, в которой она сочинила такие классические вещи, как «Whistle Down the Wind» («Свисти по ветру»). Я захотел купить «Уик», но у меня не хватало и на дом, и на коттедж, так что я продал Рейвенсвуд-Коут, где мы с Крисси жили, за 28 тыс. фунтов, и вложил эту сумму в «Уик», а также убедил Ронни Лейна приобрести коттедж. Как и в случае со всеми моими приобретениями, я вышел за пределы своих средств. Я был молодым человеком, который покупает одно из красивейших лондонских владений. В общем, откусил больше, чем смог прожевать. Мной двигал оптимизм: я знал, что скоро — гастроли.

Я влюбился в этот дом, так как он был таким солидным: камины от Адама, лепнина Гринлинга Гиббонса и три овальные комнаты, расположенные друг над другом, — но еще и потому, что у Джона была чудесная комната для снукера с редким и старинным столом от Тёрстона. Когда я похвалил его, он сказал мне, что этот стол когда-то принадлежал легендарному Джо Дэвису, одному из величайших игроков в истории этой игры, выигравшего подряд 20 мировых турниров по снукеру. Это был сам по себе очень ценный предмет мебели, а также настоящее сокровище для всех, кто любит снукер и историю этой игры. Ничто не могло помешать мне купить этот дом, и стол для снукера был частью сделки.

Джону он тоже нравился, и он сказал мне: «Возьми его с моим благословением, он — твой».

Теперь у меня был самый красивый дом в мире, и самый красивый в мире стол для снукера. Теперь я действительно мог предаться этой игре. Деревянная отделка этого стола запечатлела на себе все перипетии рок-истории.

В тот день, когда мы въехали туда, мы обнаружили небольшую записку, написанную от руки и прикрепленную изолентой к зеркалу в коридоре. Там было написано: «Надеемся, вы будете так же счастливы в «Уике», как и мы. — Джон и Мэри».

Мы с Крисси тоже на это надеялись, но в жизни все происходит не всегда так, как этого вам хочется. Дом вскорости стал продолжением Уайтторн-авеню, потому что он очень понравился моей семье, когда они посетили его. Мой папа был очень горд тем, что у его сына появился дом с большим количеством комнат, чем было у всех членов семьи вместе взятых, моя мама часто готовила нам здесь завтрак. Я даже нанял Дорин — тогдашнюю жену Арта — в качестве моей секретарши.

Моим первым большим проектом стало намерение потратить 25 тыс. фунтов на музыкальную студию в подвале, чтобы я смог сделать сольный альбом. Я установил передовое по тем временам оборудование — пульт «Neve», магнитофоны «Studer» и «Revox», аппарат на три-по-M8 дорожки со сменными 4-х дорожечными головками и еще одну 16-дорожечную машину. С первого дня, как студия заработала, дом стало лихорадить от круглосуточного наплыва друзей, приходивших поиграть. Захаживали Джордж Харрисон с командой «Монти Пайтон», и мы джэмовали, потом подходил актер Джон Хетт, и в конце концов мы оказывались в пабе отеля, находившегося рядом с домом. День превращался в ночь, а ночь — в следующий день, и тогда приходило еще больше друзей, а потом мы не могли и подумать, что все это обернется 4-мя днями пьянки, кайфа и музыки.

Мы засыпали на полу студии и, проснувшись, обнаруживали, что комната забита музыкантами, которых еще не было здесь, когда мы свалились. Грег Оллмен, Пол Маккартни, Кит Ричардс и Ринго. Мы играли, пока были в силах играть, и тогда заваливались на пару дней в пивную, а потом возвращались в студию. Каждый, кто приходил, тот приносил с собой свой инструмент, или же начинал исполнять на том, что ему подворачивалось под руку, и так мы играли. Однажды Кит Мун, Ринго и Энди Ньюмарк захотели постучать на ударных, но в студии была только одна ударная установка, и в конце-концов я начал учить их игре на гитаре. Я показал им ми-мажорный аккорд, мы наклюкались и всю ночь играли только этот аккорд. У меня до сих пор хранятся тогдашние 8-дорожечные записи — куча пленок, я их как-нибудь скоро упорядочу. Уверен — в них похоронено много сокровищ.

В «Уике» музыканты сновали по лестнице взад-вперед днем и ночью. Каждого, кто приходил, я просил: «Пожалуйста, поиграй со мной на моем альбоме», и старался не отпускать его, пока тот не выполнял мою просьбу. Все с участием отнеслись ко мне во время записи моего альбома. Впрочем, Клэптон обвинил меня в том, что я теперь звучал, как он: «Ты скопировал меня, олух!»

«Да, Эрик, я знаю. Я действительно скопировал тебя в песне, кажется, «My Secretary» («Мой секретарь»). Тут я использовал ту же примочку, что и ты».

Довольно скоро парни вроде Джаггера и Харрисона стали уже умолять меня отпустить их домой с просьбами: «I’ve got my own album to do» («Мне и свой альбом надо записывать»). Так это предложение стало названием моего первого соло-альбома.

Когда я сочинял «I Can Feel the Fire» («Я чувствую пламень»), Мик помог мне. А я тогда помог ему в «It’s Only Rock’n’Roll» («Это всего лишь рок-н-ролл»). Энди Ньюмарк пропал, так что мы разбудили Кенни Джонса. Сейшн проходил с бору по сосенке, но мы сделали-таки основную дорожку. Она была записана в моей студии в «Уике» — Мик пел, мы с ним играли на гитарах, Вилли Уикс на басу и Кенни Джонс на барабанах. Я и Дэвид Боуи подпевали. Это мы поём «I like it, I like it» («Мне он нравится, мне он нравится»). Потом Мик заставил «Стоунз» наложить туда свои партии. Чарли для этого даже оставил барабаны Кенни. Он говорил, что по-другому сыграть просто не мог.

Потом они забрали пленку в студию «Айленд», где Кит заявил: «Я предусмотрительно стер все ваши гитарные партии». Впрочем, он оставил мою партию 12-струнной гитары. Мик выпустил эту песню в качестве сингла в ноябре 1974 года, она возглавила американский хит-парад, и они использовали её в качестве названия следующего альбома «Стоунз». В случае с песнями вроде «It’s Only Rock’n’Roll» на самом деле трудно определить, кто какую ноту сочинил. Мы все перебрасывались идеями. У Мика был готов припев, и все получилось методом проб и ошибок, как и почти все песни. Ты придаешь им форму, и не успеваешь опомниться, как уже готов припев, куплеты, твоя вставка между ними и соло. Песня утрясается достаточно быстро. Так же было и в случае с «Maggie May». Она была скомпонована быстренько. Порой даже не подозреваешь, насколько здорово такие песни потом получаются.

Мы с Миком заключили договор: ««I Can Feel the Fire» — твоя, а «It’s Only Rock’n’Roll» — моя». Я не умею торговаться, но все и так в порядке. Мы сочиняли вместе песни, и Мик заимствовал некоторые идеи и структуры, которые потом выливались в песню Джаггера-Ричардса. Я не возражал, когда это стало продолжаться годами. Это было моё ученичество.

В доме роились не только высококлассные музыканты — я также пригласил лучших звукорежиссеров и студийных дизайнеров, в том числе Гари Келлгрена, который основал в Америке студию «Рекорд Плант» вместе со своим партнером Крисом Стоуном, где записывались разные крутые парни. На первом её сейшене был записан «Electric Ladyland»[18], затем были Заппа, Стиви Уандер, Леннон, Слай, короче, продолжайте дальше. И вот Гари отменил все свои дела, прибыл в «Уик», помог оборудовать студию и её начинку и стал вести весь проект. Как это не трагично, но в 1977-м, когда Гари вернулся в Лос-Анджелес, то его жена-стюардесса Марта нашла его мертвым в собственном бассейне вместе с одной из его подружек. Он устанавливал подводные динамики. После падения на стеклянную дверь в душевой за несколько лет до этого, когда он искромсал свою руку так, что доктора даже хотели ампутировать её, у Гари практически не работала правая рука. Его подружка попыталась спасти Гари, но так как тоже плохо плавала, то они оба утонули.

Хотя мы джемовали в «Уике» все время, «I’ve Got My Own Album to Do» занял у меня большую часть года, и в конце концов над ним постоянно работали в основном Энди Ньюмарк на барабанах и Вили Уикс на басу. Энди играл в «Sly and the Family Stone», а Вилли я забрал у Донни Хетэуэя и Ареты Франклин. Он был прикольный и радушный, и в первый же вечер, как он пришел ко мне на работу, то прошелся по кухне, заметил там Джорджа Харрисона, прошелся еще раз, пока не нашел меня где-то, и толкнул со словами: «Слушай, мужик, у тебя же на кухне — битл!»

В том же году, как мы переселились в «Уик», я и Крисси были приглашены на свадебный прием Мика и Бьянки в Библосе на юге Франции.

Бьянка Перез Морена Де Масиас из Никарагуа была надменной девчонкой, которая держалась достаточно холодно, но этот лед растаял, потому что когда она начала себе возноситься, я сказал ей, мол, опусти забрало, давай посмеёмся, и после этого мы действительно славно повеселились. Сейчас она занимается разными хорошими делами и использует свою фамилию по разным нужным поводам: окружающая среда, беженцы, СПИД в Африке и права человека. Жарь, девчонка!

Мик пригласил меня и Крисси, заказав для всех приглашенных самолет в Ниццу, Франция. В одном его конце сидел Пол Маккартни, а в другом — Ринго Старр (таким образом они общались друг с другом), а между ними были Муни, Клэптон, Ронни Лейн, Мак, Кенни Джонс, П. П. Арнольд, Стивен Стиллз, Ники Хопкинс, Крисси, я и родители Мика — Ева и Бэзил (которого всегда называют Джо). Целый эскорт автомобилей ожидал нас, чтобы довести до гостиницы в Сан-Тропе. Я не бывал тогда еще на юге Франции, так что это было для меня нечто особенное.

Мы с Крисси прибыли в отель, и секретарша Джо Бергман поприветствовала нас, вручив нам ключи от номера. Я спросил, где остановился Кит, и она сказала: «Прямо по коридору в ванной налево». Я поспешил туда, постучался в дверь, которая болталась полуоткрытой, и сразу несколько рук поприветствовали меня и затащили внутрь со смехом. Я оказался словно у себя дома в чужой стране вместе с Китом, Бобби Кизом и Маршаллом Чессом.

Я не был раньше знаком с Бобби Кизом. Но я знал, кто он такой. Кроме того, что он — здоровенный старый техасец, который говорит по-техасски, Бобби — один из величайших рок-саксофонистов вообще. Он — был участником «Делани & Бонни & Друзей» перед тем, как стал постоянно играть со «Стоунз». Он играет на теноре в оригинальной версии «Brown Sugar» («Коричневый Сахар»), которую они записали до моего прихода. Я знал, что Кит и Бобби были близкими друзьями, и было очень приятно оказаться в их компании и в их ванной.

Сама свадебная церемония представляла собой гражданскую церемонию в городском холле, и она задержалась на пару часов, так как местная полиция не могла совладать со всеми этими репортерами и фотографами. За ней последовала служба в близлежащей церкви, и тысячи людей ожидали на улицах появления жениха и невесты. Потом началась вечеринка в местном ресторане. Наконец, Мик и Бьянка отбыли на арендованной яхте праздновать свой медовый месяц.

Но то, что их вечеринка окончилась, не означало, что пришел конец нашей вечеринке. Я не возвращался в Лондон еще 3 дня. Кит, Бобби, Маршалл, Крисси и я возлежали вкруг бассейна на кушетках и ловили кайф.

В следующий раз я встретил Бобби в студии «Олимпик». Он был в её большом помещении и записывался со «Стоунз», в то время как «Faces» находились рядом в комнате поменьше. Я похитил его у «Стоунз» и попросил его сыграть на «Had Me a Real Good Time» («Классно провел время»). И мы действительно классно провели время. Я пригласил его в «Уик» на выходные. Он пришел со своим саксофоном, и все кончилось тем, что он заснул под моим столом для снукера, решив, видимо, что это бассейновый столик.

Он вырос в Лаббоке, Техас, будучи соседом Бадди Холли и — по сей день — ближайшим другом «the Crickets». За все эти годы он переиграл со всеми, с кем только можно было переиграть — начиная Джорджем Харрисоном, Джоном Ленноном, Клэптоном и Карли Саймон и кончая Джо Кокером, Би-Би Кингом, Шерил Кроу и Эттой Джеймс, — это только немногие из всех.

Во время той встречи в ванной на юге Франции я еще не знал, что это — начало нашей вековечной дружбы и долгого, долгого путешествия по жизни вместе с фрибейсом, кокаином, героином, выпивкой, еще фрибейсом, и, наконец, на трезвую голову.

8. «Радуга»

 Сделать закладку на этом месте книги

Однажды вечером в «Уик» зашел Пит Таунзенд — он волновался за Эрика Клэптона.

После того, как группа Эрика «Derek and the Dominos» распалась в 1971-м, он со своей тогдашней подружкой Эллис Ормсби-Гор (дочерью лорда Харлека, которая, к сожалению, скончалась от передоза) решил оторваться, и они провели два года под кайфом на героине. То есть, они стали отшельниками. Единственный раз, который я могу припомнить, когда Эрик вернулся в реальный мир — это август 1971-го, когда Джордж Харрисон пригласил его поучаствовать в «Концерте для Бангладеш» в нью-йоркском «Мэдисон-Сквер-Гарден». Он пришел, сыграл, а потом опять заперся с Эллис и снова заторчал.

Все их друзья хотели предпринять что-нибудь по этому поводу, и многие из них старались сделать это, но Эрик и Эллис и слышать ни о чем не хотели. Пит так забеспокоился, что решил, что нам нельзя больше это терпеть, и собрался сделать всё, что только возможно для того, чтобы они опомнились. Он решил организовать концерт и убедить меня со Стиви Уинвудом в том, что пора вытащить Эрика из его заточения в Суррее на репетиции в Лондон. Что мы и сделали. Мы в буквальном смысле слова вытащили Эрика из его дома и поселили ко мне. Мы заставили его провести в «Уике» 10 дней и репетировать вместе с нами. Вместе с Эриком, Питом и мной были Джимми Капальди из «Traffic», который играл на барабанах и трагически погиб в январе 2005-го, Джимми Карстайн — также на барабанах, Рибоп Куаку Баа на перкуссии и Рик Греч на басу.

«Концерт-Радуга» состоялся 13 января 1973 года в театре «Радуга» в Финсбери-Парк, бывшей «Астории», где в 1957-м я впервые увидел оркестр Дюка Эллингтона с Сэмом Вудьярдом на барабанах и «Кэта» Андерсона на трубе, и где состоялся мой первый концерт с группой Джеффа Бека. Во время репетиций мне стало ясно, что Эрик ничего не потерял за эти два года взаперти. Он был моим главным гитарным вдохновителем, и когда мы вышли на сцену в «Радуге», это стало ясно всем. Всё было забито народом, и этот народ просто слетел с катушек, когда мы открыли шоу одной из лучших рок-песен о любви «Layla» («Лейла»).

В тот вечер в публике находился Джордж Харрисон со своей женой Патти Бойд. Она была невероятно красива; она познакомилась с Джорджем, когда снималась в эпизоде фильма «A Hard Day’s Night» («Вечер трудного дня»). Он влюбился в нее, женился на ней и посвятил ей песню «Something» («Что-то»). Но Эрик был тоже влюблен в Патти, и он написал «Лейлу» для неё. Судя по реакции публики, это знали все.

Мы сыграли хит Хендрикса «Little Wing» («Крылышко») и кучу лучших песен Эрика вроде «Let It Rain» («Пусть льется дождь»), «Badge» («Значок»), «After Midnight» («После полуночи») и «Bell Bottom Blues» («Колокольный блюз»). Когда к концу концерта мы подобрались с «Key to the Highway» («Ключ к автостраде») и «Crossroads» «Перекрестки»), ни у кого не оставалось сомнений — Эрик вернулся.

Это шоу было поворотной точкой в его карьере, потому что, как он позднее сказал, «Пит Таунзенд помог мне обрести веру в себя». Оно также стало поворотной точкой и для меня. Эрик и Пит доверили мне соло Дюэйна Оллмена слайдом в таких песнях, как «Лейла», и мне пришлось заучивать все эти сложные клэптоновские песни, которые я никогда ранее не играл. Они решили, что я — их Дюэйн Оллмен, когда вставили мне большое перо в мою шапку. Тот факт, что они выбрали меня для того, чтобы я сыграл партии Дюэйна, меня очень радовал, так как он был моим героем по части боттлнека[19], с тех пор как я услышал его игру в «The Weight» («Груз») Ареты. Более того — он радовал меня потому, что я впервые сыграл с действительно большими мальчиками — мальчиками, которых я уважал. Я чувствовал себя Элмором Джеймсом.

Наверное, это также стало и поворотной точкой в жизни Патти. Эрик был влюблен в неё, но теперь она влюбилась в Эрика. Джордж узнал об этом, и когда Эрик набрался смелости сказать Джорджу: «Я влюблён в твою жену», Джордж отпустил её. Но я стал посредником в их любовных делах.

Примерно в это же время Крисси ненадолго увлеклась Джорджем, они вместе отдохнули в Португалии. Если вы помните, я увел Крисси от Эрика, а позднее, когда Патти и Эрик расстались, мне посчастл


убрать рекламу







ивилось закрутить роман с Патти. Мы любили по разным поводам наезжать на Парадайз-Айленд, где нам предоставлял свой дом и заботу Сэм Клапп. Так что у меня с Эриком всегда был некий спарринг по части девушек, и если собрать все эти случаи в одну мозаику, то получится картина, показывающая, насколько сильно наши жизни переплелись друг с другом на протяжении многих лет. Мы с Патти до сих пор остаёмся друзьями, и мы еще продолжим наши пересечения по части моей живописи и её фантастических фото.

Мы с Эриком остаёмся друзьями, и мы всегда поддразнивали друг друга с юмором. Примерно в то же время я обнаружил, что у Эрика имеются виды на Барбару Стрейзанд. Однажды ночью я был на вечеринке Венди Старк в Лос-Анджелесе, там же был Эрик, и когда Барбара позвонила в дверь, я открыл ей. Она опоздала, а я не был с ней знаком, так что я закричал: «Как ты думаешь, Барбара, сколько, на…, сейчас времени? Ты опоздала». Она закричала мне в ответ: «Ну, я извиняюсь, всё эти, на…, пробки!» Потом она обняла меня.

Мы сели на кушетку. Немного поболтали, а потом я сказал: «Одну минуточку…», разыскал Эрика, затащил его к нам на кушетку, ткнул его Барбаре между ног со словами: «Он тебя любит», и вышел из комнаты. Эрик рассердился на меня, но остался доволен.

9. Всё бросай

 Сделать закладку на этом месте книги

«Мне столько трудов стоило попасть сюда, так что я не собираюсь всё это просвистеть». 

— Ронни Вуд 

«Уик» стал настоящим ульем творческой активности и буйным лагерем дебоширов. Когда я создавал свой альбом, Крисси гуляла со своими подругами в ночном клубе «Tramps». Там она повстречала Кита, где ему все постоянно докучали. Он попросил Крисси: «Выведи меня отсюда, так хочется послать всех этих людей к черту». Она сказала: «Ронни сейчас дома в Ричмонде работает над своим альбомом. Не хочешь ли навестить его?»

Она привела Кита в «Уик» на один вечер, и он остался там еще на 4 месяца. Это, конечно, не значило, что ему было негде жить — у него были поместье «Редлендс» в сельской местности и большой дом на Чейни-Уок. Он выезжал туда каждые несколько дней, чтобы сменить одежду, но так он стал жить с нами.

Спустя пару месяцев Кит переселился в коттедж в конце сада, где как-то жил Ронни Лейн. Самого Ронни там уже давно не было — он отчалил куда-то в небытие со своей цыганской кибиткой. Так что теперь это было место для Кита, если не считать того, что мы редко выбирались из моей подвальной студии.

Мы даже и не думали просить Кита покинуть нас, потому что нам было так весело создавать отличные песни с разными отличными музыкантами, и эти месяцы пролетели быстро — мы просто погрузились в свой мир. Мы с ним уже тогда начали отрабатывать взаимодействие двух гитар, которое назвали «Древняя форма плетения».

Эти первые дни вместе с Китом открыли мне дверь в «Стоунз». Но также они подарили мне большую уверенность в себе в музыкальном плане. Мы играли отличную музыку, а вокруг кипело движение — в «Уике» действовала «вращающая дверь», через которую туда проникали лучшие музыканты мира.

Я все еще поддерживал близкие отношения с Робертом Стигвудом — по крайней мере, настолько близкие, насколько это можно было себе позволить — и я любил гостить в его большом сельском доме в Беркшире, потому что там проходили отличные вечеринки. Однажды вечером в конце 1974-го я оказался у него и сел между двумя Миками — Джаггером и Тейлором, и тут Мик Тейлор наклонился к Мику Джаггеру и сказал ему: «Я покидаю группу».

Такие разговоры — всегда что-то вроде клише у музыкантов, потому что мы все время говорим это друг другу, так что когда Тейлор сказал это Джаггеру, я просто посмеялся. Но Тейлор посмотрел на меня и добавил: «Я — серьезно», встал и покинул вечеринку.

Мик Тейлор был одним из тех музыкантов, которые на сцене стояли без движения, почти как Билл Уаймен. Он был прекрасным гитаристом с отличной техникой, но ему не позволялось писать песни, так как «монополия Джаггера и Ричардса» не давала ему такого права. Я знаю, что он считал «Стоунз» слишком рутинными, и что если он не будет добиваться в группе прогресса, то это будет регресс. Он переживал, что не был полностью востребован, никогда не считал, что он хорош, и никогда не понимал, насколько он в действительности хорош.

Так что Джаггер посмотрел на меня и сказал: «Думаю, он — серьезно…»

Я ответил: «Вроде того».

Мик задумался об этом на несколько мгновений и пробормотал: «Что же мне делать? Может, ты присоединишься к нам?»

Я ответил: «Конечно, только я играю в «Faces» и не могу подводить их. Я не хочу, чтобы они распались».

Он сказал: «Я тоже не хочу, чтобы «Faces» распались, но если меня совсем припрет, могу ли я тебе позвонить?»

Я ответил, что конечно, и примерно так мы расстались. Мы даже скрепили наше решение рукопожатием.

Спустя несколько месяцев, когда, наконец, его приперло, я болел и лежал в кровати в Лос-Анджелесе. Тогдашний смог был таким крепким, что из-за него я обычно чувствовал себя гнило. Мик позвонил мне и сказал: «Меня действительно приперло, можешь ли ты нам помочь?», и я сказал «о-кей» не только потому, что это был шанс оказаться в «Стоунз», но и потому, что так у меня был предлог уехать из Лос-Анджелеса. Он назначил мне встречу в Мюнхене, так что спустя несколько дней я полетел туда. Я чувствовал себя все ближе и ближе к Мику, Киту и Чарли, так что я не волновался о том, насколько хорошо я сыграю для них. Я просто хотел снова повидаться со своими приятелями. Мик и Кит уже начали относиться ко мне как к своему младшему брату, кем я потом и стал для них. Кажется, всю свою жизнь — начиная с дома № 8 по Уайтторн-авеню, через Рода и теперь, кончая Миком и Китом, — я всегда играл со старшими ребятами. Из Швейцарии я и «Стоунз» перебрались в Мюнхен, где я обнаружил себя в толпе гитаристов в студии «Мьюзикленд» — среди Марриотта, Бека, Клэптона, Уэйна Перкинса и Харви Мандела.

Мик затеял сразу несколько дел. Он занимался прослушиванием кандидатов на место Мика Тейлора, но занимался этим в своем неподражаемом стиле. Никто из нас, приехавших в Германию на предмет прослушивания, тогда и не подозревал, что Мик одновременно собрал нас для того, чтобы мы бесплатно сыграли на альбоме «Стоунз», который потом будет назван «Black & Blue» («В синяках»).

Несмотря на мою дружбу с Китом и Миком, меня в действительности не задело, что «Стоунз» примерялись и к другим. Жизнь продолжается, я поехал на гастроли с «Faces», а им нужно было найти кого-нибудь — и немедленно. Стив Мариотт мог бы стать неплохим «Стоуном» — точно такой человеческий тип, который бы поладил с ними, — но Стив совсем не был гитарным виртуозом. Он был просто бренчателем, а им был нужен лид- и ритм-гитарист. С другой стороны, Джефф Бек был отличным гитаристом, но он был привередлив до такой степени, что тоже не подошёл им. В Мюнхене Клэптон сказал мне: «Я — гораздо лучший гитарист, чем ты».

Я ответил: «Я знаю это, но тебе придется не только играть, но и жить с этими парнями. Ты так не сможешь». И это было правдой. Он бы не выдержал жизни в «Стоунз». Некоторые из тех, что тоже хотели к ним присоединиться, были американцами — например, Уэйн Перкинс. Кит сказал мне, что им понравился стиль Уэйна, но у них возникли сомнения, вольется ли он в коллектив. Они не были уверены в том, что он сможет жить с ними или разделять их чувство юмора. В конце концов, «Стоунз» — это серьезная английская группа, и чтобы влиться в них, нужно было поддерживать с ними хорошие отношения.

Но даже для англичан они были не так просты. Кит мог поиграть с кем-то из этих великих музыкантов, а потом сказать: «Ты — ж***, иди на…» Или: «Я смогу работать с тобой, останься». Но он не говорил этого, пока все эти ребята не поучаствовали в записи и Мик не получил тот дубль песни, который хотел.

И вот настал мой черед.

Я вошел в студию, взглянул на Мика, Кита, Билла и Чарли и объявил: «У меня есть песня. Я уже играл её вам. Будем разучивать «Hey Negrita» («Эй, Негрита»). Давайте запишем её».

Чарли сказал: «Он только вошел, а уже командует».


С того самого момента, как мы впятером заиграли «Hey Negrita», я начал думать, что это место — моё. Еще в 60-е у меня состоялся такой разговор с Мадди Уотерсом:

Он: — Эй, привет, Кит, ты — мой мужик.

Я: — Я не Кит, я — Ронни.

Он: — Ты — мой мужик из «Роллинг Стоунз».

Я: — Пока еще нет, но надеюсь…

Он: — Я знаю, что ты — мой мужик из «Роллинг Стоунз».

Мой крестный отец еще тогда говорил, что я буду с ними. Многие легенды блюза считали меня Китом. В «Стоунз» установилось так, что Кит был гитаристом. Парням вроде Хаулина Вулфа, Хьюберта Самлина и Бадди Гая приходилось задумываться, чтобы осознать, что я тоже вношу свою лепту в «Стоунз». Тот разговор с Мадди стал предвестником множества случаев в будущем, когда меня путали с Китом. Нас так часто видели вместе, что многие думали, что если это не он, то, значит, тот — он.

Но вернемся в 1975-й. Я находился между «Стоунз» и «Faces», и моя дружба с Китом все крепчала и крепчала. Когда «Faces» давали концерт в «Килбурне», я настоял, чтобы он вышел и сыграл с нами «Sweet Little Rock and Roller» («Сладкая маленькая рок-н-ролльщица»). Мне тогда показалось, что это — хорошая идея, тем более, что с нами все время выступали различные гости, так что тут не было ничего нового.

Конечно же, я обговорил этот шаг с Родом и всеми остальными перед тем, как пригласил Кита. Я просто подумал, что они считают, что я просто решил показать им своего нового друга, но ошибся, так как мои товарищи по группе истолковали мою дружбу с Китом превратно, и для них его появление только оттеняло слухи о том, что я покидаю «Faces».

Проблемы начались с Элтона Джона, который в тот вечер ехал с Родом на концерт. Когда тот услышал, что Кит выступит, то заявил Роду: «Это может означать только одно: Ронни покидает группу». Но Элтон оказался неправ. Как и газеты, которые подхватили этот слух.

Род передал остальным парням то, что им поведал Элтон, и они все посчитали, что это — правда. Я знаю об этом, потому что в тот вечер никто со мной не перемолвился и словом на сцене. Между нами витал такой дурной настрой, что они отыграли почти весь концерт спиной ко мне. И они не стали разговаривать со мной по дороге на следующий концерт в Ковентри.

Я не мог убедить их в том, что мои тусовки с Китом и Миком не означали автоматически, что я выхожу из «Faces» и присоединяюсь к «Стоунз». За тем лишь исключением, что я собирался сделать это. «Faces» были единым целым, на 1975-й мы запланировали 2 турне по Штатам, и у меня были все резоны поучаствовать в них. Но у «Стоунз» тоже было запланировано летнее турне, и даты их концертов прямо попадали на перерывы между нашими, а это означало, что я оказывался свободен и, значит, у меня есть все резоны поучаствовать в этом турне тоже.

Хотя весенние гастроли «Faces» и удались, но не настолько, как это должно было случиться, так как Род и все остальные знали, что это лето я проведу вместе со «Стоунз». Это не входило в планы нашего менеджера Билли Гаффа — впрочем, в то время мало из того, что я тогда говорил или делал, могло вообще входить в его планы.

Гафф был малорослым, коренастым и ирландцем; он постигал музыкальный бизнес в компании Роберта Стигвуда. Как-то он был менеджером Длинного Джона Болдри, и когда разговаривал, то был замечательно театрален, подчеркивая каждое свое слово пространными жестами. В физическом плане он был неприятным — он выглядел как только что спасшийся с «Титаника», и мы называли его Волосы-Остатки-Пшеницы, так как у него был такой жиденький чубчик, и когда он сердился, то его волосы вставали дыбом.

Все мы, пятеро из «Faces» всегда носились с жалобами и недовольством по поводу Гаффа, и говорили друг другу: «Ну погодите, вот увижу я этого Билли…» Наше негодование росло до тех пор, пока мы не могли больше терпеть, и тогда мы штурмовали его офис и там отрывались. Лейни переворачивал все столы и бросал на пол все его папки, а Кенни, Мак, Род и я кидали всюду бумагу и разливали что-нибудь. Мы рушили его офис, а он стоял со своими волосами торчком. «Bill it to Gaff!» («Выставьте счет Гаффу!»), — кричали мы.

Ближе к концу «Faces», и чем известнее становился Род, тем более нам надоедал Билли, потому что я взял себе в голову, что он сконцентрировался на Роде и считал его вроде своего продуктового талона. Песня Рода «Maggie May» достигла первого места одновременно по обе стороны Атлантики. Забавно, но эта песня вышла на второй стороне сингла. По какой-то причине вместо того, чтобы крутить 1-ю сторону (на которой была «Reason to Believe» — «Причина для доверия») диджеи переворачивали пластинку, и все на удивление начинали сходить с ума по «Maggie May». Они играли её черт знает сколько раз, и эта песня возглавила чарты. Я сыграл в ней на басу и на гитарах.

Так что вместо того, чтобы беспокоиться о «Faces», я так понял, что Билли занимался все свое время тем, что опекал Рода. Когда компания «Гафф Менеджмент» открыла собственную фирму Рода «Smiler» («Улыбчивый»), все мы стали очень сильно удивляться происходящему. И почему это Билли заботится только о Роде? Ребята чувствовали себя обделенными, вроде сбоку припеку.

Из-за этого первое из двух турне «Faces» в 1975-м прошло в более напряженной атмосфере, чем обычно. Вместо того, чтобы просто ездить, как это делал я, Мак впал в уныние, а вскоре впал в уныние и Лейни. Я не испытывал никакой досады по поводу внезапных успехов Рода, я говорил ему: «Молодец» и желал всяческих удач, потому что он был старше меня, и я считал, что мое время еще придет. Единственное, что действительно задевало меня в Роде — это то, что ведущим вокалистам всегда достаются лучшие девочки.

Тогда никто из нас не знал этого, но чем дольше шло первое турне, тем больше нас объявляли в разных городах как «Род Стюарт и «Faces»». Это не предназначалось доводить до нашего сведения, так что кто-нибудь, бывало, приезжал в город перед нами и срывал все афиши, которые мы могли бы увидеть по дороге от аэропорта или гостиницы до места проведения концерта. Но однажды вечером в Детройте были сорваны не все афиши. Мы приехали на концерт, увидели фамилию Рода, набранную большими заглавными буквами, и Мака это так расстроило, что он изо всей силы треснул Гаффа и закричал нашему водителю: «Езжай дальше».

Следующее, что произошло — это то, что Лейни решил уйти. Обычно я знал, что он уходит не по-настоящему, но теперь это было серьезно, и он собрался действительно сделать это. Он поставил ультиматум: «Род или я». Всем нам Лейни сказал: «Уходите вместе со мной, и мы все покинем Рода, пока он не покинул нас». Но этого не произошло, так что Лейни вернулся домой.

Мы попробовали заменить его японцем Тецу Ямаучи, который смог сыграться с нами на басу, а также был не промах, когда дело касалось выпивки. Но если бы мы действовали с дальним прицелом, то мы должны были знать, что с самого начала в «Faces» Ронни Лейн был незаменим. Тецу сейчас снова живёт в Японии.

В апреле у меня состоялась встреча с Миком и Китом в мюнхенском «Хилтоне». Кит признался мне, что сперва он решил, что Мика Тейлора заменит Стив Марриотт, но «Стоунз» решили, что им нужен будет одновременно и лид-, и ритм-гитарист, так что они остановились на троих — на Джеффе Беке, Эрике Клэптоне и на мне. Независимо от того, кто претендовал на это место, им в конце-концов подошел я.

Кит сказал мне: «Теперь ты — в группе». Я ответил: «Да, я знаю». Кит добавил: «Но мы не объявим об этом в ближайшие годы», и я сказал: «Что ж, чудесно».

Теперь мой папа больше не обращался ко мне как просто к Ронни. Я стал сыном Арчи — «Ронни Вудом из «Rolling Stones»».

Он пришел на наше шоу в «Уэмбли» в 1982 г. — это был один из немногих концертов, которые он посетил; во всё его продолжение он сидел в кресле-каталке. Мне было очень приятно видеть его там. Он проехался по каждому ряду в сидячем секторе, каждому пожал руку, перецеловал всех девушек и разрешил каждой из них посидеть у него на коленях.


Мы с Китом все еще находились в Мюнхене, когда копы обыскали «Уик» в надежде найти его. Они следили за коттеджем в конце сада целый месяц из гостиничного номера наверху Ричмонд-Хилла. Однажды ночью они решили напасть внезапно, но ничего особенного не случилось. Кита не было там уже две недели как. Очень эффективно… Однако они нашли четыре дорожки кокаина, и мою жену Крисси в одной кровати с её подругой Лоррейн. Крисси осталась одна в огромном доме, и её знакомая приехала, чтобы составить ей компанию.

Девчонок арестовали из-за кокаина.

Газеты взялись за эту историю, и я прочитал об этом как о лесбийской вечеринке с наркотиками.

В статье говорилось, что «летучий отряд» (очень низко летучий) обнаружил девушек в голом виде. В это дело вмешалась секретарь «Стоунз» Ширли Арнольд, и адвокаты припугнули газетчиков.

Крисси потом объяснила мне, что же на самом деле случилось, и я теперь понимаю, почему пресса встала на уши. Крисси освободили. Я нимало не удивился тому, что копы обыскали «Уик». Каждый раз, когда Кит покидал его, то одевался в какой-нибудь заморский наряд, а когда мы все собирались погрузиться в ожидавший нас лимузин или большой «Бентли», таких собиралась целая толпа. Все разноцветные, и все покидают «Уик». Мы не были инкогнито. Но и без этого должно было быть очень, очень ясно, что «Уик» не был каким-то обычным жилищем.

10. Трейлер

 Сделать закладку на этом месте книги

В турне «Стоунз» 1975 года было запланировано 46 шоу в 27 городах Америки, и оно открывалось в «Батон Руж» в Государственном университете Луизианы 1 июня. Это был мой 28-й день рождения и одновременно мой дебют. Мы вышли на сцену под музыку «Фанфар для простого человека» Аарона Копленда. Но вся та кутерьма, которая сопровождает «Стоунз», куда бы мы не направлялись, в реальности началась за 5 недель до этого в Манхэттене.

26 апреля мы все вылетели в Нью-Йорк и заселились в 2 гостиницы под вымышленными именами. Мик и Чарли остановились в «Плазе» на Сентрал-Парк-Сайт под именами Майкл Бенц и Чарли Форд. Я, Кит и Билл вселились в «Пьер» на 5-й Авеню как мистер Бентли, Билл Остин и Ронни Моррис. С нами был и Билли Престон — под именем Билли Хиллмен. Заметьте себе, пожалуйста, которые двое взяли себе фамилии как у дорогих машин, и кто — как у обычных подержанных авто.

Спустя несколько дней утром, около семи, мы собрались в «Плазе», прошли через заднюю дверь, сели в фургон для перевозки мороженого и проехались до угла 12-й Стрит и 5-й Авеню. Там нас ждал огромный тягач-трейлер с усилителями и инструментами на нём. Это была задумка Чарли. Он прочитал где-то, что черные джазмены любили въезжать в Гарлем играющими на трейлере, так что он спёр у них эту идею для нас.

Мы объявили о пресс-конференции, посвященной началу турне, и попросили представителей СМИ встретить нас у ресторана «Feathers» («Перья») на 9-й Стрит и 5-й Авеню. С тех пор мы стали часто практиковать подобные приманки для прессы, но сейчас их придумывать стало все сложнее, так как нас уже слишком хорошо знают. Но тогда было всё просто, и все наивно ожидали, что мы дадим целую кучу интервью один на один за ресторанными столиками.

Вместо этого мы забрались на трейлер, на который был уже прикреплен задник с символом турне, включили аппаратуру и начали играть «Brown Sugar». Нас повезли к ресторану, в то время как уже началась собираться толпа, которая последовала за нами; мы остановились на достаточное время для того, чтобы привлечь к себе внимание, а затем продолжили курс вниз по 5-й Авеню. Журналисты рысью поспешили за трейлером с криками и жалобами по поводу того, что мы обещали дать им интервью. И чем сильнее они кричали на нас, тем сильнее мы кричали на них: «Идите на…».

Мы продолжали играть и катиться, и все больше и больше народу следовало за нами пешком, словно за Крысоловом, что создало проблемы с дорожным движением во всей той части Манхэттена. Кто-то поднимался из метро, смотрел, как мы едем, и Бог его знает, о чём он думал в это время.

Копы оказались тут как тут, они старались управлять толпой, и я узнал среди них двоих с турне «Faces». Они показывали на меня пальцами и кричали: «Эй, Ронни, ты обещал мне билеты… Где мои билеты?»

Я также заметил, как Шеп Гордон вышел из-за угла со своим портфелем и направился в свой офис. Он был менеджером Эллиса Купера и Гроучо Маркса. Он заметил меня, среагировал на это и воззвал: «Какого *** вы тут делаете?» Но я не смог вступить с ним в диалог, так как и без того был занят одновременно удержанием равновесия и игрой на гитаре.

Тем же вечером мы все заселились в домик в Монтауке на восточной оконечности Лонг-Айленда, чтобы порепетировать перед турне. Я тогда даже и не знал, что это был дом Энди Уорхола. Энди ошивался рядом, но много с нами не разговаривал. Он наблюдал за нами, а я — за ним, и он всегда производил на меня впечатление человека-произведения искусства, всюду щелкая своей расписанной от руки камерой «Брауни».

Спустя месяц или вроде того мы еще оставались в Монтауке, уже почти готовые отправиться в турне, как вдруг Мик протянул мне контракт. Я стал наёмным рабочим.

В то время я сам занимался своими деловыми вопросами (наверное, это будет звучать как шутка — что именно тогда у меня впервые появился менеджер, которому я мог вполне доверять!), и пока я изучал свой контракт, Боб Эллис, менеджер Билли Престона, заметил меня и спросил, нужна ли мне помощь.

Я ответил: «Нет, зачем?»

Он сказал: «Потому что ты держишь его вверх ногами».

Я никогда не имел ни малейшего понятия, какие деньги я зарабатывал в «Faces». Единственное, что я знал — это то, что у меня хватало денег заплатить за полгода вперед за квартиру и еще немножечко оставалось на дешевый «Бентли». Я всегда ездил на «Бентли».

Я спросил Боба: «Как ты думаешь, всё ли в порядке с этим контрактом?» Он повернул контракт правильной стороной, поглядел в него и ткнул в одно место: «Вот здесь ты допустил промах. Тут. Видишь? Ты уже подписал его».

Спустя день после того, как мы приехали в дом Энди, мы устроили большую вечеринку по случаю 30-летия Бьянки. А потом мы начали работать. Сочетание музыки и живописи только подтолкнуло нас к действию, и за следующие несколько недель мне пришлось выучить 200 песен. Мы прошлись по всему репертуару «Стоунз». На самом деле я знал эти песни лучше, чем они сами, так как я вырос на них, но я никогда раньше их не играл, и поэтому заучивал партии Мика Тейлора и Брайана Джонса, а когда пришло нужное время, мне уже не составляло труда играть их все.

Уже тогда, во время репетиций перед турне или альбомом, Мик и Кит могли играть что-нибудь, а я советовал им: «Это не так, а так». Или они начинали играть не в той тональности, а я поправлял их: «Это не фа-мажор, а соль-мажор». Я все время напоминал им: «Ну же, ребята, вы же сочинили эту гр****ую вещь», и тогда один из них — обычно Кит — кричал: «Если я сочинил её, это не значит, что я знаю, как её играть».

Так что для меня музыка стала самым легким звеном в деле превращения в «роллингстоуна». Гораздо сложнее было научиться жить как «ролингстоун».

Для начала мы поселили в саду Уорхола бритоголовых монстров, и охрана нам требовалась везде. В «Faces» у нас были групи, но у «Стоунз» их было слишком много. У них были также и групи-мальчики, обычно притворявшиеся докторами. Те, кто выписывали нам рецепты.

«Стоунз» жили на совершенно другой планете — на планете тем, снов и схем. Их шоу и плакаты были грубыми и вызывающими. Когда «Faces» раскручивали альбомы, они делали это достаточно плавно. Когда же «Стоунз» раскручивали свои альбомы, они покоряли города. Когда вышел «Black and Blue», они разместили огромный биллборд на Сансет-Стрип со словами: «Я вся в синяках из-за «Роллинг Стоунз», и мне это нравится». Родителям это тоже нравилось.

У «Стоунз» все было в двух экземплярах, в том числе и сцена. Когда первая сцена устанавливалась, вторую сцену уже везли на следующий концерт. Это было в высшей степени профессионально и распланировано, и каждое шоу «Стоунз» было капитальной вещью. В «Faces» Род, я и остальные ребята просто выходили и играли. Единственным немузыкальным добавлением к сценическому набору был бар. Интервью с таким людьми, как Дэйв Маш из журнала «Крим» были урывочными мгновениями за сценой, когда мы переодевались (или напивались) в атмосфере обязательного безумия. В случае со «Стоунз» все на свете представляло собой феерию, и с годами каждая такая феерия становилась все грандиознее и интереснее. Здесь Мик летал на трапеции, а там — гремели фейерверки, и весь этот спектакль довершало световое шоу. Главная сцена была оснащена 3-мя тысячами прожекторов, а также огромными лепестками лотоса, которые открывались гидравлически, когда Кит выходил, чтобы открыть шоу песней «Honky Tonk Women». По завершении этого турне всю сцену — все эти 25 тонн — купил Кит Мун и установил в своём саду.

С вступлением в ряды «Стоунз» мне пришлось столкнуться с соответствующими роскошествами жизни. У нас был свой «Боинг-720», называемый «Starship» («Звездолёт»), в котором были спальня, гостиная, душевые, бар с органом и — иногда — голые девушки, сновавшие вдоль рядов кресел. Это был первый раз, когда я путешествовал в такой роскоши. Потом мы перемещались на шоссе и со свистом неслись к гостинице в кавалькаде автомобилей, нас сопровождал при этом полицейский эскорт.

На «Стоунз» работали люди вроде Алана Данна, которые занимались засценной логистикой; затем — те, кто заботился о невозможности проникновения чужаков в лагерь группы, у нас были здоровенные телохранители, офис-менеджеры, секретарши, сопровождающие в дороге, специалисты по планированию, и всё на свете было расписано по мелочам. Для каждого составлялись сет-листы, в которых были указаны песни, которые мы будем играть на концерте, в определенном порядке, с указанием темпа каждой из них, гитар, на которых мы будем их исполнять, и тональностей, которых мы будем придерживаться. Для нас даже печатались новостные бюллетени, которые подкладывались под двери наших гостиничных номеров, чтобы можно было знать, когда вставать с постели и что делать на следующий день.

Что касается тоски по дому, которой я страдал, будучи в «Faces» (я регулярно, чтобы постоянно ощущать в себе Йивсли, звонил маме, Арту и Теду), то в «Стоунз» её как не бывало. Я задал себе вопрос — а почему? — и Кит объяснил мне: «Потому что ты сейчас в правильной рок-н-ролльной группе».

Я спросил его: «Из-за того, что никто не тоскует по дому?»

Он ответил: «Нет, потому что у нас есть публичный фонтан в Никарагуа, названный в честь нас».

В том турне с нами выступили Клэптон, а также Карлос Сантана и Элтон Джон, хотя Элтон и переборщил с этим. В Колорадо Элтон должен был играть с нами один номер — «Honky Tonk Women», но по ходу дела он так развеселился, что оттолкнул нашего клавишника Билли Престона и остался на сцене. Это, наверняка, сильно разозлило Билли. И это уж точно разозлило нас.

Кит кричал ему через всю сцену: «Иди на…, пропусти же Билли», но Элтон не слушал. В конце шоу Мик представил Элтона как «Редж из Уотфорда». Он играл нашу вещь, а не свою, но был достаточно хорош для того, чтобы верно вступить в трех — четырех аккордах, тем самым изобразив, будто он знает наши песни.

В Лос-Анджелесе мы все поджемовали на вечеринке по случаю дня рождения Питера Селлерса. Помню, со мной играли Дэвид Боуи, Билл Уаймен, Кит Мун и Джо Кокер. Единственное, что я не запомнил — а был ли там сам Питер Селлерс? Однако, я помню, как у нас была с ним одна гримерка в 1972-м в театре «Радуга» в Лондоне, во время исполнения рок-оперы Пита Таунзенда «Томми». Он сидел в нашей гримерной, уставившись в зеркало, одетый в шинель и немецкую каску, изображая из себя германский вариант инспектора Клюзо. Я с ним не разговаривал, потому что не было особого повода.

Спустя несколько недель спустя в Чикаго Билл Уаймен пригласил несколько самых дорогих гостей на наш концерт. Он позвонил мне и сказал: «Зайди ко мне в номер, тут несколько парней, с которыми я хочу тебя познакомить». Что я и сделал — а там были Хаулин’ Вулф, Хьюберт Самлин, Мадди Уотерс и Бадди Гай. Он посла за каждым из них по автомашине и так их привезли на концерт. Эти парни повлияли на всех нас. Повидать источник твоего вдохновения — это было что-то. Они одобрили наш музыку, а уж как я одобрял их!.. Это — те ребята, благодаря котором я все эти годы рокую.

В «Faces» я толкал все реплики. «Faces» в музыкальном плане были моей группой. В «Стоунз» все реплики толкает Кит. От Кита получали свои «реплики» Чарли и Билл, а теперь — и я. Это могло показаться шагом назад по сравнению с моей предыдущей карьерой, но так на самом деле не было в «Стоунз». Здесь — формула, и она работает очень действенно; в лице Кита я нашел партнера по спаррингу, музыкального брата, приятеля, задиру и катализатора.

На сцене, как я сразу обнаружил, также есть о чем поговорить. В основном, когда кто-то берёт фальшивую ноту, то Мик кричит: «Какого ***?» А Кит орет в ответ: «Это не я, это Вуди». Так как Билл Уаймен обычно просто стоял во время концертов, все думают, что он тупо смотрел на толпу, но на самом деле он играл в игру «Найди-титьки». Он обычно подходил ко мне и начинал длинный диалог с такими словами: «Хорошая парочка вон там…»

Также на сцене вместе со «Стоунз» я обнаружил, что о многом можно сказать, не говоря ни слова, и мне пришлось выучиться этому языку. Подобного я не встречал еще ни в одной


убрать рекламу







группе. Здесь много значат визуальный контакт и невербальные коммуникации, вместе взятые. Сейчас этим оперировать проще, так как мы находимся вместе очень давно, но в самом начале мне приходилось учиться тому, что если темп немного уходил вперед, я не мог изменить его сам по себе. Нужно, чтобы все было одобрено на виду у всех, и тогда я смотрел по-особенному на Кита так, чтобы он немедленно понял, что я имею в виду, а потом мы оба смотрели на Чарли, так что и он начинал понимать, в чем дело, и мы немного исправлялись.

Совсем по-другому происходило, если какая-то идея внезапно возникала в моей голове или в Китовой. Один из нас мог просто начать играть нечто, а другой сразу же подхватывал это и реагировал. Это могли сразу подхватить также Мик и Чарли, потому что мы все говорим на одном и том же музыкальном языке. Когда Билл ушел, и в группу на бас поступил Деррил Джонс, ему тоже пришлось изучать, как правильно понимать этот бессловесный разговор. Теперь он им овладел, также как и все наши аккомпаниаторы. Чак Ливелл — наш клавишник вот уже много лет, он взял эстафету у Мака (юмор и дух которого всегда мне были очень близки), а Бобби Киз до сих пор дует с нами в свой сакс, так что они, конечно же, тоже владеют этим языком. Как Бернард Фаулер, Лиза Фишер и Блонди Чаплин — наши подпевщики. Лиза — просто замечательная: она все время двигается и выглядит потрясающе. У неё есть отряд своих фанов, и её версия песни «The Night Time (Is the Right Time)» — один из центральных моментов шоу, так же как и в последнее время — «I’ll Go Crazy» («Я сойду с ума») Джеймса Брауна. Все мы вместе выступаем в группе достаточно давно, и каждый из нас знает, что у другого на уме.

В то время как наше турне продвигалось по Америке, я изучал все эти новые штуки, приобретал все больше уверенности, чувствовал в себе все больше энергии и начинал верить, что «Стоунз» разбудят во мне все лучшие качества.

Кит тоже чувствовал всё то, что происходило во время того турне, и поэтому он часто говорил, что группа наконец нашла свою химическую формулу. Он говорил: «Вуди создан для игры в две гитары, но у него не было возможности заняться этим до сегодняшнего дня. Его сила, как и моя — это способность играть с другим гитаристом».

Может быть, это — одна из причин, по которой играть с Китом (особенно на сцене) для меня всегда — уникальный опыт. Чем больше я играл с ним, тем больше я убеждался в том, что и у него, и у меня — некое коллективное чувство внутренней уверенности. Это чувство ведёт нас в такие области и места, где пойти под откос невероятно просто. Вот поэтому мне и нравится моя маленькая стальная гитара. Это инструмент, который может завести в тупик одной своей настройкой. Всегда остается страх от сознания, что малейший промах приведет к самому подлому диссонансу. Или, как сказал Сирано де Бержерак: «Сегодня ночью, когда я склоняю свой лук у врат рая, одна лишь вещь останется моей при любых условиях: невредимая, пережившая нечто смертная плоть — это… мой плюмаж».

«Стоунз» — это не один только Мик. Пока в свете рампы находится Мик, это — хорошо для группы, но без Кита никакой группы не будет. Во всех других группах играют вслед за барабанщиком. В «Стоунз» мы играем вслед за Китом.

Как-то Ян Стюарт рассказал мне, что в самом начале, когда Мик, Брайан и Кит только нащупывали свой путь, Кит в общем-то не был заинтересован в лидерстве группы. По этому поводу воевали Брайан и Мик, а для Кита было в порядке вещей уступить кому-нибудь из них передний фланг. Ему было всё равно, когда эту битву выиграл Мик, и когда тот сконцентрировал всю славу на себе, Кит всё равно оставался тем, кто мог заставить «Стоунз» играть так, как он хотел, чтобы «Стоунз» звучали. Таким образом, мы на сцене как группа — только с ним. Может быть, поэтому Чарли так часто говорит, что он — барабанщик Мика и Кита.

Мне теперь просто сказать кому-нибудь: «О-кей, Кит у руля, я знаю, когда играть это, вступай здесь, у меня соло здесь, а у него соло там, или мы будем «переплетать» гитары». Бывали такие времена, когда мы забывали обо всем этом, просто надирались до чертиков и начинали играть: «Закрывай глаза — встретимся в самом конце». Оглядываясь назад — как же мне удавалось так играть, как же мы делали это вместе, пытаясь поодиночке вспомнить сет-лист или то место, где мы находились?

О чём я и не помышлял, пока не присоединился к «Стоунз» — это насколько я был фрустрирован в музыкальном плане с «Faces». «Стоунз» дали мне музыкальную свободу и, надеюсь, это отразилось на музыке, которую мы играем. Хотя Кит не выражал это словами, я знаю, что он чувствовал это. Во время того турне он дал интервью одной газете, где говорил обо мне в «Стоунз». Он сказал: «С этой группой мы можем теперь делать гораздо больше, чем в какой-либо иной инкарнации «Роллинг Стоунз». Вместе с Ронни наши возможности стали безграничными».

«Одно из благ старой дружбы — это то, что здесь ты можешь позволить себе глупить». 

— Ральф Уолдо Эмерсон 

Шла 5-я неделя моего первого турне с «Роллинг Стоунз», когда мы прибыли в Мемфис. Полёт из Вашингтона, где мы только что отыграли два вечера в «Кэпитол Сентер Арена» в близлежащем Ларго, Мэриленд, был просто кошмаром. Мы попали в бурю с громом, и в нас несколько раз ударяла молния. Буря продолжалась час, она потаскала нас по небу будь здоров, и турбуленция была такой ужасной, что Бобби Киз чуть не залез на фюзеляж самолета. Мы все думали, что теперь нам капут.

Так что как только мы приземлились, то я и Кит решили, что с нас пока хватит полетов, мы решили их послать на и объявили, что на следующий концерт мы поедем на машине. От Мемфиса до Далласа было всего около 644 км, мы сыграли там в заполненном до отказа «Коттон Боуле» и добирались туда 2 дня.

Друг Кита Фред Сесслер, который был толкачом наркотиков «звёздам», ошивался с нами на тех гастролях и заявил, что тоже хочет ехать с нами. Я знал Фредди к тому времени уже несколько лет (мы впервые встретились на фестивале в Поконо, когда я играл с «Faces»), и знал, насколько он может быть опасен, но Кит его очень любил. Джим Каллахан, начальник охраны «Стоунз» в то время, также поехал с нами. Кстати, Джим, как мне кажется, настоял на том, чтобы присоединиться к нам, и думаю, что мы вряд ли бы уехали без него, так как он, Мик и все остальные предполагали, что нам может понадобиться в пути его помощь. Теперь Джим больше не работает со «Стоунз»: он вышел на почетную пенсию и теперь вернулся к своему старому боссу Бобу Дилану, но я до сих пор благодарю его, что он был тогда с нами.

Мы взяли на прокат ярко-желтый «Шевроле Импала», и вчетвером отправились в это, как мы считали тогда, отдыхающее путешествие на Юг. Кит вел машину, впереди сидел Джим, а Фредди и я — сзади. У нас не было четкого плана — мы просто знали, когда нам нужно оказаться в Далласе, так что когда я решил собирать по пути миниатюрные бутылочки из-под бурбона — такие отличные марки, как «Rebel Yell» и «Maker’s Mark», — мы останавливались почти в каждом городке, который попадался нам на пути, чтобы закупить эти напитки, и вскоре всё заднее стекло и багажник машины было заставлены этими бурбоновыми миниатюрами.

Большая часть пути была довольно скучной, но мы напивались, смеялись и считали, что классно проводим время, если не считать того, что Кит вел машину очень, очень медленно — достаточно медленно, чтобы нас за это задержали, — и сильно отклонялся от прямой линии дороги. Мы не знали об этом, но где-то в глуши небытия — в Арканзасе — утром 5 июля наши попутчики настолько распсиховались по поводу соседства на одной проезжей части с нами, что позвонили копам. Наверное, на нас поступило столько жалоб, что полиция выдала, на…, колоссальное предупреждение «всем постам» по поводу 4-х дегенератов в желтом «Шеви Импала».

Мы остановились позавтракать в ресторане-заправочной станции «4 Dice» в сельском городке под названием Фордайс с населением в 5200 человек. До этого я всегда считал Арканзас клевым местом, так как он дал миру Хаулин’ Вулфа и Роберта Джонсона. Не помню, как долго мы сидели в том ресторане, но Кит и я провели, наверное, пару часов в его ванной комнате, смеясь. Это очень насторожило владельца ресторана, а также официанток и других клиентов данного заведения, которые пришли сюда покушать, так как в полицию продолжали поступать звонки, и когда мы вернулись в свою машину, и Кит отчалил от парковки со скоростью ноль километров в час, копы внезапно напали на нас.

Неожиданно за нами нарисовалась патрульная машина, копы двигались по направлению к нам, чтобы обогнать нас и остановить (хотя то, как Кит вел машину, означало, что мы и так уже остановились), и внезапно двое копов из патрульной машины оказались стоящими перед нами с направленными на нас пушками, как будто мы были беглыми каторжниками, вооружены и опасны.

Один из них направил на нас пистолет, другой — ружье, и они испугали нас до чертиков. Что самое плохое, коп с пистолетом еще и постоянно дергался. То есть, он так сильно дергался, что я боялся, что он сдернет курок и всех нас перестреляет. Бешеные толпы и копы, ищущие наркотики были для турне «Стоунз» в общем-то делом обычным, мы наблюдаем это всё время, но та сцена словно была взята из фильма «Освобождение»[20].

Копы приказали нам держать руки так, чтобы они могли их видеть, обыскали нас, затем офицер Дергунчик заметил нож Кита на сиденье рядом с ним и сказал, что арестует нас за тайное ношение оружия, хоть оно и не было тайным, так как лежало у всех на виду. Но у офицера Дергунчика была пушка и нервный палец на курке, так что если он желал конфисковать нож, Кит не собирался с ним препираться по этому поводу.

Чего офицер Дергунчик и его партнер не знали — это то, что за дверной панелью было полно травы и кокаина.

Прибыло подкрепление с воющими сиренами, и едва мы опомнились, как нас полностью окружило еще больше количество копов с еще большим количеством пушек. Они приказали нам проехать с ними в отделение. Мы волновались по поводу того, что копы могли найти внутри машины, так что когда мы ехали, полностью окруженные патрульными машинами, всё, что могло вчиниться нам в вину, полетело в окно. Конечно же, они увидели всё это, потому что следовали рядом с нами — впереди и сзади. И потом они вернулись, чтобы найти то, что мы выбросили. Среди таких предметов был маленький кожаный кисет с ручной вышивкой, в котором случилось остаться небольшому количестве гашиша. Мне сказали, что этот кисет до сих пор лежит у начальника тамошней полиции, но это, наверное, очередной городской миф.

Вместо того, чтобы доставить нас в полицейское отделение, нас заставили припарковаться в гараже у старого городского холла — тёмное и выцветшее место с огромной кирпичной стеной, словно повидавшей резню на день св. Валентина. Оно вконец лишило нас присутствия духа. У нас конфисковали машину и быстро обыскали её перед тем, как доставить нас в новый городской холл, где нас препроводили в офис начальника полиции. Он абсолютно не знал, кто мы такие, но несколько более молодых копов знали и требовали автографы. Начальник спросил их, в чем дело, и тут до него стало доходить, что это не похоже ни на что, что Фордайс когда-либо видывал за свою историю. Спустя много лет я узнал, что тогда начальник позвонил поверенному — молодому парню, только что окончившему юридический институт, по имени Томми Мэйс, который сразу подумал, что начальник полиции тоже дергался, когда говорил ему, кого он поймал.

Мэйс со своей женой уже буквально направлялись на свадьбу дочери его секретарши, когда начальник полиции позвонил ему и сказал, что прямо сейчас необходимо его присутствие в городском холле. Далее их диалог, если верить Мэйсу, разворачивался таким образом:

МЭЙС: — Я иду на свадьбу Шилы, что там стряслось?

НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ: — У нас тут «Роллинг Стоунз».

МЭЙС: — У меня на это нет времени. Я опоздаю на свадьбу.

НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ: — Это же «Роллинг Стоунз», я вам говорю, они здесь. Под арестом.

МЭЙС: — Я вам не верю. Скажите мне, как зовут одного из них.

Начальник полиции попросил Мэйса подождать, отошел на мгновения, потом вернулся и сказал: «Кит Ричардс». 

МЭЙС: — Я скоро буду.

Нас не сковали наручниками и не закрыли в камере, но это потому, что они наверняка не знали, что с нами делать. Слух о том, что «Роллинг Стоунз» в городе, распространялся быстро, и вот уже начали показываться люди с пластинками и фотоаппаратами, а также бэйбы, желавшие снять с нами на фото своих детей на память. Местная газета дала сигнал всем СМИ Литтл-Рока, и новостные бригады оттуда выехали за 200 км к Фордайсу.

Все обходились с нами хорошо — за исключением офицера Дергунчика и его партнера. Нам сказали, что мы можем сделать только по одному звонку, но чтобы дозвониться до адвоката «Стоунз» Билла Картера, понадобилось звонить ой как много. Он был родом из Литтл-Рока, а это означало, что он знает, как проворачивать дела в этих трёх соснах вроде Фордайса. Учтите, что это было задолго до появления мобильных телефонов, так что мы все звонили и звонили к нему в офис в Вашингтон, но так как на дворе стояла суббота, его офис был закрыт. Это заняло у нас, кажется, вечность, пока мы, наконец, не застали кое-кого, кто обнаружил его в гостях у друга в еще одном маленьком арканзасском городке, по странному стечению обстоятельств носившему название Вест-Мемфис.

Билл сказал, что закажет нам самолет и вылетит в Фордайс к нам на помощь, а потом предупредил: «Ничего не говорите, ничего не делайте, ждите меня». Так что мы ждали его приезда целый день, и ничего не делая, мы очень быстро заскучали. Чтобы убить скуку, мы наклюкивались. У Кита была джинсовая шляпа с маленькими кармашками вокруг неё, и все они были наполнены товаром. Мы пускали шляпу по кругу по многу раз и отходили в ванную комнату, чтобы там словить кайф.

Я сидел по своим делам в туалете в полицейском участке, как вдруг вошел Фредди и рассыпал по всему полу таблетки туинола. И вот он я — сижу в туалете, а тут в кабинку входит Фредди и смотрит мне под ноги, чтобы достать свои бирюзовые, красные и оранжевые снотворные таблетки.

Фредди скулил: «Пусти меня, мы хотим уничтожить вещественные доказательства», что они с Китом впоследствии и сделали. Но вместо того, чтобы спустить их в туалет, они заглотили их.

Городским судьёй был парень по имени Томас Уинн-младший, и он приехал поговорить с начальником полиции, в то время как мы были в его офисе. Судья достал бутылку бурбона из своего левого сапога, налил начальнику, налил себе, и они начали спорить. Чем больше они напивались, тем больше они лаялись. Кажется, Его Честь был на нашей стороне, потому что он понимал, насколько щекотливой оказалась ситуация. Он боялся, что о его городе напишут все газеты в мире, и что они не перенесут репутацию места, где арестовали «Роллинг Стоунз». Спустя все эти годы о том дне до сих пор говорят как о легенде Фордайса.

По наступлению полудня начальник полиции и судья совсем разругались, перед зданием собралась толпа, и полисмены выстроились в очередь в коридоре с пластинками в руках для того, чтобы взять автограф. Мы попросили, можно ли нам выглянуть на улицу, и прямо перед офисом начальника полиции я обнаружил велосипед, на котором начал кататься по коридору. Когда мы попросили показать нам зал суда, нас провел туда офицер. Мы с Китом забрались на судейскую скамью и посидели на его стуле, но едва мы опомнились, как двери в зал суда отворились, и народ повалил за автографами. Коп не смог их удержать, а мы все еще сидели на судейской скамье, так что я застучал в судейский молоток и закричал: «Тишина в зале суда!»

Мы подружились с этим городом, и все были очень милы к нам. Жена судьи даже делала для нас сэндвичи. Потом мы начали меняться вещами с местными — например, шляпами и тем, что нам нравилось. Хотя наша остановка в Фордайсе была памятной для нас в такой же степени, как и для его жителей, не могу сказать, что нам было весело, так как это был очень длинный, очень напряженный день. Мы не знали, что могло случиться с нами в следующий момент. Мы были взяты в плен деревенщинами с пушками. Мы не знали, что судья старался вытащить нас из города. Мы боялись, что начальник полиции передаст нас офицеру Дергунчику, накатает дело, и мы больше не взвидим белого света.

Во время наших приключений в Фордайсе Мик, Чарли и Билл с комфортом устроились в своих гостиничных номерах в Далласе и думали, что с нами все в порядке, потому что с нами был Джим Каллахан. О чём они, наверное, должны были подумать — это то, что с нами был также и Фредди Сесслер.

Поверенный Том Мэйс провел целый день в стремлении понять, что же с нами делать, и так и не попал на свадьбу. Спустя многие годы он поведал, что сама невеста захотела покинуть церемонию, чтобы приехать в городской холл и встретить нас, что сделали многие из её гостей, но семья её не отпустила.

Прошла целая вечность, как вдруг появилась и кавалерия. Когда Билл Картер прибыл в Фордайс в сопровождении судьи, с которым он провёл выходные, уже была ночь. Билл был во всеоружии, чтобы разрешить наши проблемы с законом, но никто в Фордайсе не был реально готов к тому, что сейчас там происходило. Поступали звонки из газет со всего мира, просили позвать начальника полиции, судью, поверенного, прокурора — любого, кто мог бы ответить им по телефону. Один репортер позвонил из лондонской «Таймс» (всем понравился его акцент), а другой — из сиднейского «Морнинг Хералд». Нам просто захотелось смыться из этого города.

Нас с Биллом Картером копы препроводили назад к нашей машине и дали каждому из нас шанс распрощаться со своими пожитками. Я залез и наполнил тканую коробочку наркотиками, достал свой пиджак и сумку, и при помощи ловкости моих рук наркотики исчезли. Следующим был Фредди. Он взял свои портфель с наркотой и закрыл его на замок. Когда один из копов попросил его открыть его, он ответил, что не может этого сделать, так как потерял ключи к нему. Так что коп просто распилил замок и открыл портфель. Внутри находились два пузырька с фармацевтическим кокаином. Коп спросил Фредди, что это, и тот сказал: «Зубной порошок». Одну баночку ему удалось отмазать, но его арестовали за вторую.

Также был найден товар, спрятанный за заднее сиденье, но так как это была машина, взятая на прокат, Мэйс и Картер пришли к соглашению, что будет трудно доказать, что эти наркотики — наши.

Это был долгий процесс, но, наконец, они выписали Киту штраф за неосторожное вождение машины. Они забрали его нож, но не предъявили ему никакого обвинения в его ношении. Кит заплатил штраф, который равнялся 162, 50 долларам. Как только мы разделались с законниками внутри полицейского отделения, настало время сражаться с беспорядками, происходившими снаружи. Повсюду сновали телебригады, так что мы отступили в зал суда, позволили им установить свои камеры и освещение, и перед тем, как погрузиться в свой лайнер, дали небольшую пресс-конференцию. Когда мы выезжали, толпа школьников бежала за нами, некоторые из них пытались даже повиснуть на крыльях. Мы выбрались.

Когда турне «Стоунз» окончилось, мне всё еще оставалось доиграть второе турне «Faces». Это был 11-й раз, когда группа играла в Штатах, и я знал, что все знали, что это будет в последний раз. Мы репетировали в Майами, где сняли дом по 461 Оушен-Бульвар. Я собирался в это турне с гораздо большей уверенностью и был полон жизненной энергии. Однако с самого начала было ясно, что в группе слишком много разногласий для того, чтобы она прожила еще чуть-чуть подольше. Ронни Лейна не было, так что химия была совсем уже другая. У Гаффа были свои идеи по поводу того, в чем нуждались «Faces», и по-моему, они все сводились к тому, чтобы сделать нас аккомпанирующей группой Рода. Были задействованы струнная секция, глупые прикиды и еще один ритм-гитарист. Также излишне активно присутствовали наши подружки, и душа «Faces» начала медленно угасать. Я знаю, что мы все это чувствовали.

Все дела обделывались довольно кругло, и когда мы прибыли в Калифорнию, чтобы играть на стадионе «Анахейм», то упали на самое дно. Это было наше самое ужасное шоу. Мы должны были выступать вслед за «Fleetwood Mac» и получить самый большой гонорар из тех, что когда-либо получали. Для нас это было значительным событием. Но этого не случилось. Наш грузовик сломался по дороге в Лос-Анджелес, так что наше оборудование не пришло. Когда мы поняли, что вовремя не получим наши вещи, то в суматохе решили взять оборудование напрокат. Вместе со всем тем, что происходило внутри группы, игра на чужих инструментах только усугубила положение. Это была последняя капля, и мы выдали из себя 45 минут настоящего сумбура.

К концу нашего выступления нас охватила такая фрустрация и злоба по поводу всего, что мы разбили инструменты, превратив их в кучу хлама в том числе и новый «Хэммонд», на котором играл Мак. Я встал на него и разбил вдребезги, даже не зная, что он не был взят напрокат — это был личный орган Мака.

У нас еще до конца турне оставался месяц или около того, в том числе два концерта в Гонолулу, Гавайи, где мы тоже оттянулись. Мы заселились в «Кувала-Хилтон» в Оаху, чтобы успокоиться, и кажется, все на какой-то момент утихло — до той поры, пока Хелен Редди не показалась там со своим мужем и менеджером Джеффом Уолдом.

Он пожаловался, что Род и Бритт Экланд остановились в номере, которым всегда пользовались он и Хелен, и менеджмент отеля выставил оттуда Рода и Бритт. Мы не обрадовались этому известию, и так как я и Род давно уже стали экспертами в области расчленения гостиничных комнат, мы сделали всё, чтобы Хелен и её мужу действительно понравился их номер.

С кроватью были проделаны такие манипуляции, что если бы они вздумали лечь на неё, то она бы сразу сломалась, а туалет перестал спускать воду. Микрофон был выдернут из телефонной трубки, так что когда они попытались бы вызвать оператора, их никто бы не услышал. Мак поработал над оформлением комнаты. Когда он начал драться с Уолдом, то схватил его, и репродукция шедевра Джона Констейбла 1821 г. «Телега с сеном» повисла у того на шее. Нас выперли из еще одного отеля. Даже при смерти «Faces» вели себя замечательно и по-залихватски отвратительно. Задницей будет тот, кто скажет, будто в нашей группе мы постоянно воевали друг с другом. Мы выплескивали свою энергию, потому что группе пришёл естественный конец.

Наконец, турне окончилось, Род пошел своей дорогой, а я — своей. Я знаю, что его задело, что я ушел в «Стоунз», но теперь он мог делать все, что хотел, он занялся сольной карьерой, а мне оставалось только смириться со своей судьбой. Спустя немного времени после окончания турне я тусовался с Китом в его швейцарском доме, как вдруг прочёл в английской газете: «Род Стюарт покидает «Faces»».

В статье Род говорил всему миру: «Я не могу больше работать в такой ситуации, когда лид-гитарист группы, кажется, насовсем остается в «Роллинг Стоунз». Он говорил зло и обиженно, но он (да и все мы) знали, что не это — реальная причина всему. «Faces» просто подошли к естественному завершению своей карьеры, и у всех нас были собственные планы. Сразу после этого я подписал контракт на турне со «Стоунз» по Европе в 1976 году.

С тех пор все время говорят о воссоединении «Faces». Наиболее близко мы подошли к этому в 1986-м, в дождливый вечер на стадионе «Уэмбли». Кенни, Мак и я с Биллом Уайменом на басу и Ронни Лейном, сидевшим рядом у сцены в кресле-каталке, смотревшим на нас и подпевавшим, когда он мог это делать, мы сыграли «Stay With Me» («Останься со мной»), «Twistin’ the Night Away» («Кружась всю ночь»), «I Know I’m Losing You» («Я знаю, что теряю тебя») и «Sweet Little Rock and Roller» («Сладкая маленькая рок-н-ролльщица»). Это был чудный вечер, и я был очень рад, что Лейни побывал там.

Еще раз мы приблизились к воссоединению в 2004-м, когда Род, Мак и я сыграли в «Холливуд Боул», причем Мак был моим специальным необъявленным гостем. Мы спели «I Know I’m Losing You» и «I’d Rather Go Blind» («Я лучше ослепну»), а также 6 других песен «Faces». Публике это очень понравилось. Я знаю, что Джиму Келтнеру и Стиву Бингу — тоже (я видел их в толпе). Единственное, чего мне не хватало — это чтобы Ронни Лейн тоже оказался бы там.

Почему бы не случиться настоящему воссоединению «Faces»? Не знаю… Может быть, когда-нибудь мы соберемся вместе, потому что мы все безнадежно ностальгируем. Надеюсь, однажды настанет такой час. Но и без того чертовски приятно осознавать, что музыка, которую мы играли, и все те черти, которых мы тормошили все эти годы, и то, что группа, которую Род описал однажды как «пять чуваков с одной и той же прической и одним феном на всех», оставила о себе такие хорошие воспоминания у других людей, а не только у нас.


В феврале 1976-го «Стоунз» официально подтвердили мое существование, и выпустили пресс-релиз, в котором говорилось, что отныне я — постоянный участник группы. Никого в общем-то это и не удивило. Два месяца спустя мы начали 8-недельное турне по Европе в поддержку «Black and Blue». Мы отыграли 42 шоу в 9-и странах, в том числе и в Соединенном Королевстве. Это был первый раз за 3 года, когда группа играла дома. «Эрл’c Коут» был зафрахтован на 6 вечеров, и мы получили миллион заявок на билеты.

1 июня, ровно через год, как я сыграл свой первый концерт со «Стоунз», мы были в Германии и за 2 дня должны были отыграть 3 концерта. Мы начали выступлением в «Вестфалленхалле» в Дортмунде, и во время представления участников группы Мик спел для меня «С днем рожденья!» По-моему, это был последний раз, когда мы играли 2 концерта в один день, и то немногое, что я запомнил об этом — это то, что у меня случился грипп, и я чувствовал себя как больная собака. В Дортмунде мне было так плохо, что мне принесли на сцену складной стул для гольфа. Во время «Midnight Rambler» («Полуночного бродяги») Мик заметил, что я был практически не в себе, снял с себя пояс (это такая толстая кожаная штука со штифтами) и хряснул мне по ногам, чтобы я вернулся к жизни. «Слышали ли вы о полночном бро…» — Хрясь!

К тому времени, когда мы оказались за сценой, я уже не мог больше этого выдержать, и меня отправили в постель. Следующее, что я запомнил, — это что я лежал, а Мик и Кит отвинчивали дверь в мою комнату. С отвертками в руках они говорили: «Не волнуйся, Вуди, спи дальше, поправляйся, мы просто хотим избавить тебя от этого…», — и украли всю мою выпивку со дня рождения.

Что мне больше всего нравилось в том европейском турне — это то, как Кит и я всё глубже и глубже погружались в то, что мы называем «древней формой плетения». Хорошо сбалансированный взаимообмен своими умениями вместе с улыбками, волнением и радостями — это то, из чего состоит моё и Китово «плетение». Бессловесное взаимодействие — главный его ингредиент. От гостиницы до сцены мы ставим на медленный огонь кастрюлю со всеми рифами, которые мы выучили за все эти годы.

Еще со времен Брайана Джонса у «Стоунз» выработался совершенно уникальный стиль, построенный на своеобразной «задержке», где Кит играет что-нибудь на гитаре, Чарли следует за ним на барабанах, а прямо вслед за Чарли — Билл на басу. Когда с ними играл Брайан, то он как бы находился где-то посередине. Все вместе это создавало некий «пыхтящий» эффект. «Человек-рифф» и я перенесли это на новый уровень, и теперь мы играем так всегда. Это требует большой концентрации, потому что здесь все основано на методе «тяни-толкай», но мы по-прежнему способны удивлять друг друга, и поэтому-то мы так любим гастролировать. Наше гитарное взаимодействие — это нескончаемое приключение. В основном оно строится на необходимости воссоздать картину песни так, как она была сыграна в студии, на сцене. Возьмите, к примеру, «Beast Of Burden» («Вьючное животное»).

Моё первое европейское турне со «Стоунз» закончилось фестивалем на открытом воздухе в Небворте. Это было действительно здорово — стоять на сцене перед ста тысячами народа. Я никогда не видал ничего подобного — огромное море голов, раскачивающихся передо мной. А на самом деле Небворта могло и не быть. Мы играли саундчек за день до этого, и Кит залез в свою сумку за чем-то, а там лежал острый нож, и он обрезал рабочий палец на левой руке. Это — реальная проблема для гитариста, и мы все были обеспокоены этим, так что кто-то нашел тюбик с суперклеем, и мы попытались склеить мясо на его пальце. Но у нас ничего не получилось, кожа опять стала отваливаться, потому что порез пришелся как раз в то место, где проходит струна, и из его пальца полилась кровь. Вся гитара была в крови. Он как-то доиграл концерт, и люди кричали: «Во-во, Кит!», так как думали, что его увечье — это часть шоу.

Сцена не должна быть опасной. Но в случае со «Стоунз» она иногда может оказаться гиблым местом. Так, однажды во Франкфурте Кит подскользнулся на франкфуртере.


Я и Крисси жили наездами в Лондоне и в пляжном домике на Малибу. Мы были женаты 5 лет, и в начале 1976-го она забеременела, а в конце октября, прямо на нашей вечеринке по случаю Хэллоуина, у неё начались схватки. Я такого никогда не видел и не знал, чего ожидать, и я сказал ей: «Я буду внизу с гостями, так что просто кричи, когда станет совсем плохо».

Она осталась со своей болью наверху, а я продолжил вечеринку, потому что не хотелось показаться грубым по отношению к полному народа дому. Дэвид Каррадайн, снимавшийся в главных ролях в куче фильмов о каратэ и боевых искусствах, сидел по-турецки на полу и болтал с Уорреном Битти и Джерри Брауном, губернатором Калифорнии. Здесь же были Мик Джаггер и подруга Джерри Брауна Линда Ронстадт.

Я слышал, как Крисси начала кричать наверху все громче и громче, и тут же кто-то постучал в дверь. Она закричала мне: «Я сейчас рожу». Я ответил: «Подожди минуту», и открыл дверь. На пороге стоял Сэнди Кэстл и улыбался: «Привет, Рон!» Он был роуди Нила Янга и гордо показывал пальцем на машину, в которой приехал: «Тебе


убрать рекламу







это нужно?»

Тут же, перед моей дверью, стояла сияющая белая «скорая помощь». «Естественно», — сказал я, — «Крисси прямо сейчас рожает, так что ты можешь забрать нас в больницу».

Он ответил: «Поехали». Я зашел обратно в дом и объявил, что нам с Крисси надо покинуть всех, и все порадовались за ребёнка. Мы спустили Крисси по лестнице, и теперь схватки стали повторяться у ней постоянно, но она уже чувствовала себя в большей безопасности. Все участники вечеринки вышли проводить Крисси в машину скорой помощи, и потом Уоррен спросил, можно ли будет нам подбросить его переночевать в доме знакомых на пляже. Я сказал: «Конечно». Затем Джерри и Линда попросили, можно ли их тоже подбросить, и я сказал: «Ладно». Так что теперь с Крисси на борту Сэнди повернул ключ зажигания, и мы поехали по колонии Малибу, останавливаясь там, где этого хотели гости. С нами был и Мик.

Мы приехали в больницу. Мы с Миком сели в ожидании. Это растянулось на следующие 15 часов. Мик оставался со мной до последнего, и это было здорово. Мне нужен был кто-то рядом, особенно когда доктора вышли и сказали, что нужно делать кесарево сечение, и попросили меня подписать бумаги, в которых я соглашался на операцию. Я очень волновался за неё, но врач был очень внимательным и всё мне объяснил. Мы вдвоем провели большую часть ночи в палате с Крисси и обе держали её за руки. Но тут начала собираться толпа. Пришли Коринтия Уэст (она была одной из девчонок в «Монти Пайтон») и Сэнди Кэстл. Также здесь был Боб Эллис — он тогда был моим менеджером (один из лучших вообще!) и в свое время женился на Дайане Росс.

Мы с Крисси не знали, будет ли у нас мальчик или девочка, и не приготовили никакого имени. Наконец, время пришло, доктора сделали все, что они могли сделать, и после того, как мой первенец родился, я пошел посмотреть на малыша. Медсестры спросили меня, как я хочу его назвать. Я оглядел малыша, увидел, что это — сын, и объявил, что его имя будет «Мальчик». Так что медсестра, выдающая новорожденных, написала «Мальчик» синим цветом на люльке, и это стало его именем в первые два часа его жизни.

Мне нужно было позвонить маме, чтобы разделить с ней нашу радость. Я побежал в ближайший ресторан (в те времена телефоны были вмонтированы в столы). Дэвид Джансен («Беженец») давал там голливудский обед, и я подбежал к его столу со словами: «Дай мне телефон». — «Нет». Мы начали рестлинг за телефонную трубку. — «У меня только что родился ребенок». Наконец, он отдал её мне. Потом он извинился и прислал бутылку шампанского.

Крисси уснула, а я поехал на пару часов домой, чтобы отметить это событие с друзьями. Дайана Росс попросила меня показать ей комнату младенца. Я поднялся с ней наверх во вторую спальню и сказал, что вот она. Она оглядела двуспальную кровать и всю остальную обычную мебель, какая бывает в спальнях, и сказала: «Нет, так не пойдет. Где тут плетеная колыбель с верхом?»

Я сказал: «А что это такое?»

Она спросила: «Где тут стол для пеленания малыша? Где игрушки и погремушки, которые вешают у колыбельки? Где сама колыбелька?»

Я даже и не представлял, что все это нам нужно, но она настаивала: «Возьми свою кредитную карточку, пройдемся-ка по магазинам», и привела меня в какой-то детский магазин, где объяснила продавщице, что ему нужно то-то и то-то. Она убедила меня купить всё это. Я все приговаривал: «Окстись, Дайана, это всего лишь малыш», но спустя несколько тысяч долларов мы приехали в дом с целой горой всего, чего хватило как раз на комнату.

Довольно скоро все медсестры в родильном доме встали со мной на тропу войны по поводу имени малыша. Самая старшая медсестра подошла ко мне и сказала: «Вы не можете назвать мальчика Мальчиком».

Я спросил: «Почему бы и нет?»

Она ответила: «Просто это неправильно. Вам нужно дать ему нормальное имя».

«Почему?» — мне это очень хотелось знать.

«Потому что так надо», — сказала она.

Я задумался на секунду: «Хорошо, назовите его Джесси Джеймс».

Так и порешили. Я назвал своего первенца Джесси Джеймс Вуд. Спустя многие годы я узнал кое-что странное о реальном преступнике Джесси Джеймсе. Его второе имя было Вудсон.

Итак, у меня появился первенец, но когда мы с Крисси, наконец, развелись, она пыталась сделать так, чтобы Джесси не видел меня. Это было нехорошо по отношению к нему и к детям, которые появились у меня потом. Они не понимали, почему они не могут видеться со своим братом, а я не понимал, почему я не могу видеться со своим сыном. 12 лет Джесси был с нами столько, сколько это было нужно. Он временами ездил в турне, праздновал с нами семейные праздники, но он не был с нами столько, сколько бы нам это хотелось. Мне не нравилось, что его прятали от меня. Теперь мы все вместе — как и любая другая семья. Когда он был не со мной, мне было трудновато, но мы прошли через это. Джесси — мой сын, и теперь мы с ним близки как никогда.


В начале 1977-го «Стоунз» подписали контракт на 4 пластинки на сумму ни много ни мало 14 миллионов долларов. Никто еще в музыкальном бизнесе не орудовал такими деньгами, или даже когда-либо видел такие деньги вообще; частью нашего контракта было обязательство выпустить концертную запись.

Концертные записи напоминают орлянку. Если вы хорошо играете — это неплохо, но если нет — это всё равно остаётся на альбоме. Можно, конечно, «заточить» под себя микс как только это возможно, когда у вас на руках в студии уже имеются пленки — но это единственное, что можно сделать в таком случае.

Мы прилетели в Канаду из разных уголков мира 20 февраля за исключением Кита и Аниты, которые добрались сюда только 4 дня спустя. Как только они прибыли, то их задержали на таможне и обыскали весь их багаж. Это было началом многомесячного кошмара для Кита и головной болью в Торонто для всех нас.

Наша группа с бригадой заняла несколько этажей в отеле «Харбор Кэстл» — на одном уровне с озером Онтарио. С того самого момента, как мы приехали, отель заполонила полиция и пресса. Мы поняли, что сгущаются тучи, и, конечно же, 27 февраля на нас набросилась Королевская Канадская конная полиция. Они поднялись на лифтах и по лестнице, десятки её сотрудников были в штатском, и атаковали ту часть отеля, где мы остановились. Кит был арестован, отправлен в тюрьму, на него завели дело, и ему пришлось действительно нелегко. Когда Кит проходил через все эти мытарства, мы старались не тревожить темные силы. Его могли упрятать на реально долгий срок, но сочетание из хороших адвокатов и «незрячего ангела» Кита — Риты Бедард, юной девушки, которая заставила растаять сердце судьи от её любви к «Стоунз», — стало значить то, что Кита не посадили и что «Стоунз» не распадутся.

Мы сыграли первый из 2-х концертов в клубе «Эль Мокамбо» вечером в пятницу 4 марта 1977 года. В этом местечке могло поместиться только несколько сотен зрителей, так что на обоих шоу оно было переполнено людьми и реально роковало. Мы сыграли несколько песен, которые мы обычно не поём: «Route 66» («Дорога 66»), «Crackin’Up» («Стареешь»), «Dance Little Sister» («Танцуй, сестренка») и «Worried About You» («Волнуюсь за тебя»), и в конце концов мы отлично провели время. Все танцевали на столах и стояли на стульях, поливая друг друга вином и пивом. Все раскуривали сигареты с травой, хоть само здание и было окружено копами, чтобы поддерживать порядок снаружи. Киту показалось, что это было как в старые добрые времена, когда «Стоунз» впервые играли в «Crawdaddy».

Субботней ночью в отеле случилась вечеринка, которую устроила для нас Маргарет Трюдо, жена канадского премьер-министра Пьера Эллиотта Трюдо. Он был вроде канадского Джона Ф. Кеннеди — красивый, богатый плейбой, встречавшийся с моделями и кинозвездами. Джон Леннон встретился с Трюдо в 1969-м, в разгар вьетнамской войны, и тот так расположил его к себе, что Джон сказал: «Если бы все политики были бы похожими на него, то везде был бы мир». Трюдо женился на Маргарет в 1971-м, когда ей было всего 22, а ему — 51, и так она стала самой молодой в мире первой леди.

Красивая темноволосая женщина, она тусовалась с нами некоторое время. Первый концерт в «Эль Мо» пришелся на 6-ю годовщину её свадьбы, и тот факт, что она оказалась с нами, а не со своим мужем, породил определенную реакцию среди канадцев. У ней также был номер в «Харбор Кэстл», что породило слухи, будто у ней интрижка с Миком. Он отрицал это, но в газеты просочились рассказы, будто её видели бегущей по коридору отеля в разгар её ночи с «роллингстоуном».

На концерты в «Эль Мо» пригласил её я. Она была моей подругой, и как только мы познакомились, то стали как можно больше времени, насколько это только можно было позволить, проводить вместе. Мы прекрасно провели эти часы, и имя её мужа ни разу не упоминалось. Мне, наверное, стоило бы призадуматься об её возможностях, потому что её везде сопровождали телохранители из Королевской Канадской конной полиции. Это была такая история, о которой тогда нельзя было распространяться. Мы просто хорошо развлеклись — не знаю даже, как это назвать. Мы много тусовались в номере Кита. Никто в группе не осудил меня за то, что я творю, но они предупредили, чтобы я был осторожен. Мы оба знали, что между нами — нечто, у чего не может быть будущего, но это были действительно незабываемые моменты.

И вот для нас настал день покидать Торонто. Премьер-министр был вынужден сделать официальное сообщение: нечто вроде того, что дела его жены — это её личные дела.

Я сказал ей тогда: «Было действительно очень приятно познакомиться с вами — мы, наверное, больше не сможем встретиться».

Так и случилось.


После Торонто мы поселились в отель «Plaza» в Нью-Йорке для того, чтобы закончить наложение и редактирование записей с «Эль-Мокамбо», которые позднее стали альбомом «Love You Live» («Любим вас — живьём»).

Примерно в это же время нас пригласили вести и поиграть на знаменитом телешоу «Saturday Night Live» («Субботней ночью живьём»). По-видимому, мы были одной из немногих групп вообще, которые и вели шоу, и играли в нём. Мы были там с Эдом Кохом, которого скоро избрали мэром Нью-Йорка, и Керри Фишер — принцессой Лиа из «Звездных войн».

В качестве ведущих нам пришлось разыграть несколько скетчей. Всем — кроме Кита, который устранился от этого. Я и Чарли разыграли скетч с Биллом Мюрреем — что-то про ресторан с Джоном Белуши, где мы все ели чизбургеры. Прямо перед тем, как мы вышли в эфир, мы с Чарли испортили чизбургер Билла. Мы взяли бутылку бренди и пропитали им его. Режиссер сказал: «Мотор», и Билл откусил кусок своего чизбургера с бренди. Имейте в виду, что это был прямой эфир. Билл старался его прожевать, но мы с Чарли просто зашлись от смеха.

По какой-то причине Мик внезапно подошел ко мне и лизнул меня в рот в середине «Beast Of Burden». Когда музыка располагает к этому, мы оттягиваемся.

Там же, в Нью-Йорке, я тусовался в своем гостиничном номере с Китом и Чарли, как вдруг раздался стук в дверь. Я открыл — на пороге стояли Джон Леннон и Йоко Оно. Они оба были одеты в черное, на головах их были кепи. Джон медленно пробормотал со своим ливерпульским акцентом:

— Привет, Джон, я — Рон. Ты — Джон, я — Рон, это Йоко, Джон, я — Рон, Рон, я — Джон, это Йоко, привет…

Я так и застыл у двери, слушая это эксцентричное приветствие, но в конце концов дал им войти. Йоко принесла с собой вязание, и когда мы расселись, а она села около нас, Джон повернулся к ней и сказал:

— Задница, занимайся своим вязанием, — так что она взяла стул в углу и начала вязать там. Джон повернулся теперь к Киту, хлопнул радостно в ладоши и спросил:

— Ну и какой на сегодня наркотик?..

Лицо Кита расплылось в огромной дьявольской улыбке:

— «Смэк».

Так и начался день. Чарли тогда купил небольшой ручной граммофон с рупором и захотел, чтобы мы оценили его, так что все перебазировались в его номер. Он завел старую джазовую пластинку на 78 оборотов, и мы, наверное, так шумели, что гостиничный менеджер позвонил нам и сказал: «Еще один звук от вас, ребятки, и мы вас всех эвакуируем». Чарли попробовал втолковать ему, что это, на, всего лишь маленький граммофон, но менеджер прислал охрану, и мы все вывалились из комнаты Чарли. Вечеринку решено было перенести в «Атлантик Рекордс», где мы работали над новым альбомом… Мы начали импровизировать, и это было зафиксировано на пленке (теперь эта запись, наверное, хранится взаперти где-то в подвалах «Атлантика».) Мы прошлись по песням из репертуара раннего соул и ранних «Битлз». Мы пели, играли, гармонизировали, сидели и пускали клубок с шерстью по кругу. Едва мы проиграли несколько песен, как Джон повалился на пол весь в поту. Его торкнуло… Он пробормотал что-то о том, что пора спать, и занялся этим прямо по ходу сессии. Мы его вынесли, и Йоко проследовала за ним, по-прежнему за своим вязанием. Мы продолжили запись без него.


Когда Джона убили, это реально ударило по мне. Какой-то человек, разодетый как бутылка виски, подлетел ко мне, когда я прогуливался по залу аэропорта; его лицо резко выделялось на фоне его нелепого костюма. «Рон, ты слышал про Леннона?» — промолвил он, сотрясая воздух газетой. Я так и сел, мои ноги дрожали. Теперь там, где был Джон — большая дыра.

11. Джозефина

 Сделать закладку на этом месте книги

«Значит, теперь вам две чашки чаю?!» 

— Арчи Вуд 

Вернемся в Англию в 1977-й год — мои отношения с Крисси были на последнем издыхании. Они превратились в нечто вроде обмена истасканными женами рок-звёзд с соответствующими ощущениями. Перед самой встречей с Джо у меня была пламенный и глубокий роман с женой Джорджа Харрисона Патти Бойд. Однажды вечером в доме Джорджа «Фрайар Парк» в Хенли я завел его в сторонку и доложил ему на полном серьезе, что когда наступит время ложиться спать, я пойду в комнату к Патти. Он с кажущейся невозмутимостью показал пальцем на комнату, где остановились я и Крисси, и добавил: «Я буду спать там». Когда пришло время, мы решили разойтись каждый на место своей дислокации, положив руки на шишки (дверные) соответствующих комнат.

«И ты собираешься сделать это?», — спросил я. «Увидимся в суде», — ответил Джордж, и мы разошлись. Патти была немного удивлена, увидев меня. Я сказал ей, что подумал, будто ей серьезно пренебрегают, что она тратит себя понапрасну, и открылся, что она мне сильно нравится. На следующее утро мы были разбужены Джорджем, который проинформировал меня в том, что уже позвонил своим адвокатам. Но он на самом деле не сделал этого. Мы с Патти отправились на Багамы, а Крисси и Джордж — в Португалию. Когда бы я не приезжал во «Фрайар Парк», мой друг Джордж неизменно встречал меня у двери со своим укулеле: «Смешной парнишка — он носит одежду своей сестры — не знаю, как его зовут, но, думаю, он из этих…». Ринго и я всегда громко смеялись над этой песенкой.

Мои отношения с женщинами были страстными, романтическими, даже в определенной степени дебоширскими, но их значение в моей жизни было никаким по сравнению с той серьезной встречей, которая была предуготовлена мне далее.

Меня пригласили домой к Дэвиду Моррису. Он был женат на женщине по имени Лоррейн, и это благодаря ей я повстречал женщину всей моей жизни. На вечеринке всё было так, как и на всех других, если не считать одной шикарной кудрявой блондинки, время от времени прохаживавшей мимо меня. Эта блондинка напомнила мне юную Голди Хоун — классная попка и все такое, она была одета в бабушкино голубое платье, твидовый жакет от Харриса и клевые бежевые бутсы. Мне хотелось познакомиться с ней, так что я вручил Крисси сэндвич с «Кваальюдом». Ей он пришелся по вкусу, и она заснула, тогда я мысленно распрощался с Патти и пошел искать эту самую женщину.

Я подкрался к Джо сзади и уже собрался хорошенько ощупать эту попу, но она заметила меня в зеркале, повернулась ко мне лицом и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я Ронни Вуд.

— Я Джо.

— Я Ронни Вуд, — повторил я на тот случай, если она не врубилась с первого раза.

Мне пришлось достать экземпляр «Black And Blue», чтобы показать ей, кто я такой, но, кажется, она этим не была впечатлена. Оказывается, она видела «Стоунз» на концерте в «Эрл’з Коут», не обратила внимание на меня и рано ушла, потому что она провела дерьмовый вечер со своим мужем.

Я спросил её, чем она занимается в жизни, и она ответила: «Я работаю в «Вулвортс»[21] на Оксфорд-стрит».

Я не мог понять, что такая красотка могла делать в «Вулис». «Ты что, менеджер?»

Она ответила: «Нет, я продавец раскрошенного печенья». Она залезла в свою сумочку, достала свою записную книжку-календарь и показала мне несколько фото с ней в качестве модели, сделанных в Америке. Она объяснила мне, что 6 девушек и 4 парня из этой книжки все работают в «Вулис», и выиграли конкурс на предмет презентации «Вулвортс» в Штатах. Она даже назвала мне их имена, среди которых был парень, бывший, как она сказала, сыном самого мистера Вулвортса.

Я сказал: «Ну, по-моему, в «Вулвортс» работают красивые девушки», и продолжил эту болтовню. Но спустя некоторое время ей, как мне показалось, перехотелось говорить, она отстранила меня и смешалась с толпой. Я решительно не хотел отпускать её. Я спрятался в ванную комнату, немного приоткрыл дверь в неё и стал ждать, когда она пройдёт мимо. Когда это, наконец, случилось, я решил воспользоваться своим шансом: «Псст, иди сюда!» Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. Я сказал: «Псст, иди сюда, быстрей, мне нужно сказать тебе что-то важное». Сбитая мной с толку, она вошла, и я сразу же прикрыл дверь, запер её на защелку и сказал: «Знаешь, что скажу?..»

Словно омолодившись и подзарядившись, я вырос в своих глазах и сделал ей предложение, стрелявшее без промаха:

«Поцелуй меня».

Для меня это была любовь с первого взгляда, это точно. На следующий день я поехал в «Вулис» на Оксфорд-стрит, чтобы найти её. Я прождал её в своей машине целый день. Мой шофер Фрэнк, наверное, подумал, что я немного тронулся. Как только я увидел последнего из уходивших сотрудников, то спросил его о шикарной блондинке, которая продаёт печенье — той самой, которая выиграла конкурс моделей. Он посмотрел на меня очень странно, и тут я всё понял. Джо из ничего сплела лабиринт небылиц — «пятёрка» за изобретательность.

Я опять помчался на квартиру Дэвида Морриса, потому что мне нужно было во что бы то ни стало встретить эту девчонку снова. Не может такого быть, чтобы она ускользнула так просто. Я тусовался у дома, пока наконец не подъехал маленький оранжевый «Фольксваген», и из него вышла Джо. Я сообщил ей: «Ты работаешь не в «Вулвортс»». Она спросила: «Откуда ты знаешь?» Я ответил: «Я только что провел целый день, ожидая тебя на Оксфорд-стрит».

И вот, снова найдя её, я не собирался её отпускать. Я тусил с ней весь оставшийся день в доме Дэвида, и когда стало совсем поздно, то я убедил Лоррейн и Дэвида в том, что не могу поехать на машине домой, потому что уже поздно. Они позволили мне остаться. Но Лоррейн и Джо понимали, что у меня на уме (все понимали, что у меня на уме), так что они выделили мне спальню наверху — на максимальном расстоянии от Джо. Я лег в кровать в ожидании, когда все заснут. Когда я решил для себя, что всё в моем поле зрения чисто, то прокрался в спальню Джо. Она попыталась выгнать меня, но не тут-то было. Я забрался к ней в постель. Она оказалась в общем-то не против и только попросила меня снять своё пальто.

Теперь я был подходяще одет, и она решила, что мне стоит остаться. В ту ночь она тоже осталась одетой. Конечно, я старался продвинуться дальше, но этого не получилось, за исключением того, что мне удалось полежать рядом с женщиной, которая полностью поглотила моё внимание.

В середине этого цветущего романа я все-таки продолжал работать. «Стоунз» презентовали альбом «Love You Live», так что мне пришлось отбыть на несколько дней в Нью-Йорк. Но я знал, что всё это у меня серьезно, и хоть Джо и считала меня сумасшедшим, я позвонил ей из Штатов, чтобы сказать: «В ближайшие два дня встречай меня в Париже». У ней был маленький сон Джэми, и она была небогата. Ей в общем-то не хотелось туда ехать, но я уговорил её, и мы договорились встретиться в «L’Hotel» — очень шикарном, но очень маленьком отеле на левом берегу. Она наскребла достаточно денег, чтобы купить билет и заплатить за такси из аэропорта Орли в центр города, и прибыла в «L’Hotel» в районе восьми. Потом она сказала мне, что прибыла так поздно специально, чтобы не показаться слишком расположенной ко мне.

Она подошла на ресепшн и объявила, что она здесь, чтобы встретиться с мистером Вудом, но парень за столом её не понял. Она сказала: «Я здесь, чтобы встретиться с мистером Вудом».

Он ответил ей: «У нас не останавливался никакой мистер Вуд».

Она почувствовала себя в довольно затруднительном положении, серьезно обеспокоенная, и, не зная, что делать, спросила, можно ли ей снять комнату. Парень за столом сказал, что у них нет свободных комнат, так как в Париже сейчас неделя мод. Кстати, все парижские отели были тогда забиты до отказа.

Она чуть не разрыдалась. Она оказалась на мели, без денег. Наверное, тот тип, наконец сжалился над ней, разрешив ей занять комнату горничной на верхнем этаже. Комнаты в «L’Hotel» очень маленькие, а комнатка горничной была больше похожа на кладовую. Она поднялась наверх, чувствуя себя идиоткой, которую заманил в Париж какой-то рок-музыкант, и попыталась заснуть на этой нелепой узкой кровати. Но заснуть ей не удалось, так как она чувствовала себя настолько глупой, что злилась на меня и просто не могла вообразить, как ей убраться отсюда следующим утром.

Она просыпалась каждый час и звонила в холл, чтобы узнать, приехал ли я. Но там по-прежнему отвечали, что нет. Она не могла знать, что на «Конкорде», на котором я летел из Нью-Йорка, сломался двигатель (когда он остановился на скорости 1100 км/ч, мой кофе разлился по проходу), так что мы сделали аварийную посадку в аэропорту Шэннон в Ирландии, и некоторое время провели в зале ожидания. Фредди Сесслера приняли за Мика Джаггера, что ненадолго подняло нам настроение, и когда, наконец мотор починили, мы полетели дальше. Как только мы приземлились в Париже, я помчался в «L’Hotel» с Китом на буксире.

Как только я приехал, то понял, что даже не знаю даже её настоящего имени. Она работала моделью как Джо Ховард, но когда я спросил на ресепшене о Джо Ховард, клерк, который был не тот, кто поселил её ночью (и потому не знал, что она здесь ждет меня), смотрел на меня пустым взором. Я попытался описать её, но это ничего не решило. Наконец, я убедил его показать мне список гостей. Как только я взглянул на все имена, то заметил «Дж. Карслейк», и сделал вывод, что я близок к разгадке, так как это имя начиналось на Дж. Я сказал ему, чтобы он вызвал её.

Клерк за столом показал на часы и сказал, что, скорее всего, не сможет никому позвонить в такой час, за тем лишь исключением, что я должен быть уверен в том, что это — та самая персона. Наверное, он увидел, как я хотел видеть эту самую персону, и позвонил наверх. Когда ответил женский голос, он спросил: «Вы мисс Карслейк? Вы ли также мисс Ховард? Вы знаете мистера Вуда? Он здесь».

Я услышал, как она вскричала: «Пришлите его наверх».

Она выпрыгнула из кровати, быстро прихорошилась, и я постучал к ней в дверь. Она открыла, я вошел, Кит — тоже. Он прошел вслед за Джо, сел за маленький стол и, не говоря ни слова, вытащил ложку и стал готовить себе дозу. Джо вскочила, не в силах вымолвить ни слова, потому что она никогда не видела ничего похожего. Кит вмазался, потом взглянул на неё, сказал: «Ты, наверное, Джо? Привет, дорогая!», — и смачно её поцеловал. Джо вперила суровый взгляд на меня. Я только вымолвил: «Извини уж моего друга, мы всюду ходим вместе». Мы так и делали в то время. И следующие несколько лет мы постоянно тусовались втроем: Кит, Джо и я. Патти (жена Кита) тоже присоединялась к нам — таким образом, нас становилось четверо. Мы могли тусить бесконечно, придумывать для себя долгими вечерами небывалые страны, наслаждаться музыкой, путешествиями и созерцать друг друга.

Кит остался с нами на 3 дня. Имейте в виду — эта комната была размером с телефонную будку. Менеджмент отеля должен был быть удивлен тем, что произошло с нами. У нас ведь была только одна кровать, для Джо и меня, и Кит занял всё её оставшееся пространство. Нам оставалось всего ничего.

Джо все время спрашивала меня: «Когда же мы выгоним Кита?» Но мы не могли оставить его одного в опиумном дурмане. Плюс ко всему эти три дня прошли для Джо и меня мгновенно. На третий день Кит, который чувствовал себя уже посвежее, предложил: «Мы тут целых три дня, почему бы не перебраться на мою квартиру?»

«На твою квартиру?» — Джо не могла поверить, что у него есть собственное жилье в Париже, а он тем временем провел три долгих дня с нами в нашей крохотной комнатке. Так что мы выбрались из «L’Hotel» и поехали на квартиру. Это место было совершенно вверх дном, но в ней было больше спальных мест, чем в том нашем шкафу.

Кит предоставил нам свою кровать, а Джо занялась приведением всего жилища в порядок, где мы и свили гнездышко. Мы закрыли дверь, оставив Кита одного, разделись, прыгнули в койку и занялись делом.

Наконец, мы упали на пол, оказались зажатыми у стены и не могли встать. Кит услышал шум, прибежал и обнаружил нас обоих голыми у стенки. Мы все ржали. Так началась наша совместная жизнь. И хотя Джо уезжала домой каждую неделю, чтобы повидать своего сына, следующие 5 месяцев мы провели в Париже, бешено влюбленные друг в друга.

Из квартиры Кита мы переселились на пару месяцев в небольшой отель, который назывался «Chateau Frontenac». Джо прозвала его «Chateau Front and Back» («Шато Взад-Вперед»), а потом мы сняли квартиру, нижние соседи в которой не разрешали нам ходить по полу в обуви. Мы назвали это место «Поместье Жалоб».

«Стоунз» записывали альбом «Some Girls» («Некоторые девушки»), так что вся банда была в сборе, в том числе и Чач, который жил в «Frontenac» в комнате, следующей за нашей. Это было всё очень ново для Джо, которая все время спрашивала Чача: «Что происходит?» Он сказал: «Просто делай как я», и преподал ей основы зависания вместе со «Стоунз».

«Some Girls» — один из моих любимых альбомов «Стоунз». Во многом альбом был плодом нашей дружбы, но я также наслаждался всяческим взаимодействием с Миком. Я немало повеселился, тусуясь с ним и учась у него разным вещам. Мы строили основание нашей дружбы на всю жизнь через музыку, вино и песню.

Рядом со звукозаписывающей студией была маленькая комнатка, которую Джо сделала своей собственной — она повесила на её дверь табличку с надписью «Клуб Джо», украсила её подушками и свечами, и стала много проводить там времени за чтением. Я заползал туда в перерывах между дублями за палчонкой. Мы записывались всю ночь, и никогда не уходили домой ранее 6-и утра. Джо готовила завтрак для меня и Кита, а также присматривала за его сыном Марлоном, когда он наносил нам визит. Кит каждую ночь читал Марлону на ночь сказки, невзирая, впрочем, на его предпочтения.

Джо жила в Париже как настоящая француженка, и ей особенно нравились фруктовые и овощные рынки. Хотя она не всегда затоваривалась там тем, чем хотела. Однажды она пошла купить грибов, но не знала разницу между фунтами и килограммами, так что нам пришлось жить на грибном супе, грибном омлете, всем грибном — несколько месяцев.


Когда пришла пора пора Рождества, и «Стоунз» отправились на каникулы, мы с Джо стали подумывать о том, чтобы вернуться в Англию, но нам не хотелось, чтобы тот пузырь счастья, в котором мы находились, лопнул так быстро, и мы решили выбраться поближе к солнцу. Нам нужно было найти жаркое местечко, куда можно было бы слетать, и вот мы решили по чьему-то совету обратиться к знакомому колумбийскому наркоперевозчику.

Это был парень по имени Виктор — неизвестно, было ли это его настоящее имя или нет, — но так его все называли. Мы сталкивались с ним на гастролях по старой памяти. Он был очень показушный парень, крикливо одевавшийся, заказывал самые дорогие номера в гостиницах, имел собственный самолет и всегда говорил нам: «Всё, что я имею — это ваше». Когда мы обратились к нему в сильной нужде отпраздновать Рождество и Новый год, он пригласил нас на Багамы. То есть, поточнее — он решил, что мы полетим с ним в Нассау, а собственно, нам было все равно куда.

Оказалось, что это не столько предложение, сколько приказ. Он сказал: «Вы поедете со мной в мой дом в Нассау», и мы согласились. Он держался по-деспотически, и что-то убедило нас в том, что лучше будет, если мы полетим с ним на самолете. Он также пригласил Ринго Старра, так что мы вроде как были уверены в нём.

В полёте из Парижа Виктор безумно курил маленькие самокрутки с «дуджи»[22]. У него с собой была целая куча этих «грязных сигарет», которые он решил взять с собой на Багамы. Прямо перед посадкой он передал Джо свой чемоданчик и сказал: «Ты пронесешь его».

Она сказала мне: «Я не хочу этого делать», и я тоже не хотел, но он был парень не промах и только после долгих препирательств нашел выход из положения. Он взял коробку с сигаретами, которую мы купили в «дьюти фри», распечатал её, положил свое курево в одну пачку и положил их на самое дно коробки, прежде чем опять её запечатать.

Когда мы очутились на таможенном досмотре, все наши вещи положили на весы перед инспектором, там же была и коробка с сигаретами. Инспектор спросил: «Чьё это?»

Джо ответила: «Это — его», и показала на Виктора.

Но он сказал: «Нет, это — его», и показал на меня.

Я показал обратно на Виктора: «Это — его».

А Виктор кивнул на Джо и промолвил: «Должно быт


убрать рекламу







ь, это — её».

Это было похоже на комедийный скетч за тем лишь исключением, что инспектор не смеялся, а теперь повернулся к Джо и заставил её открыть сумку. Он обыскал сумку полностью снаружи и внутри, добрался до коробки с сигаретами, открыл одну пачку — не ту, — и мы прошли.

Как только мы добрались до его прекрасного особняка, и когда появился Ринго, Виктор пригласил нас — вернее, снова заставил — пройти в звукозаписывающую студию, которая там у него была, чтобы мы для него поиграли. Мы не собирались с ним спорить, так что я и Ринго играли для него — помню, я написал песню под названием «Tiger Balm» («Тигровый бальзам») — и он записал её. Недавно мы с Ринго вспоминали то время, когда гостили у этого парня, путая строчки с риффами и наркоманский жаргон с рисунками ударных[23].

Так скоро, насколько это было возможно, мы с Джо умчались назад к нашей парижской идиллии. В конце концов мы узнали, что Виктора арестовали и заключили в тюрьму. Наверное, его отец возненавидел своё чадо, не смог примириться с мыслью, что его сын — крупный наркодилер, и не стал за него заступаться. Но это был не последний раз, когда мы с Джо проводили каникулы с деятелями из мира известных субстанций.


В то время Джо совершенно не была знакома с наркотиками и всем, что им сопутствовало. У ней были какие-то немецкие снотворные таблетки, которые она приобрела в одной своей модельной поездке, но Кит их нашел, так что они пропали. Это были старые добрые наркотические времена, когда на фармацевтику можно было положиться. Снотворные погружали тебя в сон, только если ты не запивал их алкоголем. Когда ты смешивал снотворное с ним или с фармацевтическим кокаином, то балансировал где-то посередине. В те времена была таблетка под названием десбутол, она была наполовину бирюзовой, наполовину оранжевой, наполовину тонизирующим и наполовину снотворным. Фредди Сесслер доставал их в Париже, и это были лучшие Фреддины наркотики. Теперь там их больше не производят.

Джо боялась таблеток, и пугалась всякий раз, когда Кит вкалывал себе. Мне тоже не доставляло особого наслаждения видеть, как он делает это, потому что я всегда ненавидел иголки. Но Париж был для «Стоунз» самым подходящим местом, поэтому мы и любили записываться здесь. Там гораздо спокойней, чем где-либо, нет безумных поклонников, просто наркоши и дилеры. Один из дилеров был парнем с французским именем, которое мы не могли произнести, так что Джо называла его Жан-Пьер Ле Ванкер[24]. Он прославился своим сексом с одной девчонкой — он вколол себе амилнитрат, засадил ей и умер в процессе. Такие вещи отпугивали Джо от всех наркотиков, кроме более-менее «развлекательных».

Эти пять месяцев в Париже стали для Джо настоящей боевой проверкой. Она не видела до этого ничего подобного. В то же время мы с Джо восхитительно любили друг друга, занимаясь этим при каждой подходящей возможности, особенно в «Клубе Джо» в студии. Она наворачивала на окно шарфы, чтобы никто туда не мог заглянуть, вешала на дверь табличку «Не заходить без разрешения», и мы проводили каждое свободное мгновение вместе.

Эти пять месяцев пролетели как пять дней, и когда мы вернулись в Лондон, Джо была беременна нашим дитём любви — Лией. Она была зачата во время страстной ночи в квартире Яна Маклагана в Баттерси.


Я впервые привел Джо домой, чтобы познакомить её с моими мамой и папой в тот же вечер, как мы приземлились в Хитроу. Я не знал, как объяснить им, что я по уши влюбился в неё, потому что я всё еще был женат на Крисси, а Джо всё еще была замужем.

Мы проехались по Йивсли, и я показал Джо те места, где я вырос, а потом я привел её в дом на Уайтторн-Авеню и сказал своим родителям: «Я только что встретил эту девушку в аэропорту, за ней не приехали, она на мели, я хочу довезти её до дому, не правда ли, она красивая?»

Джо сидела смирно, пока мой папа странно оглядывал её, потому что понимал, что это — поддельные извинения. Так же это понимала и моя мама, которая продолжала бормотать: «Я понимаю…. Просто будьте осторожны…», — и подмигнула мне.

Мой папа всегда знал толк в женщинах, и ему Джо очень понравилась. Позднее, когда мы опять посетили Йивсли, мои родители уже знали всю правду, и лишь только Джо поставила для Арчи пиво на его маленький столик, он ущипнул её за попку. Это сильно удивило её. Он подмигнул ей: «Я бы еще мог вставить тебе, девочка».

Джо стала моим всем, но я не был уверен в том, как правильно поступить с Крисси. Мне нужно было объясниться с ней перед тем, как я смог поселиться с Джо, и это могло занять у меня определенное время. Тем временем нужно было что-то серьезно решать и с Джо. У ней был маленький сын, и она должна была быть уверена, что она делает правильное решение, объединяясь со мной.

Джо проживала со своей подругой Сьюзен. Тогда же меня встретила у дверей «Уика» Крисси. Наши отношения изжили себя. Я принял на себя поток оскорблений, она говорила, что не любила меня никогда и сама планировала со мной развестись. Потом она призналась мне, что любит Джимми Пейджа и жила с ним несколько месяцев, часто одеваясь в его компании в один лишь фиговый листик, в то время как я развлекался с Патти Бойд. Я этого больше не мог терпеть и понял, что это — мой шанс.

Я решил: «Сейчас — или никогда», и уехал. Мне было все равно, что на дворе стояло два часа ночи, я позвонил на квартиру, где жила Джо. Когда ответила её подруга Сью, я сказал: «Просыпайся, Джо. Я в дороге». Спустя десять минут я был там и сказал Джо: «Я покинул Крисси».

Теперь, более чем тридцать лет спустя, мы с Джо по-прежнему вместе. Спустя несколько дней после того, как я покинул Крисси, мне позвонил Кит Мун и сказал: «Я слышал, что у тебя новая девушка. Приводи её. Она должна пройти моё прослушивание». Я сказал: «Да ладно?»

Он ответил: «Черт возьми, конечно. Все мы любим Крисси, так что я пекусь только о твоих интересах. Я имею в виду — держись, мужик, ты же женат». На него внезапно напало желание морализировать. «Приводи свою новенькую, и лучше бы ей представлять из себя что-нибудь, потому что если она плоха, то она не нужна».

Под предлогом, что нам будет весело встретиться с одним из моих товарищей, я привел Джо к Муни, не говоря ей, что это будет «прослушивание». Они сошлись вместе, как дом с огнем в пожаре. Когда мы уезжали, Муни пожал мне руку и сказал: «Ты заслужил моё одобрение».

Примерно ближе к началу лета Крисси попала в автокатастрофу. Она в спортивном «Мерседесе», который я купил для неё, въехала в окно магазина в Ричмонде. Я пришел повидать её. Лишь только я вошел в палату к Крисси, как она сразу же стала бранить меня: «Как ты можешь покинуть меня с моим сломанным хребтом?»

Потребовался год, чтобы все бумажные дела были утрясены, и мы с Крисси были разведены. К тому времени мы с Джо были в Лос-Анджелесе.

Вскоре после того, как я получил на руки все бумаги на развод, Джо получила свои. Их отношения были прохладными уже больше года. Джо, будучи свободной, расцвела, и я заполучил её в самом соку.

Всё получилось, и я обрел свою девочку. Но жизнь со своими взлётами и падениями всегда дарует как сокровища, так и удары: теперь я потерял «Уик».

У меня появились проблемы с внутренним департаментом государственных сборов, и они не оставили мне выбора: сумма в 80 тыс. фунтов, которую там запросили, была просто неподъемной. Я никак не хотел расставаться со своим домом, никак не хотел выезжать. Меня вдохновляли жаркие летние дни в саду, и я трансформировал идеи в студии «Уика», где они умножались и материализовались. Дом скрипел от рок-н-ролльных воспоминаний, и в нём протекала наиболее плодотворная работа. Мысли о Большом Доне, Дурачке — моём привратнике, потном Дживсе, который неплохо работал, но создавал инциденты. Это был тот человек, которому было поручено бить моих недругов. И о Фрэнке Фойе, шофере, фанате «Квин» (!), надежном плече для девушек, основательном, терпеливом человеке, который всегда доставлял меня домой. Я всегда мысленно возвращаюсь ко всем сокровищам «Фитиля», которые приходят мне на ум, когда я проезжаю мимо него. Прекрасный образец Георгианской архитектуры 1775 года с ландшафтными садами и видом на Темзу с вершины Ричмондского холма, который до сих пор является предметом зависти среди ценителей пейзажей в Европе.

Я отдал Крисси часть денег, которые я получил за «Уик», затем упаковался и отправил все это в Лос-Анджелес. Я чувствовал, как будто начинаю жизнь сначала — на этот раз с Джо, став булочкой в её печке, — и с 2-х летним сыном Джо Джэми. Это был 1978-й.

В конце концов мой дом купил Пит Таунзенд, он превратил комнату для снукера в офис и избавился от моего стола. Не считая этого его разрушительного решения, знать, что «Уик» в надежных руках — это большое облегчение. Он часто напоминает мне: «Твоя студия в нетронутом состоянии — точно в таком, в каком ты оставил её. Она всё такая же».

Отлично.

Джо никогда не жила в «Уике». Кстати, она посетила его один раз. Я взял её туда сразу после того, как мы все перевезли оттуда. Мы вместе прошлись по пустым комнатам, пока не добрались до овальной спальни, единственным оставшимся предметом в которой была кровать. Мы провели там романтический вечер перед тем, как переселиться с нашей новой любовью и всем остальным скарбом в Лос-Анджелес.

12. Время Л.-А.

 Сделать закладку на этом месте книги

Первое место, в котором мы поселились, когда переехали в Лос-Анджелес, было на Форест-Нолл-драйв, прямо над Сансетом в Западном Голливуде, в очень продвинутом доме, в котором был плавательный бассейн сразу при входе и большой центральный камин в большой открытой гостиной. Те, кто приходил к нам, оглядывались, будто это было дежа вю, как будто они уже видели его (так и было в действительности). Но не все признавались в том, что узнали это место, поскольку в этом доме были сняты миллионы порнофильмов. Я оказался славным ему хозяином — как в деловом плане, так и в плане удовольствий. Я щедро развлекал сотрудников музыкальных компаний во время рабочих встреч. Они оттягивались, и их эйфорическое состояние лучше принимало все мои контрасты.

Мы жили на Форест-Нолл недолго, пока не нашли больший дом, на этот раз у каньона Мэндвилл, недалеко от Сансет и трассы Пи-Си. Почти что бревенчатая хижина, эта часть истории Америки стала дружным семейным домом — кусочек деревни в такой близости к Сансету. Здесь происходило слияние и тесное взаимодействие детей и взрослых. Эта творческая атмосфера немного была подпорчена нежеланными визитерами. Плавательный бассейн в виде чувственной восьмерки когда-то принадлежал голливудской красотке по синхронному плаванию Эстер Уильямс. Вместе с домом нам досталась чудесная Джей Картер — наша няня на долгие годы. Джо и я встретили её, когда только увидели дом, и решили, что либо она достанется нам вместе с домом, либо мы не покупаем его. Она помогла нам растить наших детей, и одно время помогала Киту и Мику с их детьми, но на самом деле никогда не покидала Вудов.

Даже если остаться в южной Калифорнии означало смириться со смогом и загрязнением воздуха (которое беспокоит меня до сих пор, как всегда), но это также и подразумевало встречи с кучей новых людей.

В то время, когда Тони Кёртис повстречался с Кэри Грантом, тот был так популярен, что групи любили кричать: «Кэри Грант — это Господи».[25] Он, Тони Кертис и я смачно проводили вместе вечера.

Так как Тони рисовал, мы с ним проводили много времени за обсуждением рисования и живописи. Мы садились и делали наброски друг с друга, одновременно потягивая прекрасные выдержанные вина. Он рисовал небрежно в минималистской манере а-ля Матисс. Он также любил вспоминать о былых временах в Голливуде, но мне больше всего нравилось слушать, когда он говорил о «В джазе только девушки» и особенно о Мэрилин Монро. Я рассыпал для себя кокаин на её фотографии, а он бормотал: «С**а ты, с**а ты». Он рассказал мне, что когда они снимались вместе, Мэрилин была первая на студийной автостоянке и последняя, когда надо было уезжать, «потому что она ***лась со всеми подряд». Он разрушил её образ, сказав, что в первые годы своей карьеры она спала с каждым, чтобы получить роль в кино. И однажды он подарил мне пару ковбойских бутсов, которые были на нём, когда он занимался с ней сексом. Кит окрестил их как «Слишком-большие-бутсы».

Тони очень нравилось говорить об Англии, и он очень хорошо её знал. У него был дом в Лондоне на Честер-сквер, и однажды, когда мы возвращались в Великобританию, а он был в Лондоне, но уезжал вроде как в путешествие, то он попросил, чтобы мы присмотрели за домом. Мы с Джо сказали: «Конечно, будем очень рады». Мы вселились туда, и он показал нам дом, в том числе люк в полу, который вел в его винный погребок. Он милостиво сказал: «Чувствуйте себя свободно в моем винном погребке», что стало его первой ошибкой. Его второй ошибкой было оставить меня там с 40 или 50-ю ящиками превосходнейшего выдержанного вина. Мы устраивали вечеринки в его доме каждый вечер, и — почему бы нет, вино было отличным — мы выпили все его бутылки, за исключением единственной бутылки с «Шато Петрус». Когда Тони вернулся спустя пару недель, он был очень зол на меня, потому что он собирал эти вина долгие годы. Я пообещал ему исправить мой поступок — затарить снова весь погреб, — но он сказал, что это невозможно, так как некоторые вина были просто незаменимы. Я спросил его: «Тони, значит ли это, что мы больше не друзья?» Он ответил: «Рон, мне нравится твоя компания, но я не могу стерпеть те часы…»

В конце 1978 г. мы были в Нью-Йорке в связи с концертом. Я узнал, что в отеле по 8-й Авеню остановился Мухаммед Али — это было прямо перед его матчем-реваншем с Леоном Спинксом, — так что я направился туда. Я поспел как раз вовремя, потому что как только я вошел в приемную гостиницы, он спускался на ресепшн. Это местечко просто кипело. Это был конец света. Имейте в виду, что тогда он был, наверное, самым известным человеком на земле. Там было столько народу и столько охраны, что я и не думал, что смогу оказаться где-нибудь рядом с ним. Но я решил попробовать.

Я пробрался сквозь стену здоровых телохранителей, высунул свою руку и был удивлен более, чем кто-либо, когда он остановился и взглянул на меня. Я сказал ему: «Мой папа будет горд больше всего на свете, если узнает, что я пожал руку Человека». Он пожал мне руку, а потом мы просто начали болтать, постоянно стараясь игнорировать сумятицу и движение вокруг нас.

Много лет спустя я был в Нью-Йорке на выставке своих картин. Али был в городе по поводу какой-то благотворительной акции. Я подарил несколько картин его фонду, и кто-то решил, что будет весело, если мы соберемся вместе. Он пришел в мой гостиничный номер, и первое, что я сделал — это напомнил ему о нашей первой встрече. Как не экстраординарно это звучит, но он сказал мне, что помнит её. Не потому что он запомнил меня, а потому что я упомянул своего папу. Меня потрясло, что он смог вспомнить все те стремительные мгновения, особенно если учесть ту суматоху, которая окружала его все те годы.

Но тогда, хоть он и страдал от болезни Паркинсона, он продолжал оставаться отличным парнем. Что касается этой ужасной болезни, то когда она завладевает таким человеком, как Али, то может быть, немного заглушает его силы, но когда Али пытается побороть её, то он просто блещет своим молниеносным остроумием. И он — один из самых веселых людей, которых я когда-либо видел. Он напоминает мне Джерри Ли, а также моего папу, — умом, острым, как бритва.

Али принес с собой в тот вечер несколько своих волшебных штучек и начал демонстрировать их мне. Он показал мне волшебные книжки для раскрашивания и веревки для парения в воздухе. Он сказал, что занятие иллюзионизмом просто поразило его, и эта магия дала ему шанс еще раз захватить внимание зрителей. И это говорил человек, который держал в своих руках внимание целого мира многие десятилетия.

Он спросил меня, не хочу ли я научиться отличному оптическому трюку, и я ответил: «Конечно». Это когда ты стоишь под определенным углом, поднимаешь одну ногу, и это выглядит, как будто ты паришь в воздухе. Это отличный трюк, которым я не устаю удивлять своих внуков.

Мы с Али остались друзьями, и он все время посылает мне небольшие записочки и рисунки. У него — самый мелкий почерк из всех, кого я когда-либо встречал. Он пишет как букашка. Он однажды прислал мне крохотный рисунок, который был настолько мал, что в следующий раз, когда я виделся с ним, я взял этот рисунок, показал ему и спросил: «Что же изображено на этой бумажке?» Он ответил мне: «Это я нарисовал сердце с ногами».

Я рисовал его, и у него есть один из таких портретов. Кстати, я издал несколько литографий, на которых он нокаутирует Фрэзье, на которых мы вдвоем оставили автографы, и они были проданы за считанные минуты.

Позднее тем же вечером он решил: «Давай выйдем на 5-ю Авеню и остановим уличное движение».

Я спросил: «Что же ты хочешь сделать?»

«Мы с тобой, — ответил он, — пойдем по 5-й Авеню и остановим уличное движение. «Роллингстоун» по одну сторону улицы, а Мухаммед Али — по другую».

К сожалению, мы не смогли сделать это, так как он не очень хорошо передвигался. Я хотел этого, и он хотел этого, но люди из его окружения сказали: «Нет».

Тогда его менеджер спросил: «Эй, Али, как ты думаешь, кого остановят первым?»

Он ответил: «Белого парня».

Когда я наконец пожелал ему у выхода спокойной ночи и подумал, что он уже прошел внутрь, то повернулся к своей личной ассистентке Донне и радостно сообщил: «Я только что тусовался с Мухаммедом Али».

Но Али был все еще рядом, и он ответил: «Эй, я только что встретился с «роллингстоуном»».

13. Потеря

 Сделать закладку на этом месте книги

Когда мы жили в Мэндвилле, я также познакомился с Бобом Марли. Кит, Чарли и я одновременно запали на реггей с островов в одно и то же время и достаточно рано. Тогда реггей еще не завоевал мир. Кит просто живет им, и я имел большое удовольствие представить его Джимми Клиффу. Я встретил Джимми на вечеринке и сразу подумал, что Киту надо встретиться с ним. Они были созданы друг для друга. Я взял Джимми, мы пошли в гостиничный номер Кита, и я прикрыл глазок рукой.

Я постучался: «Кит?»

«Иди на…», — последовал ответ.

Я постучал снова: «Здесь есть кто-то, с кем ты должен встретиться».

Он открыл дверь, и его плохого настроения как не бывало. Он увидел Джимми, немедленно протолкнул его в свой номер, обнял его, сел, зажег косяк, и с тех пор они стали самыми большими друзьями.

В реггее было нечто, что играло на сокровенных аккордах нашей души. Фундаментальный сырой ритм — общая любовь, которая составила основу нашего музыкального творчества, как и в блюзе. Внезапно появилось множество отличных реггей-групп вроде «Slickers» и «Heptones», Макса Ромео и Плуто Шервингтона. В те дни мы с Китом брали в клубы наши пластинки с реггеем, просили диджея поставить их, и если он отказывался, то рисковал оказаться на конце Китового ножа. Мы просто старались развеселить эти места.

В ноябре 1979-го Боб Марли и «Wailers» совершали свое мировое турне «Survival» («Выживание»), они играли в «Оукленд Колизеум». Один из гитаристов Боба, Эл Андерсон, потерял свою гитару и позвонил мне с просьбой взять на прокат одну из моих. Я не возражал и даже предложил подвезти её ему. Так что я полетел в Сан-Франциско и заказал такси до «Колизеума» за несколько часов до концерта, но парни из охраны Марли не пустили меня. Я объяснил, что я приехал с гитарой для Элла. Но они были такие здоровые ямайские парни, они не знали, кто я такой, и я в их глазах был просто каким-то тощим белым парнем с забавной прической, который хочет задаром попасть на концерт. Я перепробовал все убеждения, и когда это все не сработало, я решил, что единственный способ, которым я могу доказать им, что я — это я, это — сыграть.

Это было прослушивание. Я стоял перед артистическим входом на стадион и играл реггей-риффы, они стали тащиться, и спустя недолгое время решили, что я не болтаю. Так что они разрешили мне потусоваться в этой местности, пока не придет Эл.

Он провел меня за кулисы, где я потусил с «Wailers» в тумане дыма от травы. Мы смеялись, шутили и немного поджемовали. Я рассказал им, как мне нравится играть с ними реггей, — и почему бы и нет, эти парни ведь были королями реггея — и они попросили меня выйти поиграть с ними на бис. Я посмотрел на Элла, он поблагодарил меня за гитару и повел меня в гримерку Боба. Боб стоял посередине своей задымленной комнатки, раскачиваясь в такт медленной мелодии реггей. Привычный уже там дым марихуаны не угасал. Его глаза были полузакрыты, когда Эл представил меня ему. Я сказал: «Привет», и он просто подмигнул. Он был очень тихим парнем, и был где-то далеко вдали от энергии внутри своей группы. Мы вместе раскурили пару косяков и заторчали от нескольких его песен. Я сказал ему: «Так что, ты — единственный из группы, кто еще не знает, что я буду играть с тобой сегодня вечером, не так ли?» Он ничего не ответил. Но он посмотрел на меня так, что типа если можешь, то давай.

Группа устроила фантастическое шоу, и когда её позвали на бис, Боб вытащил меня. Мы начали тащиться, и когда я играл. Он еще раз посмотрел на меня, на этот раз будто бы говоря, что да, о-кей, ты молодец. Я так понял, что мы должны были сыграть один или два номера, но мы с ним так хорошо сыгрались, что я остался с ним на сцене на все время анкора, который продолжался полтора часа.

После концерта группа устроила настоящую домашнюю атмосферу. Потом Боб и я дали вместе несколько интервью. Мы с Джо даже сфотографировались с ним вместе. Я уже собирался прощаться, как вдруг один из «Wailers» сказал: «Знаешь, ты действительно понравился Бобу». Это прозвучало странно, так как он стоял прямо здесь же. Было похоже, что он не может или не хочет говорить за себя, поскольку это мог сделать один из «Wailers».

«Боб хочет, чтобы ты поиграл с ним в футбол». Так что мы поиграли в футбол. У него за кулисами была небольшая площадка, где мы погоняли мяча и покурили отличную «гангу».

Итак, здесь был англичанин, играющий в Америке с командой из раста, и все это время Боб широко улыбался. Какой чудный парень.

Еще одним, с кем я познакомился, был, как это ни комично, Ян Дьюри. Я говорю «комично», потому что он тоже англичанин, и дома наши пути не пересекались. Несомненно, Ян был одной из самых недооцененных рок-легенд, а также отличным художником. Но я ни разу не слышал о нем до тех пор, пока я не посетил дом Джо, где познакомился с её родителями.

Братья Джо Пол и Винни подвезли меня на своем «Мини», и в машине у них играл Ян Дьюри и «the Blockheads». Я спросил: «Кто это?», и они рассказали. С первого прослушивания я подумал, что Ян просто замечателен.

Я также подумал, что Пол и Винни — тоже замечательные, потому что Джо предупредила меня, что её отец не разрешает никому выпивать в доме, а они поняли, что я бы не прочь дернуть кое-чего, так что они, невзирая на отсутствие лицензии, пронесли полбутылки водки. Мы пошли пропустить в их комнату, и перед тем, как включить мне еще Яна, Пол скрутил косяк.

Когда мы познакомились с Яном в Лос-Анджелесе, его карьера уже сходила на нет, и мы с Джо настояли, чтобы он пришел к нам в гости на тушеные бобы с тостами. Он спросил, откуда Джо родом, и когда она сказала ему, что родилась в Биллерикее, Эссекс, он сказал, что он тоже оттуда, и стал называть её (по песне) Дики из Биллерикея. Ян оказался одним из самых классных парней, что живут на белом свете, и он — еще один человек, по ком я очень скучаю. Он был очень неразговорчив по поводу своих талантов артиста и художника. Однажды ночью в своей квартире в Хаммерсмите он прошерстил для меня свой шкаф с рисунками. Это были очень впечатляющие работы, которые он хранил со времен своей учебы в колледже искусств.

Однажды вечером, когда Род был в Лос-Анджелесе, мы узнали, что Ян и «the Blockheads» играют в «Рокси», так что мы пошли послушать их. Но это было на самом деле грустное зрелище, потому что он был неизвестен в Штатах, и в зале было всего около 50 человек. Тогда в программе был Лу Рид. Я и Род прошли за сцену и расстроили все гитары Лу, так что когда он вышел на сцену, ничего не работало. Тот нас не простил, но Род, Ян и я подумали, что это просто замечательно.

Грэем Чэпмэн и Эрик Айдл из «Монти Пайтон» также жили тогда в Лос-Анджелесе. Эрик ставил пародию на «Битлз» под названием «the Rutles», и пригласил всех своих друзей поработать за полцены. Он нанял Пола Саймона, Майкла Пэлина, Билла Мюррея, Мика и Бьянку, Дэна Эйкройда и Джона Белуши. Он вырядил меня в панковского «Ангела Ада». На самом деле мы сняли основную массу в Англии, где Эрик использовал те же места, что и «Битлз» в «Вечере трудного дня». Наша версия называлась «All You Need Is Cash» («Все, что вам нужно — это наличность»), и она смотрится со смехом даже спустя все эти годы. Если вы приглядитесь, то сможете увидеть где-то там Джо, и Джордж Харрисон тоже выступает в эпизоде. Там же снимались Лорн Майклс — тот, кто придумал «Saturday Night Live», а также Эл Франкен и Гильда Раднер. Это шоу предвосхитило «Spamalot» — вещь «Монти», не просто прикалывающихся в пост-«Пайтоновскую» эру. Всё здесь в таком чудесном беспорядке. Так же выглядит мой рабочий день. Знаете — смеёшься, смеёшься, смеёшься, и… ох, дело сделано?

Тусуясь в Лос-Анджелесе с Эриком, мы однажды были выгнаны из дома Грэема Чэпмэна за слишком громкий смех. Грэем пригласил нас к себе, чтобы просмотреть «Life Of Brian» («Жизнь Брайана») — самый смешной из всех фильмов. Здесь же был Кит, который завис с девчонкой по имени Лил. Она была реально сумасшедшей телкой, которая любила бутылку и так смеялась, что звук её смеха мог обрушить целую стену. У Грэема дома была его маманя, которая пожаловалась, что она не может спать, потому что мы все очень громко смеёмся. Грэем все время повторял: «Пожалуйста, потише, моя мама…»

Кит старался закрыть рот Лил рукой, но она все время отталкивала его и кричала: «Пошел на…», а потом снова начинала ржать. Это продолжалось так долго, что мама Греэма поднялась с постели и сделала внушение своему сыну, так что ему пришлось препроводить нас всех до двери: «Я очень извиняюсь, но моя мама желает, чтобы вы ушли».

Еще один британец, с которым я в те годы часто сталкивался — как и сейчас — это Дэвид Боуи. Он — очень земное создание: приятный, симпатичный, невероятно творческий человек. Я взял Джо на его концерт в «Мэдисон-Сквер-Гарден», и мы тусили за сценой в ожидании его, когда ко мне подошла Тина Тернер, припечатала мне большой поцелуй и сказала: «Кит, я люблю тебя». Она в ту пору все время путала меня с Китом, так что мне пришлось сказать ей: «Я — Ронни». Она улыбнулась: «Ну, мне все равно понравилось».

Когда Боуи зашел на сцену, я подбежал к нему и совершенно оглоушил его со словами: «Ой, Дэйв, где же та пятерка, которую ты мне должен?» В панической атмосфере своего окружения он ответил спокойно, как ни в чем не бывало: «Она в моих других штанах, Рон, я тебе отдам её позднее». Вот такой Боуи. Даже в безумии своего мира он по-прежнему находит время для того, чтобы радушно привечать своих друзей. Когда Дэвид жил в Нью-Йорке, то однажды позвонил мне и попросил сыграть с ним концерт в клубе «China» со Стиви Уинвудом и Кэрмайном Роджасом. Я пришел, считая, что у нас еще будет время порепетировать. Нас просто понесло. Экспромтное блаженство.

Тогда Лос-Анджелес просто кишел звездами тех лет. Куча талантов. Однажды вечером мы с Миком пошли на концерт Марвина Гэя, но забыли купить билеты. Нам удалось договориться проникнуть за кулисы, и мы провели все шоу, наблюдая самого со стороны сцены. После концерта мы оказались в гостиничном номере Марвина в ожидании публики.

Там тусовалась куча народа, и когда мы не нашли там Марвина, то пошли его искать. Мы открыли дверь спальни, и там сидел вроде как он в своей шляпе. Мик немедленно вошел и стал давать Марвину советы по поводу песен, которые ему нужно было спеть, и какие песни он, наверное, забыл включить в концерт. Мик продолжал и продолжал, пока бедный парень не смог вставить свою реплику: «Эй, мужик, всё это очень хорошо, но я — брат Марвина. Он сам скоро вернется».


Когда мы отправлялись в путешествия, Джо просила своего брата Пола присмотреть за домом. И однажды вечером, когда Пол смотрел за Мэндвиллем и детьми, у дома остановился лимузин, и у ворот раздался звонок. Пол ответил на него, и голос оттуда сказал: «Эй, Ронни, мужик, это Джон, мужик, я приехал повидать тебя».

Пол сказал: «Извини, Ронни здесь нет».

Джон спросил: «Кто это?» Когда Пол сказал, что он — брат Джо, Джон воскликнул: «Эй, мужик, мне надо поговорить тобой».

Пол продолжал говорить: «Я не знаю, кто ты такой», но теперь этот парень завел очень жалостливую историю о том, как его покинула жена, Полу стало очень жалко его, и он впустил его.

Тут этот большой, толстый и неуклюжий парниша падает на кушетку и начинает искренне сокрушаться о своей жене. Пол даже и не представлял, кто это такой, кроме того, что тот, кажется, знал Джо и меня.

Они вдвоем провели всю ночь в возлияниях, и Джон плакался на плече у Пола. Джон уехал примерно в 5 утра, и Пол решил, что это — обычная ночь в доме Вудов.

Мы с Джо приехали обратно на выходные, и Пол рассказал Джо, что этот здоровый парень — действительно приятный человек — пришел в наш дом и всю ночь делился с Полом своими проблемами. Пол сказал, что попробовал


убрать рекламу







этому парню поладить с бывшей женой, но теперь даже не может вспомнить его имя. Джо пошла готовить обед, а мы с Полом встали у телика, и когда начали передавать «Saturday Night Live», Пол закричал: «Вот он».

Это был Джон Белуши.

Мы подружились с ним в Нью-Йорке, когда делали с ним шоу, и он всегда заходил к нам, когда бывал в Лос-Анджелесе. Несколько дней спустя в дом прибыла роскошная гитара «Hamer», адресованная Полу. Её сопровождала записка, гласившая: «Преподобному Полу Карслейку, спасибо за все, Джон Белуши». К несчастью для Пола, несколько недель спустя Чач пришел ко мне в дом, чтобы забрать кое-какие гитары, он не знал, что эта была не моя и отправил её с остальными в следующее турне «Стоунз». Её пересылали откуда-то в мягком чехле, а не в жестком, и она в конце концов сломалась. Джон также сделал соответствующие гитары «ZZ Top» для Джэми и меня — для Джэми это была детская копия моей с выгравированным его именем.

Джэми столько раз видел Джона на «Saturday Night Live», и ему очень нравились его кувырки назад, когда он изображал Джо Кокера. Наверное, в первый вечер, когда к нам пришел Джон, Джэми спросил его, это он реально исполнял этот трюк по телику, или же вместо него это делал каскадер. Джон уверил Джэми, что он делал это сам, и чтобы доказать это, проделал это прямо в нашей гостиной.

Он был настоящим нашим другом и совершенно безбашенным парнем. Дэн Эйкройд любил сплавлять Джона нам, потому что знал, что с нами он будет в безопасности. И мы втроем любили дурить. Он был отличным мужиком и имел виды на Джо. Многие мои друзья имели на нее виды — с ней самым постыдным образом флиртовал Дон Джонсон. Он брал нас на свой катер (который однажды отказался заводиться к неудовольствию толпы, которая смотрела на него с пристани), шутил с нашими детьми и заставлял Джо вести себя легкомысленно. Я думаю, что с этим приходится смириться, когда у тебя красивая жена, мужчины будут роиться возле неё. На самом деле Джон любил мою жену, и хотя он был моим лучшим другом, Джо — моя жена, и мне пришлось приложить усилия, чтобы добиться её. Однажды вечером, когда меня не было дома, он приехал и взял Джо в поместье «Плейбоя» и Хью Хефнера. Когда она рассказала мне, где она была, мне это не понравилось. Собственно, я был в ярости. Но это не остановило Джона. Он приходил в студию, звонил ей, и они смеялись по телефону часами. Это в общем-то не было проблемой, потому что мы любили Джона, и он был нашим другом, хотя однажды вечером, когда я заснул на кушетке, у них состоялся вот какой диалог:

Джон говорил: «Джо, уходи ко мне».

Джо была поражена: «Ха?»

Он повторил еще раз: «Уходи ко мне».

Джо попыталась дать ему понять: «Ну что ты, Джон, мой парень спит на кушетке прямо возле нас, а ты просишь меня уйти к тебе?»

Он сказал, что он — серьезно: «Я люблю тебя».

Джо напомнила Джону, что они вместе отлично проводили время, но как друзья, и что она любит его, но как друга.

И вот я проснулся и увидел Джона на коленях, умоляющего его: «Выходи за меня». Я объявил: «Джон, если бы ты не был таким толстым и страшным, я бы расценил это как вызов».

За несколько месяцев до этого инцидента мы встретили пару отвязанных дилеров, которые ошивались возле «The Band» (Робби Робертсона и его парней — Ричарда Мануэля, Рика Данко, Ливона Хелма и Гарта Хадсона). У них была хорошая дурь, поэтому мы с ними и подружились. У одной из них — Кэти — был плохой вкус, и от неё дурно пахло. Она всегда предлагала Киту «проехаться в город», но он просто не мог её терпеть. Она, кажется, недолго работала на нас, хотя я не могу припомнить, чем конкретно она занималась. Что бы это ни было, но она постоянно тусовалась в доме. Мы решили, что пора от неё избавиться, но она не уходила, и как-то даже погрозила нам шантажом. Тогда Кит взял свою пушку, прислонил её голову к двери и сказал: «У тебя есть 44 причины убраться из этого дома».

Она была тогда известной девчонкой в городе, и мы узнали, что Джон покупает свою наркоту у неё. Он не был наркошей, но потреблял это в больших количествах. Когда мы были дома, Джон тусил с нами, смеялся, болтал чепуху и старался женить на себе Джо. Но в начале марта 1982-го он провел большую часть ночи в бунгало знаменитого отеля над Сансет-Стрип, «Шато Мормон», где ширялся вместе с Кэти. Она в ту ночь покинула его там и уехала на его «Мерседесе». На следующее утро личный тренер Джона обнаружил его там мертвым. Кэти была в конце концов обвинена в непредумышленном убийстве. В ту ночь, когда Джон умер, он позвонил к нам домой. Трубку поднял брат Джо. Мы спали. Джон хотел поговорить с нами. Диалог не состоялся.


В Лос-Анджелесе я также дебютировал в своем первом голливудском кино. Мы с Ринго Старом столкнулись с режиссером Мартином Скорцезе через Билла Греэма (самого надежного и работящего из всех промоутеров), и тот пригласил нас прийти посмотреть, как он снимает «The Last Waltz» («Последний вальс») о последнем концерте «the Band». Там были многие наши товарищи — Клэптон, Дилан, Нил Янг и Мадди Уотерс. Когда Мадди сказали, что тут он должен познакомиться кое с кем, он прошептал своему пианисту Пайнтопу Перкинсу: «Иди сюда, тут есть кто-то, с кем мы должны познакомиться, наверное, он знаменитый». Им был Боб Дилан.

Когда мы с Ринго сидели в публике и смотрели, как их снимают, подошел Билл Греэма и сказал: «Вы тоже будете там». Мы спросили: «Правда?» А он ответил: «Так велел Марти», так что мы выкатились на сцену на бис, что тоже вошло в фильм.

Ринго играет Ринго, а я играю Ронни, и если вы присмотритесь, то заметите нас в финальной сцене. Меня должны выпустить[26].

Другое мое случайное появление в кино случилось в Нью-Йорке, в фильме Адриана Лайна «9 с половиной недель». Звезды кино Ким Бесинджер и Мики Рурк. Меня поместили в сцену в галерее живописи.

Мы с Джо — друзья режиссера Адриана Лайна и его жены Саманты, Адриан сказал Джо: «Приди посмеяться на съемки», — и взял её в эпизод. За ней пришел и я — не потому, что я собирался контролировать кинокарьеру Джо, но потому что мне хотелось познакомиться с Ким Бесинджер. В конце концов я полдня провел в разговоре с ней в её трейлере, мы отлично провели время. Она просто роскошная, в её компании здорово, и я бы провел еще полдня в разговорах с ней, если бы меня не выгнала её компаньонка.

Так как мне нечего было больше делать, на съемках я просто гулял. Это было вроде галереи, так что я сел на лестницу и стал общаться с какими-то людьми, и внезапно кто-то крикнул: «Мотор!».

Бедная Джо в конце концов в фильм так и не попала. А должна была, потому что её платье было — просто закачаться. Ошибка Адриана Лайна. Это все происходило в Лос-Анджелесе, однажды после полудня я тусовался с Элиотом Гульдом и пластиночным продюсером Ахметом Эртеганом — человеком, который возглавил «Атлантик Рекордз», и который был с Миком в ту ночь, когда он порезал себе руку на 20 швов о дверь ресторана, — мы говорили о братьях Маркс, и я сказал: «Мне очень нравятся они — жалко, что в живых остался только один Гроучо».

И вот Ахмет сказал: «Знаешь, а Гроучо — мой друг. Я могу позвонить ему. Если он дома, то мы можем сходить навестить его».

Я не мог дождаться, пока Ахмет подойдет к телефону.

Он позвонил и оторвал Гроучо от какой-то семейной вечеринки, но Гроучо сказал: «Конечно, приходите».

Когда мы приехали к его дому, я позвонил в дверь, и Гроучо открыл собственной персоной. Он бегло взглянул на меня и сказал: «Это самая нелепая прическа, какую я когда-либо видел. Ты кто — человек или цыпленок?»

Ахмет сказал: «Гроучо, хочу представить тебя Рону Вуду».

Гроучо ответил: «Я знаю, я видел все его фильмы».

«Но он — не актер, — Ахмет постарался, чтобы Гроучо понял, — Он — музыкант».

Абсолютно невозмутимо Гроучо ответил: «Я знаю, у меня есть все его альбомы. В какой он группе?» — и замычал какую-то неопознанную песню.

Он провел нас внутрь — это оказался какой-то еврейский праздник, повсюду бегали дети, и Гроучо сидел во главе U-образного стола в праздничной шляпе. Один за другим дети прыгали к Гроучо на колени, и он говорил каждому: «Ты чудная маленькая девочка. Как тебя зовут?»

Но той чудной маленькой девочкой, которую он действительно хотел видеть сидящей у себя на коленях, была его медсестра. Он наклонился к нам и прошептал: «Что вы думаете по поводу моей медсестры?»

Я сказал: «Она красивая».

Гроучо кивнул: «Я бы отдал все свои деньги хотя бы за одну эрекцию».

14. Вклад

 Сделать закладку на этом месте книги

Спустя год после того, как я записал «I’ve Got My Own Album to Do», я сделал свой второй сольный альбом — «Now Look» («Ну-ка взгляни»). Там есть песня, которая мне очень-очень нравится — «I Got Lost When I Found You» («Я потерялся, когда нашел тебя»), которую написал мой друг Бобби Уомэк.

Бобби со своими четырьмя братьями создал еще в детском возрасте госпел-группу, и они назвали себя «Womack Brothers» («Братья Уомэк»). Потом их нашел Сэм Кук и переименовал их в «the Valentinoes». Они гастролировали с Джеймсом Брауном и попали в чарты с песней «Lookin’ For a Love» («В поисках любви»). Но после того, как Сэма убили, карьера «the Valentinoes» не продолжилась дальше. Хотя Бобби некоторое время был женат на вдове Сэма Барбаре, его брат Сесил в конце концов женился на дочери Сэма Линде, и Сесил с Линдой создали действительно неплохой композиторский и певческий тандем, названный «Уомэк и Уомэк».

Семья Уомэков была очень большой. Бобби однажды рассказал мне, что у его отца было что-то вроде 15-и братьев и сестер. Более того — у всех у них были очень странные имена. Один брат звался Востоком, а другой — Западом. Еще один брат назывался Дружелюбным. Но у Бобби хватало в жизни и много горя — очень многие в его семье трагически погибли, в том числе его брат Гарри, которого застрелила ревнивая подруга. После распада «the Valentinoes» Бобби начал выступать самостоятельно, он сочинял песни и играл на гитаре с Уилсоном Пикетом, Аретой Фрэнклин и «Стоунз». Он также написал такие большие хиты, как «Across 110th Street» («По 110-й стрит»), «That’s the Way I Feel About Cha» («Вот так я думаю о тебе»), и «Woman’s Gotta Have It» («Это должно быть у женщины»). Но одна песня, которую он написал вместе с Ширли Уомэк — «It’s All Over Now» («Теперь все кончено»), была исполнена не только Сэмом Куком, «the Valentinoes» и «the Faces» — она стала первым хитом номер один у «Стоунз».

Я познакомился с Бобби в Детройте во время турне «Faces» в 1975-м, когда он и Дэвид Раффин, ведущий певец «Temptations», вышли и спел с нами две песни «Temptations» — «Losing You» («Теряя тебя») и «I Wish It Would Rain» («Я бы хотел, чтобы шел дождь»). Так что когда я попросил Бобби помочь мне с моим вторым альбомом, он оказался тут как тут, а когда он попросил меня сыграть на его альбоме «Resurrection» («Воскресение»), я тоже оказался тут как тут — вместе с Родом, Китом и Стиви Уандером.

Моим третьим соло-альбомом был «Mahoney’s Last Stand» («Последнее похождение Махони»), на котором Ронни Лейн и я играли инструменталы для звуковой дорожки фильма. И вот в Лос-Анджелесе я решил записать свой 4-й альбом «Gimme Some Neck» («Чмокни меня»), и собрал временную группу, в которую вошли Чарли, Мик и Кит, плюс Мик Флитвуд, Ян Маклаган, Бобби Киз и Мик Тейлор в различных вещах[27] А самым большим сюрпризом из всех стал вклад Боба Дилана.

Эрик Клэптон работал над своим альбомом «No Reason To Cry» («Нет причин плакать») в «Shangri-La» — студии «the Band» на Зума-Бич, на севере Лос-Анджелеса, и я поехал туда помочь Эрику в некоторых песнях. И вот однажды ночью я тусовался с несколькими друзьями на Сансет-Стрип, в «Рокси», или «Виски», или еще где-то, и Эрик позвонил мне и сказал: «Ни за что не угадаешь, кто сегодня ночью у меня в студии!…»

Он продолжил: «…Дилан. Он здесь играет на басу в одной из твоих песен».

Я сказал: «Б**, я выезжаю».

Впервые я познакомился с Бобом на вечеринке «Faces» в Нью-Йорке сразу после того, как я записал свой первый соло-альбом в 1974-м. Я очень хотел, чтобы мой альбом хорошо встретили, особенно такие музыканты, как Боб, но я и не мечтал, что он знает о нём.

Никто на вечеринке не узнал его. Он просто смешался в толпе. И я знаю, что кое-кто подумал, что он — фотограф. Так вот, он протиснулся сквозь толпу и вынырнул из неё неожиданно передо мной; первое, что он сказал, было: «Мне очень нравится твой альбом».

Это просто свело меня с ума. Это заставило меня думать, что я делаю что-то правильное. Мы поговорили минут пять или около того, пока к нам не подошел Питер Грант и заявил: «Привет, я — менеджер «Led Zeppelin»».

Боб поглядел на него и отрезал: «Эй, я же не лезу к тебе со своими проблемами!..»

В следующий раз я встретил его той ночью в Лос-Анджелесе. Я рванул в «Shangri-La» и в конце концов провел там 2 дня, тусуясь с Бобом. Мы всю ночь играли музыку, как и на следующий день. Когда мы останавливались для перекура, Боб исчезал с какой-то девушкой, у которой была больная нога.

«Shangri-La» когда-то была борделем. Туманный лабиринт извилистых коридоров превратился в звукозаписывающую студию… странные запахи и маленькие спаленки, куда можно было завалиться. Кто-то показал мне мою комнату, и когда я наконец собрался лечь спать, то все мои одеяла пропали. Я решил пустить в дело свои способности детектива и прочесал всю комнату. Окно было открыто, и занавески развевались по ветру. Самое простое, что можно было предположить — это что кто-то спер мои одеяла и выбежал через окно.

Когда я взглянул в окно, я увидел на расстоянии небольшую палатку в поле. При дальнейшем исследовании оказалось, что там Боб занимался со своей хромоногой девочкой цыганской любовью. Но он не только «сделал» эту подбитую пташку, он «сделал» ещё и мои одеяла.

Я люблю Боба, но когда наступала пора играть, нам приходилось вытаскивать его из-за кустов и начинать все сначала. В то время он сочинял песню «Seven Days» («Семь дней»), и я понял, что и он любит меня, потому что он ни с того ни с сего отдал её мне. Он сказал: «Можешь взять её, Вуди», так что я записал её на своем альбоме «Gimme Some Neck».

В течении многих лет я много раз помогал ему — и на альбомах, и на сцене. Мне очень понравилось играть с ним и с Томом Пети в продолжение трех вечеров в «Мэдисон-Сквер-Гарден» летом 1986-го. Почти в то же время мы осели в Бристоле на съемках кое-каких сцен для кино, где мы запечатлели несколько волшебных моментов с западно-сельской, классически кривой персоной в лице Реджа Пресли из «the Troggs». Мистер «Дикая Штучка» снимался в сцене, где мы прослушивали басиста для группы Боба.

Когда наступило время вступит мне, там закричали: «Мотор!» Я вошел в роль, как вдруг Редж немедленно закричал: «Е***ь! Оно курит и ходит!»

«Стоп!»

Немного позже, во время перерыва, я попросил Боба пройтись со мной и раскрыть мне странный феномен Реджа (который на самом деле был лидер-вокалистом). Он сидел развалясь, бренчал на 4-х струнке «Фендер», и я сказал: «Эй, Редж, я не знал, что ты играешь на басу. Давно ты этим занимаешься?» Он ответил: «Весь гр***ный вечер».

Боб для меня есть и всегда будет неиссякаемым источником вдохновения, настоящим другом.

15. Варвар

 Сделать закладку на этом месте книги

Когда «Стоунз» объявили, что не будут гастролировать в 1979-м, что нарушало традицию, так как следующим после американского турне летом мы обычно приезжали в Европу. Чарли Уоттс создал группу под названием «Rocket 88» с Яном Стюартом, Алексисом Корнером и Диком Моррисси. Это была буги-вуги-группа, которая была собрана из-за того, что ребята, которые в ней играли, просто любили играть. Чарли сказал, что им хорошо вместе, так что я решил, что будет весело, если я придумаю для себя нечто подобное, и поскольку у меня было время — «Стоунз» не поехали в турне — я собрал нескольких своих товарищей и поехал в турне с ними. Это была работа на общественных началах, тем более, что гастролировать — это в моей крови. Я съездил в три турне в 1975-м, потому что я мог сделать это, потому что в те дни уровень моей энергии был очень высок, и потому что это было моё — работать, не останавливаясь.

Так что я позвонил всем вокруг и осмотрительно собрал гремучую смесь музыкантов, которые ранее никогда не играли вместе, да и позднее — тоже, если уж на то пошло. Я пригласил Кита, и это был первый раз, когда он поехал в турне с моим собственным материалом. Я пригласил Бобби Киза на саксе и Яна Маклагана на клавишных. Потом я пригласил Джозефа Моудлиста, также известного как Зигабу. Он был в первоначальном составе «the Meters», играл с братьями Невилл и прославился тем, что придумал барабанный стиль под названием «фанк второй строчки». Еще я пригласил Стэнли Кларка — лучшего на свете джазового басиста, который, как я убедился много позднее, испытал на себе моё влияние. Он сказал мне, что я был главной причиной, по которой он начал играть на басу, услышав мою игру в группе Джеффа Бека.

У нас были две гитары, клавишные, бас, барабан и саксофон, и мы назвали себя «the New Barbarians» («Новые Варвары»). Итак, мы начали самое безумное в мире турне, менеджером которого стал Джейсон Купер, на которого я вышел через Тони Кертиса, и который был самым сумасшедшим (он в прошлом был футболистом) и самым габаритным менеджером в мире. Джейсон был одним из тех, кого Кит просто не переносил на дух. Кит ненавидел Джейсона настолько, что однажды обратил его в бегство по полю, грозя ему пушкой и 44-ми причинами, по которым он должен «оставить Ронни в покое».

Из-за того, что Кит был должен торонтскому суду благотворительный концерт для Канадского национального института слепых и для своего незрячего ангела Риты Бедар, мы дебютировали в «Civic Auditorium» в Ошаве, Онтарио, 22 апреля 1979 г.

Джон Белуши объявил нас обращением к публике: «Беситесь же, беситесь!!!» Незрячий ангел Кита был здесь же с нами. Когда наш концерт закончился, все ушли со сцены, кроме Кита и меня, и тогда вышел Мик Джаггер. Мы втроем сыграли «Prodigal Son» («Блудный сын»), и вся публика, наверное, подумали, что это нечто вроде биса, пока не вышли Чарли с Биллом, и все остальное шоу отыграли «Стоунз». Когда «Стоунз» закончили, Мак, Бобби и Зигабу вернулись, и мы сыграли «Jumpin’ Jack Flash»[28] В ту ночь мне довелось руководить своей группой и Китом, а потом быть руководимым «Стоунз» и Китом.

Я лично планировал все оставшееся турне «New Barbarians». Это было похоже на организацию «Стоунз», знаете — сет-листы и всякие штуки, но также и на раскрепощенность «Faces». У нас был собственный самолет, и мы все время джэмовали или устраивали вечеринки. У нас не было хита, потому что у нас вообще не было пластинки, что означало, что мы ставили только на свои имена. И мы стали единственной группой в истории без пластинки, на которую были проданы все билеты в «Мэдисон Сквер Гарден» и «LA Forum». На нас были также полностью проданы все билеты в 15-и городах. Мы съездили во все эти города, но я не помню, какие это, к чертовой матери, были города, потому что нас всех тогда просто плющило.

Это не означало, что турне «New Barbarians» прошло под знаком наркотиков. Но у нас было более чем достаточно условий, чтобы отправиться в путь, так что мы начали курсировать по миру без четкого маршрута, и значит, мы летели туда, куда летели. Я распланировал все турне, я финансировал его, и мне хотелось, чтобы мои друзья чувствовали себя стильно. Здесь был мистер Щедрый. Я взял «Боинг-727», все делал на широкую ногу, и в конце концов задолжал 200 тысяч фунтов. Я не бизнесмен, но я знал, что всем моим товарищам заплатили. Насколько я помню, Джейсон Купер договорился с «CBS Records», что они дадут все, что мне было необходимо для проведения турне, а потом вычтут это из моего гонорара за «Gimme Some Neck».

Я хотел устроить все как надо, но после того, как Бо Диддли сказал мне: «Ты что, придуряешься? Лично я из отелей краду матрасы», — я начал думать, по карману ли мне был самолет? Бо всё повторял: «Мужик, ты просто сошел с ума». Наверное, это так и было. Наверное, поэтому я потерял на этом турне 200 тысяч. Но знаете что — во имя хорошей музыки я бы сделал это снова и ничего бы там не изменил.

С турне «New Barbarians» нет официальных записей, но, разбирая свои архивы, я нашел мастер-ленту, которую я планирую издать на своем лейбле «Wooden Records»[29] Это был просто мой эксперимент в связи с новым альбомом. Кит отлично провёл с нами свое время, потому что все, что нам надо было делать — это петь и играть на гитаре, и я даже позволил ему поиграть на фортепиано. Но я работал как раб на галере, старался делать всё подряд — не только заниматься турне, но также петь и играть на гитаре, губной гармошке и педальной стальной гитаре.

Мы играли такие песни «Stones», как «Honky Tonk Women» и «Jumpin’ Jack Flash», и так как я смог включить в шоу свои песни, будучи на этот раз лидером, то мы сыграли целую кучу их, особенно из нового альбома, вроде «Buried Alive» («Похороненный заживо»), «Come to Realize» («Просто пойми»), «Infekshun» («Инфекция») и «F.U.C. Her»(«Если ты видишь её»). Мы сыграли «Sweet Little Rock’n’Roller» и, конечно же, «Seven Days» Боба Дилана. В них было всё — от реггея, соула, кантри до рока, и мы просто поднимали зал на уши. Я даже играл на саксофоне с Бобби в «Let’s Get Steady» («Давай успокоимся»).

Мне кажется, это влияние Йивсли. Тогда я каждое мгновение проводил с инструментами, которые были в доме. Я овладевал ими очень быстро, так что если оставить меня наедине с инструментом на день-другой, то я научусь на нем что-нибудь играть. Так я поступил с барабанами. Когда «Стоунз» записывали «You’d Better Get Some Sleep Tonight» («Лучше бы ты сегодня ночью поспала»), я подумал, почему бы и нет, сел за барабаны Чарли, и у меня получилось. Это была просто маленькая шутка, но когда я закончил и встал, чтобы передать барабаны Чарли, он сказал: «Нет, продолжай», что я и сделал.

На сакс у меня хватило двух недель. Я взял его, выучил все клапаны и начал чувствовать его. Я не представлял, какого черта я играю, но издавал какие-то звуки. Так что я позвонил Бобби Кизу и сказал: «Послушай-ка вот это». Я не знал, что когда закончу играть, Джо вместе с ним поехали и купили мне тенор-сакс Пласа Джонсона — тот самый, на котором он играл тему «Розовая пантера».

Я принес сакс в студию, когда «Стоунз» записывали «Undercover» («Под покровом»), и все просто недобро глянули на меня. Я сказал: «Давайте попробуем».

Ну, вы можете представить себе реакцию Кита — «Какого *** ты с этим делаешь?» Я сказал: «Я тебе покажу», и начал дудеть на нем. Мне на помощь пришел Ян Стюарт: «Дайте ему шанс, с ним все в порядке», и так они и сделали. В песне «I Think I’m Going Mad»[30] я играл на теноре в духовой секции с Бобби, Джимом Хорном и Стивом Мадео. Это была не только духовая секция «Стоунз», но и Стиви Уандера. Лучшая в мире духовая секция. Они помогли мне на моем альбоме «1234» в песнях вроде «Fountain Of Love» («Фонтан любви»), где я присоединился к ним и научил их играть гитарные партии на духовых.

Наша гастрольная команда «New Barbarians» была небольшой — всего 25 человек, потому что мы не придали этому такой размах, как у «Стоунз». Этим размахом были мы. Какой бы не была сцена, мы выходили туда. В основном публика была отличной, но в некоторых городах она была несколько враждебной. Мы не знали, что там были развешаны фальшивые плакаты с надписями «The New Barbarians — Ронни Вуд с друзьями — сегодня вечером в качестве гостей Боб Дилан и Мик Джаггер».

Мы начинали роковать, и в толпе выкрикивали: «Где Боб? Где Мик?» Я отвечал: «Что?» Они кричали: «Где Джаггер?» Я отвечал: «Какого *** вы говорите?» Они кричали: «Где Дилан?» Я старался играть музыку и одновременно говорить с 20-ю тысячами народа, которые думали, что пришли на Мика и Боба: «То, что вы видите — это то, что есть». И они кричали в ответ: «Это написано на гр***ном плакате».

В Милуоки мы играли в «International Amphitheater», и публика была так раздосадована тем, что Мик, Боб и Род Стюарт не выступили, что разнесла все это место в пух и прах. Я имею в виду — они вырвали там все сиденья. Мне пришлось вернуться туда и дать еще один концерт бесплатно, чтобы возместить ущерб.

После 19-и концертов в Канаде и Штатах «New Barbarians» сыграли в последний раз — вернувшись в Англию — на фестивале в Небворте в ноябре 1979-го. Мы выступили в поддержку «Led Zeppelin» на их последнем британском концерте. Толпа насчитывала 200 тысяч — в два раза больше, чем это было тогда, когда я впервые играл там со «Стоунз». И на этот раз мы оказались достаточно догадливы, чтобы не привести толпу такого размера в неистовство, так что в официальной программе значилось предупреждение: «Не ждите неожиданных появлений в качестве гостей Боба Дилана, Нила Янга, Мика Джаггера или каких-либо других знаменитостей, игравших с ними в группах».

«New Barbarians» распались — эти рок-звезды без единой пластинки, хотя и были выпущены наши футболки, которые спроектировала Джо, — и на какой-то короткий отрезок времени мы вшестером настолько погрузились в музыку, что нам не было дела до того, что мы потеряем все наши деньги. Я не беспокоился о деловой стороне, это были просто ребята, которые проводят время в свое удовольствие, и мне до сих пор нравится эта затея. Первым делом — музыка.

16. Симулируя

 Сделать закладку на этом месте книги

Мы только переселились в Мэндвилль-Каньон в 1979-м, когда однажды вечером к нам прибыл весь сияющий Бобби Киз. «Эй, мужик, я сделал великое открытие. Эта вещь называется фрибейс. С ней ты бережешь свой нос. Тебе больше не надо портить свой нос. Ты просто выкуриваешь это». Он показал нам, как «это» готовить, и оно стало моей штучкой в следующие пять лет.

Здесь надо использовать кухонную соду или эфир для того, чтобы отделить от кокаиновой смеси чистый кокаин. Это занимает много времени, но в итоге получается очень чистый вид кокаина, который можно засыпать в трубку и курить. Одна проблема — это то, что делать это опасно. Эфир может взорваться, и тогда можно серьезно пораниться или даже умереть в процессе приготовления. В то время, как мы с Бобби занялись этим, взрыв фрибейса изуродовал лицо бедного Ричарда Прайора, и едва его не убил.

Но это — единственная реальная проблема с фрибейсом. Правда, есть и другие — поменьше. Например — что он не бесплатный, и в реальности должен называться «дорогой бейс».

Фрибейс также делает тебя параноиком. В конце концов ты оказываешься на четвереньках в поисках маленьких крошек, которые могли выпасть из трубки. Я запретил своим детям есть в доме меренги после того, как начал уже в который раз курить сахар. Однажды Джо прохаживалась по дому, обнаружила дверь в ванной запертой, зная при этом, что я и Бобби находимся там два дня, и стала стучать по ней: «Ну же, давайте вылезайте оттуда, вам нужно перекусить». Спустя несколько минут она выглянула в окно и увидела, что мы с Бобби продираемся сквозь заросли. Она вышла и спросила: «Какого черта вы делаете?» Я сказал ей: «Мы знаем, что у тебя здесь тайник, и что в зарослях спрятана трубка, мы знаем, что она есть у тебя, и мы пытаемся её найти».

Со временем, если ты занимаешься этим достаточно долго, то начинаешь видеть «их» везде. Темные силуэты в зарослях. Тени на стене дома. Люди, прокрадывающиеся в твой дом. Они здесь. И они хотят убить тебя.

Иногда кое-кто действительно бывал здесь. Актер Сеймур Кассель, которые жил в старом доме Ленни Брюса над Сансет-Стрип, обычно приходил ко мне домой, и зная, какими параноиками все тут стали, осторожно пугал нас, прячась в кустах. Однажды ночью мы с Бобби фрибейсили с Аланом Парисером — это он придумал Монтерейский поп-фестиваль и был менеджером Ринго, Кросби, Стиллза и Нэша и других. Мы курили, а Алан выглянул в окно и увидел кого-то, крадущегося по саду. Он вскричал: «Помогите, здесь кто-то есть — честно, я видел кого-то», и очень встревожился. Мы посмотрели и никого не увидели, но когда Алан поглядел туда снова, тот, кто там был, снова был там. На следующий день Сеймур пришел и сказал, что это был он — нарочно, чтобы испугать Алана. Он приехал сюда, напугал нас, а потом поехал домой, чтобы ответить на наш параноидальный телефонный звонок.

Если говорить о группе «Кросби, Стиллз, Нэш и (иногда) Янг», то я все время сталкивался с этими ребятами. Грэм Нэш был безобидным парнем, всегда очень вежливым. Нил Янг был хорошим парнем, который придумал для меня название «New Barbarians». Он рассказал мне, что была такая группа в Канаде, откуда он родом, под названием «the Barbarians», и предложил, чтобы я назвал свою группу «New Barbarians».

Когда мне на ум приходит Стивен Стиллз, я не могу забыть, что Кит его по-настоящему не любил, не переносил его, и Стивен ничего не мог с этим поделать. Однажды у нас была одна с ним студия в Нью-Йорке, в «Atlantic Records», и Стивен захотел поиграть на одной из гитар Кита. Кит сказал: «Нет», и реально запер все свои гитары на замок, чтобы Стивен не смог на них играть. Потом Кит повесил на дверь табличку с надписью «Стивену Стиллзу вход воспрещен». Не думаю, что Кит знает, за что он так не любил Стивена, правда,


убрать рекламу







он говорил: «Стиллз не знает, как правильно принимать наркотики». Это — нелепая причина, особенно если принять во внимание то, что никто из нас не знал, принимал ли когда-нибудь Стиллз наркотики вообще!

Дэвид Кросби же определенно не знал, как правильно принимать наркотики. Он обычно мешал кокаин и «смэк». Я видел, как он делает это на кухне у Алана Парисера, и в считанные секунды он уже лежал на полу. Я подумал, что он не очухается. Я думал, что в тот вечер он помирал уже пять раз. Но он всегда очухивался.

Бобби Уомэк также был завсегдатаем в моем доме, и когда бы он не раскуривал трубку, то потом сразу залезал в гардероб, закрывал его дверцу и сидел там в темноте. Эй, где Бобби? Ох, он в гардеробе с одеждой.

Однажды вечером Бобби пошел поиграть домой к Джонни «Гитаре» Уотсону, и увидел, что снаружи и внутри его дом обнесен железной решеткой. Так что он спросил: «Эй, брат, почему твои окна изнутри зарешечены?» Джонни ответил: «Потому что нас преследуют». Бобби выглянул в окно и сказал: «Я никого не вижу». Тогда Джонни взял пушку, приставил её к голове Бобби и сказал: «Приглядись». Тогда Бобби воскликнул: «Е-мое, они же повсюду». Однажды я видел, как Грегори Айзекс сидел в машине два дня в раздумьях, как выбраться оттуда, чтобы заплатить дилеру.

Конечно, когда ты принимаешь это, то думаешь, что это весело. У нас было по куче трубок, и Джо окрашивала воду в водяной трубке и клала туда маленькие пластмасски, так что они подпрыгивали вверх-вниз, когда мы затягивались. Также за этим занятием никогда нельзя уследить за временем. Бобби и я закрывались в ванной, где фрибейсили, и не выходили оттуда по нескольку дней. Бобби так много времени проводил в нашем доме со мной, что Джо однажды спросила его: «Разве ты нигде не живешь? Разве у тебя нет дома, куда можно уйти?»

Приходил Чарли Уоттс, и он часами созерцал меня и Бобби в ванной. Кит однажды рассказал мне, что он вошел в ванную, когда мы бейсили, сел на толчок по***ть, и мы так были заняты своим ритуалом, что даже не заметили его. Патетика. Но тогда мы вообще не замечали никого, кто приходил. Однажды Джо пришла домой и увидела очередь, состоящую в основном из совершенно незнакомых людей (среди них была и одна из наших нянь), которая выстроилась перед нашей ванной, чтобы затянуться из трубки.

Одним из наших соседей в Мэндвилль-Каньоне был Слай Стоун. Нам было очень трудно общаться, поскольку он никогда не бодрствовал в одно время со мной. Но когда он услышал, что у меня есть трубка, он пришел ко мне домой с 15-ю человеками в колонне за собой. Они заходили в ванную, затягивались из трубки и зависали там часами. Потом дверь открывалась, и Слай с колонной из своих 15-и друзей уходили.

Когда ты в этом дерьме, то начинаешь дружить со всякими уродами или целыми бандами из гадов. Кто угодно — ради затяжки. Я подружился с парнем по имени Харри Лейтер — не потому, что между нами было что-то общее или потому что он был чем-то интересен, — а потому, что он был дилером, который приносил это прямо к твоей двери. Когда распускался слух, что ты ищешь товар, парни вроде Харри приходили и делали тебе подарочек. В какой-то момент ты считаешь, что они — твои друзья, начинаешь названивать им каждый час днем или ночью, и они приносят тебе товар. Харри был чем-то вроде местной пиццерии, и таких, как он, были десятки.

Все пошло настолько плохо, что к нам в дом среди ночи стали свободно заходить люди с дурью и трубками. Мы с Джо спали, но это не мешало нам затягиваться прямо в постели — для нас зажигали трубку, и новый цикл приема начинался.

Под кайфом я не думал ни о чем. Однажды ночью в Мэндвилль-Каньон был страшный пожар, и, к счастью, он повернулся к нашему кварталу в форме буквы U и миновал нас. Но весь каньон был в огне, и мой шофер вошел в дом, чтобы разбудить нас. Он предупредил, чтобы мы сматывались отсюда, из каньона, но мы торчали уже пятый день подряд. Он кричал: «Гр***ный каньон в огне!», но всё, что мы могли сделать, это сказать: «Да, да, о-кей», и снова завалились спать. В конце концов он выдернул нас из постели и сказал, чтобы мы взяли с собой только то, что можно унести. Я взял несколько картин и гитар. Небо было черным-черно от густого дыма, и все было в огне. Спустя несколько дней я прочитал, что пожар, раздутый знаменитыми ветрами Санта-Анна, повлек за собой ущерб в 70 млн. долл., разрушил гигантское пространство в 15 200 гектаров, спалил 200 домов, 50 человек пострадали, а трое погибли. По какой-то причине нам повезло. Наш дом был единственным во всем квартале, который уцелел. Все, что осталось от пляжного домика Нила Янга — это противопожарные цепи. В то же время менеджер Джейсон Купер вывез из своего дома все за исключением своего «любимого» попугая.

Когда занимаешься фрибейсом, не задумываешься, насколько плохо это может обернуться для тебя или как ты на это «подсаживаешься». Первая затяжка приносит настоящую эйфорию, но она не повторяется снова, так что ты постоянно стараешься словить тот первый раз. Это безумный наркотик. Он не вызывает такой зависимости, как героин, потому что можно остановиться, поспать и не возвращаться к этому несколько дней, если ты не хочешь. Тут нет физической зависимости. Просто начинаешь одержимо желать повторить тот первый раз, и эта одержимость погружает тебя все глубже и глубже. Некоторые становятся параноиками. Со мной никогда не случалось настоящей паранойи. Я просто не создан для неё.

Например, когда в начале 80-х мы были на гастролях, Кит решил убить меня. Я много курил трубку, и Кит стал мистером Администрацией-по-запрету-наркотиков. Мы поссорились с Джо, она позвонила Киту, и он встал на гр***ную тропу войны. Он подумал, что я заперся в своей комнате с женщиной. На самом деле я заперся курить трубку. Проблема с Китом в том, что если он вобьет себе в голову какую-нибудь мысль — не важно, верную или неверную — она там оседает, и никто её оттуда уже не выбьет. Он поймал меня и закричал: «Никто не занимается фрибейсом, это пустая трата времени».

Я ответил: «Да, о-кей, конечно, Кит» и проигнорировал его тем, что спустился вниз на ресепшн и снял другую комнату в отеле, где меня нельзя будет найти. Так вот, Кит пронюхал это и сформировал отряд, с которым направился на поиски меня. Подумал, что хорошо замел следы, но прошло немного времени, и Кит меня нашел. Он вломился ко мне, сломал у трубки стеклянную чашу и поднес её мне прямо к лицу. Я вывернулся и ударил его в лицо, а потом по я***м и поддых, он чуть не вылетел в окно, и мы оба были под кайфом. Он серьезно решил причинить мне вред, а я серьезно решил причинить вред ему, он разбил бутылку и порезал меня ей. Я стремительно выбежал вон к Мику и Чарли, которые сидели через пару дверей. Я тяжело дышал, и из меня лилась кровь.

Но они вместе работали над песней, и пока я стоял, а моя кровь стекала на паркет, Мик посмотрел на меня и поинтересовался: «У тебя есть какие-нибудь мысли по поводу перехода между куплетами?»

Я ушел, накачанный адреналином, и вернулся в комнату, где находился Кит. Он вытащил свой нож с зазубринами — огромный ямайский кинжал, — поднес его к моему горлу и предупредил: «Я убью тебя».

Я стоял и вскричал: «Хорошо, давай, ну же!»

Он долго смотрел на меня, все время нажимая на меня ножом, а потом проговорил: «Я, на, перерезал бы тебе глотку, но твоя подружка никогда не простит мне этого».

Кит просто посмотрел на меня, а я просто посмотрел на него, и на этом все кончилось. Взглядами. С тех пор мы не воевали, если не считать дважды в год празднования «ножа к горлу». Или мы заканчивали всё тем, что раскуривали вместе муть в знак «прекращения огня».

В то время Кит был неразлучен со своими пистолетами и ножами. Теперь это не так из-за охраны в аэропортах, но тогда он всегда носил с собой оружие. Он обычно пугал людей своей пушкой, которая выглядела довольно устрашающе, но редко пускал её в дело. Правда, однажды в нью-йоркском отеле, когда Кит терроризировал Фредди Сесслера, он нажал на курок и прострелил пол. Прямо внизу какие-то пожилые пенсионеры играли в карты, так что пуля Кита испортила им вечер.

У меня тоже был пистолет — «.44 Магнум». Это был подарок Дона Джонсона со съёмок «Miami Vice», но в нём не было ни одной пули. Мы что-то обсуждали, как вдруг Кит решил вытащить свою пушку. Я предупредил всех: «Очистить поле боя». Кит вернулся со своим «Дерринджером», наставил его на меня и закричал: «Ты — гр***ный ублюдок, Вуди!» Я хладнокровно достал свой «.44 Магнум». И это оказался последний раз, когда Кит пугал меня своим пистолетом… до следующего раза.

Все, кого я знал, отрывались вместе со мной. Когда мы с Бобби Кизом фрибейсили, мы были самой плохой компанией, которую только можно было найти. Для Бобби всё это обернулось так плохо, что однажды он оказался в ломбарде со своим саксофоном, где клянчил денег на жизнь. Для меня же это обернулось так плохо, что я убедил свою страховую компанию разрешить нам взять заем на 70 тыс. долл. на ремонт дома, так чтобы я смог купить себе еще больше дури. Когда нам прислали чек, я залил въезд в дом гудроном, покрасил кухню в зеленый цвет и сказал себе: «Вряд ли это стоит 70 тысяч долларов». И деньги разошлись. Они исчезли за 6 недель.

Мы жили в Лос-Анджелесе 5 лет, так что подсчитайте, какие деньги я тратил на это.

Наши друзья понимали, в чем дело, но только не мы, потому что мы были в процессе. Я всегда говорил, что когда мне начнут мерещиться прячущиеся в кустах снайперы, то пришло время завязывать. Что я и сделал — но это заняло у меня 5 лет.

17. В ожидании

 Сделать закладку на этом месте книги

Кит жил с нами на Форест-Нолл-драйв и в Мэндвилль-Каньоне, чему мы были очень рады.

У Джэми был волнистый попугайчик, который чирикал песню в одно и то же время, и Кит никак не мог понять, что эта птичка — не будильник. Однажды утром/вечером он спустился вниз в своих любимых кожаных штанах. Он один раз взглянул на чирикающего попугайчика, открыл окно и выкинул птицу в клетке вон. Мы вскричали: «Что же ты сделал, это же любимый попугайчик Джэми!» Кит задумался на мгновение, а потом пробормотал: «Никто мне не говорил, что это, на…, настоящий попугайчик».

Потом однажды вечером в Мэндвилль-Каньоне мы с Китом сидели на шесте для ныряния спиной к холму, и вдруг он повернулся ко мне и спросил: «Это ты только что пёрнул?» Я ответил: «Нет». Он сказал: «Ты, вонючий ублюдок — ты смердишь». Я посмотрел на него и подумал про себя, что наверное это он сделал, и тут мы оба оглянулись посмотреть на холм за нами и к нашему полному шоку и ужасу, увидели огромную бегущую массу дерьма, человеческого кала, разливающегося на нас.

Септическая бочка на холме лопнула. Это была не маленькая струйка — это была гигантская стена из дерьма, и она двигалась. Я побежал за своими болотными сапогами и за лопатой и попытался сделать все, что мог, чтобы отвадить её, потому что мне не очень хотелось, чтобы она проникла в дом. Там находилась мама Джо — Рейчел, и она всё кричала: «Ты можешь подцепить инфекцию, не прикасайся к этому, заболеешь». Мы надели маски, чтобы не вдыхать вонь и продолжали загребать лопатами, но его было слишком много. Оно опередило нас. К счастью, его остановил бассейн, иначе бы весь дом был бы заполнен экскрементами.

Примерно в это же время, когда Джо была беременна Лией и уже готовилась рожать, она, Рейчел, Кит и я расположились возле бассейна, как вдруг Кит свернул косяк. Рейчел просто не могла поверить тому, что она только что увидела, она была против наркотиков и заставила Кита уяснить самому себе: «Что это у тебя такое?» Он ответил: «Это косяк». Он протянул его ей: «Хотите?» Рейчел встала, схватила косяк и выкинула его прямо в бассейн.

Кит закричал: «Ах ты сумасшедшая с**а!», и Джо сказала: «Мама, какого черта ты делаешь?» Нам пришлось долго успокаивать Кита и объяснить Рейчел, почему этот поступок был по отношению к нему очень плохим. Наконец она снова села рядом с Джо, а Кит пошел к шесту для ныряния, где сел, разложил траву и начал скручивать еще два косяка. Рейчел даже не подняла на него глаз. Когда он закончил, то предложил один Рейчел: «Один — мне, покурить, а второй — вам, выкинуть в бассейн».

В тот же день Джо подошла к Киту и сказала: «Будь добр, моя мама никогда не видела кокаина, пожалуйста, пожалуйста, держи себя в руках». Он ответил: «Не волнуйся, дорогая, я огорошу её осторожно». Джо приготовила нам очень хороший обед, и когда мы все еще сидели за столом, поев, Кит объявил: «А теперь десерт». Он достал заначку с кокаином и рассыпал её по столу. Мы с Джо прямо подпрыгнули и начали смахивать со стола — я делал это первый раз в своей жизни. Мы с ней ушли в кухню — наверное, для того, чтобы решить, как нам поступить с Китом, как вдруг вошла Рейчел. Она сказала: «Вы понимаете, что он делает?»

Джо попыталась мягко объяснить: «Да, мама, но он занимается этим много лет, и ты должна понять…» Та посмотрела на меня и спросила Джо: «А Ронни принимает кокаин?»

Джо ответила ей: «Нет, нет, он не делает этого». А спустя три дня, когда мы с Китом были на ногах уже 72 часа, Рейчел подошла к Джо и сказала: «Теперь я знаю, что Ронни принимает кокаин». Джо снова попыталась убедить свою маму, что я этим не занимаюсь. Но Рейчел ответила: «Должно быть, немного. Последние три дня подряд он ходит с одной и той же соломинкой за ухом!»

Когда пришло время родиться Лие, мы были на вечеринке — так же, когда была вечеринка на Малибу, когда родился Джесси. Я занимался тем, что засекал продолжительность схваток у Джо, а также старался предстать добрым хозяином перед кучей людей, многих из которых я не знал (за исключением того, что большинство из них были дилерами). Джо пошла в ванную, у ней начали отходить воды, и я решил, что нужно её рассмешить, когда я засекал схватки. Она разозлилась на меня, закричала: «Оставь меня одну!» и стала смирной и тихой.

Вечеринка была в самом разгаре, но я волновался за неё и решил, что будет лучше, если позвонить доктору и проводить всех гостей. Доктор пришел, и когда она проснулась, то он стоял у её кровати и глядел на неё. Она опять по какой-то неизвестной причине стала злиться на меня. У Джо уже был ребенок, и она была уже опытна в искусстве рожать.

Теперь её схватки длились по две с половиной минуты, и доктор сказал, что нам нужно ехать в больницу, так что я повез её в «Седарз-Синай». Чтобы отвлечь её от боли, я начал шутить с ней, и моя муза повела себя как нельзя лучше. Спустя полчаса или вроде того родилась Лия. У нас появилось дитя нашей любви. Я ликовал, потому что это была первая девочка в семействе Вудов за многие поколения. Медсестра показала мне послед. Мне он показался очаровательным, как с другой планеты. Я был воодушевлен этим неописуемым нечто, которое остается с рождением твоего ребенка. Маленький пучок пурпурного веселья. Я был в одной комнате с Джо, одетый, как доктор, в фартук, перчатки, чехлы для ботинок и в маску и снимал всё это на кинокамеру. Медсестра все время говорила мне: «Не мешайте», а я всё продолжал отвечать ей: «Сами не мешайте, я это снимаю».

Спустя несколько часов прибыл Кит и сказал, что ему нужно увидеть Джо. Я сказал ему, что единственный способ, как он может попасть туда, чтобы увидеть её — это переодеться. Так что мы вдвоем оделись в операционную одежду. Я сказал: «Пойдем со мной», и мы помчались в восстановительную палату к Джо, как вдруг нас остановили медсестры.

Старшая медсестра гавкнула: «Подождите, кто же отец?» Мы с Китом ответили почти одновременно: «Мы оба». И она впустила нас обоих.

18. Оковы

 Сделать закладку на этом месте книги

В конце февраля 1980-го мы с Джо решили выбраться на солнышко подальше от безумного Лос-Анджелеса.

Место, которое мы выбрали — Сент-Маартен, небольшой островок недалеко от Барбадоса — похож на водяной черный Вегас. Разделенный на две половины — голландскую и французскую, — островок словно создан для богатеев.

По приземлении на эту тропическую жемчужину, и когда я ступил на этот доминион и в эту страну, за мной осторожно наблюдал один офицер. По моем прибытии он немедленно спросил меня о назначении моего бумбокса «Шарп». Тот весил тонну и звучал соответствующе, но он, видимо, недоумевал, что я собираюсь с ним делать. Включи его или продай. Этот парень сразу же невзлюбил меня. Я был уверен, что увижусь с ним еще раз.

Спустя 4 дня после этого «теплого» приема мы решили посмотреть, каков этот город ночью, и оказались в казино. Дружелюбный крупье представил нас нескольким бездельникам и их подружкам. Этих парней звали Луиджи и Мохаммед. Мы спросили, могут ли они нам достать немного курева, но у них его не было, так что мы покинули казино и больше о нем не вспоминали.

Втайне от нас Луиджи и Мохаммед выследили место нашей дислокации после того, как засекли няню Джэй на местном рынке. Решив поближе примазаться к нам, следующим вечером они постучали к нам в дверь с подарками. В их конвертах было курево, которое было нам нужно, а также кокаин — та субстанция, за которую, как мы думали, нам ничего не будет. Но мы как бы открыли банку с гадами: мы попали в ситуацию, которую любой желал бы избежать, а именно — это были неприятности с законом, смягчающие обстоятельства и тюремное заключение.

Эти парни и их подружки пришли к нам на вечеринку. Мы были взаперти у себя дома 4 часа. Почему мы были заперты, оставалось абсолютной тайной для нас с Джо, пока мы, наконец, не поняли, насколько серьезными были наркотические дела этих парней. Обнаружилось, что охранник территории, на которой находился наш дом, заметил, как ребята повесили на дерево сумку с 22-мя килограммами кокаина снаружи дома. Их преследовала полиция, после того раскопала их контейнер у близлежащего холма. Они перевезли свой товар в взятом мною на прокат автомобиле, который я одолжил им, когда они сказали, что одна из их подружек больна, и не могли бы они отвезти её домой. Возвратившись в наш дом, они продолжили вечеринку, и ничего неординарного вроде не произошло.

Позднее оказалось, что эти парни — члены крупной международной наркокартели. Когда полиция пришла к нам с этими известиями, я сидел один на верхнем этаже своего роскошного 4-х этажного убежища, словно созданного для сочинения песен. Я бренчал в манере Бобби Уомэка и реггея, подбирая новые гитарные риффы на своем драгоценном Серебряном Добро.[31]

Няня Джэй громко позвала меня своим нью-йоркским эллафицджеральдовским голосом:

«Вуди, здесь полиция!»

Я подумал: «Вот забавно, кажется, я не приглашал их на свой сейшн». Джо видела, что полиция болтается возле дома, из окна в ванной, которая была этажом ниже. Она тоже позвала меня: «Ронни, спускайся сейчас же — тебя хочет видеть полиция». Я остановил бурный поток своего музыкального творчества, в который был погружен, и с неудовольствием спустился вниз по лестнице с гитарой в руке, чтобы узнать, из-за чего весь этот бесполезный сыр-бор. Я увидел Джэй, а с ней — троих офицеров, и споткнулся на последней дубовой ступеньке, уронив свою Серебряную Добро.

«Вы — Рональд Вуд?»

БУМ.

«Черт, я только что уронил свою Добро, не могу в это поверить, офицер, а вы?» — воскликнул я в сердцах, поднимая свою разбитую малышку.

«Конечно — похоже, это хорошая гитара. Вы — владелец этого транспортного средства?» — спросил он, показывая на мою машину, припаркованную снаружи.

«Нет, я взял её напрокат».

«Она причастна к преступлению».

«Не понимаю, как это может относиться ко мне».

«Ваша подпись стоит на документе на прокат, который доказывает, что вы несете ответственность за всё, к чему она причастна. Можем ли мы обыскать помещение?»

Весь в мыслях о своей крепкой уцелевшей гитаре, я не придал большого значения этому вторжению.

«Откуда вы думаете начать?»

«Почему бы нам не пройтись по дому от верха к низу?»

Я подумал, что это — самая умная мысль в его жизни.

«Прекрасно, мне не терпится посмотреть, как это здание выстроено. Еще не совал сюда нос как следует. Я ждал, когда моя жена окончит распаковывать вещи, так что не мешал ей и находился наверху. Это место для сочинения песен». Я проследовал за стадом офицеров по лестнице на много ступенек вверх.

«Понимаю, что это — долгий путь, но взгляните-ка на этот клевый чердачок!» — мы все устали после этого долгого восхождения.

«Где еще вы принимали эти наркотики?» — спросил мужчина, рванув угрожающе к нам — он стоял там и держал в руках сумку с белым веществом в ней.

«Нигде — оцените-ка вид из окна, хватит г*****ся», — сказал я достаточно цивильно.

Другой полисмен, словно сбежавший из «Освобождения», сказал: «Любой наркотик, который мы найдем в этом помещении, будет считаться вашей собственностью».

Я сказал: «Я еще их не приобрел. Шанс — отличная штука».

Столкнув меня вниз по лестнице в первую комнату по левой стороне, он спросил: «Это ваша куртка?»

Я ответил: «Нет, я на отдыхе, и такого не ношу».

«Ну, тогда вам придется многое нам объяснить. Эти «кваальюды» — наркотик класса А», — и загреб из карманов таблетки.

Они начали ворошить и тыкать, и нашли еще одежду, во всех карманах которой лежали пустые пузырьки. Продвигаясь вниз по дому, в каждой комнате они находили все новые и новые предметы — в основном пустые «зиплоки»[32] со следами кокаина и какой-нибудь незаконной таблеткой вдобавок.

«То есть, это не ваша куртка?», — спросил странный офицер. В то время как куча компрометирующих пакетов росла, я посмотрел на офицера и сказал: «Понимаю, что это звучит банально, но это — не моя куртка».

Он ответил: «Думаю, вам лучше проследовать со мной в участок».

Они повернулись к Джо и сказали ей, что она едет с нами. Она ответила: «Наверное, я не смогу поехать с вами в этой одежде». Она вовремя поняла, что ей нужно куда-нибудь засунуть 20-грамовый «камешек», который она спрятала в складках своей юбки — ей его дали Мохаммед и Луиджи.

Переодеваясь, она постоянно нащупывала его в присутствии женщины-полицейского. Ловкостью рук она закинула свою заначку в гору детских игрушек для бассейна. Она посмотрела на няню: «Выкиньте эти спасательные пояса, они порваны. Они небезопасны для детей». Джэй все поняла, и этот «камешек» стал достоянием истории. Нас повезли в участок по отдельности. Это был последний раз за шесть дней и ночей, когда я видел Джо.

Я прибыл. С моих ботинок сняли шнурки, и когда меня ввели в темноту, то подозрительно поглядывали на меня. Поворот направо. Толчок. Лязгающий звук. Я закричал: «Я в тюряге!» Я подумал о Джэми и Лие, которые остались одни в перевернутой комнате, и о Джесси, который остался в Англии.

Как я узнал в течении следующего одного-двух дней через нашего общего посланника и товарища по заключению Малькольма, Джо тоже сидела в застенке прямо через двор. Рискуя оказаться в одиночке, он при случае передавал записки, в которых значились важные послания от Джо, на конце рукоятки метлы сквозь решетку моей клетки. Он посоветовал мне съедать или уничтожать записки после их прочтения. Что я и делал, но его все время застукивали. Он сказал Джо, что участвовал в закулисной вечеринке с Китом и Чарли в 1975-м. Он также рассказал, что в этой тюрьме есть группа, которая называется «Роллинг Стоунз Сент-Маартена».

Тюремщики не обращали внимание на то, кто я такой есть, как и звери, которые глядели на меня во время своих перебежек в тропический шторм и дождь. Среди них мыши, ящерицы, лягушки и тараканы заглядывали в мой людской зоопарк.

Во время приёма пищи я забирался по выступам к дыре в стене и кричал по ту сторону тюремного двора Джо: «Не ешь мяса». Потом я объяснял своим тюремщикам, что тем, кто ел это блюдо до меня, оно наверняка понравилось.

Когда в дыру величиной с палец мне передали сигарету, несколько спичек и кусочек серной бумаги, я понял, что идет уже третий день, как я не услышал ни слова от орлов правопорядка, находившихся снаружи, о моем возможном освобождении. Большое спасибо моим соседям с левой стороны, лиц которых я так и не увидел, за сигареты, когда меня водили в осажденный тараканами туалет и к умывальной раковине.

Я лежал на какой-то книжной полке, которая называлась моей кроватью, и думал, что меня совсем забыли, положив голову на удобным образом расположенные ботинки, и так отдыхал каждую ночь после 10-и часов, когда гасили свет.

Мне сказали, что ведро в моей камере предназначено только для писания. Упс. В первый же день я сделал ошибку, которую потом уже не повторял. В то время как каждый день проходил без единого слова, под мою дверь иногда просовывали журналы. «Погляди, это же я! — сказал я охраннику, когда увидел, чо в таблоиде упоминаются «Роллинг Стоунз», — я из этой группы!» Это не произвело на него ни малейшего действия.

Все это время Джо сидела в одиночной камере в окружении местных мужчин-тюремщиков. Она просекла ситуацию и подружилась с ними, рассказывая им разные истории, чтобы скоротать время. Они собирались в круг и слушали рассказы о гламурной рок-н-ролльной и дождливой Англии. Её можно поставить в любую ситуацию — и она найдет из неё выход. Мы с Джо из наших камер могли слышать бормотание Мохаммеда, которые просто выводили из себя остальных заключенных: «Эй вы, ребята, включите четвертый канал — там идет отличная программа». — «Заткнись на ***!»

Когда мне через решетку просунули целую пачку «Мальборо», я услышал знакомые голоса законников, раздающиеся по аллее из входной двери в тюрьму. Я понял, что на горизонте замаячила надежда. После того, как преступников идентифицировали лицом к лицу в комнате для допросов, меня и Джо провели по одиночке через дорогу в основное здание отделения, где на закрытом заседании судья сделал нам строгий выговор за компанию, которой мы отныне больше не должны были придерживаться, и предупредил, чтобы мы не делали этого больше. Нас проинформировали о том, что мы можем поехать домой, как того позволяют наши дела, на следующий день.

Когда пришло время, мы поехали прямо из тюрьмы в аэропорт в машине начальника полиции. «Похоже, что я увижу тебя играющим на гитаре только на материке, потому что тебе теперь запрещено возвращаться на Сент-Маартен», — сказал он.

Как только я, Джо с нашими детьми сели в частный самолет, который подготовили для нас добросовестные адвокаты, я почувствовал радость от того, что мы просто-напросто выжили, и принял внутрь единственный продукт питания, который я так страстно желал употребить, будучи в заключении — стакан коньяка.


С наркотиками были связаны не только странные люди, с которыми я встречался в казино. Около «Стоунз» вращались самые передовые в мире поставщики. Известнейшим из этих персонажей был Фредди Сесслер — тот самый Фредди Сесслер, который со мной и Китом путешествовал через Фордайс, Арканзас.

Мик, Билл и Чарли все время старались избавиться от Фредди, но Киту нравилось, что Фредди есть рядом, так что Фредди был обязан тусоваться с нами. Иногда он мне нравился, иногда — нет, но конце концов я стал проводить в его компании много времени, но, скорее всего, было бы лучше, если б я этого не делал. Он был чрезмерным эксцентриком и хвастался — а, наверное, так и было — что знался с самыми громкими именами в шоу-бизнесе — от Билли Холидей и Билли Экстайна до Фрэнка Синатры. Я нравился ему, но на самом деле он любил Кита.

Фредди с почтением называют «самым большим фаном «Роллинг Стоунз» — так его называли аж до самой его смерти в декабре 2000-го. Из-за того, что ему тогда шел 70-й год, ему также нравилось, что его называют «самой старой в мире рок-н-ролльной групи» — так он называл сам себя. Но настоящей претензией Фредди на славу было то, что он в течение десятилетий снабжал химикатами каждого, кто представлял из себя хоть что-то в роке. Это был мужик, который ходил с бутылками из-под молока, наполненными наивысшего качества «Малленкродтом» и «Мерком». Он был сексуально озабоченной и пропитанной водкой горой из кокаина.

Когда мы репетировали в Вудстоке, Нью-Йорк, перед турне 1978 года, Фредди дал мне с Китом столько кокаина, что три дня пролетели мгновенно. Мы вдохнули по 5 грамм в каждую ноздрю и заторчали в блаженстве. Тогда мне казалось, что это — самые веселые 3 дня в моей жизни, и они ознаменовались рождением двух невероятных стилей в танце, придуманных Китом и мной. Мы назвали их «Впуск-Выпуск» (в стоячем положении) и «Вселяющий Ужас» (в лежачем). Фредди особенно был хорош своим барбитуратом, который назывался туанол. Одна такая таблетка переносила тебя на месяц вперед, но Фредди всегда настаивал, чтобы её принимали пригоршнями. Кит всегда был уверен в дозе, которую Фредди давал ему. Когда бы Фредди не старался всунуть горсть таблеток ко мне в рот, я всегда прятал их под язык, и когда он отворачивался, то выплевывал их. Я принимал их по одной, может быть, по две штуки, но никогда не мог заставить себя есть столько, сколько их съедали Кит и Фредди.

Дверь Кита всегда была широко распахнута для Фредди, и даже сейчас Кит скучает по нему. Фредди был веселым. Но также и злым — он мог выкидывать отвратительные штуки. Если у тебя появлялась новая подружка, он показывался где-нибудь с твоей бывшей, словно выпуская кота к голубям. Он любил представлять их Джо, но её тактика была в том, чтобы подружиться с ними, а не клевать на приманку. Это очень странно, но в конце своей жизни он начал выказывать по отношению к моей семье неподдельную доброту. Он сочинял длинные письма моим детям, раскрывая в этих письмах свою хорошую сторону. Может быть, это был его способ загладить передо мной вину за те ужасные вещи, кот


убрать рекламу







орые он предпринимал ранее.

Еще был такой доктор Стив — настолько ярый фан Кита, что у него каждый раз в присутствии Кита просто язык вываливался из открытого рта. Претензия доктора Стива на славу, благодаря которой он нам особенно пригождался, была в том, что он работал неврологом. Это означало, что он мог выписывать рецепты, — то есть, у него был лучший товар прямо с фабрики.

Их было всего двое, но с течением лет сдружиться с нами пытались сотни подобных типов. Билл и Чарли не проявляли к этому интереса и оставались равнодушны к ним, потому что наркотики не были их вещью. Билл предпочитал «охотиться» за девушками, а Чарли — по крайней мере, в самом начале — выпивал, хотя с середины 80-х за ним не водилось никакого бухла.

Так что Билл и Чарли не желали иметь дело с этими парнями, так же как и Мик. У него по отношению к людям — шестое чувство.

Мик всегда был гораздо более разборчивым, чем Кит и я, по отношению к тем, с кем можно было кирнуть. Однажды в середине 80-х ночью в Нью-Йорке он был у меня дома, мы как следует выпили и ширнулись, и он сказал: «Ронни, проводи меня до дома». У него вокруг губ повсюду были пятна от красного вина. Так что я проводил его домой от своего дома на 78-й и Риверсайд до его жилища на 81-й. Когда дверь открыла Джерри Холл, он посмотрел на неё и спросил: «Ты кто?»

Она вскричала: «Ты опять был с Вуди!..» Мик просто подмигнул мне и вошел внутрь, в то время как Джерри занялась прицельным бомбометанием.

Очень известная цитата из Кита — это «У нас никогда не было проблем с наркотиками — только с полисменами». Но Кит — самый везучий человек во Вселенной, потому что у него просто бычья конституция.

Я говорю это потому, что Кит серьезно занимался героином 10 лет, а многие столько с этим не живут. Рок-н-ролл перенасыщен людьми, которые с ним не справились. Для начала добавьте Дженис Джоплин в список из Брайана Джонса, Джима Моррисона и Джими Хендрикса. Кит утверждает, что единственная причина, по которой он до сих пор жив — это то, что он поклялся себе, что — если он ей увлечется — это будет дурь только высшего качества, и настаивает на том, что никогда не преступал этой заповеди. Но это не так-то просто осуществить, потому что действительно хороший товар порой очень нелегко найти; перед его очами всегда проносилась куча много более худшего. Люди, которые хотели кирнуть со «Стоунз», тянули Кита за собой вниз и предлагали ему все, что у них было — а это не всегда оказывалось наилучшего качества — и иногда он принимал.


Факт, что Кит выжил — это, конечно же, в определенном роде ноу-хау, но также — во многом настоящее везение, чуть-чуть чуда и понимающие всё судьи. Это правда, что СМИ это не в меру романтизировали, но в какой-то степени в этом и заслуга Кита, так как он любит угождать прессе, и всегда осознавал свой имидж настолько, чтобы говорить репортерам то, что они хотят слышать.

Его лучшая цитата — это когда он сказал какому-то репортеру, что остался в живых потому, что регулярно ложится в швейцарскую клинику, где ему делают полное переливание крови — так, как вы меняете масло в своей машине. СМИ это понравилось, и тучи репортеров ринулись на поиски швейцарских клиник, где это могло произойти. С течением лет, если Кит куда-то пропадал на неделю по какой-то причине, то о нём писали, будто он проходит незабвенную бальзамирующую детоксикацию.

Единственный метод детоксикации, который испытал на себе Кит, и который знаю я, так как тоже прошел через это, когда узнал, что в нем не задействованы иголки — это электрошоковая коробка. Это штуковина, изобретенная еще в 70-х докторшей по имени Мег Паттерсон, когда к каждому уху цепляешь маленькую клипсу, регулируешь уровень электричества, которую вырабатывает эта коробка, и отправляешься спать. Это делается, когда ты слезаешь с героина, потому что она убирает ломку. Кит у кого-то стащил одну из этих коробок и приспособил её так, что мог заниматься детоксикацией, когда бы этого не пожелал.

19. Не тем путем

 Сделать закладку на этом месте книги

«Стоунз» выпустили «Emotional Rescue» («Эмоциональное спасение») в 1980-м. Помню, что во время записи в Париже Кит был непреклонен в том, что касалось работы сверх графика. До примерно четырёх утра, когда все реально уставали, после того, как мы реально хорошо потрудились и «нарезали» пару базовых дорожек. Кит говорил: «Отлично, а теперь сделаем-ка вот это», и мы все восклицали: «Аааа…!», когда Билл уже дергался в сторону выхода. Лозунг Кита в ту пору был: «Никто не спит, пока я бодрствую». Выдалась одна ночь, когда я решил было предпринять вылазку из студии на заслуженный отдых. Но не случилось. Кит забрался снаружи по моему забору, прыгнул ко мне в сад и вломился в дом. Во сне я услышал хлопанье открывающейся двери: бум, бум, хлоп, бэнг. Кит взорвался: «Никто не спит, пока я бодрствую», и потащил меня назад в студию. Так что это был цикл каких-то рабских сейшнов, но мы проделали превосходную работу. Однако мы не гастролировали в поддержку альбома — наверное, потому что устали.

И все-таки мы совершили в следующем году грандиозное стадионное турне, раскручивая «Tattoo You» («Татуирую тебя»), которое было снято для фильма «Let’s Spend the Night Together» («Давай проведем ночь вместе»).

Мик и Кит написали песню, которую мы вообще-то планировали включить в альбом «Some Girls». Мы впервые записали её в 1978-м, но смогли закончить только год спустя, так что мы использовали её для «Tattoo You». Эта песня — «Start Me Up» («Заведи меня») — причина тому, что «Tattoo You» провела в чартах 9 недель под № 1.

Когда мы в Нассау записывали «Tattoo You», Алан «Логз» Данн (многие годы ассистент Мика и босс логистиков) решил прошвырнуться со своей подружкой по морю в маленькой лодке с барахлящим мотором. В пути, после нескольких попыток завести неподдающуюся машину, они поняли, что дрейфуют в открытом море без еды, без воды и без защиты. Они начали эпическую 160-и километровую морскую одиссею. Наедине со стихией у Алана приключились галлюцинации: он начал видеть возвышающиеся над морем города, возникающие из воды, берег Кубы (хотя Куба была совсем не близко), механическую рыбу плюс внутренний механизм своих часов. Его пару раз лупила подруга, так как он порывался пойти по воде.

Беспокойство и недоумение поселилось в нашем лагере. Кит и я спрятали своё беспокойство в безостановочной записи в течение трех дней в безопасной студии. Стихия буквально разнесла Алана в клочки, и спустя три дня, по его возвращении, мы громко вздохнули с облегчением от сознания, что он, наконец, вернулся. Как он себе думал — где он был, на яхте своего отца?

После американской части турне «Tattoo You» мы поехали в Европу, записали студийный альбом «Undercover», а потом вернулись домой. Никто из нас и не подозревал, что мы соберемся вместе только через 3 года. Никто из нас и не подозревал, что мы не будем гастролировать 7 лет. Никто из нас и не подозревал о том, насколько близко «Стоунз» подошли к своему распаду.

То, что ради того турне я решил завязать, не означало, что я собирался прекратить это насовсем. Я знал, что дурь и выпивка портили меня и затуманивали мое сознание, и я знал, что я связался со слишком большим количеством плохих людей и стал совершать слишком много опасных вещей, но я не мог остановиться — я даже не уверен, что вообще хотел тогда сделать это.

В то время я тусовался с одним парнем — дилером по имени Гари, которое, как я уверен, не было его настоящим именем. Мы разрешали ему оставаться с нами дома, потому что он всегда появлялся с отличным кокаином, который он носил в банковской сумке, которую держал в закрытом кейсе. Однажды ночью Гари пошел наверх поспать, а я был внизу в крысиной комнате с братом Джо Полом, и решил залезть в кейс Гари, чтобы поживиться из его заначки. Мы с Полом выработали целый план. Я прополз вверх по лестнице на животе, почти как коммандо, пробрался в его комнату, взял ключ от кейса, забрал кучу дури у Гари и выполз обратно, в то время как он даже не проснулся.

Вернувшись вниз, я сказал Полу: «Мы ушли с этим, мы сделали это!» а потом, о дерьмо, понял, что не положил банковскую сумку в кейс. Если Гари увидит её, он поймёт, что произошло, так что мне пришлось снова ползти как коммандо вверх в его комнату, и положить сумку обратно в кейс.

Когда я возился, стараясь снова открыть замок, Гари проснулся. Я быстро заполз в соседнюю комнату, прыгнул там на кровать и притворился спящим. Гари поднялся, увидел свою заначку на полу, понял, что произошло, и нашел меня. Он ошалел от гнева — он прыгал по кровати и кричал: «Ты залез в мой тайник».

Я притворился, что не понимаю, о чем он говорит, и гнул эту линию достаточно долго, чтобы убедить его в том, что он настолько наширялся, что случайно оставил кейс открытым.

Немного погодя он успокоился и решил, что, наверное, он сам оставил его так, но вскоре опять начал меня обвинять. Он сказал: «Я видел это своими глазами». Я спросил его: «Кому ты собираешься верить — мне или своим глазам?» В конце концов он остановился: «О да, ты прав», и больше не вспоминал об этом, что было очень хорошо, так как красть дурь у дилера — не самое хорошее занятие.

Из-за наркотиков и денег, которые я на них тратил, мне приходилось кочевать от менеджера к менеджеру, пока я не столкнулся с наихитрейшим из всех в этом бизнесе. Мы с Джейсоном Купером расстались, и я познакомился с типом из Англии, жившим в Лос-Анджелесе, по имени мистер Хищник. Этому парню было за сорок, и как потом оказалось, он был вовлечен во всевозможные теневые шоу-бизнесовские дела — правда, тогда я этого еще не знал. Единственное, что я действительно знал — это то, что у него был отличный кокаин — тонны. Мистер Хищник со своей женой обычно приглашали меня и Джо к ним домой. Мы приносили свои маленькие трубочки, садились на пол, он приготавливал литры дури, и мы вчетвером ловили кайф. Не могу сейчас сказать, нравился ли мне он или мне просто нравился его кокаин, но его жена была ужасающей. Это была огромная, объемистая женщина с дурацкой прической и вся в веснушках, которая все время говорила только о сексе.

В конце такого вечера, или следующего дня, или спустя два дня, — он поднимался в специальную кладовку, построенную им в своем доме, которая была от пола до потолка наполнена кокаином. Дверь в эту кладовку контролировалась с помощью электроники с замком на компьютерном коде и была скрыта за стеной. Он открывал её, я заглядывал внутрь (это была настоящая пещера Аладдина), и он зачерпывал немного кокаина в сумку для меня. Честно — у него его было так много, что он даже делал это небольшой лопаткой. Потом он отдавал мне сумку, мы шли домой и ширялись следующие 3 дня, или 5 дней, или неделю.

Мистер Хищник всегда дарил нам подарки, спрашивал: «Сколько ты хочешь, хочешь ли еще, бери еще». Каждый день был Рождеством. Я узнал гораздо позднее, что в подвале у него была лаборатория, где он делал товар, и сервант, полный оружия. Я никогда не видел его лабораторию и никогда не видел его пушки, потому что он впускал нас только в определенные комнаты своего дома. Но когда я увидел его потайную комнату, то однажды сказал ему: «Ты мог бы стать отличным менеджером», а может быть, он сказал: «Я хочу стать твоим менеджером», и так как мы были под кайфом, то я ответил: «Хорошо», и так он стал моим менеджером. С первого же дня он показал себя настоящим плутом. Помимо всего прочего, мистер Хищник взял одну из моих картин, сделал с них несколько отвратных оттисков и продал их, даже не спросив меня. Он также при любом удобном случае командовал мной, что мне очень не понравилось.

Джо считала, что мистер Хищник — это не есть хорошо, и что сделать его моим менеджером — это действительно негодная затея, и она постоянно спрашивала меня: «Зачем ты согласился? Почему ты позволил такому типу стать твоим менеджером? Он даёт нам кокаина на тысячи и тысячи долларов и не разу не попросил за него денег. Разве это нормально? Мистер Хищник — это хитрец».

Я пытался послушаться её, так как она всегда отлично разбиралась в людях — так же, как и моя мама. Но я иногда могу быть упрямцем…

Не помню уже, как я встретил на своем пути следующего ненадежного бизнесмена. Скажем так — его звали Харри. Харри был тощим малым с необычной внешностью — острый нос, курчавые волосы, и, насколько мне казалось, ему было ближе к сорока. Он был таким человеком, который может вплыть в комнату, а потом выплыть из неё, и никто этого не заметит. Он был очень тихим и все время следил за мной, что действовало мне на нервы. Точно не знаю, чем Харри зарабатывал на жизнь, но у него был дом в Малибу, и он поведал мне, что после того, как он перестал заниматься тем, чем он занимался, он пришел к себе в дом прямо в тот момент, когда кто-то хотел его взорвать. Он сказал, что подъезжал к дому, как вдруг раздался взрыв, и окна вылетели вместе с крышей.

Я спросил: «Что же ты сделал?»

Он ответил: «Проехал прямо дальше».

Мы с Джо хотели разузнать о Харри как можно больше, но нам доставались только одни обрывочные сведения, и эти обрывки встревожили нас. Он повсюду сорил деньгами, в то время как мы жили на 200 долларов в неделю. Харри говорил нам: «Это всё, что вам причитается», а сам отваливал кому-то здесь по 50 тысяч и там по 50 тысяч. Нам хотелось спросить насчет денег, и где были наши деньги, но спросить было не у кого.

Нас также начали беспокоить типы, что кружились вокруг Харри. Одного из них звали Дик, хотя нам всегда казалось, что это был действительно неплохой парень. Но однажды Дика задержали в Майами во время банальной проверки на дорогах, копы нашли немного травки в его машине, и мы узнали, что когда копы начали допрашивать его, он сказал им: «Я знаю много всего, что бы вас заинтересовало».

Они заинтересовались: «Например?»

И Дик рассказал им всё, что он знал о Харри.

Когда Харри арестовали, и когда потом он сбежал из страны, либо же он сначала сбежал из страны, а потом его арестовали где-то ещё — я не знаю, да мне и всё равно. Дик определенно заложил Харри, сменил свое имя и теперь живёт где-то во Вселенной под кровом у добрых людей.

Перед своим арестом Харри представил нас британскому юрисконсульту, который жил в Лос-Анджелесе, по имени Ник Коуэн. Однажды я рассказал Нику о мистере Хищнике. Ник пообещал с ним разобраться, и не успел я опомниться, как мистер Хищник исчез, а на сцене появился Ник, который стал моим менеджером. Я не думал, что это окончится плохо, но во многом так определенно и случилось. Фортуна мне достаточно х***о благоволила, когда дело доходило до выбора менеджеров.

«Стоунз» не гастролировали, а у меня кончались деньги.

Каждое утро ко мне домой приходили письма, но я не вскрывал ни одно из них. Когда Джо обнаружила большую коробку с нераспечатанными конвертами, то она решила, что настало время взять быка за рога.

Она сказала: «Ронни, мне это надоело, надо их распечатать». По-моему, я только усмехнулся. Она настаивала: «Нам нужно сделать это, там счета, и тебе действительно нужно заплатить по ним».

«О-кей, — сказал я, — замечательно». Она начала перебирать письма, чем она отныне занимается постоянно. Среди более-менее интересных вещей, что она нашла в них, было послание от одного из моих помощников, где говорилось, что деньги нашлись, но снова ушли прочь. Тут были разнообразные вычеты, вроде 150 тысяч здесь и 300 тысяч там. Она захотела, чтобы я рассказал ей, что это такое, почему у нас забрали столько денег, и я ответил: «Думаю, это нечто вроде налоговой схемы», но в действительности я не знал правды.

Очевидно, мне нужно было уделить этому больше внимания, но я никогда не умел обращаться с деньгами. Я могу их зарабатывать, и зарабатывал целыми кучами, но моя проблема состоит в том, как их удержать в руках. И вот так и произошло — я позволил слишком большому количеству денег выскользнуть у меня между пальцами, и мы оказались у разбитого корыта. Мы с Джо продали дом на Мэндвилль-Каньон и переселились в Нью-Йорк. Мы не жалели о том, что покинули южную Калифорнию. В Нью-Йорке чувствовалось себя гораздо более реально, нежели в Калифорнии, но там не было этого ощущения гибкости, как в Лос-Анджелесе. Настало время сматываться.

В 1981-м мы заняли жилье в Гринвич-Виллидж на Бедфорд-стрит. То безумие, что мы знали по Лос-Анджелесу, преследовало нас в Нью-Йорке и Майами; мы просто не могли избавиться от него. Частью это — моя вина, так как не могу говорить людям «нет». Мы пребывали там недолго, пока на нашем пути не показался отрицательный персонаж, который говорил о себе, что он — коллекционер долгов, и запросил с нас деньги, которые мы якобы задолжали мистеру Хищнику.

Я ответил ему: «О чем вы таком толкуете?»

Он сказал: «Мистер Хищник сейчас в тюрьме, вы должны ему 150 тысяч долларов, ему нужны деньги, и я здесь для того, чтобы проследить за их получением».

Это было для меня абсолютным шоком. Я не знал, что мистер Хищник в тюрьме, мне было это всё равно, и, конечно же, мы никак не могли ему что-нибудь задолжать. Позднее я узнал, что он два месяца находился под колпаком полиции, его заподозрили в изготовлении и расфасовке кокаина для использования во фрибейсинге, и когда его дом обыскали, то нашли кокаина на 250 тыс. долларов, 34 пушки и 2 трубчатые бомбы. Насколько я в этом убедился, это были его проблемы, а я тут был не при чем.

Я рассказал об этом Нику Коуэну, и он, заботясь о нашей безопасности, предложил, чтобы мы покинули страну — во всяком случае, пока вся эта возня с мистером Хищником и его долговым коллекционером не утихнет. Так что мы с Джо отправились в Мехико, где скрывались 6 недель. Джо все время спрашивала: «Почему бы нам просто не пойти в полицию?» Она желала быть впереди всех, стать правдивой и рассказать копам всё, что мы знаем о мистере Хищнике, а заодно — и обо всех этих людях. Она не понимала, почему нам нужно скрываться в Мехико, или почему мы должны позволять себе терпеть нападки какого-то коллекционера долгов. Я — тоже, правда, мне казалось, что так будет спокойней, чем что-либо, что приходило мне на ум. И вот таким же образом однажды Ник позвонил, чтобы сказать, что на горизонте все чисто, и нам можно вернуться. Я не представляю, что он там предпринял, но как бы то ни было, проблема с мистером Хищником была ликвидирована.

Следующие 20 лет или вроде того Ник Коуэн был моим менеджером.

Мы вернулись в Большое Яблоко и купили богатый особняк на Уэст 78-й Стрит, в подвале которого я устроил студию. Потом Ник просёк состояние наших финансов и, не без помощи Харри, мы сели на бюджет в 200 долларов в неделю. Мы перебивались и просто не знали, как мы будем так жить, так что я искал способы заработать денег. Самой лучшей вещью казалось вернуться к живописи. Я сказал себе, что так у меня хватит заплатить за бакалею.

Живопись и рисование все эти годы были подвинуты на второй план, и я решил вернуться к искусству. Я поехал в Сан-Франциско и снял студию, где начал заниматься гравюрами, монотипами и шелкографией. Ник забирал всё, что у меня выходило, и продавал каждый предмет за несколько сотен баксов. Мало-помалу наличность стала прибывать.

Как ни странно, тогда находились такие люди (таковые находятся и сейчас), которые не могли взять себе в толк то, чем я занимаюсь — играю музыку и рисую. И размножаюсь.

21 августа 1983-го родился мой сын Тайрон. Нам с Джо был дарован еще один пучок радости — мальчик экстраординарной природы: спокойный, красивый, с отличным характером, свет в окошке в клане Вудов. Я помню, как глядел из окна в больнице Маунт-Синай в Нью-Йорке, ожидая новостей. У меня появился еще один сын. После его рождения, когда Джо все еще находилась в больнице, я предложил ей отметить это событие дорожкой кокаина. Но она теперь там, где матери, где кормят грудью, с нашим сыном на руках. Она сказала мне, чтобы я прекратил придуряться и собрался. Наша семья росла, и мне становилось ясно, что как отец я опять получил благословение свыше. Когда пришло время выбирать ему имя, мы спросили Лию (которой тогда было 5 лет), как лучше его назвать, и она предложила имя Раструб. Это, наверное, было непредусмотрительно, и не лучший способ спрашивать совета у маленькой девочки, которая считала, что фонтан Лир и леотард назвали в её честь. Клянусь вам, мы хотели назвать её Холли — так, для смеха.

За мои годы, проведенные в Нью-Йорке, я много поджэмовал самым замечательным образом. Студия, которую я оборудовал в подвале, была похожа на бомбоубежище. В начале лестницы нужно было набирать код, чтобы проникнуть внутрь. Как только я набирал код и закрывал дверь, то входил в свой подземный мир, что не было очень хорошо, так как здесь я оказывался взаперти с самыми отвязными людьми. Однако большую часть времени я играл на самом высоком уровне. Моими домашними партнерами по игре были Стив Джордан и Чарли Дрейтон.

В 1986-м мне позвонил Кит, чтобы я приехал в Детройт, где он продюсировал и играл на римейке «Jumpin’Jack Flash» Ареты Фрэнклин. Он захотел, чтобы я тоже поиграл там. Я вырос на записях этой женщины, и видеть её в студии — это меня абсолютно вдохновляло. Я даже спрятался за органной колонкой и оттуда смотрел, как она поёт — просто она и её фантастический контроль за фортепиано. Никогда этого не забуду.

Она шпарила эту песню знакомым чудным голосом — вопила и одновременно курила ментоловую «Кулс», а золотой медальон, висевший у неё на шее, раскачивался в такт музыке. Она пригласила в тот день в контрольную комнату студии всех своих сестер и большую часть своей (достаточно объёмной) семьи. Мы с Китом протиснулись туда с трудом из-за всех этих людей и всех этих тел.

После этого я возвратился в Нью-Йорк, чтобы сыграть два концерта в «Ritz» с Чаком Берри — вот здорово. Сначала он извинился за то, что набил мне фингал, а я сказал: «Это был не я, это был Кит». Он сказал: «Ну и какого черта, я тебя все равно люблю». Мотаться и играть с этими парнями было настоящим прорывом. Как и пара концертов, когда я сыграл в «Мэдисон Сквер Гарден» с Бобом Диланом и Томом Петти — в 1986-м. Выигрышное сочетание искусных стихов и узнаваемых ритмов.


Жить и дышать музыкой 24 часа в сутки — это обычное дело для многих великих музыкантов, и вскоре Чарли заметил одного из таких типов и раскрыл его огромный потенциал.

В октябре 1981-го неизвестный тогда соул-феномен открыл выступление «Стоунз» в лос-анджелесском «Колизее». Чарли сказал: «Тебе надобно послушать этого парня, пока он не стал знаменитым». А когда Чарли говорит такое, мы — все остальные — прислушиваемся. И хотя многие считают Чарли джазменом, он всегда пристально следит за новыми группами. Он — тот, кто всегда ищет что-нибудь новенькое, и доказательство этому — то, что это именно он рассказал нам об «Oasis», Кристине Агилере и Джеке Уайте, не считая всех остальных.

По совету Чарли мы решили посмотреть, на что этот маленький рокер способен. Когда он вышел на сцену, мы все — а особенно Кит — немного удивились, так как на нем были надеты дождевой плащ и чулки. «Вот проблема — это как присудить себе нечто перед тем, как ты это заслужил», — сказал Кит. Толпа также была немного удивлена и начала кидаться в парня фруктами и овощами. Но довольно скоро стало ясно, что этот парень — и впрямь особенный. Он привнес на сцену ощущение шика. Так ТАФКАП, артист, ранее известный как Принц, стал звездой.

Спустя 5 лет я и Стинг вместе с Принцем играли «Miss You» на «Уэмбли-Арена». К тому времени у Принса появился значительный антураж, и он был плотно окружен кучей огромных черных телохранителей. Если тебе нужно было поговорить с ним, то тебе приходилось протискиваться сквозь эту гору мускулов. И когда ты, наконец, добирался до центра, то обнаруживал там этого тихого маленького паренька. Настоящий джентльмен. Но то, что всегда поражало меня в нем — это его любовь к музыке. Он дышит ею и засыпает с ней.

Одна из важных характеристик музыкантов, которые действительно источают музыку, это — то, что у них первоклассные группы, и Принц не был исключением. Из-за того, что этот концерт организовывался очень быстро, у нас не было времени репетировать, так что когда наступил вечер, этот коротышка спросил: «Что вы будете играть, когда настанет переход от припева к куплету?»

Я предложил переход вообще убрать. Он понял, и его группа тоже поняла — они были очень взаимосвязанными, — и я выступил с ними так, как будто мы играли вместе много лет.

За кулисами я обнаружил маленькую девочку, которая выглядела совершенно потерянной, и я спросил её, всё ли у неё в порядке. Она сказала, что да. Я спросил: «Может, тебе помочь найти твоих родителей?» Она ответила, что все нормально. Оказалось, что это была Кайли Миноуг.

После этого мы с Принцем все время встречались в штатской обстановке. Но все время одна и та же старая проблема — мы сталкивались друг с другом в клубе или баре, где музыка была такой громкой, что нормально разговаривать бывало просто невозможно. Мы решили, что единственный способ преодолеть это — в том, чтобы петь свои разговоры друг другу.


И для Джо, и для меня эти года в Нью-Йорке были похожи на одну большую вечеринку с кучей алкоголя, кучей таблеток и кучей курева. Мы также немного прошвырнулись по центру города в Париже вместе с Китом. Я не колюсь, так что мы только курили. Мы всё еще называли это ГС — грязные сигареты. Джо только затягивалась разок-другой и никогда не считала, что это для неё — проблема, пока однажды утром она не проснулась и так захотела ГС, что когда узнала, что у меня их больше нет, то разразилась слезами. Это был первый раз, когда мы все увидели, как это влияет на неё. Она сказала мне: «О Господи, мне нужно остановиться!», что она и сделала — прямо тогда и сразу. Ей в этом плане повезло, потому что она может сказать себе, что что-то зашло для неё слишком далеко, я этого делать больше не хочу, я прекращаю. Мне тоже хотелось бы делать так, но я не могу…

Когда Джо завязала с ГС, то больше к этому не возвращалась, и после Парижа она больше не прибегала к услугам леди, по крайней мере преднамеренно. После того, как мы переселились из Гринвич-Виллидж в тот замечательный особнячок на Уэст 78-й, то нам довелось познакомиться с настоящей пчелиной маткой всех дилеров — с женщиной, которая называла себя Бетси.

У нас не было никаких мыслей в то время по поводу того, насколько значительна она была, или что она была Врагом Народа № 1 и самой разыскиваемой женщиной в городе Нью-Йорке. Мы просто хорошо поладили с ней, у ней был потрясный кокаин, и вокруг — столько наличности, что она обычно жалела нас. Она знала, что у нас нет денег, так что она дарила нам пластиковые сумки с остатками, которыми мы и воспользовались. Однажды наступил день, когда мы наскребли остатки кокаина для дорожки, и когда мы оказались в центре города, то Джо стала чувствовать себя больной, как собака, и это оказался последний день, когда она принимала героин. Также это оказался едва ли не последний раз, когда мы делали дела с Бетси.

Она жила на Уэст 79-й Стрит, и мы не знали, что копы фотографировали всех, кто входил к ней или выходил. Я пришел к ней рассчитаться. Стояла зима, и на мне была большая меховая шуба с большим меховым капюшоном. Когда показались копы и заставили нас дать показания о Бетси перед большим судом присяжных, мы впали в панику. Они принесли фотографии со мной, которые сделала команда полицейских следователей, и спросили, узнаю ли я этого человека, разодетого как модное эскимо. Мне не хотелось в этом участвовать, и я все время говорил: «Не знаю, кто это, но шуба хорошая…» Мы не смогли помочь им, но копам наша помощь была особо не нужна — у них было на Бетси целое дело, и они упрятали её на долгий срок.

Вокруг наших детей вертелись наркотические дела — они ничего не могли с этим поделать, но замечали всё. Джэми обычно спускался утром вниз, и если на подносе оставались бычки от косяков, то он утаскивал их. Он и Лия часто видели людей, которые лежали без чувств в нашей гостиной. Однажды Джэми обнаружил кого-то на софе, подумал, что этот мужчина ему очень знаком, и глядел на него, пока не узнал в нем Кристофера Рива, который был в отключке. Он побежал к нам и закричал: «Вы погубили Супермена!» У нас дома проходило столько вечеринок, что порой происходили разные инциденты. Когда владелица нашего дома попыталась подать на нас в суд за то, что поверх занавесок были следы от сигарет, мы решили узнать, в чем же дело. Джо нашла кинопленку, которую мы считали нашей, и оказалось, что на ней эта владелица была запечатлена голой с плюшевым мишкой между ног. Она немедленно свернула свое дело, когда мы вернули ей фильм.

Всей семьей мы много веселились, и это, наверное, потому, что наши дети очень забавные. Как и их родители. Джо переодевалась в пасхальную зайчиху и прятала в саду яйца. Мы пели и плясали вокруг них, и я снимал каждую вечеринку. Но Джэми и Лия были самыми большими озорниками. Джэми приделал хлопушку к сигарете Кита, она взорвалась ему в лицо, и Кит потом бежал за Джэми со всех ног, размахивая ножом и крича на чем свет стоит. Однажды утром Лия и Джэми вошли к нам в спальню, чтобы разбудить меня и Джо, увидели, что мы спим голышом, достали свои кисточки для рисования, раскрасили мой член зеленым цветом и сказали, что он — маринованный.

20. Женат

 Сделать закладку на этом месте книги

Все вокруг знали нас как крепкую, счастливую семью. И Джо, и я росли в безопасной атмосфере любви, и мы установили её и в нашем роду. Хорошая семья — это все, что нужно для полного счастья, и все вокруг нас, включая Кита, видели это. Когда Кит был еще совсем


убрать рекламу







юным, его мама Дорис выгнала его отца Берта, и хоть я и не знаю всю историю, но в конце концов Кит потерял контакт со своим папой. Ему было около 18-ти, когда это случилось, примерно в то же время, как он покинул колледж искусств, и Берта не было в его жизни все последующие 20 лет и 1 год. И вот однажды ни с того ни с сего в 1982-м они снова законтачили, и Кит решил встретить своего папу в «Редлендсе».

В то время я был в Англии, где записывался, и я побывал в в этом прекрасном доме Кита (где собирались семьи и Ричардсов, и Вудов) в тот день. Когда он сказал мне, что приедет его папа. Я знал, что, скорее всего, он захочет остаться один, потому что после всех этих лет им надо было многое понять вместе. Так что я сказал, что мне нужно идти, но Кит попросил, чтобы я остался.

Я сказал: «Не думаю, что это будет тебе необходимо».

Но Кит настаивал. «Я не могу встретить своего папу сам по себе, — ответил он, — потому что я толком не знаю его».

Так что я остался с ним, и мы с ним прильнули к подоконнику, где смотрели на машины, пока одна из них не остановилась.

Кит сказал: «Иди, встреть его».

Я ответил: «Я не могу…»

Кит очень нервничал, и это очень удивило меня, так как я никогда раньше не видел его нервничающим. «Давай, — он начал пихать меня во входную дверь, — пригласи его внутрь».

«О-кей», — сказал я и пошел встречать его папу.

Задняя дверь машины открылась, и оттуда вышел кривоногий старичок, похожий на бывалого моряка, он курил трубку. Кит прокричал мне в окно: «А ты не знал, что я — сын Попая?»[33]

Я посмотрел на его папу и протянул ему руку: «Привет, я Ронни, как вас зовут?»

Он пожал мою руку: «Меня зовут Берт».

Я увидел, что он тоже нервничает, так что я сказал: «Давайте-ка, Берт… вы мне очень нравитесь». Я дал ему руку.

Он взял её, сказал: «Хорошо, давай войдем», и Кит встретил нас в дверях.

Я стал тем, кто представил их друг другу: «Берт, это ваш сын».

Берт оказался отличным парнем, и я действительно хорошо сошелся с ним, как и мои мама с папой. Кит подумал, что будет весело, если на одну ночь мы все останемся в «Редлендсе» с ним и с Бертом, и спустя какое-то время мы оставили наших родителей одних, чтобы они лучше познакомились. Потом мы обнаружили, что мои мама, папа и Берт заснули на афганских кушетках в гостиной. Мы с Китом увидели их из галереи и не сводили с них глаз несколько минут в полном удивлении, пока Кит не сказал: «Глянь-ка, в этот доме полно хиппи».

Что мне нравилось в Берте — это то, что он, бывало, курил свою трубку и засыпал, сидя на стуле под наклоном, а потом просыпался, смотрел на свою трубку и говорил: «Привет, моя красавица», брал и зажигал её снова.

Кит и Берт прилепились друг к другу как на клею на всю оставшуюся Бертову жизнь.


Если я помог Киту наладить отношения с его папой, то он, определенно, отплатил мне за это тем, что наладил мои отношения с Джо.

9 сентября 1984-го Джо и я гостили у Кита в Очо-Риос, Ямайка. Мы решили погреться на солнышке, и он сказал: «Приезжайте ко мне». Джо обмолвилась, что это — наша годовщина, что мы встретились ровно 7 лет назад, так что он решил, что мы вместе достаточно долго, и что нам пора жениться. Он не сказал это мне как-то — он говорил мне это несколько раз: «Когда ты собираешься жениться?»

Правда в том, что я склонял её к этому все эти годы, но Джо все время отказывала мне. Я говорил: «Давай поженимся», и она говорила: «Мы и так счастливы с тем, что у нас есть», так что я начал думать, что, может быть, нам и не нужно жениться, и перестал спрашивать её.

Однажды днем 9-го числа Кит толкнул меня: «Пришло время делать Джо предложение».

Он определенно решил, что я должен это сделать, так что он зарезервировал нам уединенный столик прямо рядом с водопадом в самом романтическом ресторане на острове: «Давай, спроси её».

Джо ничего об этом не знала, так что тем вечером мы с ней пошли на обед отпраздновать нашу годовщину в одиночестве, и когда подошел официант с меню, я сидел с вытянувшимся лицом в попытке понять, как я буду делать своё предложение, уже убежденный в том, что она снова мне откажет.

Спустя немного времени Джо решила узнать: «Что с тобой происходит?»

Моим ответом было: «Выходи за меня замуж».

Она посмотрела на меня поверх своего меню, усмехнулась: «Ох, хорошо, потом. Что ты планируешь на сегодня?»

Вернувшись к Киту, я сел на телефон, чтобы объявить маме Джо, своей маме и всем остальным, кого мы знали, что мы собираемся пожениться. Они все были взволнованы этим событием, но, думаю, самым счастливым из всех их был Кит.

Мы вернулись в Нью-Йорк, потом полетели домой в Англию на Рождество, как мы обычно делали, и как только мы очутились там, Джо устроила свадьбу ровно за 3 недели. Она сама спроектировала свое платье, которое оказалось очень красивым, заказала его за 300 фунтов и организовала все подряд за исключением приглашения моих братьев. Это оставалось на мне, и я забыл об этом.

Наш первоначальный план состоял в том, чтобы повенчаться в церкви — настоящая старомодная семейная свадьба — но ни одна церковь не смогла бы позволить нам сделать это. Я состоял в англиканской церкви, а Джо — в римско-католической, и моя церковь не разрешила бы мне жениться на ней, а её церковь не разрешила бы ей выйти замуж за меня, или еще за кого бы то ни было, потому что она была разведена (поэтому я не воспринял это близко к сердцу). Так что мы склонились в сторону «церковного благословения», что означало, что нам нужно было найти викария, который бы согласился сделать это. Мы не знали ни одного из них, так что мы спросили всех вокруг, и викарий, которого нам порекомендовали, сказал, то благословит нашу свадьбу только тогда, если мы будем регулярно встречаться с ним за несколько недель до церемонии, и если потом пообещаем посещать его ежегодно, знаете — чтобы повысить наше духовную подкованность. Только таким образом он мог посвятить пару, которая прожила вместе 7 лет и уже имеет двоих детей, в таинство брака. Часть его болтовни была о том, почему это так важно — что мы вернулись в лоно церкви, что он надеется видеть нас в церкви регулярно. Мы с Джо просто сидели и много кивали.

За ночь перед свадьбой Джо пошла посмотреть одну постановку, а потом на обед с кучей подружек, а потом провела ночь в доме Лоррейн Кёрк. Я пошел на новогодний мальчишник с Джеффом Беком, Питером Куком, моим свояком Полом (который так наклюкался на следующее утро, что это стало семейной легендой), дядей Фредом и Горди Макгрегором, который был давним спутником и первой любовью с детства моей кузины Риты. Мы вышли на тропу войны в Сохо. Мы перебирали бар за баром, в основном это были грязные и дешевые места, наводненные бродягами, и в конце концов оказались по колено в моче и роме. Как было запланирована за ночь до свадьбы кое-кого, мы решили завершить эту ночь в знаменитом стриптиз-притоне под названием «Рэймонд Ревьюбар». По крайней мере, мы подумали, что завершим ночь, созерцая женщин мистера Рэймонда. Но когда мы вошли, то нас засекла подозрительная охрана — было бы трудно не заметить наше развеселое поведение, наш шумный, сальный смех — и вскоре мы очутились на улице. Мы просили парней из охраны, чтобы нас пустили, но они и слушать не хотели, особенно когда Питер Кук сказал, что он знает место, где одна из леди могла поиметь руль мотоцикла, на который она садилась.

Так как это была ночь сразу после Нового Года, большинство заведений Лондона было закрыто. Мне до сих пор кажется, что Джо прибегла к удачной уловке, как узнать, является ли её будущий муж дебоширом или нет. Когда мы проходили мимо отеля «Ритц» на Пикадилли, я объявил: «Я знаю кое-кого отсюда, нас могут впустить».

Все остальные проголосовали «за» — в данный конкретный момент они были бы рады чему угодно, — так что мы вступили внутрь этого замечательно декадентского и экстраординарного местечка, и я объяснил ситуацию ночным дежурным: «Это мой ночной мальчишник. Мне нужно выпить с моими товарищами. Можно ли нам снять комнату?»

К сожалению, свободных комнат не было, но дежурные оказались очень сочувствующими и предложили нам расположиться в коридоре. Там было пианино, мы заказали море шампанского, и все в отеле отлично провели рядом с нами время, за исключением, наверное, большинства гостей. Мы пели всю ночь в том знаменитом пышном помещении. На рассвете, когда гости сонно собирались на завтрак, наша труппа поднялась и покинула помещение.

Спустя 10 лет, когда выпала другая ночь шатаний по Лондону с другой компанией собутыльников, я решил провернуть свой трюк еще раз — «Мне нужно выпить с моими товарищами. Можно ли нам снять комнату?» — и произошло так же, как и тогда. Там дежурил всё тот же персонал, и он поприветствовал нас: «Ронни, мы не видели тебя 10 лет, заходи, заходи».

Когда я проснулся (два часа спустя) на утро своей свадьбы, то был убежден, что всё распланировано, что родители мои и Джо прибудут вовремя, правда, радуясь тому, что все готово, я начисто забыл о своих братьях Арте и Теде. Мы были навеселе и все время роковали — прямо до самой нашей свадьбы, — и я, честно, подумал, что заказал для них машину. Но если я и сделал это, она не приезжала. Так что они пропустили нашу свадьбу, которая проходила для всей семьи в регистрационном офисе Бекингемшира, и приехали только тюк в тюк к церемонии в церкви.

Наше благословение проходило в маленькой церквушке в деревне под названием Денем в Бекингемшире, недалеко от студии «Пайнвуд». Мои сыновья — Джесси, Джэми и Тай были нашими пажами, и им были повязаны маленькие красные галстучки-банты. Как и мне. Наша прекрасная дорогая дочь Лия была подружкой невесты вместе с сестрами Джо Лизи и Домино Кёрк.

В церкви было полно знаменитостей. Моими шаферами были Кит и Чарли. Род Стюарт, Питер Кук, Билл Уаймен (с «дебютировавшей» на публике Мэнди Смит), Джефф Бек и Питер Фрэмптон были здесь. Однако были и заметны отсутствовавшие: жена Кита Патти и жена Мика Джерри не пришли, так как одна собиралась рожать, а другая только что родила.

Так вот, викарий один раз взглянул на публику, увидел комнату, набитую известными лицами и начал бубнить свою проповедь: «В небе есть много звезд, но некоторые из них дают так мало света, и сегодня здесь так много звезд, собранных в созвездие, но никогда не забывайте, что звезды могут меркнуть и гаснуть…» И пошли его поучения.

О Господи, это было замечательно. Питер Кук сидел прямо впереди, он не мог поверить словам викария и начал сам читать ему проповедь: «Треугольник… Бог… сам… Священный Грааль…» Вскоре все созвездие начало шушукаться и хихикать. Чем громче викарий говорил, тем глубже он сам рыл себе яму. Он пошел дальше и дальше говорить о ярких звездах и тусклых огнях, и наши друзья в публике начали повторять за ним все, что бы он ни говорил, только громче.

Это не было церковной службой в том смысле, как вы это понимаете. Это была встреча Рок-н-Ролла с Богом. Это было великолепно. Мы поженились. Мы поднялись с колен и поприветствовали наших друзей и прессу, стоявших перед церковью. Мы с Джо запрыгнули в белый лимузин «Роллер», который ожидал, чтобы отвезти нас в «Бык» — придорожный отель, где мы решили устроить свадебную вечеринку и заказали там комнаты для всей семьи. Когда мы были уже готовы отъехать, Кит схватил свои «рыбу и чипсы», которые он принес с собой, и запрыгнул к нам в машину. Он вынул свое «дутьё» и дал каждому из нас вдохнуть. Всё созвездия только и успело заметить скрывающиеся из вида три головы, в то время как мы «поднимали тосты» за нашу свадьбу.

Служба в церкви настроила всех на праздничный лад, а этот настрой вылился в обязательные свадебные фото. Первой фотографировались Джо, я и семья, и к концу фотосеанса казалось, что все сборище скучилось и влезло в кадр.

В «Быке» все роковало, и обед выглядел достойно. Питер Кук решил, что мы — «танцевальная пара 90-х». Но настоящей душой застолья — и настоящей звездой на свадебной церемонии — стал мой папа. Он играл на гармонике, пел, откалывал шутки и рулил всем в своей коляске. Вышли и сыграли «the Dirty Strangers», а потом Кит и я поднялись и поиграли с ними. Пока мы играли, Джо решила, что это всё-таки её бракосочетание, и ей можно делать всё, что только вздумается, так что она поднялась с нами на сцену и спела «А потом он поцеловал меня…».

Она была очень счастлива, что парень, который снимал свадьбу на видео, «поймал» момент, когда она поёт. Она лелеяла эту видеозапись, постоянно напоминая мне, как это все было чудесно. К несчастью, спустя несколько дней после свадьбы начался снукер. Борьба за мировое первенство в этом виде спорта была в самом разгаре, и я болел за своего товарища Джимми Уайта. Мне пришлось пропустить турнир, но у меня не было лишней видеокассеты, чтобы записать его. Но я знал, что в конце свадебной пленки есть кусочек, где можно было записать матч. Спустя пару дней после этого Джо решила показать свадебное видео своей маме, она подошла к тому моменту, где играли мы с Китом, и сказала: «Смотри, мам, вот мой выход…», а там Джимми получает кубок. Дело чуть было не окончилось разводом.

Мы с Джо провели нашу первую брачную ночь в «Быке» — ночь горячей страсти, — и на следующий день, когда мы спустились на завтрак и раскрыли газеты, то испытали шок. Мы были на первых страницах всех национальных газет Англии. Мы просто ошалели — не только потому, что мы не нанимали специалиста по пиару на свадьбу, а потому, что везде были хорошие заголовки, так много хороших картинок, и все истории о нас были такими светлыми…

Позавтракав с моим папой, мы вернулись в дом, который мы снимали в Чизуике. Я тогда записывался, и у меня пока не было времени на медовый месяц. Кит пришел со своим папой, так же как и Питер Кук. Они все хорошо устроились, и мы роковали еще несколько дней.

Мы с Джо устроили себе медовый месяц тем же ноябрем. Мы полетели в Бора-Бора — туда Джо все время тянуло: потусоваться на юге Тихого океана. Это был самый красивый атолл, который мы когда-либо видели, да и просто было приятно провести немного времени наедине друг с другом. Я купил Джо прекрасную черную жемчужину и научился, как лечить икоту, стоя на голове. Однажды служащий бара начал готовить нам пунш с ромом, но я настоял, чтобы он использовал для этой цели водку, и теперь этот напиток в том баре до сих пор называется «Вуди № 3».

Когда мы поженились, ничего не изменилось. Мы просто скрепили наши отношения печатью. До нашей свадьбы нам было все равно, что мы не женаты, здесь было что-то по-своему клевое в том, что мы просто встречаемся, а рядом бегают наши дети. Мне это часто кажется и сейчас — так же, как и в первые дни наших взаимоотношений. Кстати, спустя все эти годы я продолжаю просить её выйти за меня замуж, и буду делать это всегда.

21. Тучи

 Сделать закладку на этом месте книги

В октябре 1984-го «Стоунз» встретились в Амстердаме, чтобы обсудить запись нового альбома, который позже будет назван «Dirty Work» («Грязная работа»), и между Миком и Китом в воздухе повисло конкретное напряжение, так как Мик находился в процессе подготовки своего первого соло-альбома «She’s The Boss» («Она — босс»).

Он побывал на Мюстик, где работал над альбомом с командой таких славных музыкантов, как Херби Хэнкок, Джефф Бек и Пит Таунзенд. Кит этого не одобрил и заявил это во всеуслышание — он сказал Мику, что никому из нас не следовало бы выходить из «Стоунз». Думаю, что Кит по этому поводу считает, что если кто-то из нас делает что-нибудь сам по себе, то это ослабляет мощь «Стоунз». Ему просто не нравилось глядеть на то, как его спарринг-партнер ведет «бой с тенью». Оглядываясь назад, можно предположить, что эта вражда наклевывалась целых пять лет, с того самого момента, как мы записали «Emotional Rescue». Когда мы были в Амстердаме, Кит с Миком вышли выпить. К пяти часам утра они вернулись в номер Кита, и Мик решил позвонить Чарли, который тем временем спал без задних ног: «Это мой барабанщик? Подними свою задницу и давай сюда!» Чарли со всей своей безмятежностью рожденных под созвездием Близнецов встал, побрился, надел превосходный костюм с Сэвил-Роу, галстук, ботинки, вошел, схватил Мика за шиворот и ткнул его прямо в тарелку с копченым лососем. Потом он оттащил его и чуть не выкинул из окна. Кит успел схватить его за ногу и тем самым спас его от падения с 20-го этажа в водоканал внизу. «Никогда больше не называй меня своим барабанщиком», — сказал Чарли. — «Ты, мой грёбаный певец». Это, однако, не значило, что Чарли меньше его уважает меня — я знаю себе цену.

Моральная сила вполне является характерной чертой Чарли, а вот применение физической силы — нет. Когда Чарли поведал мне, что он пьет, для меня этот факт сказал много большее. У Чарли наступили не лучшие времена последние два года, он употреблял даже немного «спида» и героина, но в основном пил. Он решил, что это — его кризис среднего возраста, но что бы это ни было, он был совсем другим человеком, и это едва не стоило ему семьи. Он и Ширли — самая старая семейная пара, которую я когда-либо встречал — отменно крепкая пара. В течение того же года, когда Чарли подрался с Миком, он упал с лестницы в своем доме. Шок, который он испытал от этого, дал ему понять, куда катится его жизнь, и он прекратил выпивать, курить и принимать наркотики — всё за один раз. Никто лучше меня не знает, как это трудно. Чарли для меня — благородный пример, нерушимая скала и настоящий источник вдохновения.

Мы собирались сделать перерыв перед тем, как начать запись «Dirty Work» в Париже. Думаю, это было нужно всем нам, так как в Амстердаме «Стоунз» шли по тонкому льду. Нам становилось лучше на семейных каникулах — кстати, мы на них все больше упирали. Наша семья все росла, и мы становились более ответственными и любящими родителями. Эти каникулы были совсем не такими, как те, когда мы с Джо отбыли на Майами в 1981-м.

Когда мы путешествуем, у нас всегда очень много багажа, хоть большую часть времени мы и проводим за тем, чтобы запомнить все его предметы. На этот раз мы забыли один из чемоданов Джо на карусели в аэропорту Майами, и только потом вспомнили, что в нем находилась классная одежда. Но мы не вернулись в аэропорт, чтобы найти его, так как мы оба были слишком под кайфом.

Не помню, как долго мы были дома у Рузе, но где-то в первые дни у дороги остановился большой лимузин, из которого вывалилась компания немолодых людей в отличных костюмах. Их главарь был лет 50-и, лысый итальянец. Назовем его Тони. Когда Рузе вышел, чтобы поздороваться с ними, мы здорово струхнули.

После того, как Рузе представил нас им, Тони спросил меня: «Какова максимальная порция кокаина, что вы фрибейсите в сутки?» Я даже не знал, что и ответить, но нашелся: «Восьмушка?» (Это три с половиной грамма.)

Босс ответил: «Вы что, целыми днями спите, что ли?»

Я так понял, что они хотят удивить меня, так как один из подручных Тони пошел на кухню, положил на плиту большую кастрюлю «Пайрекс» и начал «готовить» целый фунт кокаина. Это гораздо больше, чем многие себе только могут представить.

Они решили протестировать то, что получилось. Тони показал на Джо: «Эй ты, иди сюда», выбил большую порцию из своей трубки и засунул ей её в рот. Она вдохнула её, и наверное, это было очень здорово на вкус, потому что она скорчила мину и сказала: «Уууу. Чем ты сегодня завтракал?»

Замечательно. Джо только что напала на большого человека. Мы все стояли в безмолвии, неуверенные в том, что произойдет дальше. Джо просто засмеялась и села.

Прошел определенный двусмысленный момент, пока Тони не произнес: «Мне нравится эта девочка».

Но мы быстро пришли в себя, как только Тони отвел меня в сторонку как-то вечером и сказал: «Мы хотим, чтобы ты сделал для нас кое-что. Когда ты вернешься во Францию, мы хотим, чтобы ты чтобы ты похитил для нас мастер-ленты и оформление нового альбома «Стоунз», чтобы мы смогли выпустить его на бутлеге».

Он не просил меня, а ставил перед фактом, и это действительно испугало меня. Я никоим образом не собирался похищать эти ленты для него или кого бы то ни было, так что я пошел разыскать Джо, сказал ей, чего он хочет, и мы решили, что настала пора сматываться из Майами. Мы поблагодарили Рузе и его друзей за их гостеприимность и объявили: «А теперь нам нужно уезжать».

Тони отреагировал: «Ты никуда не поедешь, пока мы не сделаем наш маленький бизнес».

Я ответил: «Нам действительно уехать кое-куда», но он со своими товарищами не был заинтересован в наших планах на путешествие.

Я начал беспокоиться, не нанесут ли они нам какой-нибудь вред, но Джо решила: «Они ничего не сделают с нами, пока мы здесь, так как мы нужны им». И вот мы порешили, что единственный способ, каким можно выбраться отсюда — это заставить их подумать, будто мы идем им навстречу.

Я подошел к боссу и сказал: «О-кей, посмотрим, что я смогу сделать». И мы поперли оттуда к чертовой бабушке. Прыгнули на самолет и вернулись к процессу записи и к реальности совершено без желания разбазаривать нашу работу. Никогда не отдыхайте с дилером или с мафией.

22. Сплочение

 Сделать закладку на этом месте книги

Когда «Стоунз» встретились в Париже в начале 1985-го, мы с Джо на несколько месяцев переселили нашу семью и записали детей в англо-американскую школу, так что я мог продолжать репетировать и записываться. Напряжение между Миком и Китом было по-прежнему большим. Мне показалось, что так жить в группе очень трудно, так как они являются хребтом и всеми её органами. Мы старались вернуться к работе, но для того, чтобы вжиться в новый альбом, требуется время, так как нужно разучить песни и освоить музыкальные ходы.

Мик довольно вскоре покинул нас во время репетиций, чтобы сконцентрироваться на сольных вещах, и пока его не было, настроение в группе изменилось. Кит взял бразды правления сейшнами звукозаписи, что открыло для меня дверь по части привнесения кое-чего из моей музыки на альбом. Мы с ним сочинили «You Can’t Cut the Mustard» («Горчицу не порежешь»), которую он спел, одновременно бормоча про себя: «Мик не может работать с другими группами».

У этих двоих вечно происходит эта любовь-ненависть с тех пор, как они росли вместе в Дартфорде. Как любой «брак», составленный из людей с сильной волей, Мик и Кит проходили через стандартный кризис отношений. Мы все воссоединились в Париже, и студийное время было организовано так, что Мик и Кит не бывали в студии одновременно.

Сразу же после выпуска своего альбома Мик и Дэвид Боуи сняли видеоклип с обработкой «Dancing In the Streets» («Танцы на улицах»), которая была значительным хитом у группы «Martha and the Wandellas» за двадцать лет до этого.

А потом вышел наш альбом. Мик объявил, что не поедет в турне для поддержки «Dirty Work», и с тех пор между ним и Китом установились плохие отношения. Вместо того, чтобы быть с нами, Мик начал делать свой второй альбом «Primitive Cool» («Просто крутой») и начал собираться в сольное турне. Напряжение в рядах «Стоунз» теперь настолько выросло, что когда репортер спросил Чарли о нашем новом альбоме, тот ответил: «А разве он вышел? И что, он хороший?»

«Dirty Work» стал самым неприятным периодом нашего совместного путешествия по жизни. Свидетельство тому — на пластинке появились 4 моих песни, что было явным признаком того, что творческая машина Мика и Кита нуждается в капитальном ремонте.

Я определенно убежден, что никто из нас не является более убедительным по отдельности, чем мы все вместе. Это — нечто, чему трудно дать определение. Мы нуждаемся друг в друге, и когда кто-нибудь из нас оказывается один, то ему начинает чего-то не хватать.

Кит и Мик перестали разговаривать. Они ранее никогда не воевали так, как тогда. Это было похоже на нелепое состязание в том, кто скажет друг о друге что попротивнее.

Они говорили, что группе пришел конец, но я этому не верил. Мик и Кит росли вместе с песочницы. Они вместе ходили в начальную школу и оставались товарищами, пока Мику не стукнуло 11, когда он перешел в другую школу, а потом семья Кита поменяла место жительства. Но они встретились снова, когда им было вроде по 16–17 лет — Кит заметил Мика на остановке поезда по дороге в Лондон, тот нес с собой два альбома. Первым из них был «Rockin’ At the Hops» («Рокуя на танцульках») Чака Берри, а вторым — «Лучшее Мадди Уотерса». Кит сказал, что он знает все приемчики Чака Берри, а Мик ответил, что у него есть группа, и с тех пор они так неразлучны, что Мик прав, когда говорит, что они были рождены братьями, но по несчастью, от разных родителей.

Чарли видит это так, что Мик и Кит не только просто братья — они «братья, которые вечно спорят», и что если между ними встанет кто-то в тот момент, когда они, наконец, поладят, то они просто задушат его.

Где-то в конце 60-х или в начале 70-х, до того, как я присоединился к группе, Мик и Кит были вместе в Штатах и решили, что вместо того, чтобы полететь назад домой, они прибудут в Англию на корабле. В конце концов они пробыли на борту корабля как в ловушке пять или шесть дней, где никуда нельзя было скрыться от других пассажиров. Некоторые из них узнали их. Но особенно там была одна маленькая старушонка, которая чувствовала всем своим нутром, что они знаменитые, и определенно решила выведать, кто они такие. Она караулила их несколько дней. Наконец она собралась с силами, и спросила их за углом: «Кто вы такие? Дайте нам хотя бы проблеск разгадки вашей тайны».

С тех пор Мик и Кит называют себя «Блестящими Близнецами». Кит часто признавался мне: «Мик — моя жена, нравится ли мне это или нет. Мы просто не можем развестись».

Кит и Мик крепко прикипели друг к другу, и они — друзья более 50-и лет. И им вовсе не нужно, чтобы я напоминал им, как я иногда делаю: «Лучше сядьте и начинайте сочинять что-нибудь вместе — вы задолжали миру еще несколько песен».

Во время ссор в 80-х кому-то надо было сказать им, что они нужны всем. И хотя они уже не разговаривали друг с другом, они по-прежнему разговаривали со мной. Я стал посредником, который передавал послания от одного к другому.

То же самое случилось, когда в 1978-м Кит и Билл перестали разговаривать друг с другом на несколько лет. Билл был зол на Кита из-за наркотиков, а Кит был зол на Билла из-за того, что не желал, чтобы кто-нибудь напоминал ему о его проблемах с наркотиками. Я подумал, что это — просто безумие, и поскольку они оба разговаривали со мной, я заставил их обоих прийти ко мне в номер и помириться. Кит сказал Биллу: «Я тебе никогда не нравился», а Билл сказал Киту: «Ты мне никогда не не нравился», и этот диалог стал завершением их вражды.

Я решил действовать решительно. Однажды вечером в 1988-м, когда я разговаривал по телефону с Китом, мне выпал такой шанс. Он находился на островах, и мы говорили о нем, о Мике и о группе, и тут зазвонил другой телефон. Это звонил Мик из Нью-Йорка: он хотел сказать мне, что он звонил Киту, но Кит не отвечал на его звонки.

Он сказал: «Я просто не могу к нему прорваться».

Я ответил: «Я с ним только что говорил».

Мик сказал: «Он не хочет разговаривать со мной».

Я ответил: «Уверяю тебя, он поговорит с тобой. Я перезвоню». Я повесил трубку с Миком и позвонил Киту, чтобы сказать: «Вам, ребята, надо разобраться — Мик очень хочет поговорить с тобой».

Кит сказал: «Я подумал, что он не хочет…»

Я ответил: «Но он хочет, и он позвонит тебе прямо сейчас».

Так что я повесил трубку с Китом и снова позвонил Мику, чтобы сказать: «Он готов. Звони ему сейчас. А когда вы закончите, перезвони мне».

Спустя полчаса Мик снова вышел на линию, чтобы сказать мне: «Мы разговариваем — ничего такого, просто кое-какие преувеличения в прессе». А потом позвонил Кит: «Мы разговариваем».

Я почувствовал серьезное облегчение — не просто потому, что это означало, что группа больше не будет страдать, но также и потому, что я знаю, насколько эти двое важны друг для друга и для всех остальных. Плюс ко всему мне надоело быть посредником — эта работа заняла у меня слишком много времени.

23. Гордость

 Сделать закладку на этом месте книги

Еще во время той перебранки — в середине 1985-го — в Нью-Йорке мне позвонил Дилан и спросил, не хочу ли я сыграть на благотворительном концерте с ним. Я согласился, потому что мне всегда было очень приятно делать что-либо с Бобом, и спустя немного времени он появился в моем доме на Уэст 78-й Стрит, чтобы поговорить о песнях, которые мы могли бы сыграть. Я знал все его песни, но ни разу не играл их со сцены. Он показывал мне аккорды, когда я поинтересовался: «Как насчет пригласить к нам и Кита тоже?»

Дилан ответил: «Да, о-кей», так что я позвонил Киту и начал объяснять, что я здесь с Бобом Диланом, как вдруг Кит выпалил: «Который Боб? Иди ты на …»

Я ответил: «Дилан пригласил меня поиграть на одном благотворительном концерте, и я приглашаю туда и тебя, сейчас он внизу в моей студии», но Кит был в одном из своих обычных настроений, а когда это случается, то бывает неплохо, когда ты находишься в другой стране.

Я сказал Бобу: «Я не уверен, что Кит согласится, так что если ты будешь доволен только моей компанией…»

Он все просек и снова начал показывать мне аккорды и проигрывать свои песни. Спустя два часа позвонил дверной звонок, я открыл дверь, и увидел там Кита, который воскликнул: «Так как


убрать рекламу







ого *** тебе надо?» Обалдеть.

Я сказал: «Боб внизу, будь с ним повежливее».

«Ну да, — Кит поинтересовался: — Какого *** он делает с моим товарищем?»

Я умолял: «Кит, пожалуйста, просто сойди вниз и поздоровайся».

Он проследовал за мной вниз, вошел в студию и раскрыл руки в объятиях: «Боб… как здорово видеть тебя здесь!»

Мы втроем начали репетировать и прошлись почти по всему каталогу Дилана. Мы с Китом играли все эти риффы, а Дилан продолжал вопрошать: «Откуда вы их все знаете?»

Кит отвечал ему: «Ты же сам сочинил их, тупица».

В конце концов мы стали учить его тому, чему он научил нас.

В день концерта подъехал лимузин, чтобы подвезти Кита и меня к моему дому. Мы с Китом не были слишком уверены в том, что так надо, и просто следовали повсюду за Бобом, чтобы помочь ему. Тут остановился грузовик, который вела дочь Боба, и Боб запрыгнул в него с вопросом: «Вы едете? Мы играем в Филадельфии, мужик».

«Филадельфия?» — Это было за 145 км отсюда, и дорога могла отнять у нас где-нибудь час с половиной, не считая времени, чтобы выехать из Манхэттена.

Боб сказал: «Следуйте за нами».

Так что мы с Китом сели в лимузин и сказали водителю: «Езжай за этим грузовиком».

Кит посмотрел на меня и сказал: «Хотелось бы, чтобы это, на…, оказалось неплохо».

Это оказалось лучше, чем просто неплохо: это был «Live Aid». На стадионе «Уэмбли» в Лондоне было 72 тыс. человек, а 92 тыс. — там, где мы играли — на стадионе им. Джона Ф. Кеннеди в Филадельфии, плюс полтора миллиарда человек смотрели прямую трансляцию в сотнях стран, и всё это — ради сбора средств голодающих в Эфиопии.

Шоу завершилось выступлением Боба Дилана, которого сопровождали Кит и я. Находясь на ступеньках сцены, Боб повернулся к нам и сказал: «Давайте сыграем «Blowin’ In the Wind» («На крыльях ветра»)».

Я спросил: «Что?» Он повторил: «Мы сыграем «Blowin’ In the Wind»», и к тому же было слишком поздно спорить с ним, потому что мы вышли на сцену.

Я просто не мог в это поверить: ведь что это была единственная его песня, которую мы не репетировали.

Прямо на середине песни одна из струн на гитаре Боба лопнула. Я увидел это, задумался на миг, снял свою гитару и протянул ему, а сам остался перед всем этим народом играющим на гитаре из воздуха. Меня окликнули сзади и вручили мне разбитые остатки «топора», на котором я смог бы сыграть слайдом. Когда мы закончили нашу последнюю песню, то повернулись назад, чтобы, к нашему удивлению, увидеть, что за нами собрались все участники концерта — они дышали нам в затылки.

В декабре 1985-го Мик, Кит, Билл, Чарли и я испытали, наверное, самую большую эмоциональную потерю, которую мы как группа когда-либо несли: Ян Стюарт скончался в возрасте всего 47-и лет. Я не говорю, что смерть Брайана не повлияла на них, но Брайан, когда он умер, был вне группы, а Стю всегда был сердцем «Стоунз».

Когда Эндрю Луг Олдэм стал менеджером «Стоунз» и понизил его в должности, Стю принял это как должное, со своим шотландским юмором, и так и пошло по жизни. Он любил свою музыку, особенно буги-вуги, и никогда по-настоящему не любил рок-н-ролльную жизнь. Когда мы хотели, чтобы он сыграл с нами в такой-то песне, он соглашался сыграть, только если ему нравилась музыка. Сейчас можно сказать, что ему действительно нравилось в те первые дни, когда он заведовал гастролями группы — он бронировал им отели настолько далеко от места проведения концерта, чтобы парни смогли погоняться за девчонками, но подозрительно близко к площадкам для игры в гольф. Спустя годы мы все переселились в большие дома, и у Стю тоже появились деньги, но он оставался жить в том же доме, где и всегда жил.

Он был отличным парнем с большим подбородком, он любил называть Джо «Цветиком» и говорил: «Марианна Фейтфулл просто отдыхает». Он называл меня и Кита «мои маленькие трехаккордовые кудесники», группу — «мои маленькие дождики из дерьма», а каждый сложный переход между припевом и куплетом — «китайской аккордовой последовательностью». Он всегда испытывал сцену, и никто не поднимался туда, пока Стю не возвращался и не говорил, что там все нормально. Собственно, никто ничего не делал там, пока Стю не давал ему на то разрешение.

Стю был абсолютно незаменим. Его смерть никоим образом не была связана с выпивкой, особенно если принять во внимание, что он вел действительно трезвый образ жизни, хотя и не был разборчив в еде. Была своеобразная ирония в том, когда он предостерегал нас, чтобы мы «не зажигали свечу с обеих концов».

Как клавишник он мог отлично играть буги-вуги. Он также считал, что мог играть на барабанах, но он был достаточно осмотрителен, чтобы не играть на них, когда рядом был Чарли. Он понижал уровень ведущего барабана и передвигал тарелку, так что когда Чарли возвращался, то он знал, что за установкой сидел Стю. Но когда спрашиваешь Чарли о тех временах, то он говорит, что из-за этого особенно скучает по Стю.

За месяц перед тем, как Стю умер, Чарли собрал джаз-оркестр из 35 человек в клубе Ронни Скотта. Это было безумием, потому что там не было места для 7-и труб, 4-х тромбонов, 9-и саксофонистов, 2-х контрабасов, 3-х барабанщиков и так далее. Там достаточно трудно собраться даже квартету. Но Чарли понравился тот концерт, как и Стю.

Мало кто знает, но Чарли собрал свой оркестр в клубе Скотта потому, что клуб переживал тогда не лучшие времена, а ему хотелось, чтобы его не закрывали насовсем. Он лично заплатил всему оркестру (35 музыкантов — это недешево) и подарил всю выручку Ронни Скотту, что, я уверен, и спасло клуб. Будучи славным парнем, кем он и является, в первый же день репетиций Чарли установил стол с выпивкой, и так как музыканты, которых он нанял, не привыкли к подобному гостеприимству, то за пару часов они все как один надрались без задних ног. Тем не менее, когда концерт окончился, Чарли решил, что это — потерянная возможность, так как он не был записан, так что Чарли и Билл профинансировали съемку «Чарли Уоттса живьем в «Фалэм Таун Холле», который стал первым «сольным» альбомом Чарли.

Концерт в Фалэм-Таун-Холе проходил в понедельник вечером. Стю чувствовал себя не очень хорошо, но он обожал этот оркестр и настоял на своем присутствии. Чарли чувствовал, что что-то было не так, и запретил Стю поднимать что-либо тяжелое. Спустя два дня Стю позвонил Шерри Дэли, которая возглавляла офис «Стоунз» и делает это до сих пор, просто чтобы сказать «привет». Шерри была очень рада, что Стю оказался на линии, так как он обычно не звонил никому ни с того ни с сего, и даже спросила его, все ли с ним в порядке. Он сказал, что да. Потом этим же вечером Стю поехал на концерт своей собственной буги-вуги-группы «Rocket 88», и по дороге обратно остановился на дороге в 3 часа ночи, так как ему сделалось плохо. На следующее утро он пошел к доктору, и в ожидании его в хирургической у него случился обширный инфаркт.

Кит собирался встретиться со Стю в тот день, и когда он узнал, что с ним произошло, то заперся у себя в комнате на три дня и не выходил оттуда.

Эрик Клэптон, который присоединился к нам на мемориальном концерте, который мы провели в клубе «100» спустя несколько месяцев после смерти Стю, всегда говорил, что Стю был маяком «Стоунз» в борьбе за чистоту музыки. У него всегда были критические замечания по поводу группы — такие точки зрения, которые любой другой принял бы за пощечину, но Стю был всегда прав и всегда критиковал конструктивно. Даже сегодня на каждом шагу случается, что кто-нибудь спрашивает: «А что бы об этом подумал Стю?» Для Кита это всегда остается критерием.

Достаточно забавно — помогая еще ранним «Faces», он всегда находил время и нужные слова, чтобы поддержать меня в «Стоунз». Когда мы все собрались, чтобы проводить его в последний путь на похоронах, Чарли сказал: «Кто же теперь с нами поговорит?..»

Мы завели тогда «Буги-вуги-Блюз», а потом, так как он умер прямо перед выходом альбома «Dirty Work», мы добавили небольшой буги-вуги-проигрыш на пианино в самом конце — в память о нем.

24. «Gunslingers»

 Сделать закладку на этом месте книги

Не гастролировать со «Стоунз» все эти годы означало то, что Джо и я могли делать те вещи, которые всегда любят делать родители: ходить на школьные концерты, снимать домашнее кино, праздновать дни рождения, играть с детьми, все время смеяться и помогать делать им домашние задания. Это было просто замечательно, и мы с Джо вспоминаем эти годы как одни из лучших. Не гастролировать — это значит находиться дома и наблюдать за тем, как растут наши дети. А они могли наблюдать за тем, как растем мы. Но мне нужно было работать, так что когда бы мне ни звонили друзья с просьбами поиграть с ними, я уезжал туда, где бы они ни были, и всюду брал с собой гитару. Прямо после моего дня рождения в 1986-м я присоединился к Фэтсу Домино, Джерри Ли Льюису и Рэю Чарльзу в Новом Орлеане на концерте, который записывался в «Сторивилль-Холле» в качестве спецпрограммы для «HBO». Фэтс, Джерри Ли и Рэй каждый играли свои самые большие хиты а потом, в конце, все они собрались вместе, и мы поджемовали.

Это были три величайших пианиста всех времен, и у меня было лучшее место во всем зале — прямо рядом с ними, я наблюдал за их игрой, и иногда они кричали мне, чтобы я вставил какое-нибудь соло. Великий игрок на губной гармонике Шуга Блю, Пол Шафер с шоу Дэвида Леттермана, Кенни Лавлейс и Рой Гейнс были с нами.

После концерта мы все поехали домой к Фэтсу, где креол Джамбо готовил в огромной кастрюле цыплячьи ножки, и оттуда торчали всякие кости. Джерри Ли взглянул на эти кости и сказал мне: «Это духовая секция Фэтса».

Когда приехал Рэй, Джерри Ли ткнул меня легонько локтём: «А ты знаешь, что Рэй может видеть?»

Я воскликнул: «Правда?»

Тот настаивал: «Он видит».

Я не мог в это поверить: «Но он же слепой!»

«Позволь мне рассказать тебе кое-что, — он завел меня в сторонку, — Как-то мы с ним вели церемонию вручения — Рок-н-ролльный Зал Славы, и вот выходят Дон и Фил Эверли, и Рэй им прямо и говорит: «Привет, Дон, привет, Фил». Никто не знал их имен, а он знает. Так что я сказал ему: «Какого *** ты знаешь, который из них кто, если ты ничего не видишь?» Я тебе отвечаю, этот мазафакер видит!» Позднее тем же вечером Фэтс показывал мне свой дом, и я заметил на столе в его спальне серо-бордовый проигрыватель «Дансетт». Он был таким старым, что на нем было полно паутины.

Я сказал ему: «Такой же точно маленький проигрыватель был у нас дома, когда я подростком слушал твою первую пластинку — «I’m Walking»». Ему это очень понравилось. Кстати, с этого проигрывателя я выучил все свои первые аккорды Чака Берри.

И вот тогда мне на моём пути встретились две прекрасные возможности. Первая была в том, чтобы поехать в турне с Бо Диддли, а другая — открыть клуб в Майами. Я ухватился за обе, но, наверное, лучше было бы, если бы я выбрал какую-то одну.

Бо Дидли был музыкальной легендой со времен моего детства. Он родился под именем Эллас Бейтс в Миссисипи в 1928-м. В возрасте 10 лет его выгнали из школы, он начал брать уроки игры на скрипке и сам выучился играть на гитаре. Он стал ведущим певцом в стирально-досочном трио перед тем, как уйти в самостоятельное плавание в 1951-м (забавно, но я тоже начинал со стиральной доски). Спустя 4 года он записал свой первый хит «I’m A Man» («Я — мужчина»), назвал себя Бо Диддли в честь однострунной африканской гитары, и с тех пор никогда не оглядывался назад.

Когда я впервые услышал о нем в начале 60-х, это было такое время, когда каждый, кто мог играть на гитаре, хотел играть так, как он, и все группы, гастролировавшие по Англии, обрабатывали его песни, в том числе и «Стоунз», с которыми он выступал в одной программе в 1963-м.

Бо пригласил меня поиграть с ним в 1985-м, когда он давал концерт «Отмечаем с Бо и Друзьями» в амфитеатре «Мидоуз» в Ирвине, Калифорния. Мы играли с Миком Флитвудом, «Beach Boys», Денисом и Карлом Уилсонами и Митчем Митчеллом, ранее выступавшим с Джимми Хендриксом. Это стало для меня значительным опытом — снова играть с Бо, одним из моих самых любимых героев, и где-то после того концерта мы с ним обсудили возможность совместного турне. Мы собрались назваться «the Gunslingers» («Парни с пушками»), и план был в том, чтобы провести 11 месяцев в 1987-м и 1988-м, играя в Штатах, Японии и Европе. Бо был всеми руками за него, также как и я.

Когда я встретился с Бо и его группой для репетиций в Нью-Йорке в 1986-м, я пришел в репетиционную комнату с длинным списком песен Бо, которые я хотел сыграть: «Diddley Daddy» («Папуля Диддли»), «Road Runner» («Бегун»), «You Can’t Jugde A Book by Its Cover» («Нельзя судить о книге по обложке»), «I’m A Man», «Mona», «Crackin’Up» и «Hey Bo Diddley».

Но Бо не хотел играть ни одну из них, пока я не протрезвею полностью. Я положил свою гитару и сказал ему: «Мне теперь кажется, я ошибся местом».

Он сказал: «Ты уверен, что ты не пьешь?»

Я ответил: «Конечно, да».

«Тогда что это за бутылка водки под твоим стулом?» — спросил он.

«А что это за бутылка «Бэйлиз» под твоим?!» — засмеялся я.

Мы ударили по рукам и стали парнями с пушками. Мы перебрасывались шутками, но менеджер Бо заволновалась. Её звали Марго Льюис, она была моей давней подругой начиная с 60-х, и я не видел ее много лет. Я познакомился с Марго перед тем, как познакомился с Бо, когда она была клавишницей «Goldie & the Gingerbreads» — первой чисто девчачьей американской рок-группой. Тогда было много девчачьих групп — вроде Дайаны Росс и «the Supremes», «Martha and the Wandellas», «the Ronettes», но «the Gingerbreads» были особенными. Это были четыре белые девочки, которые звучали как черные, и они не просто пели, но и играли свою музыку. И они реально роковали. В 1964-м, когда Брайан, Мик. Кит Чарли и Билл поехали в Нью-Йорк на свое первое американское турне, кто-то организовал для них большую пригласительную вечеринку, и «the Gingerbreads» играли на ней. Мне кажется, «the Gingerbreads» были открыты «the Animals», но самое главное, что я запомнил о них, это то, что они были первой группой, которую я когда-либо видел, которая использовала «B-3» — орган «Хэммонд» «под мебель». (Это для вас, Букер, Мак и Чак).

Марго объяснила Бо все выгоды от гастролей со мной. Благослови её Бог. Она действительно хорошо знала расклад дел. Мы проводили шоу так: Бо начинал с 4–5-ю номерами в сопровождении своей группы из 4-х человек, которую возглавляла басистка Дебби Хастингс, а гитарист группы назывался «Князем Тьмы». Потом выходил я и играл несколько песен в своей манере с Дебби и группой, а потом снова выходил Бо, и мы с ним делали 4 или 5 номеров вместе.

Конечно, у Бо, было свое эго, но я понимаю его, так как он — тот человек, который изобрел рок-н-ролл. Он есть даже в «Книге рекордов Гиннесса» в качестве композитора, который большую часть песен написал о себе (уверен, что Джерри Ли должны были указать вместе с ним). На тех гастролях он даже написал одну песню для меня — медленный 12-тактный блюз под названием «Money To Ronnie» («Деньги для Ронни»), которая меня тогда реально удивила, появившись ни с того ни с сего, — он подарил мне её на виду у всей публики.

И так как он понял, что я — достаточно клевый для него как для Бо, мы записали на сцене в Нью-Йорке наш альбом «Live at the Ritz» («Живьем в «Ритце»»), и когда я слушаю его теперь, мне ясно, почему я всегда любил играть с ним. Он — мужик что надо, в своём уникальном бо-диддлевском стиле, он делает все, что хочет, и он определенно кладет с прибором на все остальное. Разница между Бо и мной — это то, что я считаю себя гитаристом на совесть, но Бо просто желает запрыгнуть на эту «лошадку» и гарцевать на ней, и ему все равно, в седле он или нет.

С одной гитарой и практически без аккомпанемента — если кто-нибудь лажал, то это могло по нему ***нуть. Он также был большим спецом в области рванья струн. Дебби рассказывала мне, когда настраивала для него его «топор», что он любил рвать их в середине шоу специально, когда ему хотелось передохнуть и пошутковать. У него был огромный старый кошелёк, полный струн, и он был его поддержкой. Он весело и размеренно менял струны во время выступления.

Гитара, благодаря которой он в основном и прославился, была ручной работы, 4-х угольная и тяжелая как черт вместе с разными штуками внутри неё. Там у него был вибратон, фильтр-конвертер и другие вещи, которые обычно встречаются в ножных коробках. На его гитаре были струны толщиной каждая со ствол дерева, которые нельзя было оттянуть, и они так высоко были натянуты над грифом, что зажимать их было очень трудно. Также все это в открытой настройке. Непростой подвиг, поверьте мне.

Я не играл на сцене на его гитаре, так как мне не хотелось его расстраивать. Сейчас он иногда использует «Гретч», который гораздо легче, а еще странную австралийскую гитару с лампочками и безделушками, которые приделаны на задней стороне ее корпуса. Теперь он сидит, когда играет, потому что у него диабет, с которым он борется уже много лет, и у него больная спина. Из-за того, что в то время он тягал этого огромного квадратного монстра по всей сцене, а также все свое оборудование. Вы можете представить, почему у него проблемы со спиной.[34]

Будучи абсолютным мастером ритм-гитары, Бо продуцирует монструозный локомотивный ритм: как-то один обозреватель из Сан-Франциско описал его звучание к как у «дьявола, передвигающего свою мебель». Когда он переключался на соло, я подхватывал ритм, который устанавливал Бо. Это было очень естественно.

Гораздо более неестественной оказалась одна ночь в Сан-Франциско в 80-х, когда с нами выступил Джон Ли Хукер, и их эго переплелись с шумом. Из-за Бо и Джона Ли, каждого игравшего свое, музыка стала такой громкой, что создавалось впечатление, будто играешь, плавая по уши в гороховом супе. Ничего нельзя было расслышать. Я уставился на Дебби, а Дебби уставилась на меня, потом Дебби, наконец, пошла на сторону сцены, где был Джон Ли, чтобы разобраться в том, что происходит, и Джон Ли тоже оказался не в курсе. Он спросил её: «Какого *** это мы?..» Она не знала, какого, и закричала ему в ответ: «Где тут, на…, уан-бит?»[35] Этот бит просто необходим, иначе вы играете наудачу.

Мы оказались в неприятности. Дебби попробовала перестроить всех по басовой линии, но Бо не играет по указке других. Джон Ли играет своё. Мы играли 12-тактный блюз, ну а Джон Ли не играет 12-тактный. Может быть, он играет 13-тактный, а может — 9-тактный. Так что он был в отключке, а Бо — где-то в другом измерении играет что-то своё, и посреди этой милой путаницы мы с Дебби просто засмеялись, потому что — что еще мы могли предпринять? Самое забавное во всем этом было, когда на следующее утро обозреватель из Сан-Франциско решил, что джэм Бо Диддли, Джона Ли Хукера и Ронни Вуда был самым удачным за вечер.

На гастролях мы преодолевали большие расстояния. Когда мы играли в Виннебаго, то пришли Джо и дети, а Чач был всегда рядом, плюс также приходил мой тогдашний менеджер Фил Карсон (еще один из неплохих). Перед тем, как создать свою менеджерскую компанию, Фил работал на «Атлантик Рекордз» в Англии. Мы были в Японии, когда Бо попросил меня нарисовать обложку альбома «Живьем в «Ритце»». Тогда в моей комнате веселилось много народа, что мне было не впервой (я создал большую часть своих картин маслом именно в подобной ситуации), и это не остановило меня — я взял тушь и кисти и нарисовал Бо и себя. У него остался один из моих рисунков с тех давних пор, когда у него не было одного зуба.

С Бо было чудно гастролировать, и это гарантировало тебе всегда веселое настроение, особенно в компании с ним и его подругой Мэрилин. Он заставлял её снимать на камеру каждое свое движение в каждой песне во время каждого шоу. Он изобретал для того, чтобы это пошло съемкам на пользу, разные безделушки; камеры соединялись с фантастическими приспособлениями, так что ни один кадр не был пропущен.

Он также рассказал мне отличную историю о том, как он начинал в Чикаго. Он сказал, что когда впервые прибыл туда с далекого Юга только с одной гитарой изо всех вещей, он зашел в студию «Чесс», а там сидел великий миссисипский блюз-музыкант Вилли Диксон.

Бо сказал ему: «Ох, мужик, я абсолютно потерян…»

Так что Вилли взял юного Бо под своё крыло, показал ему все входы-выходы и помог ему устроить свою музыку и свою карьеру. Я часами сидел-слушал этого парня и играл с ними на инаугурации Джорджа Буша-старшего в Белом Доме. Я обожал слушать истории из прежней жизни о нем, о Джероме (из песни «Bring It to Jerome» — «Принеси это Джерому») и о Герцогине — первой басистке, которую я когда-либо слышал. Как только он расходился, эту легенду уже невозможно было заткнуть.

25. Перемена

 Сделать закладку на этом месте книги

Во время турне с Бо Диддли я принял предложение по поводу клуба во Флориде. Мне можно было бы на него не реагировать. Но, имея в виду такое вдохновляющее предложение и нетронутую местность Майами, я подумал, что это будет попаданием в точку. «Вуди’c-На-Пляже» стал первым большим ночным клубом в арт-деко-округе Южного Пляжа, и это было в то время, когда это местечко только набирало обороты. Я должен был знать, что все это кончится плохо, когда Кит окрестил его «Види’с-На- Пляже».[36]

Перед тем, как мы прибыли туда, на Южном Пляже по-прежнему было полно дилеров крэка, и пальмовые деревья росли прямо на улицах. Сейчас там просто не продохнуть. Когда мы с Джо поехали посмотреть, что там, нас в конце концов сделали почетными гостями на церемонии закладки первого камня, где присутствовал мэр, который вручил мне ключи от города для того, чтобы я начал свое дело.

Клуб был спроектирован Барбарой Хьюланицки (это её «Biba»[37]) при участии Джо. Он был весьма в духе «Miami Vice», очень клевый и вселяющий трепет. Внутри клуба был приватный бар, а внутри приватной секции клуба был внутренний кабинет, а внутри этого внутреннего кабинета — еще один внутренний кабинет, который был зарезервирован для Джерри Ли, меня, Бо, Рэя Чарльза, Тутса. Фэтса и ребят.

Он был замечательно спроектирован — в нем был плавательный бассейн в форме гитары, который вдохновлял молодых фотографов и юных моделей.

Когда мы начали с «Вуди’с», мы наблюдали, как обновляются деко-отели, и везде были заложены пальмы, что сделало это место похожим на все остальные. Мы стали первым более-менее сносным клубом в той части Майами. Мы с Бо официально открыли «Вуди’с» первым выступлением «Gunslingers». К несчастью, два года спустя пожарная управа закрыла нас. За шум, конечно — что еще можно было от этого ожидать?

Это был клуб живой музыки!

С Рэем Чарльзом, Фэтсом Домино, «the Crickets», Бадди Гаем и целой кучей блюзовых людей у нас прошло здесь несколько отличных ночей. Ночь четверга была ночью реггея, и у нас была своя группа под названием «Woody’s Orphans» («Сироты Вуди»). Я нанял своего товарища Бобби Киза в качестве музыкального руководителя, так что я знал, что музыка получится рокующей. И я был прав. «Вуди’с» оставил о себе отличную память, но он реально обошелся в копеечку. Хотя мы хорошо проводили время в Майами, летать туда-сюда из нашего дома в Нью-Йорке было трудновато. Мы с Джо начали скучать по дому и снова попивать. Мы подумывали о том, чтобы снова переселиться в Англию, когда мы столкнулись с дешевой, негламурной стороной Нью-Йорка. Мы слишком близко увидели её насильственную сторону.

Однажды мы вышли на обед в потрясный индийский ресторан в глубине Манхэттена под названием «Нирвана». С нами были Джэми и Лия, а также подружка Джо Мелисса. Она вежливо отпросилась в туалет, но её не было так долго, что Джо начала беспокоиться. И тогда Мелисса вернулась за стол вся дрожащая и в крови. Она сказала, что в женском туалете спрятался мужчина, который пристал к ней, ограбил её, а потом избил. Она стояла в лифте вся в крови, и никто даже не пошевелил бровью. Тогда Нью-Йорк был безжалостным. Мелисса только закричала: «Вуди, Вуди! Посмотри, что они со мной сделали!»

Джо отправила Мелиссу в больницу, а я отвел Лию и Джэми домой. Они тоже были встревожены. Как только я привел их домой, мне пришлось отправиться в студию, так как в тот вечер мы записывались. Я не знал этого, пока не вернулся, но как только Джо вернулась домой, она услышала, как какие-то дети на улице вламываются в автомобиль. Она выглянула из окна и прикрикнула на них. Они оглянулись и просто помахали ей ножом.

Нападение на Мелиссу и эти детки с ножами стали последней каплей. Я пришел домой на рассвете, и к тому времени Джо окончательно решила, что нам нужно покинуть Нью-Йорк: «Вся наша семья и друзья — в Лондоне. Я хочу, чтобы мои дети были в безопасности. Мы отправляемся домой».

Я не собирался с ней спорить — я был согласен, так что мы упаковались в рекордные сроки и мы полетели обратно в Англию. Пока мы не нашли дом в Уимблдоне, не упорядочили наши вещи и не переселились туда в конце 1986-го, мы жили у наших давних друзей Лоррейн и Саймона Кёрка.

26. Тормоза

 Сделать закладку на этом месте книги

Дом в Уимблдоне был меньше, чем что-либо, где мы когда-либо жили, но в конце сада там была студия. Это было место для моего оттяга, и я проводил большую часть времени там. Было очень здорово оказаться снова дома. Мои дети были окружены семьей и друзьями, мы с Джо возобновили старые дружеские отношения и снова вписались в жизнь Лондона. Жизнь была прекрасна, и нас везде встречали с распростертыми объятиями.

Однажды утром после большой вечеринки я обнаружил своего друга — чемпиона по снукеру Джимми Уайта без чувств в моей студии позади сада. Его тогдашняя жена Морин искала его все утро. Когда она нашла его, то подцепила за воротник и так протащила по всей тропинке. На половине пути к дому он проснулся. Она все еще кричала на него. Все, что он мог сказать ей, было: «Что у нас на завтрак, любимая?» Мы с Джо смотрели на все это из окна, заходясь в истерическом хохоте.

Одним из наших местных прибежищ была пивная под названием «Рука об Руку», которую из-за прошлых драк Джимми выразительно называет «Руки вкруг Глотки». Мы стали неразлучны. Кстати, он помог мне в судействе на лучшую пивную года вместе с Денисом Комптоном (который играл в крокет за Мерилендский Крокетный Клуб, а также выиграл кубок с «Арсеналом»), Вилли Рашденом, Софи Даль и Тимом Райсом. Соответствующее стадо для серьезного соревнования. Денис немного вмешался в наше судейство, так что одна пивная в Патни потеряла из-за него баллы после того, как нам пришлось преодолеть кучу коридоров и ступенек перед тем, как мы, наконец, добрались до нашего стола. «Не отмечай эту пивную, Рон — слишком много ступеней», — сказал он.

Дом в Уимблдоне казался сперва отличным, но со временем форма этого строения начала угнетать меня. Она была вроде ничего себе, но когда вы приглашаете столько гостей, сколько приглашали мы, начинаешь себя чувствовать как на предприятии с потогонной системой. Мне казалось, что я постоянно утрамбовываю там друзей и знакомых, чтобы мне было удобнее.

Большими плюсами в доме были мои музыкальная и художественная студии. Я написал большую часть своих действительно значительных картин маслом в той студии в конце сада. Во время вечеринок я сбегал в это убежище и рисовал в покое, часто в компании «Dirty Strangers» или Теренса Трента Д’ Арби, Джонни Марра, Бобби Уомэка или Джерри Уильямса. С последним я сочинял песню под названием «Goodbye» («Прощай»), когда узнал, что мой отец скончался. Я начал писать большие полотна «Стоунз» маслом, а потом делать с них шелкографии. Я снова по-настоящему вошел во вкус этого дела и даже полетел в Сан-Франциско, чтобы поработать над некоторыми гравюрами и монотипами. Я решил, что должен сделать предложение отделу «Современное искусство» аукциона «Christie’s» и выторговать там сделку на изготовление серии печатных копий.

Результатом этого стали «Декады» — серия черно-белых портретов звезд из разных эр. 30-е были представлены Луи Армстронгом, Биксом Бейдербеке и Банком Джонсоном. 40-е — триптихом с Чарли Паркером. 50-е — Джеймсом Дином, Марлоном Брандо и Элвисом. 60-е — «Битлз» и «Стоунз», только я вместо Брайана Джонса вставил себя. Это — вольность художника. В 70-х были Род Стюарт, Дэвид Боуи и Джонни Роттен. В 80-х — Мадонна, Энни Леннокс и Ким Уайльд.

Чтобы помочь мне стать более продуктивным в своей работе, Коуэн нанял какого-то козла с забавной прической, который бы будил меня и заставлял «творить». Это не сработало, и этот парень просто заколебал меня. Это продолжалось, пока меня не представили профессиональному печатальщику по имени Бернард Пратт, с которым у меня сложилось художественное партнерство, которое мне так было нужно. У него была студия в Кенте, и мы немедленно начали работать. Я почувствовал себя настолько вдохновленным в его студии, где он приобщил меня к новым техникам и разрешил возиться с любой из его машин и печатать. Бернард стал моим вдохновителем и другом на двадцать лет. С кем-то можно просто работать — мы же вместе были креативны и уважали друг друга.

Бернард и его жена сказали, что я могу оставаться у них, когда бы меня не застигло вдохновение, и я начал приходить туда на 2 или 3 дня подряд. Я работал всю ночь, спускался примерно в 3 часа дня, чтобы что-ни


убрать рекламу







будь поесть, и снова работал всю ночь. Однажды ночью по Кенту прошелся ураган, и, к моему ужасу, от исторического города Севеноукс[38] остался только один дуб.

Я реально проникся всем этим и начал упорно работать. Мы делали прекрасные шелкографии, гравюры и новые оригиналы для серии выставок по всей Европе.

Во время показа в одной из галерей Швеции с ними там было очень странно договариваться. Вместо денег они выдали мне розовато-лиловый «Вольво». Я же вожу «Бентли». Спустя несколько месяцев я услышал странные звуки снаружи дома и пошел посмотреть, что же это такое. Над домом парил полицейский вертолет, который уносил с собой машину. Конечно же, оказалось, что кроваво-лиловое «Вольво» ворованное. Галерея не покупала этой машины; они взяли её напрокат в Стокгольме, отдали мне её в Лондоне и сказали, что она отныне моя. Так что полиция забрала мой «Вольво», что означало, что мне не заплатили за выставку. Такова жизнь — дальше!

Это был не единственный случай, когда у меня были проблемы с полицией из-за машин. Спустя несколько лет я пошел на премьеру фильма, главную роль в котором сыграл мой большой друг Винни Джонс. После фильма я схватил картонное изображение моего товарища во весь рост, положил его на заднее сиденье своего «Бентли» и поехал на вечеринку. В тот же вечер какой-то осторожный сосед взглянул из своего окна на мою припаркованную машину и увидел «труп на заднем сиденье «Бентли»». В одно мгновение к неудовольствию меня и товарищей по гулянке, вооруженная полиция окружила мою машину, выбила заднюю дверь и обнаружила Винни во всей его картонной красе.

Вечеринок в Уимблдоне становилось слишком много, так что я пропадал на несколько дней в конце сада со своими товарищами — игроками в снукер Джимми Уайтом и Ронни О’ Салливаном, и мы оттягивались. Мы втроем возвращались, когда дома все немного стихало. Джо замечала нас, знала, что мы были в нехорошем месте, замечала странные запахи, и тогда вступал Джимми: «Ох, извини, милая, этот запах — моя вина. Я только что наложил в твою мусорную корзину». За закрытыми дверями Джимми, Ронни и я заменили друг другу знакомства с многими персонажами в Англии. Все мы троё остаемся верными нашей дружбе и по сей день.

У нас с Джимми было много совместных взлетов и падений. Однажды мы всю ночь играли в снукер и веселились, а к утру перебазировались в гостиную с некоторыми другими. Джо отправила детей в школу и снова отправилась спать. Её папа Майкл оставался с нами все время. Это был чудесный человек, выглядевший как Питер Устинов, он соорудил такие архитектурные конструкции, как заграждение от приливов на Темзе, привез в Англию «Ламбретты»[39] и учредил музей «Ламбретты» в Девоне. Однажды утром он спустился и увидел, что мы все еще на ногах. Он приготовил нам завтрак, но мы не были голодны. Мы с Джимми перебрасывались шутками в зале. Он стал шутить с нами, засмеялся в последний раз и умер у нас на глазах.

По дороге домой после его похорон, с Лией и Тайроном на заднем сидении, мы попали в автокатастрофу. Это было дождливая ночь, Джо вела машину, и мы заметили, что на нашей полосе разлито масло. Мы оба чувствовали себя выжатыми как лимон после похорон. Я чавкал белыми конфетами, чтобы не заснуть. Следующее, что я увидел — это то, что машина закрутилась, мы оказались на асфальте и на встречной полосе.

Автомобили проносились мимо нас, и я боялся, что одна из них может врезаться в нас. Я совершил невероятно глупый поступок, выйдя из машины и встав на встречной полосе, чтобы сигнализировать проезжавшим машинам о том, что мы в беде. И вот со стороны на нас наехала машина, её фары засветили прямо на меня, и я прыгнул на капот нашего автомобиля. Та машина свернула в сторону, врезалась в другую машину, наехала задом на нашу и зажала мои ступни. У детей оказалось несколько порезов, Джо была в порядке, но я застрял в водосточном желобе и даже не осмеливался взглянуть вниз, думая: «Вот так. Я лишился ног».

Прибыла полиция, плюс куча свидетелей — и когда я выплюнул белые конфеты, кто-то в толпе сказал: «Бедному парню совсем плохо — даже зубы ему выбило».

Врачи из скорой помощи спросили меня, чувствую ли я ноги, и только потом я посмотрел, чтобы увидеть, что ноги все еще были со мной. Я сломал две кости на одной ноге и одну на другой, и три месяца ходил в гипсе. Мои ступни болят до сих пор — но учитывая то, что могло вообще произойти, я могу только сказать, что отделался малой кровью.

27. Бум

 Сделать закладку на этом месте книги

Как только спор Мика и Кита был разрешен, мы впятером собрались в отеле «Савой» 18 мая 1988-го — первый раз за два года, когда мы все были в одной комнате. Кит и Мик сошлись на том, что настало время снова поехать в турне. Для Билла, Чарли и меня это не было скоропалительным, но соглашение на то, чтобы снова воссоединиться, не было свободно от своих проблем. Вышел первый альбом Кита «Talk Is Cheap» («Разговоры — это дешевка»), а также «She’s the Boss» Мика. После этого Кит отправился в собственное турне по Штатам, назвав свою группу сначала «Organized Crime» («Организованная Преступность») перед тем, как сменить название на «the X-Pensive Winos». На встрече в «Савое» я почувствовал как бы второе рождение «Стоунз». Наше Второе Пришествие.

В январе 1989-го «Роллинг Стоунз» были внесены в Рок-н-Ролльный Зал Славы, и я полетел в Нью-Йорк вместе с Миком, Китом и Миком Тейлором на церемонию в «Уолдорф-Астории». Билл и Чарли остались в Англии, и — как это обычно бывает, когда «Стоунз» появляются с минус кем-нибудь — скоро расползлись слухи, что Билл Уаймен покидает группу, и что со «Стоунз» определенно покончено.

Нас представил на церемонии Пит Таунзенд, который предупредил нас: «Чем бы вы не занимались в жизни — не старайтесь стареть красиво. Это вам не пойдет». Мик принял данную честь от нашего имени, и указал на то, какая в этом скрывается ирония, что после нашего такого плохого поведения мы были здесь в качестве лучших. Он также упомянул Стю и Брайана. Потом мы все вышли на сцену для обычного джэма вместе с Тиной Тернер, которая спела с Миком дуэтом в «Honky Tonk Women», и с Литтл Ричардом, который спел «Can’t Turn You Loose» («Не могу доставить тебе удовольствие») и «Bonie Moronie».Это, наверное, был первый раз, когда Мик и Кит играли вместе на публике, за 8 лет.

Им это наверняка понравилось, потому что прямо вслед за этим они вдвоем оказались в студии Эдди Гранта на Барбадосе. Это было впервые, когда они остались наедине в одной и той же комнате, за последние 5 лет. Если у них и были какие-то трения, в конце концов они были отброшены прочь, так как они провели там следующие два месяца за сочинением десятка песен. Все остальные встретились с ними сначала на Барбадосе, а потом в студии Джорджа Мартина на Монтсеррат, мы записали эти песни и начали серьезно подумывать о следующем турне — «Steel Wheels» («Стальные Колеса»).

Позднее мы изобрели свою версию аренных выступлений. Никто из нас не считал, что мы делаем нечто из ряда вон выходящее, так как арены казались нормальным местом для рок-концерта. Мы окинули взором эти места и примерно в это же время начали экспериментировать над все большим количеством сценических и световых эффектов, не считая взрывы пиротехники, огромные надувные губы и пенисы, превращая концерты в нечто большее. Ни одна группа не делала того, что мы делали. Мы заново придумали рок-концерт.

Мик и Чарли проектируют наши сценические приспособления и стараются представить, как они воплотятся в практику. Так что когда они обсуждали концепцию арены, то приглашали дизайнеров, которые знали, как работать масштабно. Арены означали, что группа могла теперь играть в городах, где нет больших стадионов. Проектируя дизайн турне 1989 года, Мик и Чарли зашли настолько дальше всего того, что мы делали до этого, что группа заставила переписывать все книги о себе. Никто никогда не видел ничего подобного «Steel Wheels». В этом турне было запланировано использовать самую большую сцену, какую мы когда-либо использовали, и планы были в том, чтобы сделать самое значительное шоу, которое мы когда-либо сотворяли.

За всеми делами «Роллинг Стоунз» стоял принц Руперт Лоувенстайн. Он был банкиром и личным финансовым советником в лондонском Сити в 60-х, и он стал тем человеком, который реально спас группу в 70-е, когда «Стоунз» едва не распались. Он понял, что «Steel Wheels» может обернуться большой коммерческой удачей.

Канадский промоутер Майкл Коль и его компания «Concert Production International», заплатила большую сумму денег, чтобы иметь привилегию поставить сей спектакль. Чтобы ему помогли оплатить турне, Майкл привлек спонсоров. Это также стало началом предконцертных деловых встреч, которые мы теперь расцениваем как разминкой перед сценой. «Faces» могли бы поступать так же.

Когда всё встало на свои места, и когда турне было уже на мази, мы собрали нашу обычную пресс-конференцию, чтобы анонсировать «Steel Wheels». В июле 1989-го СМИ встречали нас на Большом Центральном Вокзале Нью-Йорка на платформе, следующей за поездом. Все думали, что мы собираемся здесь сыграть что-нибудь живьем, или взорвать поезд. Вместо этого Мик достал огромный мафон, словно взятый в гетто, и проиграл кассету с нашим новым синглом «Mixed Emotions» («Смешанные чувства»), который мы потом исполняли по ходу турне.

Спустя месяц мы встретились в Торонто для репетиций, и мы все почувствовали облегчение. В одной из комнат случилась встреча только для нас пятерых — «На борту» — там мы решаем многие вещи. Я сказал им: «Я на мели, и мне нужны деньги на еду, чтобы прокормить свою семью; как вы думаете, ребята, можно ли мне дать небольшой аванс перед турне?» Чек был выписан, и Вуды снова стали кушать. А в первые дни «Стоунз», когда контролем денег занимался Стю, в какой сумме кто-либо не нуждался бы, он давал ему только 20 фунтов. Как это не забавно, с тех пор ничего не изменилось — за исключением сумм.

На репетициях мы словно препарировали каждую песню под микроскопом, потому что есть песни, которые мы отбираем для клубов, которые кажутся более интимными — вроде «Fool to Cry» («Дурак плакать») и «Stray Cat Blues» («Блюз бродячего кота»), и есть песни, которые лучше исполнять на аренах — как «Worried ‘Bout You» («Волновался за тебя») или «Can’t You Hear Me Knockin’?» («Слышишь ли ты, как я стучу?»). Потом есть песни, которые мы играем на стадионных шоу, которые должны быть значительными вещами — как «Saint Of Me» («Святого из меня») и «Out of Control» («Вне контроля»).

Для репетиций мы снимали целые строения, потому что нам нужно много пространства, и в последние несколько турне мы используем для этого школы в Торонто. Мы заполняем такое место на несколько этажей нашим звукозаписывающим оборудованием, устанавливаем гримерные, офисы, буфет и маленькие студии. Мы также используем в дело каждый дюйм спортивного зала в качестве главной комнаты для репетиций, который мы обставляем как целиком оборудованную студию звукозаписи. Я люблю репетиции, каждый чувствует себя там возбужденно, и после небольшого перерыва в игре очень здорово вернуться к каждодневной работе.

Мы отрабатываем песни, которые, как нам кажется, прозвучат лучше, каким-то говорим «да», а другим — «нет», когда Мик или Чак прогоняют с нами свои списки песен, объясняя, почему какие-то должны быть в нем, а какие-то — нет. Если мы соглашаемся, то репетируем песню. Если мы не можем согласиться — то нет.

В углу репетиционной мы устанавливаем холст на подставке, записываем каждую песню, которую мы репетируем, жирно маркером, а рядом с названием пишем тональность, в которой мы её играли. Не так давно я стал рисовать на этих списках, превращая их в маленькие произведения искусства. Потом после репетиций мы вешаем эту раму на стену спортзала, чтобы видеть, что мы отрепетировали в каждый вечер.

«Steel Wheels» начался, и слухи о нашем распаде смолкли. Мы отыграли 70 концертов и каждый, кто смотрел шоу, соглашался, что ни одна группа еще не делала что-либо подобное.

После перерыва на Рождество мы полетели в Японию на наши первые там гастроли, и полностью продали билеты на 10 вечеров в 50-и тысячном «Tokyo Dome». Потом мы прибыли в Европу и сменили название шоу на «Urban Jungle» («Урбанистические джунгли»), потому что в Европе было только несколько арен, которые были достаточно большими для того, чтобы там можно было осуществить то, что было на «Steel Wheels». Когда, наконец, турне закончилось после 115-и шоу, кто-то подсчитал, что мы сыграли живьем перед более чем 6-ю миллионами людей.

Джо взяла с нами в «Steel Wheels» Лию и Тайрона. С детьми турне стало более выносимым, потому что и Джо, и я терпеть не могли расставаться с ними. Это было первое турне Тайрона — мы никак не могли оставить его дома одного с няней. Он говорит, что его самые ранние воспоминания от турне со «Стоунз» — это слишком большой шум, слишком много музыки, слишком много крика и слишком много сна в странных местах. Он приходил пообедать с нами, и если ему хотелось спать, он просил у нас «два стула». Мы брали два стула, ставили их вместе, клали на них нашего уставшего мальчика и укрывали его пальто и свитерами. Он быстро засыпал, а мы продолжали роковать.

Джэми в Англии ходил в школу, но у Лии в турне был учитель. Ей это было все равно, но позднее, когда в её позиции оказался Тай, то он не смог заметить разницы между учителем и нянькой. Лия естественно приняла все, что было в турне. Ей очень нравилось быть полностью окруженной любовью всех наших друзей в турне, смотреть шоу, помогать нам с костюмами, залезать в самолеты, помогать своей маме упаковывать вещи и тусоваться со своей менторшей и «старшей сестрой» Лизой Фишер — нашей великолепной подпевщицей в течении теперь уже почти двух десятилетий.

Дочки Кита Анджела, Тео и Алекс, вместе с его сыном Марлоном также гастролировали с нами, как и дети Мика Джейд, Джимми и Лиззи, а позднее Джорджия, Габриэль и Лукас. Дочь Чарли Серафина тоже была с нами, и его внучка Шарлот (моя дорогая подруга) — последнее прекрасное добавление к нам. Дети тусовались вместе и выросли, гастролируя по миру вместе с нами.

Джо, Кит, Патти, Мик, Джерри и я считали, что это будет для них прекрасным опытом — дать детям возможность увидеть так много всего в мире, пока они еще совсем юные, — и проводить с удовольствием время вместе. Мы не понимали, насколько велико это удовольствие, пока однажды Джо не получила счет за комнату, в котором были указаны икра, паштет из гусиной печенки, шампанское и чипсы. Тай и Лия играли в хозяев со своими товарищами, и вот это всё они и ели тем вечером. Также они использовали день-деньской минибар в роли холодильника. Мы роковали, как шторм, по миру, и наши дети — тоже.

Слухи о том, что Билл покидает группу, которые циркулировали начиная с 1989-го, становились все более и более реальными. Билл Уаймен присоединился к «Стоунз» как Билл Перкс (это его фамилия по отцу). После того, как он отыграл с ними первый концерт в клубе «Marquee» в январе 1963-го, он решил, что «Билл Перкс» звучит недостаточно похабно, и сменил фамилию.

Когда я впервые познакомился с Биллом, он жил с очень красивой шведкой до мозга костей Астрид Лундстрем. Они были вместе 17 лет. Билл был единственным женатым из «Стоунз», когда они создали группу, и у него был маленький сын по имени Стивен — таким образом, Билл стал первым отцом среди «Стоунз».

Он поссорился с Астрид (в первый раз) в районе 1979-го и влюбился в прекрасную американскую модель по имени Сюзанн Аккоста. Кажется, они встретили друг друга слишком рано, и когда они расстались, то Астрид ненадолго вернулась в его жизнь. Потом он и Астрид поссорились снова — навсегда, и следующий роман Билла вошел в газетные заголовки по совсем неправильным причинам.

Мэнди Смит была красива, блондиниста и юна. Они поженились, когда ему было 52, а ей — явно не столько же. Спустя годы он снова разжег пламя своей любви к Сюзанне, и что самое хорошее, у них теперь трое прекрасных деток — настолько прекрасных, насколько это можно себе пожелать.

За почти все время своей карьеры в «Стоунз» Билл был известен как «тихий стоун», потому что когда он стоял на сцене, то всегда оставался на одном месте. Он редко когда двигался.

Во времена «Steel Wheels» Билл все время говорил нам, что это — его последнее турне, и что когда мы вернемся домой, то он покинет группу. Мы все знали, что он ненавидел перелеты, но никто из нас до конца не мог поверить, что он ненавидит перелеты больше, чем любит быть «роллингстоуном».

Я заметил это во время одного из последних перелетов в том турне. Я сидел подле него, когда он выглянул в окно, потом еще раз, и вдруг начал дурить: «Вуди, посмотри-ка сюда! Видишь то, что виднеется из-под крыла? Это струйка топлива».

Мне это не понравилось: «Струйка топлива?»

Он настаивал: «Мы так же вытечем отсюда».

«Да ладно?» — я наклонился через него, чтобы посмотреть в окно, и конечно, увидел, что что-то вытекает из-под крыла. Конденсация.

«Ненавижу самолеты, — сказал он. — Мне не суждено будет сесть на второй такой же. Этому самолету не нужно было подниматься в воздух».

«Но Билл, нам все это нужно, чтобы попасть на концерт, мы же летим не следующий».

«Только не я, — ответил он, все время показывая на «струйку топлива», — Вот так. В будущем, если у меня когда-нибудь будет новая группа, мы поедем на машине, на пароме и на поезде — на чем бы ни было, — но только не снова на самолете».

Он надолго сдержал свое слово. Позднее я узнал, правда, что он снова полетел, но это произошло только после 2001-го. Его брат работал в Штатах, так что Билл полетел в Нью-Йорк, чтобы повидать его. Ему нужно было лететь назад 11 сентября. Ничего удивительного нет в том, что с тех пор ноги его не было на борту самолета.

Как бы то ни было, все остальные решили, что перелеты — это то, с чем нужно смириться, и что Билл просто устал от аэропланов: он покончил с ними, когда мы уже все были дома. Мы были убеждены, что через 18 месяцев, когда будет объявлен новое турне, он снова отправится в путь с нами. Никто из нас не верил, что он уходит из «Стоунз». Мы сыграли пару перенесенных ранее концертов на стадионе «Уэмбли» в конце европейского турне, и это стало последним появлением Билла на сцене вместе с нами.

28. Ирландия

 Сделать закладку на этом месте книги

В начале 90-х мы вернулись из нашего самого прибыльного турне на то время — «Steel Wheels/Urban Jungle», которое обеспечило нам обильный прилив денег. Теперь, что полностью соответствовало моей экстравагантной натуре, пришло время тратить их.

Нас с Джо пригласили в поездку по Ирландии. Идея была в том, чтобы нам найти дом для съема, так что мы смогли бы платить меньше налогов. Мы в конце концов оказались в графстве Килдейр, недалеко от деревни под названием Клейн, в доме под названием «Сэндимаунт» («Песчаный Холм»). Его владельцем был Джонатан Ирвин, невероятный благотворитель и отец большой семьи. Мы быстро нашли общий язык, влюбились в его дом и решили купить его, проведя в нем всего одну ночь. Аплодисменты, «Steel Wheels»!

«Сэндимаунт» окружала славная местность с пышной растительностью и каналом, протекающим рядом, что напомнило мне о моих корнях. Я был дома. Единственным условием для меня было то, что дом переходил ко мне вместе с французской собакой, которая возила телегу — с бриаром по кличке Лерой. Мы остановились в отеле «Мойглар Мэнор» неподалеку на пару недель перед тем, как дело выгорело, и вскоре мы уже обосновывались в нашем новом доме.

В «Сэндимаунте» были пристройки, и мы сразу же приступили к работе над ними. Я превратил старый хлев в пивную, которую назвал «Яхта твоего отца», коровник — в студии звукозаписи и живописи, а другой амбар — в архив пленок и фильмов. Мы также построили прекрасный внутренний бассейн, гараж для машин и конюшню, на которой я мог позволить себе удовольствие заняться своим новым хобби — разведением скаковых лошадей.

Студия стала центром. В «Сэндимаунте» я теперь мог создавать музыку, какую я хотел, вдали от оков Лондона и студийных боссов. Он стал моим, и сегодня я по-прежнему считаю Ирландию местом своего освобождения, убежищем. Я обычно покупаю скульптурных или бронзовых львов, чтобы «усилить» сады. Моя первая пара спящих львов была приобретена у радушного, почти диккенсовского персонажа из Панчстауна. Он спросил меня: «Мистер Вуд, как вам нравятся люди в Ирландии?» Моим ответом было: «Плохих я еще не встречал». Он отреагировал: «Ну, если вы можете подождать полчасика — моя жена скоро вернется».

«Яхта твоего отца» стала предметом моего творческого интереса. Чтобы «окрестить» студию, которую для меня установил Эогэн (мой свояк), я организовал тест-сессию. Дэвид Боуи и его «Tin Machine» пришли на августовские «банковские» выходные, и мы записали «Stones in My Pathway» («Камни на моем пути») для трибьют-альбома Роберта Джонсона. Боуи дал мне книгу под названием «Жизнь на трезвую голову», которую я немедленно выставил на всеобщее обозрение в своём баре. Студия оказалась фантастической; мне нравится здесь чувство свободы в работе, и именно тогда я подумал, что настало время для того, чтобы сделать еще одну собственную пластинку. Я работал без роздыху семь месяцев, записывая то, что стало моим седьмым сольным альбомом «Slide On This» («Проскользни сюда»).

Мы хорошо повеселились, записывая «Slide On This». Я решил, что мне нужен звук шаров для снукера, когда по ним бьют, в качестве рисунка ударных, так что мы переместились к столу для снукера, установили там звукозаписывающее оборудование, и заставили Джимми Уайта ударять по шарам снова и снова, пока мы не получили нужный звук. Песня называлась «You Just Might Get to Like It» («Тебе это может понравиться»).

Ворота дома стали вращающейся дверью, и пока мы делали альбом, сюда заходили музыканты со всего земного шара. Скотти Мур, Диджей Фонтана, Джефф Бек, Саймон Кёрк, Дуг Уимбиш, Уэйн П. Шихи, Джо Эллиот из «Def Leppard», Эдж (который научил меня кое-чему в гитарных эффектах), Чак Ливелл (однажды ночью мы сделали 14 наложений с помощью двух ящиков «Шато Линч-Багес» 1985-го года), Чарли Уоттс, «Hothouse Flowers» и Бернард Фоулер. Это — тот человек, который вдохновляет меня больше всего, когда дело доходит до моего голоса на моих сольных альбомах.

С тех пор, как я встретил его впервые в Японии, когда он работал с Миком, у него всегда были резервы для того, чтобы использовать свой опыт и адаптировать его ко всем возможным условиям. Бернард — он может делать это — так оно и есть — у него такой голос!..

Музыкальный хамелеон во мне просыпается, когда я сотрудничаю с кем-нибудь; теперь такие артисты, как «Stereophonics», «the Charlatans», Беверли Найт и Джек Уайт указывают мне самые разные музыкальные пути. Смешивать музыку для меня — обычное дело, так же, как я делал это во времена моих прошлых сотрудничеств с такими людьми, как Бо и Чак, Фредди, Альберт и Би-Би Кинги, Альберт Коллинз, Хьюберт Самлин, Бадди Гай, Марли, Тутс и Дилан. Изменять свой музыкальный цвет — это естественно, переключать стили — это моя вторая натура. Принимая вызов к дополнению стиля кого-то другого, я адаптируюсь так, как это позволяет мне моя связь со «Стоунз». Грубоватая игра на гитаре и блюзовые мелодии — это сердце всех моих влияний. С самого начала я выучился в музыке главной её силе: поиску общих корней — не важно, как сложна её структура, — и последующей пляске от них. Это можно применить ко всему на свете. Как только ты начинаешь чувствовать музыку — ты на полпути к победе, и неважно, с кем ты играешь.

Когда я купил дом, местное общество состояло менее чем из 400 человек, и они, конечно же, не привыкли к тому типу людей, которые затаривались ко мне на запись альбома. Это — типичная маленькая ирландская деревенька, и там есть 20 пивных (исключая мою) в радиусе полтора квадратных километра от моей входной двери. Там даже была пивная недалеко от меня в центре сортира, которую устроила эксцентричная старушка, цыплята которой бегали по бару. Бернард (который называет меня Попсом) — мой соуловый товарищ с дрэдами, известный как «Мой Густой» и как подпевщик «Стоунз», — приезжал к одной из пивных (обычно к «Dillon’s») на лошади, а местные глядели на него с удивлением: «Ни *** себе, это же чернокожий». Бернард стал среди них легендой. Когда мы записывали «Slide On This», он, я и наш звукорежиссер Иоэн находились в одной и той же комнате два месяца. Мы уже начинали немного сходить с ума — подцепили комнатную лихорадку. Мы решили сходить в такие места, как, например, «Бордель Лилли» в Дублине, чтобы смахнуть друг с друга паутину. После долгой ночи в возлияниях я отправился домой, оставив остальных двоих в ночных барах вроде «Reynards», который чуть лучше того, что называется «Розовый Слон»[40] Эогэн тоже решил исчезнуть, так что он посадил Бернарда в такси и рассказал шоферу дорогу назад в «Песчаный Холм». Две недели спустя мы втроем снова затарились в дублинские бары. Один местный парень уставился на Бернарда, и спустя час, когда он все еще глядел на него, Бернард поприветствовал этого мужика:

«Почему ты пялишься на меня?»

«А разве ты меня не помнишь?», — ответил местный.

«Вижу тебя впервые в жизни», — сказал Бернард.

В ту ночь оказалось, что за пару недель до этого Бернард заснул на заднем сиденье такси, машина сломалась, было вызвано другое такси, и двоим водителям пришлось перегрузить здоровенного малого с дрэдами из одного такси в другое. Водитель растерялся, поехал в полицейский участок и всё объяснил.

Коп сразу понял, в чем дело:

«Это Бернард Фоулер; он из дома Ронни Вуда».

Бернард проснулся ото сна, как только такси подъехало к воротам, в блаженном неведении.

Ирландское общество приняло меня от всего сердца, и до сих пор оно остается гостеприимным и радушным по отношению ко мне и моей семье. Эта прекрасная страна стала для меня тихой гаванью. Более чем однажды она позволяла мне сбежать от безумия «стоуновской» жизни и перезарядить свои батареи без лишнего беспокойства.

Чарли О’Нилл, радушный владелец местных земель, по-прежнему приезжает ко мне на своем «Харлее» со своим музыкальным сигналом. Ему, наверное, лет 70 — думаю, из-за ирландского воздуха здесь живут дольше и счастливее, что, кажется, отражается и на мне.

Снукер следует за мной везде, и Ирландия — не исключение. Я украсил «Яхту Твоего Отца» превосходным столом. Его нашел для меня Джимми Уайт, он установил его и часто заходит поиграть за ним. С течением лет разные игроки в снукер приходили ко мне и оставляли тут свои кии, так что у меня из их отличная коллекция. На любой вес, который вам нужен.

Даже жокеи вроде моего хорошего друга Фрэнки Деттори и Джонни Мартага, и боксеры вроде Барри «Данни Боя» МакГигана присоединяются ко мне с моими двумя датским гончими и лошадью за столом ради пары рамок за зеленым сукном.

Алекс «Ураган» Хиггинс также любил играть там в снукер со мной. Ему нравилось оставаться со мной в Ирландии, потому что мы могли играть в снукер, выпивать и ходить на скачки. По правде говоря, мне кажется, что Алекс предпочитал обществу игроков в снукер лошадей. Он входил ко мне в комнату утром в женских колготках и маленькой футболке, забирался ко мне в постель с газетами и листовками, и спрашивал меня, на какую лошадь я бы поставил в полтретьего дня в Эпсоме. Все, что я мог сделать, это лежа вскричать: «Что ты делаешь в моей кровати в ***ных колготках моей жены?»

Мы вместе ходили на скачки, но с ним было всегда очень нелегко, так как он предпочитал избегать многих людей, особенно букмекеров. Он просто не мог пройти мимо них, потому что был должен одному четыре «куска», а другому — два.

Кажется, что каждый раз, когда у него были проблемы, что случалось нередко, Алекс показывался у меня дома. Однажды он оказался в «Сэндимаунте» с маленьким мальчиком и велосипедом; его выперли из его последнего жилища, и он запрыгнул в такси, взяв с собой чемодан.

Неудивительно, что его выперли и из такси, и он остался выброшенным на улицу поздно ночью. Он постучался в ближайшую дверь, и ему открыл мальчик. Будучи фаном снукера, ребенок узнал Хиггинса, что позволило Алексу убедить его, чтобы тот перевез на велосипеде его багаж к моему дому, в то время как Алекс шел рядом с ним.

Он превратил ребенка в ирландскую версию шерпа[41], который вез все пожитки Алекса по соседним полям. К тому времени, когда они приехали ко мне, то оба предельно устали. Но мальчик оказался также и фаном «Стоунз», и когда он увидел меня, то был полностью ошеломлен. Я предложил ему чаю, но он убежал, крича, что ему лучше будет вернуться домой, пока его мама не заволновалась. Бедный ребенок выглядел так, как будто очнулся от какого-то очень странного сна.

Алекс остался с нами на несколько дней, он в основном спал под столом для снукера. Я знаю, что он остался бы и дольше, но нам с Джо пришлось его спровадить, так что мы дали ему кое-какую свежевыстиранную одежду и колготки, положили ему немного еды и послали его к какому-нибудь там другу или знакомому, который бы мог предложить ему следующее временное убежище.

Боб Дилан был гостем совершенно другого калибра. Мы здесь много записывались вместе, и он, без сомнения, вдохновлял меня. Вся штука в том, что во время этих периодов вдохновения он поднимался, набрасывал на себя свое длинное пальто, поднимал воротник и отправлялся в долгие прогулки. Он выглядел так, как будто бы шел по 5-й Авеню, избегая взглядов прохожих,


убрать рекламу







когда в реальности он находился на грязном поле в графстве Килдейр. Здесь как нигде лучше, чем на острове Эмеральд, бродить без страха быть потревоженным и полностью отдаться своим думам. Только, конечно, если ты не записываешься с Джерри Ли Льюисом. Записываться с Джерри в Ирландии — в людском муравейнике постоянной активности — всегда было весело и рискованно одновременно. Недавно я переслушивал забракованный записи с сейшна, который мы провели в «Сэндимаунте». В студии собрались Кит, Мик, Чарли, Джерри Ли и я. Зашел разговор о наркотиках, пушках с курками слабого нажатия, блюзе, убийствах и женщинах. А потом Джерри начинал щекотать свои штучки из слоновой кости, и мы все начинали вдарять.

«Стоунз» записывались здесь несколько раз. Было очень здорово чувствовать, что ты можешь предложить свою студию и пригласить ребят в своё местечко. Часто нас прерывали нежданные гости. Однажды пришла Патти Ричардс, и Кит, немного возбужденный неожиданным появлением своей жены, произнес: «Если бы я знал, что ты придешь, я бы помыл голову».

Как-то у нас бегала дюжина лошадей, и мы регулярно поставляли их на скачки в Англии и Ирландии. Мой хороший друг и управляющий моими скакунами Патрик Харри остается со мной с тех пор, как я приобрел этот дом. Он присматривает за всем, что есть в «Сэндимаунте», но та страсть, что мы разделяем вдвоем — это лошади. Начиная с первой лошади, которую я приобрел — Алчии, — наша конюшня все растет. Такие лошади, как Джолия, Щелкни-Выключатель[42], Затья и Помилуй сделали мою жизнь в Ирландии еще более сладкой. С помощью Джессики Харрингтон (известной тренерши многих призовых лошадей) я настолько вошел во вкус на скачках с успехом Джолии, которая выиграла приз в забеге в Леопардстауне, что в 1998-м Ассоциация ирландских заводчиков породистых лошадей присудила мне своё звание «Малый заводчик года». Я был несказанно рад, я реально воспылал гордостью. С помощью Джулиана Ллойда мы достигли еще больших успехов в этом деле, а вот еще другие успехи Графа Сэндимаунта…

«Единственные стоящие люди, которых я когда-либо видел на скачках — это лошади». 

— Джеймс Джойс 

Когда постройка нашего бассейна была закончена, мы решили отметить это событие, устроив вечеринку. Джону Хетту так сильно понравилась эта новая добавка к нашему дому, что он немедленно разделся и показал сотне (или около того) людей свою технику плавания нагишом. По другому поводу он приехал однажды вечером в своей «Сьерре» и сказал: «Привет, дорогуша, моя жена только что сбежала с садовником». Я пригласил его внутрь, и в тот же вечер Тайрон (который только что просмотрел фильм «Чужие»), понял кто же такой этот мужчина, сидящий с нами за столом. Мы попросили его воспроизвести сцену, где он рожает инопланетянина. Что он и сделал. На полу в кухне. В то время как мы вроде как ели.

Он часто бывал с нами вместе с моими хорошими товарищами Денни Корделлом (чьи ежегодные мемориальные скачки в Ирландии собирают всех вместе на памятный день/вечер/следующее утро); Джулиан Ллойд, который запечатлел целый период жизни в некоторых прекрасных фотографиях; писательница Мим Скала, которая взяла меня на ловлю летучих рыб на реку Лиффи; и Дэвид «Сердитый» Гренфель, чьи остроумие и страсть к английскому языку гипнотизировали меня долгими вечерами. Он порекомендовал мне назвать эту книгу «Дневник рок-обезьяны» — тут обыгрывается данное им мне прозвище. Есть и второе — «Волосатая корова Пэт». Чем можно начать заниматься с этим парнем и чем кончить? Он привнес новые нотки в искусство выпивать. «Это всего лишь Ирландия», — говорил я, возвращаясь в Дублин. Один раз — чтобы купить роскошный «Мерседес» серии Би, аутентичный во всех отношениях. Другой раз — чтобы вывести свою маму на всего лишь второе в её жизни путешествие вне Англии (вначале это был Париж), чтобы окрестить «квартиру бабушки», сделанную специально для неё в моем килдейрском жилище. Эта квартира так и осталась в нетронутом состоянии в память о ней (там стоит кровать Марии Антуанетты), она расположена между музыкально-художественной студией, «Яхтой Твоего Отца» и конюшнями.

Она сейчас в раю.

По дороге ко мне домой мы остановились в замке Гиннесс где, будучи почетным гостем Дезмонда и Пенни, одним прекрасным солнечным полуднем, Лиззи была введена туда в своем кресле-каталке вверх по многим ступенькам в шедевральный коридор к холлу 12 века. «Миссис Вуд, вы — первый человек, который когда-либо заходил сюда задом наперед».

Дезмонд продолжил оказывать нам удовольствия своим обедом в сопровождении тростникового органа и туристов (которые спотыкались и мешкали в столовой) с нами в качестве их путешествия с гидом по замку. «Взгляните, леди и джентльмены — «роллингстоун»», — говорил гид.

Однажды в канун Нового Года мы устроили массивное мероприятие. Потом мы подсчитали, что каждую минуту выпивали по 8,6 литров «Гиннесса» 10 часов кряду.

Мы выпили практически все, что было тогда выпить в графстве Килдейр и вывели из строя многие местные пивные. Слэш из «Guns N’Roses» пытался здесь взять под контроль свою жену Рене, которая дралась с какой-то девчонкой, кое-кто был замечен трахающимся с теми, с кем это делать не следовало, и многие дни спустя по всему дому можно было найти одежду, даже шпильки на дворе.

Дом в Ирландии замечательно поистрепали.

Однажды вечером в 1990-м мы с Джо поехали на обед в Дублин, и она очень заболела. Сначала мы подумали, что это — нечто вроде пищевого отравления, но у ней была такая страшная боль, и ей было так плохо, что я отвез её в больницу. Там ей сделали всевозможные проверки, но никак не могли определить, в чем же дело, так что мы вернулись в Лондон и посетили других докторов, которые, в конце концов, поставили ей диагноз — болезнь Крона.

Доктора уверенно прописали ей стероиды, но лучше от этого не стало. Я продолжал повторять себе, что мы должны сделать что-то другое, но чувствовали себя беспомощными.

Мы закончили турне, и одна из национальных газет опубликовала статью под заголовком «Жена «Стоунз» больна неизлечимой болезнью». Доктора Джо старались нас успокоить, они говорили, что те просто делают из ситуации сенсацию, но мы не перестали беспокоиться. Что хорошего вышло из-за этой статьи — это то, что она впоследствии получила много писем от людей со всей страны, который также страдали болезнью Крона.

Джо читала каждое письмо. Одно из них ей наиболее запомнилось — оно было от травника из Хастингса по имени Джеральд Грин, который утверждал, что может заставить перейти её болезнь Крона в ремиссию на всю оставшуюся жизнь. Джо прыгнула в свою машину и поехала прямо туда, и когда они вдвоем сел поговорить, первое, что он спросил, было: «Что ты ешь?»

Она целый день слушала, как он рассказывал ей, что производители делают с пищей, как они используют пестициды, почему ей нужно поменять свою диету, и как можно жить лучше с помощью органической еды. Джеральд Грин стал её ангелом-хранителем. У ней на самом деле не было болезни Крона — у ней был перфорированный аппендикс, и стероиды только усиливали симптомы этого заболевания.

В то время было не всегда просто найти органическую пищу, так что она решила, что если она не может купить её, то вырастит, и развела сад, где можно было выращивать наши собственные овощи. Мало-помалу Джо снова начала чувствовать себя хорошо.

Мы переехали из нашего дома в Уимблдоне, чтобы начать жизнь сначала и чтобы забыть о болезни и смерти её папы. Мы решили, что нам подойдет Ричмонд, мы купили там чудесный городской домик в зелени, и устроились там. Мы все полюбили этот дом, и оказалось очень здорово иметь таких хороших соседей. Пит Таунзенд стал одним из них, и после нашего визита на крокет в Ричмонд-Грин он больше не пил. Там он проучил одного фана, когда повалил его сзади головой к полу, вместо того, чтобы ответить на его вопрос. Перед этим Пит пошел в туалет, что обернулось для него тем, что он надел себе сиденье от унитаза на шею, а потом основательно заснул на лавочке в парке. Пит сказал: «Я буду в безопасности, если буду жить в доме Ронни», где он теперь и находится, что просто замечательно. Живёт в «Уике».

Мы перемещались между Ричмондом, Ирландией и куда бы нас не забрасывало мировое турне. Джо продолжила свой путь к выздоровлению и открыла для себя выгоды хорошей пищи и органического здорового стиля жизни. Никому в нашей семье не пришлось выбирать в новой диете, но первое, что мы заметили — это то, что Джо стала гораздо лучше готовить. Она стала использовать лучшие ингредиенты, и пища стала на вкус такой, как в моем детстве.

Она любит рассказывать всем, кто спрашивает её о важности органической еды, и как она спасла ей жизнь. Но ей довольно долго пришлось убеждать в этом Кита (хотя ему понравился ящик органической водки, которую она прислала ему не так давно).

29. От «Вуду» к «Вавилону»

 Сделать закладку на этом месте книги

Мы отлично выехали на «Steel Wheels». Руперт выторговал большую сделку с «Вёрджин Рекордс» на три новых альбома и на старый каталог группы; я выдал «Slide On This»; Кит выдал свой второй сольный альбом, «Main Offender» («Главный виновник»); и Мик выдал свой третий сольный альбом «Wandering Spirit» («Блуждающий дух»). Я отыграл 4 сольных концерта в Японии, а Кит поехал в турне со своими «X-Pensive Winos», первым из нас сыграв в Южной Америке. 40 тыс. его фанов забили футбольный стадион в Аргентине.

В начале 1994-го мы вчетвером прибыли в Ирландию и собрались в «Сэндимаунте», где начали работу над альбомом «Voodoo Lounge» («Ложа Вуду») и турне. В качестве басиста был рекрутирован Дэррил Джонс. Он ранее работал с Майлзом Дэвисом, Питером Гэбриэлом, Стингом и Мадонной. Как и в случае со мной, Мик не представил Дэррила всему миру; не было никаких разговоров о новом «роллингстоуне».

Я посчитал, что это клёво — что Дэррил получил у нас место, потому что он просто совершенен. Когда мы прослушивали басистов, я долго наблюдал за каждым внушающим надежду кандидатом перед тем, как спросить: «Не хочешь ли «Гиннесса», дружище?» Деррил получил работу потому, что он ответил: «Да, я бы пропустил по «Гиннессу»».

Чарли сразу же «включился» под новичка. Это — джазовая связь. Дэррил просто вышел на сцену, где раньше стоял Билл, и сделал свою заявку на успех — как в музыкальном, так и в визуальном плане. «Стоунз» снова завелись на всех своих цилиндриках, и мне показалось, что мы с Китом стали более изобретательными, чем когда-либо. Даже пение Мика, казалось, обрело еще большую силу. Мы анонсировали турне в Нью-Йорке, на этот раз приплыв на Pier 60[43] в лодке, и открыли его в Вашингтоне, округ Колумбия. Наши билеты мгновенно были распроданы везде: в Штатах, Канаде, Японии, Мексике, Австралии и, что особенно, в Южной Америке — впервые.

Это была абсолютная мания. Одно прибытие в аэропорты было сумасшедшим — толпы народа выстраивались вдоль улиц, когда мы въезжали в города. По ночам тысячи людей разбивали лагерь вблизи наших гостиничных окон и пели там. Они не останавливались. Это было так, как будто я был на своем частном концерте. Я стоял на балконе и смотрел вниз в толпу, которые пели для меня: «Оле-оле-оле-оле, о-ле, о-ле». «Стоунз» были грандиозны, как никогда.

В Южной Америке уровень подобной лихорадки был таким, как нигде больше в мире, но я думаю, что они просто изголодались по рок-группам за все эти годы. В 70-е и 80-е никто никогда не гастролировал по Южной Америке, потому что здесь нельзя было получить свои деньги. Просто вот так. Многие промоутеры были выжигами, так что вам никогда не платили. Теперь здесь все открыто, и я верю, что мы поспособствовали этому процессу, и публика просто в восторге от того, что она получила рок-н-ролл.

10 ноября 1994-го «Стоунз» стали первой крупной рок-н-ролльной группой, чей концерт транслировался живьем в Интернете, и к концу года мы продали более 4-х миллионов копий альбома «Voodoo Lounge». Североамериканская часть нашего турне была провозглашена самым успешным турне в истории. «U2» даже прислали мне букет цветов с запиской: «Поздравляем рок-н-ролльную группу, величайшую в мире — за пределами Ирландии».

Наши турне организованы так, что между ними всегда находится место для перерывов, когда мы все можем отдохнуть. Во время Рождества в середине «Voodoo Lounge» мы с Китом зафрахтовали судно на три недели, чтобы поплавать по Карибскому морю с нашими семьями. Это были Джо и я, Джэми и его подружка, Лия и Тай, Кит и Патти, и их дочки — Тео и Алекс. На борту у нас было рождественское угощение, и мы отметили Новый Год на пляже. Как странствующие цыгане, мы прыгали с острова на остров одной большой семьей.

Однажды ночью, когда мы были в открытом море, ударил обильный шторм. 12 часов мы цеплялись за все, что было прицеплено к палубе, в то время как корабль бросала одна 6-и метровая волна за другой. Кит усугубил тошноту у Патти, когда предложил ей: «Бекон и кремовые сэндвичи, моя дорогая?» Пиратская натура, сидящая в нем, наслаждалась этим приключенческим и изнуряющим штормом. С одной стороны, эта опустошающая стихия чуть было нас не сгубила, и мы обсуждали вариант повернуть назад. Однако мы встретили его во всеоружии и пробились сквозь него, вышли с другой стороны и провели благословенные каникулы. Наш капитан знал, что шторм надвигается, и спустя две недели после наших приключений он напоролся на риф, так что теперь это судно лежит на дне океана.

К тому времени, когда «Voodoo Lounge» окончился, мы отыграли в 26-и странах перед более чем 6,5 млн. зрителей и заработали много — не буду переводить в йены. Я получил причитающийся мне кусок пирога, и хотя он был не таким большим, как у Мика и Кита, это был достаточно для того, чтобы я поверил в то, что больше никогда не сяду на мель.

Мы сразу начали планировать наше следующее турне — «Bridges to Babylon» («Мосты в Вавилон»). В августе 1997-го мы анонсировали наше турне под Бруклинским мостом, на стороне Бруклина, с Манхэттеном на фоне. Пресс-конференция транслировалась живьем по телевидению и онлайн. Прямо рядом со сценой был установлен огромный экран, и 300 ожидавших нас журналистов и фотографов неожиданно увидели издали красный «Кадиллак» — кабриолет 1955 года, едущий по мосту с полицейским эскортом. Мик был за рулем, а Кит сидел рядом с ним. Мы с Чарли поместились на заднем сиденье — мы разбрасывали компакт-диски толпам народа, выстроившимся вдоль улиц.

В конце пресс-конференции Мик сошел со сцены и вступил в толпу журналистов, сказав при этом так громко, чтобы его услышали все: «Я всегда хотел сделать это», а потом вскричал: «Ну так как, Кит, это будет наше последнее турне?»

«Да, — подтвердил Кит, — это и следующие пять».

Мы сыграли в маленьком клубе в Торонто, что стало частью нашей традиции, а потом мы порвали с традицией и сыграли в клубе во второй раз — на этот раз в Чикаго, перед тем, как открыть турне на «Soldier Field».

После Северной Америки мы полетели на Гавайи, в Японию, Мексику, Аргентину и Бразилию, перед тем, как вернуться в Северную Америку и потом поехать в Европу. Снова вокруг земного шара. Мы запланировали так, что у нас оказалось свободное время в Рио, и мы всей компанией отправились провести день на острове Свиньи, рядом с Копакабаной.

Мы забрались на борт и отчалили от берега. Пресса следовала за нами повсюду в самых разных лодках. Один из нашей команды завел наш мотор неправильно, и неожиданно из него повалили клубы дыма. Капитан открыл люк, чтобы посмотреть, что же произошло, как вдруг оттуда появилось целое море черного дыма с всполохами огня. Это было довольно устрашающе, и я даже чуть покрепче схватил своё пиво. Папарацци были рядом, и они пришли нам на помощь. Была своя ирония в том, что именно они пришли к нам на помощь.

Последним человеком, который покинул наше судно, был капитан, который оставался там до последней минуты, но не собирался тонуть вместе со своим кораблем. В газетах появилась картинка, где он ныряет в глубь моря, в то время как его судно тонет. Следующие несколько часов мы наблюдали, как оно подошло ближе к берегу, живописно идя ко дну у острова на закате.

Концерты «Bridges to Babylon» были записаны для «живого» альбома «No Security» («Без охраны»), который был призван поддержать нас, если бы мы собрались продолжать гастролировать по окончанию турне «Bridges». Мы вернулись в Штаты и Канаду в третий раз, а потом вернулись в Европу во второй раз. Все вместе эти турне прошли на 153-х площадках за 20 месяцев, таким образом, это стало нашей самой долгой урочной работой за все время. Гастроли продолжались так долго, что у Мика и Джерри родился малыш, потом Джерри подала на развод с Миком после 22-х лет совместной жизни. Ох, а Кит упал дома со стремянки, что повлекло за собой перенос нескольких выступлений.

Тем не менее, это был также и первый раз, когда Руперт отменил 4 из наших шоу в Англии. Он обнаружил, что если сыграем их, то Внутренний департамент обложит нас платежом выше всяких человеческих возможностей, и мы решили, что будет достаточно хорошим стимулом для нас убрать из нашего расписания несколько вечеров. Тем не менее, мы отыграли необъявленное выступление в «Shepherd’s Bush Empire». К сожалению, мы выбились из нужного графика, и из-за того, что мы не давали заснуть соседям по местности, местная контора оштрафовала нас — но на гораздо более умеренную сумму.

Но уникальным сделало турне «Bridges то, что мы впервые начали использовать малую сцену. К маленькой сцене прямо посередине публики вела маленькая дорожка. Она поднималась прямо из пола, и на ней было достаточно пространства только для Мика, Кита, Чарли и меня, плюс Дэррил и Чак Ливелл. С ней аренным и стадионным концертам придавалось ощущение шоу в маленьком клубе. Там мы играли по три песни — например, «Route 66»(«Дорога 66»), «Midnight Rambler»(«Полуночный бродяга»), «Tumbling Dice» («Перекатывающаяся игральная кость») и иногда «Like A Rolling Stone» («Как перекати-поле»). Публика неистовствовала, особенно все те, кто считал, что они сидят на дешевых местах, и неожиданно обнаруживали, что стоят прямо у наших ног. С тех пор мы все время использовали малую сцену.

30. Хорошо и плохо

 Сделать закладку на этом месте книги

Прогресс в искусстве шагал у меня вместе с турне «Стоунз». Мы решили, что если мои работы выставлять в галереях тех городов, где появлялись «Стоунз», это положительно скажется на продаже билетов. Я вернулся домой после двух лет на колесах, уплатил все свои долги, и мы купили дом в Кингстоне. Прекрасный домик, соответствующе названный «Холмвуд» («Лес у поймы»).

За это прелестное местечко с 20-ю комнатами, построенное примерно в 1840 году, я заплатил несколько сундуков золота. Его вручили принцу Альберту и королеве Виктории в качестве свадебного подарка. Альберт использовал его как охотничий домик, когда отправлялся охотиться на оленей в Ричмонд-парке. Легендарная дыра для королевских пьянок. Замечательно!

Мы прожили в «Холмвуде» уже около 10-и лет. Каждый уголок дома заставлен артефактами, которые мы собирали долгие годы, и Джо превратила его в пышный, но функциональный семейный дом. Она разбила здесь большой участок для выращивания органических овощей, а в остальной части сада проходят летние вечеринки. Дженни, наш замечательный персональный ассистент и правая рука в «Холмвуде», находится рядом с нами много лет, и обеспечивает гладкое течение процесса содержания дома. Я могу приступить к работе в любое время дня или ночи, потому что в подвале у меня есть студия, а старый гараж я превратил в арт-студию. Теннисный корт я не так давно превратил в бассейн. Когда корт еще был здесь, я провел там несколько матчей с лучшими теннисистами.

Я являюсь одновременно и фаном, и другом Джона Макэнроу, и в 1999-м он собирался играть в смешанных парных играх на Уимблдоне со Штеффи Граф. Но в последнюю минуту она решила, что ей нужно поберечь себя для финала Уимблдона, и вышла из полуфинала с Джоном. Они бы, наверняка, выиграли бы звание, но Штеффи не была в этом заинтересована, и таким образом всесокрущающая сила Макэнграф не вступила в борьбу.

Джон появился в моем доме, кипящий от злобы, что Штеффи разрушила его шансы на еще одно Уимблдонское звание. Все еще раздосадованный, он вытащил меня на мой теннисный корт и в запале начал стремительно подавать мне мячи. Я стоял там в оцепенении, в то время как они со свистом проносились мимо меня на дикой скорости. Сыпля ругательствами и проклятиями — «Никогда не играй в смешанных парных играх с потенциальным финалистом…» — фить! Джон продолжал бить мячи, пока не попал мне в голову, так что мне пришлось защищаться, и я начал махать на них своей ракеткой. К моему большому удивлению, я начал возвращать подачи Джона, чем еще больше его разозлил. Я очень порадовался за себя и захотел продолжать игру. Но Джон — нет. Весь оставшийся вечер он, как начал, так и продолжал осыпать Штеффи проклятьями. Пэт Кэш[44] всегда наблюдает за мной на Уимблдоне. В этом году он представил меня «Рафе» Надалу. Какой талант и какой человек! Я отметил его тем, что поместил его в толпу на моем рисунке малой сцены.

Конечно, в «Холмвуде» есть комната для снукера, которая была устроена, когда мы купили дом. Но пока мы вели переговоры насчет дома, человек, что продавал его нам, решил, что паркет под столом для снукера не входит в цену, и потребовал его назад. Я не смог передвинуть стол, так что мне пришлось заплатить огромную сумму только за кусок паркета. За этим столом прошло несколько замечательных матчей. Джимми Уайт и Ронни О’Салливан приходили все время и устраивали завидные турниры. Я сидел там, пока они играли, и старался объяснить им самые приятные моменты игры, но не думаю, что они вообще слушали меня.

В «Холмвуде» много комнат, что означает, что мы можем приглашать к себе сразу нескольких гостей. По утрам в кухне сидят люди, которых Джо кормит деликатесной едой. Приходил и оставался у нас со своей женой Перлой Слэш. Им настолько понравился дом, что они зачали в Красной комнате своего ребенка и назвали его Лондон.

Мы устроили у себя спортзал, и если кто-то не колотится на беговой дорожке, здесь проходит сеанс йоги со странными запахами и звуками «ооомм», которые материализуются из-под двери. Обычно я разжигаю камин в гостиной, переступаю через одного из спящих псов и врубаю то, что я хочу, по телику.

Каждый из наших детей какое-то время жил в «Лесу у поймы», так что это место стало семейным гнездом. По воскресеньям семья собирается на обед со знаменитым ростбифом от Джо.

Все шло отлично. У меня была замечательная семья, грандиозная группа, великолепные картины, немного наличности и ной дом. Говоря словами моими и Джорджа (Бернард Шоу), «в жизни бывают две трагедии. Одна — не получить то, что желаешь всем сердцем, а другая — получить это». Обычно, когда все идет прекрасно, я начинаю «наддавать». Пока мы еще были в турне «Bridges», Ники Коуэн встретил парня по имени Эндрю Эдвардс, который владел замечательным строением в Южном Кенгсингтоне, где находилась студия «Pineapple» («Ананас»). Эдвардс подумал, что из него можно сделать отличный закрытый клуб, так что Ник принял его предложение и начал носиться с ним повсюду. Целый год или вроде того он провел в постоянных «посылах» от всех подряд, пока он не пришел к нам с отличным предложением, сказав, что ему для этого нужно пара миллионов фунтов.

Концепция, которая делала клуб «Харрингтон» уникальным, состояла в том, что нам нужно было создать место, где его члены могли зависать весь день и всю ночь. Кит предостерегал меня, чтобы я не ввязывался в это дело, и мне стоило бы послушать его, особенно после майамского фарса с «Вуди’c-На-Пляже». Тем не менее, нам с Джо понравилась эта затея, и я продал несколько долей в «BSkyB»[45], которые я купил ранее. Они мне просто феноменально помогли.

Мы бросились превращать строение в клуб. Джо была так вдохновлена этой представившейся возможностью, и когда мы вернулись с гастролей, Ник договорился о лизинге здания, пришли рабочие, которые начали наводить в нем лоск, и Джо начала покупать мебель, картины и книги, проектировать спа и организовывать органический ресторан Артура Джаггера — отличного шеф-повара, у которого теперь есть классный ресторан в Лондоне. Не пропала ни одна копейка.

В то же время Ник пытался найти других инвесторов. Джо начала проектировать каждый этаж, и расходы угрожающе росли. Так что мы вложили еще один миллион и подписали с Эдвардсом контракт.

Клуб «Харрингтон» стал особенным — он открылся в сентябре 2000-го. В нем был спа с 6-ю массажными комнатами и саунами с огромными гавайскими кристаллами на орнаментах в центре потолка и струящимися фонтанами, который прохлаждали гостей, пока те сидели в ожидании своих процедур. Джо, наверное, побывала на наибольшем количестве спа по всему миру, чем кто-либо, и она черпала вдохновение в одном из них. Открылся её органический ресторан, где подавались блюда, приготовленные из овощей, выращенных в нашем саду. Ресторан имел большой успех, но Нику не удалось выторговать лицензию на продажу спиртного поздно ночью. Он сказал нам, чтобы мы не отчаивались; мол, она будет у нас через мгновение.

Чтобы попасть к нам, мы установили вступительный членский взнос в 500 фунтов и еще 70 фунтов в месяц. Все заявки на членство должны были быть рассмотрены членским комитетом, который состоял в основном из меня и Джо, и довольно скоро у нас собралось 300 членов. Вступили Мик и Джерри, а также Кейт Мосс, Эрик Клэптон и Фрэнки Деттори.

Первые несколько месяцев клуб был настоящим хэппенингом. Мы с Джо бывали там каждый вечер, общаясь со всеми и делая так, чтобы все роковало. Мы даже пригласили пианиста, играющего на пианино как у Фэтса Уоллера, по имени Спайк, что привнесло волшебную атмосферу местечку под названием «Bar Orpen». Потом мы уходили домой, отдыхали и возвращались утром в спа и на обильный завтрак. Единственная проблема была в том, что бухать можно было только до полуночи. Но и без этого там у нас проходили потрясные вечеринки, например, благотворительное мероприятие, которое Мик и Джерри провели однажды ночью в октябре 2000-го. После угощения Мик и его брат Крис вышли на танцпол и начали петь. Я попросил их, можно ли мне присоединиться, и начал играть с ними. Потом поднялся и стал с нами играть Билл Уаймен, а также Дэйв Стюарт из «Eurythmics» и Майкл Камен, который написал музыку к сотням фильмов и работал с Клэптоном, «Pink Floyd», Лондонским Филармоническим, «Aerosmith» и «Metallica». Как оказалось, это стало одним из его последних появлений на сцене, потом что он скончался несколько лет спустя. Нам всем будет не хватать его музыкального гения.

Спустя год после того, как мы открылись, мы с Джо вложили в клуб «Харрингтон» 3 миллиона фунтов, а лицензии на бухло по-прежнему не было. Мы с Джо решили, что пришло время нанять новый персонал. Когда Ник сказал Эндрю Эдвардсу, что мы находимся в поисках нового менеджмента, Эдвардс выторговал у Ника соглашение, по которому мы отдадим ему 2 миллиона фунтов для того, чтобы содержать заведение. Контракт был составлен, и мы подписали его.

Эдвардс организовал компанию под названием «Harrington Club Ltd», что стало означать, что управление клуба теперь было в руках человека, который владел помещением. В свете всего этого новый контракт поставил условие, что мы с Джо снимаем клуб на 25 лет с рентой в 550 тысяч фунтов в год. И вот мы начали пахать — обеспечивать работу клуба «Харрингтон», как вдруг ни с того ни с сего Эндрю позвонил мне, чтобы сказать: «Нам нужны еще деньги».

Я не мог в это поверить. Я напомнил ему: «Мы уже вложили в дело больше чем достаточно денег». Он сказал нам: «Если вы не вложите еще денег, то вам придется уйти от дел».

Я спросил: «Уйти ни с чем?»

И он ответил: «Точно так».

Мне с Джо это очень не понравилось, но теперь у Джэми было достаточно опыта в бизнесе, чтобы понять, что надо разобраться во всем этом. Джэми сказал: «Адвокаты».


«Стоунз» только начали организовывать турне «Forty Licks»[46], так что я пришел занять у них миллион долларов, чтобы просто остаться на плаву. Мне нужно было платить ренту клуба «Харрингтон», или он должен был подвергнуться ликвидации. Мик все больше и больше беспокоился о моём пьянстве и кокаине, который я нюхал, и хотя я не знал этого тогда, но я близко-близко подошел к тому, чтобы соскочить с турне «Forty Licks».

Во время этих событий умерла моя мама. Я знал, что ей плохо, и однажды я послал ей цветы, но когда посыльный позвонил в дверь, ответа не последовало. Моя замечательная мама с больными суставами поднялась, чтобы открыть дверь, и упала со стула, сломав пять позвонков. Парень, что звонил в дверь, уже ранее приходил к ней, он заподозрил неладное и ждал. Он простоял под дверью несколько часов, пока соседи не заметили его и не поинтересовались, что случилось.

Они вломились внутрь и обнаружили её лежащей на полу. «Скорая» забрала её в больницу, но этот инцидент стал началом конца. У ней был рак, который годами дремал в ней, и теперь он расползся по всему её телу.

Я был в больнице все это время, чтобы быть вместе с ней и держать её за руку. Но видеть её кончину было ужасно, особенно когда ты знал, что ничем не можешь помочь. Ей кололи все больше и больше морфия, и она просто медленно угасала. На её похороны пришли родственники, которых я даже не знал. Там были кузены, которых я никогда не знал, и их


убрать рекламу







дети, и дети их детей. Несколько чудесных людей, которые пришли воздать последние почести чудесной женщине.

И снова я понял, что не в силах перенести скорбь.


Пока с Эдвардсом велись суд да дело, его адвокатам наши адвокатам и даже адвокатам «Стоунз», мне и Джо сказали, что мы можем избежать аренды клуба «Харрингтон», если мы согласимся заплатить Эдвардсу 350 тыс. фунтов. Что мы и сделали. В конце концов мы потеряли всё — всю мебель, предметы искусства и книги, и нам даже запретили входить в наш собственный клуб.

Ко мне не поступали новые деньги, и мы были вынуждены заложить оба наших дома. Я и Джэми сели обсудить семейные финансы и постарались посчитаться с тем фактом, что мы снова полностью разорились. Я просто не мог понять, как мы к этому пришли, как мы сделали так, что потеряли опять столько денег. Конечно, я знал, что ответ этому — клуб «Харрингтон», но я также был недоволен менеджментом Ника Коуэна. Джэми сказал: «Тебе нужно уволить его».

Что я и сделал.

Я задолжал банкам несколько миллионов фунтов. Я отчаянно нуждался в ком-то, кто разрулил бы эти дела, но это должен был быть человек, которому я по-настоящему доверяю. И мне не нужно было беспокоиться по поводу того, как доверять кому-нибудь. Именно тогда я огляделся вокруг и увидел Джэми.

В детстве это был кошмарный ребенок. Спустя день после того, как умер отец Джо, Джэми впервые совершил своё кислотное «путешествие». Его выгнали из одной школы за употребление наркотиков, потом он начал ходить в другую и выдержал экзамены только затем, чтобы показать, что он может. Он начал тусоваться с неправильными людьми, считал, что это ему по кайфу, но он был вне контроля.

Когда ему было 16, он отбыл на Ибицу на неделю, остался там на 4 месяца и встретил свою будущую подругу Шарлотт. Он остался с ней на долгие годы и стал отцом её сына Чарли. Он был абсолютно безбашенным — это несомненно, но мы верили, что в конце концов он остепенится.

Мы не знали, как с ним быть, пока наш друг Харви Голдсмит, концертный промоутер, не предложил взять его на работу к себе. Харви взял его в туры Мадонны и Эрика Клэптона. Наши мысли о том, что с ним надо что-то сделать, поддержал Кит, когда он сказал Джо: «Посадите его на корабль и пустите его в море».

Так мы и поступили: мы убедили Майкла Коля дать ему работу в следующем турне. Джэми исправился по ходу того турне и исповедал Джо все свои грехи.

Он занял у меня денег после того турне, купил много мебели и начал бизнес по прокату мебели для концертов. Это открыло ему дорогу в другие отрасли бизнеса, он начал зарабатывать кучу денег уже сам по себе.

Так что когда «Харрингтон» откинулся титьками вверх, и когда я оказался в серьезных долгах, то сразу пошел к Джэми и попросил его помочь нам. Он сразу вошел в курс дела, отложив свои дела, и в конце-концов заключил соглашение с Ником.

С моими художественными работами по-прежнему были сложности. У Ника был друг, который работал на него и занимался арт-бизнесом. Все мои работы лежали в офисе, который был у Ника в Баттерси, но когда он стакнулся со своим другом, этот друг решил забрать все мои работы из того офиса и поместить их в более безопасное место — так, чтобы они могли продолжать продавать их. Джэми узнал о том, что они спланировали и решил найти фургон «Коммер», который они наняли, чтобы перевезти мои работы.

Джэми остановился у фургона, выпрыгнул из своей машины, открыл дверь грузового отделения и вскрыл замки. Водитель не знал, что происходит, и живопись была возвращена ко мне домой. Бог его знает, сколько работ таким образом исчезли.

Первое, что Джэми сделал как менеджер, это посадил нас на бюджет. С этим было нелегко смириться, но Джо и я знали, что это было необходимо. Он сэкономил на лошадях и запретил нам покупать цветы по 1000 фунтов в неделю. Он урезал расходы на автомобильные компании, клиентами которых мы были (что обходилось нам примерно в 170 тыс. фунтов) и заставил нас сократить расходы на одежду от дизайнеров.

В конце концов он сэкономил нам 2 миллиона фунтов за год. Он также заставил меня прекратить одалживать деньги тем, кто приходил ко мне в отчаянной нужде. Я просто не мог сказать «нет» никому, даже отчаянным нахлебникам. Решение Джэми было: «Я могу».

31. Реаб.

 Сделать закладку на этом месте книги

«Чокнись с баром — но не пей его» 

— Дэйв Руз 

Нам нужно было оставить Ника Коуэна, клуб «Харрингтон» и все остальные наши финансовые проблемы позади и как-то выбраться из той ямы, в которую мы попали.

Мои живописные работы уже помогали мне расплачиваться с кучей своих долгов, и я решил, что это сработает со всеми остальными долгами сейчас.

Но мое пристрастие к спиртному снова давало о себе знать. В июле 2000-го я провел неделю в «Прайори» в Роухэмптоне, недалеко от дома. Это помогло — немного, но как только я вышел оттуда, то по-прежнему был убежден в том, что могу пропустить стаканчик-другой винца без каких-либо проблем. К сожалению, стаканчик превратился в бутылку, а бутылка — в две. И с вина я снова пересел на водку. Мне казалось, что я держу все под контролем. Но мне нужно было быть более осторожным, потому что в памяти до сих пор была свежа попойка на Виргинских островах за несколько лет до этого на отдыхе с Китом и нашими семьями. Я нагрузился ромом «Пассерс» 100-процентной крепости, и всё кончилось алкогольным отравлением. Я провел две недели в постели. Я не мог даже взглянуть на стакан воды. Я разрушал себя. Но даже этого случая было недостаточно, чтобы я остерегся.

Конечно же, я не верил никому, кто старался убедить меня в том, что мое употребление спиртного выходит из-под контроля. Вся штука в том, что кое-кому, когда он выпивает, становится так плохо, что когда они просыпаются на следующее утро с похмелья и с красным носом, то они начинают понимать, что у них могут быть проблемы. Но со мной — совсем не так. Так что я подумал: раз прорвало, как заткнуть?

«Чтобы изменить свою жизнь, начни немедленно. 

Делай это поярче. Никаких исключений — никаких извинений». 

— Уильям Джеймс. 

Я никогда не задумывался о том, что мой алкоголизм как-то влияет на мою игру на гитаре, что все в порядке. Но тогда я не понимал того, что мой алкоголизм отражается на всем, что бы я не делал. Мик, Джо и вся остальная моя семья, наконец, решили, что с них хватит.

Джо позвонила Мику в панике, и он начал по-настоящему беспокоиться обо мне. Он был очень сочувственным, пришел ко мне на помощь как к другу и сказал: «Я тебя люблю. Тебе нужно помочь». Он и мой хороший друг Ричард Льюис (Принц Боли) сказали: «Хватит уже!»


Я задал сам себе вопрос и сам же ответил на него. Моя семья согласилась противостоять моей проблеме, я слушал, как они говорили мне, насколько мой алкоголизм действует на них. Мы занимались этим несколько раз, когда предоставлялся удобный случай, и каждый раз это доходило до меня всё больше. Когда вы — алкоголик, картежник, обжора или одержимы недоеданием, или шопоголик, что бы это ни было — кофе, телефон или секс, какова бы ни была природа вашего заболевания, — зависимость часто переходит от одной одержимости к другой. Благодаря высшим силам я отдался своим талантам, но я начал вредить им с тем же рвением.

«Пусть идет лёгкий дождь — никому не по нраву ливень или засуха» 

— Дэвид (Сердитый) (Гренвилл) Гренфельд 

«Стоунз» организовывали турне «Forty Licks», а я планировал устроить шоу в различных арт-галереях по ходу дела. И теперь я был убежден, что мне опять следует завязать — так я отправился в «Коттонвуд». Я полетел в Аризону и там прошел курс реабилитации. Это оказалось нелегко — наверное, самой трудной штукой, что мне когда-либо приходилось совершать. Именно здесь меня попросили нарисовать свою жизнь в неком подобии перспективы. Этот мой рисунок в «Коттонвуде» материализовался, и я пошел на поправку. Я по-прежнему стараюсь принимать каждый день таким, какой он есть, но все равно попадаю сюда. Реабилитация не была все время тяжкой, например, хотя бы потому, что в какой-то момент Джо присоединилась ко мне на пути к ясности ума, выкурив со мной по махорке.

Следующее, что со мной произошло — я оказался в Торонто на репетициях к «Forty Licks». Я был в «завязке», но меня не покидало чувство страха. Впервые за все мое время в «Стоунз» мне пришлось поехать в турне с группой на трезвую голову.


В турне «Forty Licks» отмечалось сорокалетие «Стоунз». Ни одна рок-н-ролльная группа не пошла так далеко. Мы находились на неизведанной территории. И, думаю, подобное можно сказать и о рыцарстве Мика.

Его имя появилось в почетном королевском списке в декабре 2003-го, и многие, в том числе Кит, посчитали, что с получением этой награды Мик поворачивается спиной к контркультурному и антиистэблишментскому имиджу «Стоунз». Но Чарли подумал, что если Пол Маккартни заслужил рыцарский титул, то Мик — и подавно. Я был очень рад за него, потому что рыцарское звание — это соответствует Мику.

Но мы также посчитали, что если Мик получил его, то это же должны предложить и Киту. Хотя если Букингемский Дворец предложил бы рыцарский титул Киту, это было бы совсем иной коленкор. Они знают, что он никогда не примет его. Эти вещи для него ничего не значат.

Он сказал мне «Называться сэром Китом — не Бог весть какая честь. На *** рыцарство, дайте мне пэра». А мне бы вполне подошло бы звание «граф Вуд».

В Торонто мы работали примерно над 140 песнями, но в конце концов пустили в дело только половину из них. Мне это понравилось, потому что это означало, что мне нужно будет играть свои любимые песни из тех лет, когда я еще не присоединился к ним. Песни, которые я раньше не играл, вроде «Street Fighting Man» («Человек, сражающийся на улице»), «Stray Cat Blues» («Блюз бродячей кошки») и «Can’t you Hear Me Knockin’?» Я знал, как их играли Брайан Джонс и Мик Тейлор, но теперь это означало, что я могу играть их по-своему.

Мы отрепетировали все эти песни потому, что Мик решил, что в турне у нас будут тематические вечера. Одним вечером мы сыграем песни с «Beggars Banquet» («Банкет нищих»), а другим вечером — песни с «Exile On Main St» («Изгнанник на главной улице») или «Some Girls». Также у нас бывали соул- и реггей-вечера. Это было то, что можно назвать нашим первым ретроспективным турне, и оно было распланировано так, что мы могли играть в каждом городе в залах разного масштаба. Мы играли в клубах, на аренах и стадионах. Кит рассортировал их как маленькие, средние и большие, и прозвал «Forty Licks» нашим турне «Fruit of the Loom».[47]

Но самым большим сюрпризом этого турне было то, что теперь, играя на трезвую голову, я обнаружил, что я более сфокусирован, чем ранее. Когда я выпивал, моя игра была хорошей, но не сконцентрированной. Неожиданно я понял, что я играю. Что касается Кита, то, наверное, он считает, что потерял своего собутыльника. Но что касается меня, я выиграл эту битву, и я слышу это в своей игре.

В каждом турне до «Forty Licks» я обычно отключал голову, и так и действовал. Я чувствовал себя опустошенным. Чтобы скрыть это, я много клоунничал. Теперь я воспринимал музыку серьезно. И меня не бросает больше в алкогольный пот.

В августе 2002-го мы разогревались перед «Forty Licks» на сюрпризном клубном концерте в «Palais Royale Ballroom», что, в общем-то, долго не оставалось сюрпризом, так как молва о нем разошлась быстро, и наши фаны в Торонто выстроились туда в очередь на несколько дней. Я помню, что в клуб попали только несколько сот зрителей за 10 баксов с носа, что мы сыграли для них полноценное шоу, представив полный диапазон своих песен от «It’s Only Rock’n’Roll» до «Brown Sugar», и это местечко просто закипело.

Обычно мы не волнуемся, но в тот вечер волновались. Это случилось, наверное, потому, что мы начинали все сначала после долгого перерыва, но в реальности, мне кажется, это было потому, что я только вышел из реабилитационной клиники и ни разу еще не играл на трезвую голову. Я нервничал, а Кит и Чарли нервничали за меня. Мик все время повторял: «Мы тебя поддержим».

Это было очень приятно. Они все болели за меня. И я сделал это. За все время 18-месячного турне я ходил в комнату у Киту только несколько раз. Это не всегда было легко, и случались моменты, когда мне было плохо. Но Джо была со мной, вместе мы смотрели много фильмов, и я пережил это.

В продолжении турне все более и более очевидным становилось то, что все складывается хорошо. Я заметил, что в газетных отчетах нас теперь называли не «морщинистыми рокерами», а «этими нестареющими «Стоунз»».

Это стало огромным подспорьем для моей уверенности. Открывались глаза на всё. Перед каждым шоу я не топил бабочек своей души в бухле. Теперь я многое начал замечать в публике вместо того, чтобы просто слепо играть. Я стал проще. И мне стало проще. Я стал жить сегодняшним днем.

Однажды вечером в Теннесси Кит позвонил мне, чтобы объявить: «Я сейчас приду». Он прибыл с сумкой продуктов и «Фантой», что означало, что он задержится у меня. Мы начали вместе джэмовать. Я хихикал, а он не уставал удивляться, что же меня так развеселило, и в конце-концов я сказал ему, что гитара, на которой он играл — «Микова. Я взял её у него».

Что-то задело Кита: «Чего-чего?» Он схватил гитару, прислонил её к стенке, взял подушки с кровати, положил их на гитару, вытащил пушку из своей докторской сумки, и прямо в нашей комнате расстрелял гитару. Мы с Джо просто не могли в это поверить — повсюду летали перья. На следующий день Джо пошла к нашему главному по «топорам» Пьеру и сказала ему: «У меня реально плохие новости. Кит был в нашей комнате прошлым вечером и расстрелял гитару Мика». Но Пьер не повел и бровью: «Не волнуйся по этому поводу». Джо спросила: «Почему же?» Пьер объяснил: «Потому что на самом деле она не Микова. Он взял её у Кита». Теперь эта освященная «гибсоновская» акустическая реликвия — ни у того, ни у другого. Она лежит в безопасности в моем гитарном музее.


Когда мы играли в Сан-Франциско, Руперт Лоувенстайн подсел ко мне в гримерке и сказал: «У тебя большие неприятности».

Я не понял: «Что ты имеешь в виду?»

Он сказал: «Ты этого не перенесешь: тебе нужно продать твои дома. «Стоунз» в курсе твоих долгов, они все знают, насколько это серьезно».

Я знал, что они знают, потому что они помогли мне авансом перед турне, и адвокат «Стоунз» Джойс Смит, абсолютно замечательный человек, помог мне в переговорах по поводу того, чтобы выудить свои деньги у «Харрингтона».

Теперь Руперт предупреждал меня: «Тебе нужно снизить размах». Это было решительное напоминание о том, какие большие у меня неприятности. Я снова приступил к работе. Моё решение снова построить свою империю возымело действие. Я стряхнул с себя пыль и положился на благоразумие и бережливость. Этого так долго мне не хватало…

Пока мы еще были в турне, весной 2003-го в Торонто вспыхнула эпидемия тяжелого острого респираторного синдрома (SARS). Сотни людей заболели, и 43 человека скончались. Всемирная Организация Здравоохранения предупредила всех о возможности заболеть во время поездки в Торонто, и в городе наступил резкий спад экономики. Поток туристов приостановился.

В июле было предупреждение для туристов было снято, но они не торопились уезжать отсюда, и в городе решили организовать грандиозный концерт, который бы возвестил миру о том, что Торонто освободилось от SARS. Мы провели там так много времени, что когда нам позвонили и попросили сыграть, мы сразу же сказали «да». Мы были очень рады ответить на гостеприимство.

Концерт для Торонто «The Molson Canadian Rocks» прошел в парке «Даунсвью» — между центром Торонто и аэропортом — в среду 30 июля 2003-го. Парк кишмя кишел людьми. Многие из них были одеты в футболки с надписями: «Я пришел. Я SARS. Я победил».

Никто не уверен, сколько народу собрались в парке в тот день, но Мик сказал, что у него пронеслась мысль, что это — самая большая толпа, которую мы когда-либо видели к тому времени. Некоторые газеты посчитали, что там было от 450 до 500 тыс. зрителей. Папа Иоганн Павел II провел как-то в парке открытую мессу, и собрал 800 тысяч. Так что рекорд, наверное, за ним. Зато мы продали больше альбомов, чем он.

Эти времена стали для меня испытанием. Я воевал с бухлом и за наличность. Моё исполнение было лучшим, чем когда-либо, но люди также беспокоились за меня. Я сам беспокоился за себя. Но я укрепил свою уверенность правдой, благоразумием и смирением, и убедил себя, что я переживу все это.

32. Дрюри-Лейн

 Сделать закладку на этом месте книги

«Живопись сильнее меня: она заставляет меня оправдывать цены на неё». 

— Пабло Пикассо 

Качество моей живописи все время только улучшалась, и продажи во время турне «Forty Licks» были отменными. У меня прошли шоу в галереях Лос-Анджелеса и Сан-Франциско, а в Кливленде я организовал музейное шоу в Рок-н-ролльном Зале Славы. Здесь впервые были выставлены сет-листы, которые я разрисовывал на репетициях в Торонто.

Во время репетиций я разрисовывал сет-листы на больших холстах, записывая названия песен и их тональности. Мы вешали эти сет-листы на стены в репетиционной, чтобы знать, где находимся и куда движемся. Я иллюстрировал их, а иногда Кит и Мик добавляли какие-нибудь маленькие завитушки, и они превращались в своеобразные произведения искусства.

Меня стали по-настоящему замечать как художника. В начале января 2003-го у меня прошло шоу моих картин в галерее Нью-Йорка, которое совпало с нашими концертами в «Мэдисон-Сквер-Гарден». Как же американцы радушно и дружелюбно встретили мои работы! Я просто не понимал, откуда у меня столько взялось поклонников — 5000 человек пришли на выставку моих картин в галерее Осаки, Япония, когда мы играли там.

На то шоу пришла юная девушка и начала рыдать. Она так зашлась в истерике, что Джо подумала: «О нет, наверное, у неё от Ронни есть ребенок». Девушка плакала что есть мочи, говоря мне на ломаном английском: «Я писала тебе каждый день в течении десяти лет, а ты не ответил». Она сказала, что написала мне сотни писем, и не получила ни одного ответа. Она все время спрашивала, почему я ей не ответил. Она сказала, что, наверное, я должен ненавидеть её. Всё, что мне пришло на ум — это обнять её и уверить её в том, что я никогда не получал от неё никаких писем.

Разгадка этой тайны пришла, когда она спросила: «Разве ты живешь не в «Атлантик Рекордс»?»

Я прошел через «Forty Licks» и вышел из него всего с миллионом фунтов долгов — и по-прежнему трезвым. Я оставался таким несколько лет. А потом мне пришлось снова столкнуться с трагедией — я потерял своего брата Теда. Он был очень добр ко мне, вдохновлял меня — добрая и светлая душа. Я не перестаю думать о Теде, и у меня осталось несколько прекрасных фото, где мы вместе. Он открыл для меня джаз — Бинга Кросби, Пола Уайтмена, Леона Бисмарка, Бикса Бейдербеке и Луи Армстронга, а также многих других. С него я брал пример в школе искусств. Если позвонить сейчас его жене, то в их автоответчике можно до сих пор услышать его голос.

«Не хлопай в ладоши слишком сильно — это очень старое здание». 

— Джон Осборн 

Возвращаясь к периоду царствования надо мною Ника Коуэна, в ведении его офисов еще оставалась маленькая галерея, где выставлялись мои картины. В 1999-м у нас прошла выставка, и один мой друг привел туда посмотреть на неё театрального импресарио и композитора сэра Эндрю Ллойда Уэббера. Его особенно впечатлил рисунок с Джаггером «Красный Мик».

Эндрю и его жена Мадлен, крупные коллекционеры искусства прерафаэлитов, решили пересмотреть установившийся обычай запечатления социальных событий Лондона, так что спустя несколько лет он заказал мне сделать групповой портрет. Идея Эндрю заключалась в том, чтобы я изобразил некоторых представителей современного британского общества и выставил эту работу в «Айви»[48] — лондонском ресторане, где можно нередко столкнуться с политиками и персонажами из мира шоу-бизнеса. Он спросил у тридцати завсегдатаев «Айви», где бы они хотели сесть за ленчем, и это стало базисом моей картины.

Её размер — 1 метр 83 см на 5 м 50 см, и там запечатлены 60 лиц в обстановке «Айви». Триптих построен так, чтобы показать один день из жизни ресторана. Его нужно смотреть слева направо, с утра, день и до вечера. Освещение, переданное красками, изображает эволюцию от утра до ночи. На картине есть все подряд — от Джо до Элтона Джона, Кейт Мосс, Наоми Кэмпбелл, Стивен Фрай, Мик и Джерри, плюс известные журналисты, персонажи из телевидения и политики. Я решил добавить туда Дженнифер Лопез, потому что у ней классная попка. Называйте это вольностью художника.

Джэми вытащил меня из дрожащей хватки Ника Коуэна, и, таким образом, унаследовал все дела от него. Это обеспечило мне здоровое будущее с Ллойд Уэбберами в качестве моих новых патронов. По контракту Эндрю дал мне год, чтобы закончить «Айви», но чем больше я углублялся в работу, тем срок увеличивался. Нам пришлось организовать сеансы позирования для каждого, кто был на картине, что оказалось сложной задачей. Что еще больше её осложнило — это то, что моя работа была прервана незначительной причиной — мировым турне.

За исключением Элтона Джона, все остальные прибыли ко мне домой в Лондон. Салман Рушди, по-прежнему находившийся под смертным приговором своей фетвы[49], приехал в пуленепробиваемой машине в сопровождении лучших людей Скотланд-Ярда. Мне позировала Джоан Коллинз: она подумала, что Джо — служанка, и попросила её сделать нам чай. После того, как мне попозировал Саймон Кэллоу, я узнал, что он может рассказать мне истории нескольких картин из моей коллекции.

Пока я все еще работал над «Айви», Мелвин Брэгг пригласил съемочную группу из «The South Bank Show» и снял целую программу обо мне как о художнике. «The Independent» позднее поместила репродукцию «Айви» на первой странице.

Основа картины была создана еще до «Forty Licks», но вся она заняла у меня 5 месяцев во время турне. Это означало, что я перевозил её по всей Европе, так что я мог продолжать работать над ней в перерывах между шоу.

Наконец, состоялось её торжественное открытие в Королевской Академии в сентябре 2003-го. К сожалению, единственным местом, где её смогли вывесить, было кафе. Но и там она наделала много шума, и я был там снова после моего предыдущего появления несколькими годами ранее, когда они взяли у меня картину маслом с буйволом для своего Летнего шоу.

Когда выставка в академии закончилась, нам нужно было решить, где же выставить картину. Эндрю владеет несколькими из самых известных театров Уэст-Энда, и он решил повесить её в театре «Королевский Дрюри-Лейн» — в старейшем работающем театре Лондона. Предварительные наброски к картине также были выставлены здесь. Тогда я не знал этого, но сие историческое здание стало значительным объектом в моей жизни.

«Айви» повесили в баре «Гранд Салун» — это более соответствовало моей натуре. Как-то так оно оказалось в том месте, где сконцентрировались все мои интересы — вино, женщины, песня и живопись (не обязательно в таком порядке, конечно).

До того, как я узнал об этом, все новые и новые мои картины переселились в «Дрюри-Лейн». По-видимому, менеджер театра Руперт Билби с ужасом наблюдал, как туда пребывали бесчисленные картины, зарисовки и скульптуры — не говоря уже об арт-дилерах и туристах, которые заходили туда. Мне, наверное, следовало бы удивиться тому, какой отклик получила эта импровизированная ретроспектива — но я тогда грелся на солнышке в Африке вместе с семьей.

Турне «Licks» подошло к концу, и группа разбрелась кто куда, занявшись каждый своими делами впервые за многие месяцы. К сожалению, наш отдых в Африке не стал таким расслабляющим, как я надеялся — старые привычки снова дали о себе знать, и мой алкоголизм только усилил общее напряжение. Но это одновременно стало для меня поворотной точкой в деле вдохновения. Джэми трудился изо всех сил, чтобы оправдать себя в качестве моего нового менеджера — нелегкая работенка, особенно когда твой единственный клиент валяется в дупель. Понятно, он разозлился и погрозил мне бросить мои дела, если я не возьму себя в руки. Но он с упорством продолжил свое дело, прорываясь сквозь цифры, бюджеты и контракты — и преуспел в этом. Он фактически собрал мой сольный имидж из руин, что вернуло меня на Дрюри-Лейн.

Это место отлично подходило под мои картины. Оно помнило еще 1662 год и короля Чарльза II. За все эти годы оно дважды горело, его сносили, а современное здание стоит с 1812 года; история почти как со мной. Когда я вернулся в Лондон, то был приятно поражен тем, что все долбанное здание превратилось в галерею. Куда бы ты не повернулся — везде был кусочек моей жизни: люди, места; мои работы были везде. Это была фантастика. Я чувствовал себя фантастически. Самое время отмечать.

Я задумал организовать частный просмотр для близких друзей и семьи. Это подразумевало небольшое мероприятие за вечерним чаем в баре, но оно быстро раздулось до больших размеров. Семья Вудов (в том числе мой брат Арт), Джефф Бек, Мик Джаггер, Трейси Эмин, Джэми и Джулс Оливер, Джерри Холл, тетя Мэри и бесчисленное количество других лиц пришли посмотреть на мои работы. В прессе появились статьи, и появились заказы на публичную выставку.

В перерыве между моими сольными концертами на Викарз-стрит в Дублине и «Shepherd’s Bush Empire» в Лондоне я начал вынашивать шоу для Дрюри-Лейн. С мириадами маленьких комнаток и секретных проходов Лейн напомнил мне закулисье на аренах, и он быстро стал моим новым любимым убежищем.

Однажды вечером я без объявления появился в середине «Моей прекрасной леди» с «the Charlatans». Из-за нас там образовался хаос, так как мои гости захотели увидеть мои картины, а также потаенные части строения, что оказалось немного трудновато, когда вовсю идет мюзикл. Но мы все-таки пошли туда.

В другой раз я потушил свой «бычок» об пол и чуть не спалил театр в третий раз. Кажется, этот пол был на сцене.

Моя любовь к театру возросла, и я еще лучше разглядел его потенциал, когда стал соединять музыку и живопись. Я снял театр на ночь и начал работать над программой «Ronnie Wood & Fiends: Концерт и Выставка»[50], который вскоре окрестили «Ронни и Ту-ту». Билеты были распроданы за считанные минуты, и 13 марта 2005-го более 2000 зрителей собрались в Лейн.

Живопись была повсюду, музыка была превосходной, атмосфера — электрической; театр роковал. Я гордился этим моментом этим едва ли не больше всего в моей жизни, когда со мной выступили Лия и Джесси, а Джэми и Тайрон организовали продажу картин. Ко мне на сцене присоединились Рэй Купер, Энди Ньюмарк, Дэррил Джонс (который радушно согласился прийти после того, когда этого не смог сделать Вилли Уикс), Андреа Корр, Лия Вуд и Беверли Найт. Также выступили Мик Джаггер, а еще Бернард Фоулер, Кенни Джонс и Ян Маклаган. Когда я глядел со сцены в зал, то чувствовал, что королевская «коробка» сотрясалась, когда Кейт Мосс, Трэйси Эмин, Джимми Уайт и, конечно, Джо хрипло приветствовали меня. Я не чувствовал себя более вдохновленным уже много лет.

За кулисами было так же интересно, как и на сцене. Начиная с коридоров и туннелей под сценой и до верхушки башенки с колосниками, Дрюри-Лейн — это монументальное место в истории театра. Король Чарльз II провел туннель, который ведет из-за кулис в бордель Нель Гвинн на Стрэнде — это был парень с сердцем как у меня. Другой туннель вел к Темзе и служил для контрабанды и для того, чтобы доставлять людей с кораблей в театр по вечерам. Отсюда происходит термин «засценная бригада» — бригада с кораблей за кулисами театра. Двери из дока, система шкивов, оснастка — всё это выходит из Лейн. Мне показалось, что я обрел свой духовное пристанище. Меня смешит тот факт, что король Чарльз II смотрел «Таверну нищих» в 1674-м там же, где теперь наша действующая королева, может быть, пройдет мимо моей картины «Банкет нищих» по дороге в женскую комнату.

В то время, как ночью продолжали роковать, я чувствовал себя более трезвым, чем когда-либо, за долгое время. Я снова дышал полной грудью. То, что началось с того, как здесь решили повесить одну мою картину, выросло вот во что, и это дало мне возможность, а одновременно и подвигло меня постоянно подстегивать себя в творческом плане. Я знал, что когда закончится следующее турне, я вернусь в Дрюри-Лейн еще и еще раз.

Примерно в это же время моя хорошая подруга — художница Трэйси Эмин решила, что ей нужно показать мне новый мир живописи. Она называет меня и Джо своими маленькими лесными мышками[51], и она стала для нас гидом на Биеннале в Венеции. Мы взяли с собой все наши картины и в конце концов обнаружили себя на вечеринке основателя «Майкрософт» Пола Аллена, которая прошла на его огромной яхте в Лагуне — на ней было достаточно места для 2-х вертолетов, мини-субмарины и баскетбольного корта.

Так получается, что куда бы мы не отправляемся отдохнуть, Трэйси всегда недалеко от нас. Во время нашей последней поездки в Африку мы нашли её в маленьком кенийском городке Ламу. Мы провели чудный день, плавая вдоль кенийского побережья на прекрасном дхау







">[52]
, чавкая свежей рыбой, попивая напитки и делясь друг с другом художественными пристрастиями и вдохновением, одновременно принимая обильные солнечные ванны.

Позднее Трейси представила нас Гилберту и Джорджу. Я провел прекрасный вечер с ними, когда они открывали свою ретроспективу — целый этаж своих работ, охватывающий 4 десятилетия — в «Тейт Модерн». В феврале 2007-го я привел туда всю семью.

Где бы мы не путешествовали, мы обязательно стараемся посетить лучшие музеи: во время «Bigger Bang» мы ходили в Прадо в Мадриде, в «the Frick» в Нью-Йорке, в Новый музей современного искусства в Париже и, конечно, в Эрмитаж в Санкт-Петербурге. В Эрмитаже собрана самая скандальная и, определенно, самая изобильная коллекция шедевров и предметов искусства во всем мире. То есть, если дать вам 30 секунд на каждый из всех, что там хранятся, чтобы просмотреть всё, вам понадобится 10 лет. Лия поступила в художественную школу и хорошо там успевает. Джэми как менеджер занимается также моим арт-бизнесом, а Тайрон присматривает за моей галереей «Scream» («Вопль») в Вест-Энде. Они разделяют мою любовь к таким художникам, как Вильям Орпен, который творил в Ирландии и Англии в первой половине XX века, и чьи работы я почитаю и собираю. Живопись в течение всей моей жизни превратилось из хобби в источник доходов, и это — нечто иное, нежели музыка: она объединяет семью.

Иногда со своей страстью к живописи я захожу слишком далеко. Однажды мы с Джо получили приглашение от принца Чарльза посетить званый обед в его доме. Мы оделись как надо и приехали в Кларенс-Хаус, где нас радушно встретил сам принц. У него дома были прекрасные полотна, и когда у меня выдалась возможность, я прошелся по дворцу, окидывая его восхищенными взорами. Я заметил красивейший каталог всех его предметов искусства, переплетенный в кожу с золотым листом, и после обеда мы с Джо взяли его с собой.

Неделю спустя я получил письмо от Его Королевского Высочества, где говорилось: «Дорогой Рон, благодарим Вас за то, что вы посетили прием, и т. п., и т. д., мы были бы очень признательны, если Вы вернёте книгу, которую вы взяли во дворце». Кто бы мог подумать…

33. «Взрыв»

 Сделать закладку на этом месте книги

В мае 2005-го «Стоунз» пришли к выводу, что в мире есть еще места, которые нужно повидать. Мы объявили о турне «Bigger Bang» («Еще больший взрыв») в Нью-Йорке, на этот раз в Джульярдской музыкальной школе. Мы сыграли пару песен, в том числе подходящую для этого момента «Oh No Not You Again» («Ох, это снова не ты»), а потом направились в Торонто для подготовки шоу. Репетиции продолжались до тех пор, пока мы не приготовили 70 песен. На «Forty Licks» игрались песни, которые знали все, но в «Bigger Bang» появилось множество новых вещей, так что для того, чтобы отшлифовать и проработать их, потребовалось время. Впрочем, для этого и существуют репетиции, плюс мне никогда не могло наскучить исполнение музыки ради самой музыки, особенно с Китом. Иногда все заканчивалось тем, что я объявлял ребятам, что мне прекращаю разрисовывать сет-листы в перерывах между песнями, но они тем не менее оставались обязательной отправной точкой для всех.

Мы отыграли наше привычное клубное шоу, на этот раз — в концертном театре «Phoenix». Мику всегда казалось, что клубное шоу стоит недели репетиций, и он оказался прав — оно разгоняет жизненные соки по организму так. Как ни одна репетиция.

Как только мы подготовились, то отправились в дорогу.

Я прожил большую часть своей жизни в золотой клетке. Вот на что похожа жизнь в «Роллинг Стоунз» в период турне. Мы имеем привилегии, которые ассоциируются с известностью, но если смотреть изнутри, то это — место с высокими стенами, чтобы туда не проникали люди определенного рода, и чтобы я не мог оттуда выбраться.

Когда мы находимся в Англии, то стараемся вести жизнь, близкую к нормальной настолько, насколько это возможно. Мы с Джо теперь — дедушка и бабушка, и мы много тратим времени на то, чтобы быть семьей. И все-таки кое-что такое случается, когда мы все вместе вчетвером. «Стоунз» на гастролях — это бродячий цирк. Нас окружает безумие. И поэтому мы чувствуем себя заключенными в золотую клетку.

Все время нас окружает надежная охрана. Мы все время ныряем и проскальзываем сквозь, скажем, кухонные входы, потому что за нами всюду следуют люди. Спасибо моему надежному товарищу и телохранителю Гарди — с ним я знаю, что всегда защищен наилучшим образом. Бывали такие времена, когда Мик убегал из отелей с чемоданом через голову в грузовике с хлебом или мороженым. Мы ездим на работу с полицейским эскортом на включенных сиренах — отличный способ добраться до офиса.

Спрос на наши турне просто невероятен, и «Bigger Bang» стал самым востребованным. Теперь нам необходимо программировать свои души на отели и кочевой образ жизни, пренебрегая своими нормальными «я».

У нас всегда интенсивный график, и даже когда выдается свободный день, появляются чисто «стоунзовские» поводы делать то-то и то-то. Видеосъемки, интервью для местного телевидения — всё что угодно. Это значит, что нужно вставать гораздо раньше, чем мне бы хотелось, заниматься гримом и гардеробом — но это необходимо. Мы все испытываем на себе давление извне. Если это не торжественная встреча с лейблом или радиостанцией — то, значит, с мэром или местной футбольной командой. И всегда выпадает чей-нибудь день рождения. «Стоунз» не пропускают ни одного дня рождения во время турне — мы всегда здесь, чтобы петь и помогать имениннику задувать свечи. Мы никогда не остаемся на одном месте более двух или трех дней, что означает, что мы постоянно находимся в дороге — в аэропорт, в новый гостиничный номер, пакуя вещи и распаковывая их. Ни одного свободного дня — это правда.

Джо — единственная жена на зарплате «Стоунз». Слава Богу, что она сопровождает меня в турне — как и дети. Когда у них выдается такая возможность. Они добавляют всеобщее веселье. Однажды на сцене к моим ногам приземлилась пара белых ботфортов, и перед тем, как до них добрался Кит, я поднял их, а после песни заметил, что на них кое-что написано. Там было: «Папа, я люблю тебя. Твоя дочь Лия Икс».

Без семьи я давно сошел бы с ума. Джо постоянно готова к непрерывным изменениям, и она старается быть уверенной в том, что я — тоже. Её девиз — это «Никогда не ревнуй, не ной по поводу алкоголя и всегда занимайся сексом».

Уж поверьте мне — я — то знаю, насколько я счастлив.

Мы с ней путешествуем по миру со всем-всем-всем в 18-и чемоданах и сумках. У ней есть портативная плита, где она может разжечь волшебство; чемодан с принадлежностями для плавания, содержимое которого может поспорить с флагманским магазином «Boots»; плюс по крайней мере две гитары, которые мы используем в гостиничных номерах.

Если вы думаете, что моя комната содержится в порядке, то пусть тогда Чарли возьмёт с полки пирожок. Его комната предельно чиста. Я имею в виду — безупречно: всё точно на своих местах. Его сборы в дорогу — это предмет легенды. Сэвил-Роу — это его убежище. Один журналист как-то написал, что когда он брал у него интервью в его комнате, Чарли больше волновали складки его шелковых носок и их правильное положение — друг на друге — в выдвижном ящике его гардероба. Я видел эти выдвижные ящики — это просто красота. Чарли — самый организованный из всех людей, которых только можно встретить. В конце шоу, когда мы бешено срываемся к нашим лимузинам, которых ждут полицейские машины, чтобы отъехать с ними как можно быстрее, Чарли оглядывается на свою ударную установку в недовольстве, что его барабанные палочки сложены на несколько дюймов левее, чем нужно.

Так как Чарли учился в школе искусств, неудивительно, что он прекрасно рисует. Когда мы гастролируем, он рисует свою спальню, и он утверждает, что нарисовал каждую кровать, в которой он когда-либо спал. Думаю, он также рисовал каждое блюдо, которое ему когда-либо приносили в его номер. Он очень минималистичен, и его линии просты. Он может взглянуть на мои рисунки и сказать: «Ты переработал вот над этим», — тогда я смотрел на них и видел, что он прав, и что мне надо было оставить рисунок таким, каким он получился первоначально. Его советы всегда полезны, и я следую им.

Во время турне он рисует, потому что этим он занимается, когда ему становится скучно, а скучно во время турне ему становится, потому что они ненавидит гастролировать. Ему нравится содержать свой чемодан в порядке. Но он ненавидит быть далеко от дома. Он считает, что каждое турне для него будет последним, и, наверное, так и будет в действительности, за тем исключением, что он любит играть на барабанах, а барабанщиком в группе нельзя быть, когда ты сидишь дома. Я рад, что он с нами — постоянный компаньон по обеденному столу для меня и моей компании, и самое милое лицо, которое просовывается ко мне в гримерку перед концертом.

Во время пресс-конференций Чарли предстает во всей своей красе. Он стоит там со сложенными руками и ничего не говорит. Если кто-то спрашивает его о чем-нибудь, его обычный ответ: «Я не знаю». Почему? Потому что он не настроен говорить ни о чем, ему доставляет удовольствие дать поговорить нам остальным. Он — чудесный человек и во многом — настоящий английский эксцентрик.

Чарли и Билл были всегда очень дружны, когда Билл был в группе. Чарли говорит, что скучает по таким выражениям Билла, как: «Дорогой, я бы не прочь чашечку чая» в перерыве между дублями или «Хорошая пара титек вон там» на сцене. Сейчас они, наверное, еще более дружны, чем когда-либо.

Несколько лет назад, прямо после «Forty Licks», Чарли лёг в больницу. Он победил рак. Никакой суеты — он просто победил его.

В турне у нас есть стилисты, но в основном меня одевает Джо. Л’Рен одевает Мика, а с Чарли и так всё просто: его единственное требование — это чтобы его футболка и носки подходили к местному футбольному полю. Кит одевается только в вещи от Кита. Он также сам стрижется — он встает перед зеркалом, достает ножницы и режет.

Мы пересекали одни и те же границы столько раз, что мы знаем всех парней с таможенного контроля и их собак. Я стараюсь подружиться с собаками, натасканными на поиск наркотиков, и когда бы они не подходили ко мне, я командую им: «Сидеть», но когда собака садится, то значит, что она нашла что-то, так что я говорю:«Нет, нет, не надо сидеть», и парни с таможенного контроля смотрят на меня странными взглядами.

У всех четырех из нас есть по гримерной, которые должны быть оборудованы одинаково каждый раз, что делает приезд на все эти различные места концертов гораздо проще. Моя называется «Восстановление», через дверь — Кит («Лагерь «Рентген»»), Чарли называет свою «Коттон-Клаб», Мик — «Детальная Разработка». В «Восстановлении» всё направлено на достижение комфорта — там тепло и уютно, там стоят свечи, стереосистема и машина для готового эспрессо. Здесь я в основном и предпочитаю находиться. Я настраиваю гитары с моими роуди Дэйвом Роузом и Пьером де Бюпором, делаю тут одну-две зарисовки и перекуриваю сигаретку.

Кит оформляет «Лагерь «Рентген»» картонной фигурой Элвиса в золотом костюме в натуральную величину. Он выковыривает в зубах Элвиса дырки и вставляет туда косяк. В Мемфисе, когда к нему пришел Скотти Мур (гитарист Элвиса) и увидел эту картонную фигуру. Я спросил его: «Что ты подумал, увидев Элвиса в таком виде?»

Он ответил: «Если бы я мог, то задушил бы его».

Еще одна комната, где мы проводим время за сценой — это ложа «Гремучая Змея», место тусовки для всех. Логово для дебошей, разговоров, для песни и хорошей еды, где каждому предоставляется возможность разогреться перед концертом.

Организатор также обязан установить стол для снукера для Кита и меня. Это — требование, которое не обсуждается, и в контракте даже сказано: «Стол для снукера, а не для бильярда». Так что когда у нас есть возможность убить время, мы с Китом играем перед шоу — очень обязательное требование. Но наши игры не длятся очень долго, потому что нас вечно отвлекают от этого наши обязанности. Очень рады вас видеть. Нет, я Рон, а он — Кит. Мы вчетвером проходим гуськом мимо неограниченного числа людей. Улыбаясь и пожимая им руки, пережидая время, пока спонсоры и их клиенты нащелкают фотографий. Мы понимаем. Почему это нужно делать, и сейчас мы подошли к такой стадии, когда мы делаем это эффективно для себя, без лишней крови, перед тем, как снова вернуться в безопасное окружение наших гримерных. Мы желаем друг другу, чтобы это были самые короткие приветствия вообще. Как только с этим у нас покончено, приходит время гримироваться и одеваться.

Повсюду с нами — наши семьи. Где бы мы ни были, что бы ни случилось. У Мика 119 родственников. И в каждом городе есть девочки, которые утверждают, что они — бывшие подруги Кита.

Я стараюсь полежать перед каждым концертом, но это у меня не всегда хорошо получается, так как всегда приходит кто-нибудь из нашего цеха. Ронни, выходи встретить мэра, выходи встретить племянника Сэма. Кого-кого?

Когда становится совсем невыносимо, мы с Китом говорим: «Не могу дождаться выхода на сцену — там-то я обрету мир и покой».

В конце концов, мы вчетвером решили, что мы сами слишком усложнили себе жизнь. Это так сложно — быть заключенным за сценой довольно долгое время перед каждым концертом, что Киту пришла в голову идея проводить саундчеки на сцене. Это значит, что когда мы приехали с «Bigger Bang» в Европу, то вместо того, чтобы приезжать на место концерта в три дня ради шоу, которое начнется в девять вечера, мы не появляемся там до шести. Потом мы встречаемся в комнате для снукера, где наша команда уже установила наш скарб в пробном режиме, чтобы мы могли проехаться по нескольким песням. Это я, Кит, Чарли, наш клавишник Чак Ливелл, басист Дэррил Джонс и певцы Бернард Фоулер, Лиза Фишер и Блонди Чаплин, в то время как Мик бережет свою голос для шоу.

Роуди заботятся о наших гитарах, и я всегда путешествую с сорока штуками — или больше. Я должен это делать, потому что я меняю гитару почти в каждой песне — и мне всегда нужна одна за одной.

Я использую «Fender Telecaster B Bender» — гитару на ремне, которая придает эффект педальной стальной гитары в таких песнях, как «Honky Tonk Women» и «Dead Flowers» («Увядшие цветы»); черный «Zemaitis» на «Let It Bleed» («Лейся, кровь»), «You Got Me Rockin’» («Я рокую пред тобой») и «Rough Justice» («Скорый суд»); «Duesenberg» или мой «Les Paul», как у Слэша, на «Midnight Rambler». Также у меня есть «страт» для «Paint It Black» («Окрась в черное»); педальная стальная гитара для «Far Away Eyes» («Далекие глаза») и «Bob Wills Is Still the King» («Боб Уиллс — по-прежнему король»); компактная стальная гитара для «Happy» («Счастливый») и «Weisenborn» для песен вроде «No Expectations» («Нет надежд»). Я надеваю «Fender Stratocaster» для «Brown Sugar» («Коричневый сахарок») и всех остальных, если только это не акустическая песня, — в таком случае мы с Китом используем «Гибсоны».

На случай гастролей в Штатах я держу здесь полный набор своих гитар, а для Европы — другой полный набор. И нам всегда дарят гитары во время турне. Некоторые из них просто фантастические, как, например, та, что мне подарил Билли Гиббонс из «ZZ Top» — прекрасная серебряная гитара, которую я использую на «Satisfaction».

Когда кто-нибудь дарит мне гитару, я забираю её к себе в комнату, чтобы проверить её, и только потом кладу её к остальным. Спустя все эти годы у меня, например, собралась целое семейство гитар Тейлора — средненькие, а также известные.

Когда меня спрашивают о гитарах, все по какой-то причине хотят знать о гитаре в форме «сортирного сидения», которую кто-то сделал для меня в 1970-м. Её помнят, потому что она выглядит как сиденье для туалета, и она засветилась на фото времен «Faces». Также я играю в ней в клипе с «Top of the Pops». Но, честно говоря, она тогда уже не работала, и я с тех пор на ней не играл.

После шоу мы бросаемся прямо за кулисы, и нас забирает домой наш полицейский эскорт. А потом, в отеле, наступает еще большая проблема, так как чтобы устроиться там, нужна пара часов. Моя комната — больше не «Централ вечеринок». Я включаю телик и смотрю «CSI»[53] или «Закон», или «Order SVU», работаю над картиной и отдыхаю с Джо и детьми. Заходит меня проведать Бернард Фоулер. Иногда появляется Мик. А Кит говорит: «Заходи ко мне в номер».

Одно из немногих преимуществ жизни в гостиницах на гастролях — это то, что я могу посмотреть «CSI». Я — его большой фан, и во время «Bigger Bang» было время, когда в моем DVD-плеере не было больше ничего другого. Можете себе представить, как я полюбил его, когда после одного из наших концертов в Лос-Анджелесе я встретился с актерским составом «CSI Майами», «Вегаса» и «Нью-Йорка». Они наняли автобус, и 31 человек из этого фильма приехал на концерт. Я не уставал повторять им, как сильно я их люблю. И они пригласили нас с Джо посетить съемки «CSI Майами». После того, как я потусовался с ними целый день в лаборатории, в морге и на оружейном складе, они представили меня своим авторам. Я рассказал им, какие сюжеты мне понравились, и предложил несколько историй. Именно тогда подошел один из продюсеров и предложил мне сняться в одной из серий. Авторы решили, что я могу сыграть «дядю Рона» — взломщика сейфов — прямо здесь же, когда мы начали «мозговой штурм» по поводу новой истории.

Спустя месяц (или около того) я смотрел новую серию и раскрыл преступление задолго до её героев. Это была история, которая крутилась возле парня, у которого было слишком много ТГК[54] в крови. Я понял, что разгадка преступления — в этих следах от марихуаны, так что я позвонил одному из актеров, который пусть останется неназванным, чтобы похвастать ему о своих детективных способностях: «Привет, это Ронни. Я нашел разгадку. Это ТГК в его кровеносной системе».

Он не понял, о чем я толкую.

Я повторил: «ТГК, мужик. Марихуана».

Он запаниковал: «Ты где? Как ты узнал?»

Он взбеленился. Я объяснил, что говорю о фильме, а «коп» на другом конце провода признался, что подумал, будто я знаю, что он был на вечеринке, где курил косяки.

Ха! Я поймал копа из «CSI».

Нашей первой остановкой в турне «Bigger Bang» был Бостон, где мы сыграли на чтимом по играм команды «Red Sox» их бейсбольном поле «Fenway Park». Оказалось, что это — странное местечко, и я теперь понимаю, почему его не часто используют для концертов. Там установили огромную сцену посреди поля, за несколько сотен метров от сидений, и позволили некоторым фанам встать прямо перед ней, но не разрешили никому вставать за пределами поля. Фаны находились перед нами, а далее был пустой промежуток до самых сидений, из-за чего создавалось впечатление, что мы играем на полупустом стадионе. Мы не знали этого тогда, но как только мы покинули «Fenway», «Red Sox» пожаловались, что тяжелый вес нашей сцены примял все поле. Более 12 гектаров грунта пришлось заменить.

Во время репетиций там пришлось хранить нашу новую сцену в самолетном ангаре, потому что она была слишком большая, чтобы собирать её в другом месте — нам выдался шанс играть в Бостоне впервые. Для нас на ней было достаточно места для передвижений, но на первый раз на самой сцене вместе с нами стояли короба для 250 фанов. Им приходилось задирать голову, потому что сцена получилась очень высокой, и эти короба дали им возможность разделять с нами радость бытия на сцене и позволили им увидеть то, как всё выглядит с нашей позиции, с массой народа впереди. «Bigger Bang» начался.

Теперь на гастролях мы меняем сет-лист в каждом шоу. Многие думают, что мы так поступали всегда, но это впервые начало делаться на «Forty Licks». До него у нас был обычный «чистый» и «выдраенный» сет каждый вечер — иногда с незначительными изменениями. Для «Bigger Bang» мы включали по 4, 5 и 6 других песен каждый вечер.

Чак Ливелл записывал всё, что мы пели в каждом городе, так что он знал дату каждого концерта и каждую песню, которую мы на нем играли. Он советовался с Миком перед каждым шоу и напоминал ему, что мы не можем играть эту песню потому, что мы играли её в этом же городе два раза перед этим. Как только они договаривались, то подходили к нам с готовым сет-листом. Мик использует телесуфлер для того, чтобы все было в лучшем виде. В «Faces», когда я и Род Стюарт писали слова на бумаге, мы ставили их на пюпитры и никогда не прикрепляли их к ним, так что когда случался небольшой бриз, слова улетали со сцены, а мы в конце концов придумывали очень интересные стихи.

Начиная с «Fenway Park» я мог сказать о себе, что я стал играть лучше — да и все мы. Это было очень здорово, и это было очевидно всем, кто видел нас. Лучшая группа в своей лучшей форме.


Когда 40 лет назад американцы разыгрывали свой первый Суперкубок, группа там не играла — в тот вечер «Стоунз» были на шоу Эдда Салливана. Многомиллионная аудитория была так обрадована этим, что трансляция Суперкубка была передвинута, чтобы каждый мог посмотреть и то, и другое. Сейчас Суперкубок смотрят миллиард зрителей, так что для Суперкубка XL[55] мы решили выступить там в Детройте.

Наша сцена в форме языка, который как бы лижет поле, проектировалась специально для этого события. Она весила 18 тонн и её привозили на поле по частям. У 350 волонтеров (которые тренировались над этим несколько недель) было только 5 минут и 30 секунд, чтобы собрать её. Наша гримерная находилась внутри сцены, и мы прятались в черной коробке, который они выкатили на поле в качестве одной из частей сцены. Мы сидели там как в западне вчетвером — плюс гитары, — смотрели друг на друга и надеялись, что всё произойдет вовремя. Так и случилось. Мы чуть не обделались от страха, но это был памятный момент.

За два года до того, как мы сыграли на Суперкубке, там дала шоу Джанет Джексон — её костюм соскользнул, и миллиард зрителей увидел одну из её титек. На следующий год они пригласили Пола Маккартни, потому что никто уже не волновался за его титьки. Национальная футбольная лига и Американская телесеть не волновалась ни за одну из наших частей тела — только за наши языки.

Мы сказали, что мы будем делать своё дело, но они склонились к тому, чтобы делать ихнее, так что они поработали над тем, как заглушить соответствующие слова. Спонсоры задержали дыхание и молились, что никто их нас не добавит еще один «***» в песню, чтобы перехитрить парня за кнопкой с глушением.

Сцену собрали, мы вылезли, поставили всех на уши, а спустя 12 минут покинули это место.


А потом был Рио. Бесплатный концерт на пляже Копакабана — нас увидели на сцене 50–100 тыс. зрителей. Пляж был длинным, и все остальные — где-то 1–2 млн. человек — либо растянулись по пляжу на более чем полтора километра, либо свесились с балконов по левую сторону от нас вдоль улицы. Либо же они сидели в лодках справа от нас. Либо они просто были в воде.

Для этого шоу сцену также пришлось перепроектировать, потому что она была слишком тяжелой для пляжа, и нам пришлось установить массивные экраны на всей протяженности пляжа, так что каждый мог что-то увидеть. Мы также установили на два километра динамиков по всему пляжу, что создало реальные проблемы для наших звуковиков из-за задержки звука на расстоянии.

Шоу стало историческим. Никто никогда не устраивал ничего такого же грандиозного. Мировой рекорд по численности народа на пляже Копакабана принадлежит Роду Стюарту, но он играл там в канун Нового Года, а в Рио — традиция, когда каждый встречает Новый Год на пляже, так что — не в упрек Роду — там и без него был бы народ. Мы претендуем на рекорд по наибольшему количеству людей, которые пришли именно на концерт.

С той самой минуты, как мы прибыли в Рио, там собралось столпотворение. Мы сидели взаперти в отеле три дня перед шоу. Наши начальники охраны Эрик и Гварди никогда не работали так усердно. Вертолеты с документалистами и прессой нетерпеливо болтались в небе. Из наших балконов в «Замке Копакабана» мы видели тысячи фанов, которые наблюдали за саундчеком, постройкой сцены и за трансвеститами, которые с важным видом прохаживались на параде. Фаны замечали, как мы выходили на свой высокий балкон, и шум поглощал нас. Настоящее безумие трудно описать.

Никто из нас даже не представлял, сколько людей в точности появятся на концерте, и пляж перед сценой оставался пустым вплоть до нескольких часов перед концертом, но пляж сзади словно вздымался. Отель был прямо через дорогу от пляжа, и там пришлось построить дорожку через улицу, чтобы мы могли попасть туда. Если бы мы попытались пересечь улицу в ту ночь, то не попали бы туда до следующей среды.

К 8 часам место стало заполняться, и когда мы прошли по своей дорожке, то миллион или вроде того людей кричали. Ревели и пели нам. Отовсюду мелькали вспышки. Когда мы шли, то казалось, что сюда собралась еще и вся Южная Африка.

Только когда мы добрались до малой сцены, то полностью ощутили величину толпы. В Рио, когда малая сцена переместила нас в публику, шум просто оглушал, мы такого никогда не слышали ранее, и именно тогда мы вчетвером внезапно поняли, что нас окружает почти два миллиона людей. Когда думаешь об этом всеобщем шуме, когда никто и не думал испортить вечер — это можно описать только как массовое счастье.

Мы с семьей видели, как на следующий день убирают на пляже — наверное, многие дни спустя после этого в Рио трудно было найти хоть один лимон после того, как там были выпиты миллионы бутылок «Кайпиринха».[56]

В Буэнос-Айресе нас ждало подобное же веселое безумие. Во время поездки из отеля на стадион вокруг нас снова было столпотворение — на этот раз из сотен людей на мотоциклах — не просто ехавших, а сидевших на дамском седле так, что можно было фотографировать. Мы наблюдали за ними из автобуса и кричали: «Будьте осторожны, отъедьте от автобуса!» Это просто чудо, что никто не был задавлен.

Фаны в Аргентине были повсюду — как и везде, и они даже пели под нашими балконами. Они стояли там целый день, выпевая наши имена до трех часов дня, перед перерывом на обед, а потом они вернулись в пять и пели всю ночь напролет. Это — новый вид мании.

Во время нашего второго шоу в Буэнос-Айресе на огромном футбольном стадионе «River Plate» шел проливной дождь, который лил как из ведра во все время концерта. В прежние времена играть под дождем было проблемой. Теперь все наше оборудование — водонепроницаемое, так что нас не ударило током, но мы всё-таки промокли.

Всё, что мы могли видеть с главной сцены — это облака пара, которые поднимались от волн из трепещущих мокрых людей. А на малой сцене на нас полетели футболки. Мы надели шляпы, чтобы попробовать остаться сухими, но это не сработало — и вот мокрые футболки летели на нас так быстро и яростно, что мы в конце концов чуть не барахтались в них и стали такими же мокрыми, как все остальные. Мик начал размахивать футболкой над своей головой, и вскоре все в публике стали размахивать своими, пока всё поле обозрение не заполнилось колышущимися рубашками. Теперь они стали лететь на нас со всех направлений, без остановки, пока мы играли — это означало, что куча девчонок показывали нам свои титьки под дождем.

Это было прекрасно — пока одна из футболок не приземлилась под малой сценой и не спутала там передаточный механизм. Мы не смогли уехать. И вот мы оказались в самой гуще публики без каких-либо путей к отступлению. В центре потной и топлес аргентинской толпы — пока, наконец, наша команда не освободила нас, и мы поехали назад к более безопасной основной сцене.

Я пригласил Марадону прийти повидаться со мной после шоу. Я все время называл его Ронни, а он меня — Диего, пока мы травили друг другу байки в течении нескольких часов. Я убедил Лию позвонить своим друзьям — фанатам футбола в Англии, чтобы она рассказала, с кем мы сейчас. Не будучи большой фанаткой футбола, она позвонила домой и сообщила такие новости: «Я сейчас с Мадонной — видимо, он хорошо играет в футбол».

И как тут не вспомнить Китай, что стало для меня как историческим, так и нелепым опытом. Мы собрались сыграть там в 2003-м и запланировали концерты в Пекине и Шанхае, но вынуждены были отменить их из-за эпидемии атипичной пневмонии. Так что мы определено решили сыграть там на этот раз. Кит даже решил, что это даст ему возможность почувствовать себя в роли Марко Поло.

Нас критиковали из-за того, что мы сыграли в 8-и тысячном театре вместо стадиона. Причина, по которой мы играли на маленькой площадке, была в том, что мы осваивали новый горизонт и не знали, чего ожидать. И всё-таки мы устроили телетрансляцию, так что вся эта страна могла составить свое отношение к рок-н-роллу.

Мик решил, что мы должны пригласить специального гостя, чтобы спеть дуэтом «Wild Horses» («Дикие лошади»), так что он позвал Куи Жиана — дедушку китайского рока — чтобы он присоединился к нам. Это — парень, чьи песни подпадали под цензуру правительства всю его жизнь. Мы болели за него, а он болел за нас.

Китайские цензоры вначале решили запретить 4 песни: «Honky Tonk Women» («Женщины из хонки-тонка»), «Let’s Spend the Night Together» («Давай проведем ночь вместе»), «Brown Sugar» и «Beast of Burden» («Вьючное животное»). Но когда мы прибыли, они пришли к нам и сказали, что мы также не можем петь «Rough Justice» («Скорый суд»).

Этот концерт был исторически важным и стал вроде церемонии закладки первого камня на личном уровне. Ступить ногой на китайскую землю для меня означало ранее не планировавшийся марш-бросок. Я просто уверен, что все там врубились в эту странную зарубежную четверку, так как даже вооруженные солдаты притаптывали ногами в такт нам.

Наконец, мы сыграли и в Китае. Теперь пришло время подвергнуть испытанию мою живопись. Я организовал свою в


убрать рекламу







ыставку в прекрасном домике в Шанхае. Картины висели на улице, и сам вечер добавил им замечательный восточный шарм. И все же напряженная клаустрофобия города напирала. Шанхай — это смесь «Blade Runner»[57] и кино 60-х о кунг-фу. Хотя город и кишит людьми и в нем не хватает чистого воздуха, внутри него было спокойно. Васко Василев играл на цыганской скрипке, и, кажется, в Китае моя живопись понравилась. Это было фантастикой. Я торжествовал. Снова.

Из Китая мы полетели в Австралию, а из Австралии — на Новую Зеландию. К тому времени мы были в дороге уже 8 месяцев и чувствовали себя опустошенными. Нам всем был нужен перерыв, так что Джо, я, Патти и Кит направились на Фиджи.

Это — тихое и пышное местечко с самыми дружелюбными туземцами. Тут гуляют олени и дикие лошади, а прекрасные редкие птицы (в их числе Джо и Патти) добавляют прелесть всему острову. Все заселились, и мы с Китом прошлись на кайяке по бесконечным кораллам, которые раскинулись перед нами, как краски на палитре художника. Все мы вчетвером наслаждались нашим маленьким роздыхом — пока Кит не повредил себе голову. Пару дней после своего падения у него просто были надоедливые головные боли, но потом всё повернулось так плохо, что мы поняли, что это — гораздо более серьезно.

Его забрали с острова, СМИ раздули шумиху вокруг него, и наконец, его залатали. Я очень беспокоился за Кита — мне было страшно за моего товарища и за его семью. Мы с Джо избежали всеобщего безумия, так как остались на Фиджи паковать вещи Кита и Патти. Когда, наконец, всё пошло на лад, я и моя семья почувствовали настоящее облегчение. Потребовалось, чтобы произошло нечто вроде этого случая, чтобы показать, насколько близки Ричардсы и Вуды. Мик, Чарли и я хотели вернуться в свою группу, я хотел вернуть своего друга, а мир нуждался в Ките. Кажется, мы просто прилепились теперь друг к другу.

Мик объявил, что мы отменим несколько шоу, чтобы дать время Киту поправиться. Мы уже отменяли из-за Кита несколько шоу в прошлом — когда он упал дома со стремянки в 1998-м, и когда в один из его пальцев попала инфекция после того, как он поранил его о нож перед Небуортом, но на этот раз это были 6 недель посредине мирового турне. В прессе даже были спекуляции по поводу того, что Кит больше не вернется, и мы прикроем весь остальной «Bigger Bang».Но все, кто предсказывал нам конец, не знали, каков череп этого парня.

Мы снова отправились в дорогу по прошествии июля, и на этот раз мы поехали в Европу. Мику пришлось перенести шоу в Порто и Испании. У него болело горло, хоть в Португалии и горели леса; когда мы прибыли в Порто, там было столько дыма в воздухе, что даже дышать было тяжело. Из-за этого неожиданного перерыва я снова открыл для себя музей Прадо и показал своей семье «Гернику» Пикассо, плюс расстрелы глазами Дега и Гойи.

В Италии мы играли на стадионе «San Siro» сразу после того, как итальянцы выиграли Мировой Кубок. Мик пел на итальянском, и во время биса мы пригласили на сцену игроков Алессандро дель Пьеро и Марко Матерацци — последнего ударил в приступе безумия головой французский игрок Зидан. Я ударил его головой еще раз — к радости французов, бывших в публике.

В Англии мы играли на твикенэмском регби-стадионе, и мы с Джо провели наш привычный «Вудфест». Когда бы «Стоунз» не играли в Лондоне, мы устраиваем вечеринку для всех, это — вроде благодарности. Вся группа и её команда приходит поотмечать и хорошенько выпить. Подготовка к этому занимает около 3-х дней, и весь наш сад превращается в тематический город под навесом. Эти легендарные вечеринки начались проводиться на мой 50-й день рождения, тогда была ковбойско-индейская тематика. Потом у нас были китайские вечеринки, подводные вечеринки… мы придумывали всё, о чем только можно подумать.

Джо — она же мисс Органика — любит привносить элементы здоровья, так что у нас есть соковый бар. В список гостей входят наши самые близкие и дорогие люди. Все наши дети, все дети «Стоунз», мой лучший друг Джимми Уайт, Келли Джонс, Пэт Кэш, Сила Блэк, Трейси Эмин, Ронни О’Салливан, Том Стоппард, Оуэн Уилсон, Майкл Оуэн и Кейт Мосс — это только немногие из всех.

Сын Кита Марлон познакомил меня с Кейт в доме Ноэля Галлахера «Supernova Heights», и с тех пор мы подружились. Она и Джонни Депп любят приходить к нам. В первый раз Джонни принес прекрасную компактную стальную гитару для меня в качестве подарка, и я показал ему свою коллекцию, одновременно мы курили его табачную смесь, закручивая её в «Ризлы»[58] с лакрицей. Эти двое были таинственной парочкой, и они были невероятно красивы. Джо до сих пор не может забыть, как Джонни подарил ей свою рубашку. У моего сына Джесси был небольшой романчик с Кейт во время этого длинного радостного лета. Они приехали в Ирландию, Кейт снимала и потом накладывала на это отличную музыку на своей «Super 8». Мы сидели чудными солнечными днями на моем теннисном корте в «Сэндимаунте». Кейт стала частью нашей шайки. И вот однажды Джесси подошел ко мне и сказал: «Папа, мне придется сойти с этих американских горок». Она — по-прежнему желанный гость у нас и наш друг, она приводит свою дочь Лилу поиграть у нас, пока мы обмениваемся друг с другом рассказами о своих приключениях.

Наши «Вудфесты» проходят просто отлично, потому что на них собирается группа таких разных людей, которые смешиваются вместе. Из этого всегда получается конфетка. Они немного шумные, но после всех этих лет наши соседи привыкли к ним. И они получают бесплатное шоу с фейерверком. Самая последняя вечеринка — мой цыганский 60-летний юбилей — стала самой скандальной, самой экзотичной и самой приятной.

Из Европы мы вернулись назад в Штаты. Во время нашего второго выступления в Нью-Йорке к нам присоединились Билл и Хиллари Клинтон. Он отмечал свой 60-й день рождения в театре «Beacon» и приурочил это событие одновременно к сбору средств для своего благотворительного фонда и к съемке фильма о «Стоунз», который снимал Мартин Скорцезе, в котором оно стало центральным событием. Наблюдать за Марти в процессе работы — это просто невероятно, он просто тонет в ней. Мы провели неделю на съемках вместе с ним и с замечательным хозяином всех лучших кинематографистов Голливуда.

Кажется, что операторов было больше, чем зрителей, и тусовка с Клинтонами превратилась в самый большой званый прием из всех. Билл, Хиллари и «Стоунз» пожали руки бессчетному количеству дорого расплатившихся за свои места гостей, некоторые из которых выжали из себя до 500 тыс. долларов за эту привилегию.

Я встречался с Биллом ранее, но мне в общем-то не выдался шанс поговорить с ним в тот вечер, так как там было очень много народу. Он был, как обычно, преисполнен шарма и выказал большой интерес к каждому, кого встречал. Джо недавно открыла свою органическую косметическую марку и подарила свои продукты Хиллари. Ей особенно понравилось масло для тела, и она спросила Джо, как им пользоваться. Джо ответила, что нужно вылить немного в теплую ванну, намазать немного его на кожу перед сном, или вылить все на Билла — это было встречено демократической улыбкой.

С нашими шоу в Нью-Йорке совпала моя выставка в галерее «Поп» в Гринвич-виллидж. Она прошла хорошо, и я был поражен, что в Большом