Название книги в оригинале: Солдатов Андрей. Битва за Рунет: Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из нас

A- A A+ White background Book background Black background

На главную » Солдатов Андрей » Битва за Рунет: Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из нас.





Читать онлайн Битва за Рунет: Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из нас. Солдатов Андрей.

Андрей Солдатов, Ирина Бороган

Битва за Рунет: Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из нас

 Сделать закладку на этом месте книги

Переводчик Д. Глебов 

Редактор П. Литвиненко 

Руководитель проекта А. Василенко 

Корректор Е. Чудинова 

Компьютерная верстка К. Свищёв 

Дизайн обложки Ю. Буга 

Использована иллюстрация из фотобанка shutterstock.com 


© Andrei Soldatov and Irina Borogan, 2015

Публикуется с разрешения издательства PublicAffairs, an imprint of PERSEUS BOOKS LLC. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2017


Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ). 


* * *

Информация стремится быть свободной.

Стюарт Бранд

Это не телефонный разговор.

Устойчивое выражение

Предисловие к русскому изданию

 Сделать закладку на этом месте книги

Это уже вторая наша книга, которая приходит к русскому читателю обходным путем. Первая, «Новое дворянство», в 2010 году тоже сначала появилась на английском в США и Великобритании, а потом, в 2011-м, была переведена на русский. При этом мы – российские журналисты, живущие в России, и обе книги посвящены тому, что происходит в нашей стране.

За пять лет причины, по которым приходится пользоваться обходными маршрутами, остались теми же: расследовательская журналистика в России продолжает находиться в кризисе, издания закрываются. Но в этот раз нам было легче: если с «Новым дворянством» мы не были уверены, что книгу увидят в России, то, cобирая материал для «Красной сети», мы точно знали, что тем или иным образом она попадет в руки читателя.

Мы живем в цифровую эпоху, и, несмотря на все усилия цензоров, интернет остается технологией, которую невозможно поставить под полный контроль. Именно об этом наша книга.

Пролог

 Сделать закладку на этом месте книги

В обычном спальном районе на юго-западе Москвы стоит типовая бело-серая высотка за скромным заборчиком, ничего необычного. Хотя нет, одна странность все-таки есть: из девятнадцати этажей только у двенадцати есть окна.

Именно в этом здании бьется сердце русского интернета – это междугородная телефонная станция M-9, и в ней находится крупнейшая в стране точка обмена трафиком MSK-IX. День за днем через нее проходит почти половина всего российского интернет-трафика. Оптоволоконные кабели желтыми и серыми змеями переползают из комнаты в комнату, клубками свешиваются с потолков, соединяя компьютеры, серверы, стеллажи и этажи. Один из этажей отдан в аренду Google: транснациональный гигант хочет быть как можно ближе к месту, где ходит столько трафика. Каждый этаж закрыт толстенной металлической дверью, открыть которую можно, только имея специальную карту.

Одна из комнат на восьмом этаже отведена Федеральной службе безопасности (ФСБ) – наследнику советского КГБ. Впрочем, ее присутствие ощутимо во всех частях здания. Тут и там среди коммуникационных стоек расставлены электронные устройства – небольшие узкие коробки размером с видеоплеер. Они маркированы аббревиатурой СОРМ, и их основная задача – обеспечивать работникам восьмого этажа доступ к российскому трафику. СОРМ – это Система оперативно-розыскных мероприятий. Но за четырьмя буквами стоит нечто большее.

Сначала ящики СОРМ перехватывали только телефонные звонки. Сейчас их добыча – электронные письма, интернет-серфинг, разговоры по сотовым и скайп, SMS и посты в соцсетях. С помощью этих ящиков российские власти надеются выиграть битву за будущее интернета – битву, которая имеет значение для каждого, кто однажды открыл для себя вселенную цифровых технологий.

Из этой книги вы узнаете историю конфликта, разворачивающегося в России последние 25 лет. Он начался во время распада Советского Союза, в котором информацию старались всеми силами удержать под замком, и продолжается сейчас, в современной России, когда информация вырвалась на свободу.

Как оказалось, мы не очень далеко ушли от нашего советского прошлого. Вы увидите, как совершенствовалась СОРМ, изобретенная КГБ, как она используется сейчас против оппонентов власти. И все это происходит в стране, где люди хорошо ориентируются в компьютерных технологиях, свободно ощущают себя в океане информации и используют интернет для того, чтобы понять, что на самом деле происходит в мире.

Советский Союз оставил после себя совершенно нежизнеспособную систему связи, практически полностью изолированную от внешнего мира. С тех пор наши связисты построили новые коммуникации. Согласно опросу, проведенному американским исследовательским центром Pew Research Center, доступ к интернету в России имеет 73 % респондентов. В Китае их, например, 63 %, а в США – 87 %{1}.

В нашей книге мы пытались показать, как страна до сих пор мечется между двумя полюсами – тотальным контролем над информацией и свободой доступа к информации, и что происходит, когда эти полюса сходятся в одной точке. Последствия конфликта оказались важнее, чем кажется на первый взгляд, и вышли далеко за границы страны. Кремль пытается не только навязать миру правила игры, но и выстроить искусственные границы там, где их не может быть по определению, – в виртуальном пространстве.

Мы поговорили с десятками людей, принимавших непосредственное участие в описанных событиях, изучили сотни документов. В стране, где секретность является традицией, крайне непросто докопаться до истины и вызвать людей на откровенный разговор. Своеобразный «тихий занавес» стал куда более материален после 2011 года, когда Владимир Путин решил вернуться в президентское кресло. Последовавшие за этим протесты и попытки ограничить свободу информации в Сети, цензура и акции силового устрашения лишь обострили конфликт.

С тех пор Кремль последовательно наращивает давление на интернет. Весной 2016 года Путин одобрил так называемый «пакет Яровой», который, кроме прочего, требует от сотовых операторов и провайдеров полгода хранить всю информацию, которую мы передаем друг другу по интернету, – просто на тот случай, если спецслужбы захотят порыться в наших разговорах и узнать, что, например, мы делали прошлым летом. Кремль не смутил тот факт, что в стране нет ни мощностей для хранения такого огромного массива информации, ни технологий, чтобы их обрабатывать. За расширение возможностей СОРМ снова должен заплатить интернет-бизнес, а в конечном итоге – пользователи, которым придется столкнуться с повышением цен на интернет-услуги. Возмущение бизнеса, так же как протесты общественности, не вызвали никакой реакции власти.

Первая часть книги описывает 20 лет, которые прошли с момента распада СССР до начала протестов 2011–2012 годов. Вторая показывает, что произошло с момента возвращения Путина в Кремль до событий на Украине.

Мы выступаем здесь не только как журналисты, но и как непосредственные участники событий.

Часть I

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава 1

Тюрьма для информации

 Сделать закладку на этом месте книги

В январе 1950 года 32-летний Абрам Трахтман, майор Министерства государственной безопасности – спецслужбы позже реорганизованной в КГБ, – столкнулся с неприятностью, которая вполне могла поставить крест на его карьере.

Целыми днями он просиживал в своем кабинете в трехэтажном здании красного кирпича на северо-востоке Москвы.

Это здание построили в 1884 году, и первоначально в нем находилась православная духовная семинария. Но в начале 1920-х, после Октябрьской революции и провозглашения атеизма как единственно верной общественной идеологии, церковные учебные заведения были закрыты, а здания, им принадлежавшие, переоборудовали под нужды государства. Семинария превратилась в тюрьму для несовершеннолетних и оставалось ею вплоть до 1940-х.

Тогда это была еще не Москва, а обычная деревенская окраина. Деревня называлась Марфино, и добраться до нее можно было только на 37-м автобусе, курсировавшем по булыжной мостовой пару раз в час. Но в 1947 году, неожиданно для местных жителей, вокруг здания выросли стены, за которыми расположился секретный исследовательский институт – «Объект номер 8». Позднее он стал известен как «Марфинская шарашка ». Шарашками  назывались советские спецтюрьмы, в которых содержали ученых и инженеров, работавших там над спецпроектами для армии или спецслужб. Выйти из шарашки по собственному желанию было нельзя, но, по сравнению с другими лагерями ГУЛАГа, условия здесь были вполне сносные. В Марфино собрали инженеров, математиков и лингвистов. Их спецпроектом была разработка шифрованной телефонной связи лично для Иосифа Сталина.

Со времен семинарии к зданию примыкала пятиэтажная полукруглая башня с большими окнами, бывшая церковь. Теперь здесь находилась акустическая лаборатория – все ее стены были увешаны телефонным и радиооборудованием.

В тот день Трахтману, несмотря на нетерпение, с которым его ждали подчиненные, очень не хотелось сюда заходить.

С тонкими чертами лица, кудрявыми волосами и в больших круглых очках, делавших его похожим на сову, Трахтман был начальником марфинской акустической лаборатории. А еще он был майором госбезопасности, поэтому ходил на работу в зеленой форме с золотыми погонами, фуражке с синей тульей (синий был цветом спецслужб еще с царских времен) и значком Сталинской премии на груди. Дипломированный инженер, к январю 1950 года он умудрился совершить головокружительную карьеру. Выходец из еврейской семьи, родившийся в небольшом украинском городке в черте оседлости на Полтавщине, он пережил погромы, сумел перебраться в столицу, поступил в Московский электротехнический институт связи и, окончив его перед самым началом войны, устроился в Центральный научно-исследовательский институт связи. Там на молодого специалиста обратил внимание сам Александр Минц, видный советский радиофизик и инженер, пользующийся особым авторитетом у властей. Трахтман присоединился к команде Минца и в годы войны даже удостоился двух Сталинских премий{2}.

На стартовавший в 1947 году Марфинский проект изначально планировалось поставить Минца, но он заартачился{3}. Возглавить акустическую лабораторию предложили Трахтману, и тот не колебался ни секунды: советскую власть он любил и значок Сталинской премии носил не снимая, да и перспектива получить в собственное распоряжение лабораторию была очень заманчивой. Почти два года все шло отлично, и вдруг карьера Трахтмана в спецслужбах оказалась под угрозой.

А ведь каких-то два месяца назад его лаборатория добилась потрясающего успеха – именно благодаря ей был разоблачен советский чиновник, передавший сверхсекретную информацию американцам. Команда, вычислившая его, состояла из пяти человек, трое из них зеки – в том числе талантливый филолог Лев Копелев, близкий друг содержавшегося здесь же будущего писателя Александра Солженицына. Копелев – энергичный, крупный мужчина с выразительными глазами, густыми темными волосами, черной бородой и усами, – выделялся в любой компании: страстный спорщик и эрудит, неисправимый оптимист, он не выносил одиночества и уныния. Именно Копелев вычислил сотрудника советского МИДа, который позвонил в посольство Соединенных Штатов в Москве и передал информацию о советском разведчике – находясь в Нью-Йорке под прикрытием, тот пытался заполучить американские наработки по атомной бомбе.

Для этого Копелев проанализировал запись перехваченного телефонного звонка и смог по голосу определить одного из пяти подозреваемых. Окрыленный Копелев решил, что создал новую научную дисциплину, для которой сам же придумал название – фоноскопия.

На волне успеха Трахтману, руководителю Копелева, удалось заручиться поддержкой всемогущего Фомы Фомича Железова, начальника отдела оперативной техники МГБ, и добиться разрешения на открытие нового секретного института, единственной задачей которого было бы исследование методов распознавания речи и идентификации говорящего. В восторге от открывшихся перспектив Трахтман поручил Копелеву подготовить список необходимого оборудования. Разместить новую шарашку предполагалось в самом центре Москвы{4}.

Но в январе 1950 года белая полоса в жизни советского инженера и майора госбезопасности Абрама Трахтмана внезапно закончилась. Годом ранее официальное издание коммунистической партии, газета «Правда», в статье, которую редактировал лично Сталин, обвинила еврейских театральных критиков в отсутствии патриотизма. Это стало началом хорошо организованной кампании против «космополитизма» – по сути, войной с выдающимися евреями{5}. Еврейский антифашистский комитет был распущен, большинство его членов арестовано, множество ведущих еврейских изданий и издательств закрыто. После того, как нескольких врачей еврейского происхождения обвинили в попытке отравить лидеров компартии, началась масштабная охота на ведьм по всей стране. В 1950-м антисемитская кампания докатилась до сотрудников госбезопасности.

Всего через несколько дней после того как Трахтман получил согласие МГБ на открытие нового института, ему сообщили, что выбранное для шарашки здание не отвечает требованиям секретности. Затем, что заключенные Марфино не могут быть переведены в центр Москвы по соображениям безопасности. Открытие нового института раз за разом откладывалось. Шли дни и недели, а дело с новым институтом не двигалось с мертвой точки. Трахтман все реже появлялся в полукруглом зале лаборатории в Марфино. Его сотрудники поняли, что он боится отвечать на их вопросы о судьбе нового проекта.

В конце концов Трахтману объявили, что никого из инженеров-зеков он в свое распоряжение не получит. В отчаянии он пошел ва-банк и отказался от поста директора нового института. Без его людей проект обречен на провал – вот что он заявил начальству. Это было ошибкой. Железов, начальник отдела оперативной техники МГБ, выдавший согласие на открытие института, тут же дал задний ход. Трахтмана уволили из органов госбезопасности и убрали из Марфино. В конце января он приехал туда в последний раз.

В мешковатом штатском костюме Трахтман вошел в свою бывшую лабораторию. Он подошел к столу Копелева, молча постоял несколько минут, а потом произнес: «Теперь – это строго между нами – с такой фамилией, как моя, уже нельзя быть начальником института». Потом он пожал Копелеву руку, грустно улыбнулся и ушел{6}.

Позже его отправили в другой сверхсекретный институт, где он начал работать над системами наведения ракет в рамках советской космической программы. Но распознаванием речи он больше никогда не занимался.

Впрочем, о сотрудниках марфинской лаборатории не забыли. Они провели взаперти еще три с лишним года, вплоть до декабря 1953-го, когда восемнадцать заключенных спецтюрьмы перевезли к востоку от Москвы, в местечко под названием Кучино. Здесь находилась еще одна шарашка, где зек Копелев продолжил работу. Кучино было старейшей шарашкой советских спецслужб. В этом же, 1953 году был образован Комитет государственной безопасности – КГБ.

Кучинская шарашка, расположенная в двенадцати километрах на восток от Москвы на территории поместья, до революции принадлежавшего семье промышленников Рябушинских, стала главным исследовательским центром КГБ – именно здесь сотрудники госбезопасности работали над техническими средствами слежки, в том числе над созданием системы прослушки и перехвата информации на сетях связи. Вместе с марфинскими заключенными в Кучино передали и архивы лаборатории Трахтмана. Отныне исследования по распознаванию речи будут связаны с изучением методов прослушивания телефонных переговоров. Курировать и финансировать их будет, разумеется, КГБ. 

В Комитете государственной безопасности хотели быть уверены, что им по силам перехватить любой звонок и точно определить звонившего. Им нужен был контроль над информацией, которая курсировала по территории Советского Союза, – абсолютно всей информацией, в том числе и общением между людьми.


Владимир Фридкин окончил физфак МГУ в декабре 1952 года c красным дипломом. Cерьезный молодой человек с тонкими чертами лица, он не мог найти работу по специальности даже спустя несколько месяцев и хорошо знал причину – он был евреем, а антисемитская кампания, начатая Сталиным, сводила преимущества его красного диплома к нулю{7}.

Он оставил надежду стать ядерным физиком и в конце концов нашел работу в НИИ полиграфического машиностроения. Институт располагался в жалких бараках на задворках завода на юго-западе Москвы, недалеко от того места, где сейчас стоит памятник Гагарину.

Когда Фридкин впервые вошел в свой маленький кабинет, тот был почти пуст – ничего, кроме стола и стула. Карьера начиналась не очень впечатляюще.

В пустой комнате много не сделаешь, поэтому Фридкин часами просиживал под зеленой лампой в просторном читальном зале библиотеки имени Ленина в нескольких шагах от Кремля. Ленинка гордилась самым большим в Советском Союзе собранием книг, документов и диссертаций на всех языках мира.

Однажды в Ленинке Фридкин прочитал статью американского физика Честера Карлсона, посвященную процессу электрофотографирования или, попросту говоря, фотокопированию{8}.

Ничего подобного в СССР на тот момент не существовало, и Фридкина захватила идея создать собственный, первый в Союзе, копировальный аппарат. Он отправился в отдел электротехники своего института и попросил генератор тока высокого напряжения. Затем – на родной физфак МГУ, за кристаллами серы и фотоувеличителем. Эксперименты он проводил в своем крошечном кабинете.

Сначала Фридкин попытался скопировать книжную страницу, потом фотографию. Вскоре он смог скопировать изображение Моховой площади – хорошо известный вид с Кремлем на заднем плане.

Когда Фридкин показал ее директору НИИ, тот воскликнул: «Ты хоть сам-то понимаешь, что изобрел?!» Инженерам был немедленно отдан приказ довести до ума наработки Фридкина и собрать образец машины, способной делать фотокопии. Так появился первый в Советском Союзе копировальный аппарат – коробка в метр высотой и полметра шириной, на который крепился генератор тока и два цилиндра. Прибор назвали «Электрофотографической множительной машиной № 1».

Аппарат получился очень простым, но все понимали, насколько важным было изобретение. Директор института позвонил в министерство, и вскоре министр лично приехал в институт.

Он был настолько впечатлен увиденным, что тут же отправил аппарат в массовое производство, которое организовали на заводе в Кишиневе. В Вильнюсе открыли специальный НИИ, занимающийся исключительно исследованиями электрографии. 24-летнего Фридкина назначили замдиректора института, дали денежную премию и сняли в телефильме о передовых достижениях советской науки.

Дела налаживались, но Фридкин по-прежнему хотел заниматься физикой. В 1955 году его взяли на работу в Институт кристаллографии. Копировальный аппарат он забрал с собой, и почти каждый день его коллеги заходили к нему в кабинет, чтобы скопировать очередную научную статью из иностранного журнала.

Популярность Фридкина в институте росла, и все было прекрасно, пока однажды, в 1957 году, к нему в кабинет не вошла сотрудница КГБ. Это была его хорошая знакомая – они часто пили вместе чай. Но на этот раз разговор предстоял неприятный. «Я должна забрать ваш аппарат и уничтожить», – сказала она. Фридкин спросил, в курсе ли она, что это – первый в Советском Союзе копировальный аппарат. «Я знаю, но люди, которые к вам заходят, могут размножить что-нибудь запрещенное», – ответила сотрудница КГБ.

Первый в Cоветском Союзе копировальный аппарат разломали на куски и выбросили на свалку. Но одна из его частей – зеркальная пластина – выжила, ее подобрали сотрудницы института и повесили в женском туалете вместо зеркала. Институт кристаллографии не проводил никаких секретных исследований, и уничтожение первого в стране копировального аппарата не имело ничего общего с защитой гостайны, – это была типичная паранойя, характерная для советской власти. Партия душила в зародыше любые проявления свободы распространения информации и старалась все держать под контролем. КГБ хотел исключить любую возможность использования изобретения Фридкина для размножения документов, не одобренных партией.

Через несколько лет Кишиневский завод прекратил производство копировальных машин. Фридкин понимал, что выпускаемые там аппараты были не очень качественными, но вряд ли именно это было причиной остановки производства. Позже, когда ксерокопирование на Западе стало повседневной практикой, Советский Союз закупил несколько аппаратов марки Xerox, но отношении партии к информации осталось прежним. Ксероксы попали в кабинеты партийного руководства и Академии наук, но сам процесс копирования находился под строгим контролем. На заводах и в институтах к копировальным аппаратам был приставлен специальный человек, следивший за тем, что и кем копируется. Фридкин понял, что его изобретение и советская власть несовместимы.


В марте 1953 года умер Сталин, и вскоре в Советском Союзе началась оттепель. К 1955 году множество узников ГУЛАГа вернулись домой. В феврале 1956-го, на XX съезде КПСС, новый глава государства Никита Хрущев выступил с речью, разоблачающей преступления Сталина. «Секретный доклад» занял четыре часа. Хрущев начал постепенно ослаблять механизмы государственного контроля над жизнью общества, и люди стали объединяться в неподконтрольные КПСС группы. Появились «отказники» – евреи, которые хотели покинуть страну, но которым не давали этого сделать. Оттепель не продлилась долго. В 1964 году партийное руководство сбросило Хрущева, на посту первого (а потом и генерального) секретаря ЦК КПСС оказался Леонид Брежнев, и это положило конец переменам хрущевской эпохи. Осенью 1965-го по Москве и Украине прокатилась волна арестов интеллигенции. Значительно усилилась цензура. Вторжение СССР в Чехословакию в августе 1968-го ознаменовало конец оттепели.

Но оттепель не прошла бесследно. Распространение неподцензурной информации стало важнейшей идеей, если не главной целью диссидентского движения. Сотни людей постоянно обменивались и копировали рукописи (так называемый самиздат) самого разного содержания: от запрещенных произведений художественной литературы, статей социальной и политической направленности и романов Солженицына до открытых писем, а потом, с 1968-го и до начала 1980-х, «Хроники текущих событий» – информационного бюллетеня, рассказывающего о нарушениях прав человека в Советском Союзе. У диссидентов не было ни машины Фридкина, ни западных ксероксов. Они отстукивали свои мысли через копирку на «Эрике» – легендарной пишущей машинке производства ГДР, которая брала только четыре копии.

В СССР власть всегда была монополистом в распространении информации. «Газета – не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор», – писал Ленин в статье «С чего начать?», опубликованной в 1901 году в четвертом номере главной большевистской газеты «Искра». Пресса нужна была большевикам, чтобы организовать и мобилизовать массы, а не чтобы информировать их. Поэтому после октября 1917 года независимые издания перестали существовать: революционеры не могли позволить капиталистам публиковать альтернативную точку зрения, то есть, с их точки зрения, оставить такое мощное мобилизующее средство в руках врага. Позже, в 1923-м, слова Ленина повторил Сталин в статье «Печать как коллективный организатор», опубликованной в «Правде»{9}. В 1930-х на улицах советских городов появились громкоговорители – одно из главных орудий пропаганды. Будто колокола средневековых церквей, они государственным гимном объявляли советским гражданам о начале и окончании дня. Выключить их было невозможно. Долгие десятилетия люди читали и слушали только то, что им разрешали читать и слушать. К концу войны в СССР выросло целое поколение, не знавшее ничего, кроме официальной точки зрения. Вся жизнь этих людей была не более чем отражением произнесенных где-то наверху слов – штампов, производимых властью.

Общественное пространство находилось под тотальным контролем режима. Вся информация, появляющаяся в газетах и на телевидении, обязательно проходила предварительную цензуру Главного управления по делам литературы и издательств (также известного как Главлит), отчитывающегося непосредственно перед Советом министров. С марта 1961 года под контроль Главлита попали и переговоры (по телексу и телефону) иностранных журналистов, работающих в Москве{10}. Художественную литературу – как прозу, так и поэзию, – цензурировал другой правительственный комитет – Госкомиздат. Программы зарубежных радиостанций глушились прямо на границе с помощью специальных устройств, и эта практика стремительно развивалась: в 1949 году западное радио блокировали 350 коротковолновых генераторов помех, в 1950-м их количество выросло до 600, в 1955-м – до 1000, из них 700 было установлено в странах соцлагеря. Все они работали для того, чтобы глушить сигнал 70 западных радиопередатчиков. К 1986 году на территории СССР насчитывалось тринадцать мощных станций радиопомех, работавших на большие расстояния, в 81 городе имелись собственные станции с меньшим диапазоном, общее же количество генераторов в стране выросло до 1300. Глушить прекратили только в ноябре 1988-го решением Михаила Горбачева{11}.

Почти все семьдесят лет советской власти поиск информации для обычных, не наделенных властью людей был делом рискованным и опасным. Производимые в СССР радиоприемники не могли ловить некоторые частоты, а попытки перепаять схемы приравнивались к уголовному преступлению. Каждый приемник в обязательном порядке регистрировался, и так продолжалось до 1962 года. Власти хотели контролировать каждого, кто занимался копированием информации, КГБ требовал хранить оттиски со всех пишущих машинок – на случай, если потребуется установить автора распечатки.

Под контролем было и любое общение с иностранцами, даже самое невинное. В эпоху железного занавеса для выезда за границу требовалась специальная «выездная» виза, получение которой была возможно только после долгих разговоров с сотрудниками КГБ. За рубежом советские граждане были обязаны передвигаться исключительно группами и избегать любого, в том числе и неформального, общения с местными. Командировки завершались детальными отчетами обо всех контактах с иностранцами.

Компартия поощряла и самоцензуру. Фраза «Это не телефонный разговор» хорошо известна любому человеку, родившемуся в СССР. Она означает одно: лучше не обсуждать важные темы по телефону, который могут прослушивать сотрудники КГБ.

При этом советский режим не был оккупационным и требовал от каждого участвовать в системе подавления свободы обращения информации. Этому помогала сама структура советского общества. Военно-промышленный комплекс был огромным архипелагом научно-исследовательских институтов, заводов и министерств. Целая армия инженеров работала на «оборонку» в секретных НИИ, занимавшихся вопросами безопасности и вооружения. В народе их прозвали «почтовыми ящиками», потому что единственной открытой информацией об этих лабораториях и конторах были абонентские номера – например НИИ-56. Только они и указывались на корреспонденции – ни адресов, ни названий. Одной из причин было стремление спрятать секретные организации от посторонних глаз – иностранцам было запрещено даже приближаться к подобного рода объектам. Целые города объявлялись закрытыми. Родители Ирины Бороган, инженеры по образованию, работали в одном из таких почтовых ящиков в городе Электроугли, куда иностранцам вход был заказан – при том, что город находился в каких-то 20 км от Москвы. Поэтому типичная фраза тех дней «Я работаю в почтовом ящике над одним „изделием


убрать рекламу






“» была понятна каждому и не предполагала расспросов. Таким способом государство кооптировало советских граждан. Эти правила работали для всех без исключения: даже если человек сам не работал в почтовом ящике или системе оборонки, там работал кто-нибудь из его родственников или знакомых.

В таких условиях правительство не слишком поощряло развитие связи. Чиновники из Минсвязи часто цитировали Хрущева: советским гражданам не нужны телефоны дома, ведь в СССР, в отличие от Штатов, нет фондовой биржи, поэтому не нужно столько информации.

Когда диссиденты пытались использовать телефон для обмена информацией, КГБ реагировал молниеносно.

Копелев, покинувший Кучинскую шарашку в декабре 1954-го, к 1970-му превратился в известного диссидента. Свою двухкомнатную квартиру на шестом этаже многоквартирного дома на севере Москвы он превратил в место собрания недовольных, где обсуждались самые острые и злободневные темы. Телефон раскалялся от звонков, но, как только в КГБ об этом узнали, телефонный номер Копелева был мгновенно заблокирован. Тогда зять ученого достал на телефонной станции, на которой работал, переносной аппарат: черную пластмассовую трубку с белым диском для набора номера, и кабель со штекером. Каждую ночь Копелев спускался на первый этаж, к дежурной. У нее телефон был, но розетка, по счастью, находилась на внешней стене комнаты. Копелеву оставалось лишь дождаться, когда дежурная уйдет, подключить аппарат и говорить – зачастую по несколько часов подряд{12}.

В 1972-м КГБ отправило в Совет министров запрос на запрет использования международных телефонных линий «в целях, противоречащих государственным интересам СССР и общественному порядку»{13}, – стандартный ход для усиления контроля. Запрос был удовлетворен, но КГБ и этого показалось мало. В июне 1975 года Юрий Андропов, занимавший в то время пост председателя КГБ, сообщил Центральному комитету КПСС о новой угрозе – евреях-отказниках, злоупотреблявших, по его мнению, международными телефонными переговорами. В письме ЦК, маркированном грифом «секретно», Андропов писал, что в 1973–1974 годах спецслужбам удалось идентифицировать более сотни звонящих и впоследствии заблокировать им доступ к телефонным сетям. По его мнению, это нанесло «ощутимый удар по зарубежным сионистским организациям, рассматривающим регулярную телефонную связь как наиболее важный способ получения интересующей их информации из Советского Союза»{14}.

В том же письме Андропов предупреждал, что сионисты умеют обходить запрет КГБ, используя автоматические международные телефонные линии, а также переговорные пункты отделений связи, заказывая переговоры на подставные фамилии. По его данным – и КГБ об этом сожалеет, – сионистам уже удалось передать на Запад целый ряд «обращений к мировой общественности» с призывами заставить соответствующие инстанции в СССР восстановить пользование отключенными телефонами. Андропов рекомендовал «пресекать использование международного канала связи для передачи за рубеж тенденциозной и клеветнической информации»{15}.

Партия по-прежнему хотела держать информацию под замком.

В том же месяце, когда Андропов писал в ЦК, в Харьков попала самиздатовская книжка – стопка папиросной бумаги, прошитая по краю суровыми нитками. Это был сборник статей Владимира Жаботинского, одного из лидеров сионистского движения начала ХХ века.

Книжку передали в руки 37-летнего Александра Парицкого, успешного инженера, работающего в харьковском НИИ. Парицкий жил с женой Полей и двумя дочками в тесной квартирке. Он не был активным диссидентом, хотя его отец и брат были арестованы при Сталине. Однако ему постоянно напоминали о его еврейском происхождении.

Потрепанный сборник Жаботинского Парицкому принесла его сестра Дора. «Как обычно, книжка оказалась у нас на одну ночь, и на следующий день мы должны были передать ее дальше по цепочке», – вспоминал Парицкий. Это была типичная история для самиздата: на чтение рукописи обычно давалась ночь, после чего книгу следовало отдать кому-то еще{16}. Для Александра и Поли та ночь стала настоящим читательским марафоном. Как признается Парицкий, к утру они «стали сионистами и решили эмигрировать в Израиль».

На следующий день он рассказал об этом решении изумленной Доре. Реализации замысла мешал тот факт, что проект, над которым работал Парицкий, – разработка военных радаров, – был секретным. Чтобы избавиться от допуска, он уволился и устроился обычным наладчиком лифтов. В июле 1976-го Парицкие всей семьей подали заявление на выезд в Израиль. Однако дело затягивалось, и Парицкий вышел на московских отказников, надеясь сделать свою историю достоянием общественности. Евреи из США, Европы и Израиля сначала написали ему, а потом и позвонили, всего два раза. Во время второго разговора, с Лондоном, телефон внезапно отключился.

«Мне сказали, что моя линия заблокирована по распоряжению начальника Харьковского узла связи, – вспоминал Парицкий. – Мы с женой записались к нему на прием, хотели выяснить причину».

Все, что сделал начальник, когда супруги пришли на встречу, – протянул им тоненькую брошюру «Положение о связи» и указал на статью, добавленную в 1972 году. Она запрещала использование телефонных линий во вред Советскому государству. Через несколько дней Парицкого пригласили для беседы в горисполком, где предупредили о возможных последствиях антисоветской деятельности. Впрочем, его это не остановило, он просто начал пользоваться переговорными пунктами, где любой желающий мог заказать звонок с помощью оператора.

Семью Парицких отказывались выпускать, борьба шла уже четыре года. 27 августа 1981 года рядом с собственным домом Парицкий был арестован. Об этом рассказали в «Хронике текущих событий». Зная о работе арестованного с радарами, КГБ сначала пытался выдвинуть обвинение в шпионаже, но потом сменил тактику, обвинив его в распространении антисоветской пропаганды посредством международных телефонных линий. «В суде обвинение представило женщину, назвавшуюся телефонисткой международного узла связи. Она показала, что во время ее дежурства к ней обратился клиент, она назвала мое имя. Она опознала меня по голосу, который слышала по телефону тогда, 5–7 лет назад, с жалобой на плохое качество связи, – вспоминал Парицкий. – Она подключилась к линии для проверки качества связи и услышала, как я (клиент) произносил всяческую клевету на советский строй».

Парицкого приговорили к трем годам тюремного заключения и сослали в трудовой лагерь. Семье Парицких удалось покинуть Союз только в апреле 1988-го.


Совсем отказаться от международной телефонной связи СССР не мог: в 1980 году в Москве должны были пройти Олимпийские игры, и общепринятым критериям нужно было соответствовать. В 1979-м количество международных линий заметно увеличили. Была открыта специальная телефонная станция М-9. Под нее построили комплекс из двух высоток на улице Бутлерова, на юго-западе Москвы.

19 июля 1980 года, день открытия Олимпиады в Москве, стал для Геннадия Кудрявцева днем гордости за себя и свою работу. Именно он, главный инженер главка междугородной и международной связи, занимался проектом расширения международных телефонных линий и успел закончить точно в срок. Целый этаж М-9 был оборудован под международную связь, было организовано 1600 каналов, причем автоматических, для работы которых не нужен оператор, – для Советского Союза это было настоящее чудо{17}.

КГБ сопротивлялся до последнего. Чтобы успокоить Комитет, Министерство связи сделало так, чтобы звонившие набирали не только номер абонента, но и собственный – так можно было идентифицировать звонившего. Но КГБ упорствовал: нужно было больше контроля. Тогда Кудрявцев предложил еще одно средство контроля за разговорами: «Был у нас один специалист, который доложил мне, что есть такой вариант: построить петлю, чтобы перед тем, как соединить абонентов, сигнал шел по определенной петле». Метод был взят на вооружение, и КГБ на время отстал от связистов.

Тысячи шестисот каналов оказалось вполне достаточно – по крайней мере, со стороны участников Олимпиады и гостей жалоб не поступало. «Всю систему приняли с первого же тестового звонка: звонить-то, честно говоря, было особо некому», – вспоминал Кудрявцев. В ответ на ввод советских войск в Афганистан московскую Олимпиаду бойкотировали шестьдесят пять стран.

Впрочем, надолго предоставлять своим людям такую свободу советская власть не собиралась. Уже через несколько месяцев после Олимпиады, в начале 1981 года, Кудрявцева, назначенного к тому времени первым заместителем министра связи, вызвали в ЦК КПСС.

Кудрявцев вызову не обрадовался. Всего за несколько дней до этого он узнал, что в обязанности его как первого замминистра входит контроль над работой сети «глушилок» западных радиостанций. Но он понимал, что вызов в ЦК был, скорее всего, связан с международными линиями: «Мне не раз говорили, что сотрудники КГБ жалуются на существование этих каналов связи». Однако все оказалось еще хуже: в ЦК его ознакомили с секретным решением, принятым Секретариатом, – ограничить количество автоматических международных линий. Эти линии были для него настоящим триумфом, и теперь ему приказывали от них избавиться.

Хотя формально решение исходило из ЦК, было понятно, что его настоящие авторы сидят на Лубянке. Кудрявцев, назначенный ответственным за исполнение, был поражен масштабами сокращения линий: из тысячи шестисот было приказано оставить функционирующими лишь сто. Для отдельных стран меры были радикальными: «Для США у нас было восемьдесят девять линий; мне было велено сократить их число до шести». Сказать, что он был расстроен, – ничего не сказать. «Я был убит, – вспоминал он. – Я создал эти линии своими руками, я видел, насколько сильно они нужны стране и насколько сложно нам будет без них».

Через месяц Кудрявцев уничтожит собственное творение. Перемены сделают автоматическое соединение невозможным, и пользователи, в том числе иностранные посольства, обратят на это внимание. Кудрявцеву придется строчить отписки, ссылаясь на «технические проблемы», но каждый раз он будет краснеть от стыда.

В конце концов он найдет способ восстановить автоматическую связь хотя бы для избранных организаций. Он выделит телефонную станцию на Ленинском проспекте и перенаправит на нее все линии с доступом к автоматическому международному соединению. Через год эти организации, список которых будет утвержден властями, обнаружат, что автоматическая связь восстановлена.

Впрочем, большей части страны еще много лет это никак не коснется.

Злость Кудрявцева на спецслужбы была понятна: перед Олимпиадой он дал КГБ все, чего они хотели, чтобы запустить автоматическую связь, но стоило Играм закончиться, как чекисты бросили все силы на то, чтобы восстановить статус-кво. Будучи государственным служащим, Кудрявцев хорошо понимал – и принимал – тот факт, что КГБ нуждался в средствах перехвата звонков. Но понять, зачем рубить линии связи, он не мог. Это претило его натуре инженера и мучило его долгие годы. В кругу друзей он грустно шутил, что первую правительственную награду ему дали за организацию автоматической международной связи к Олимпиаде, а вторую – за ее закрытие.

В течение многих лет, прошедших с 1981 года, Кудрявцев пытался образумить спецслужбы, но генералы не хотели его слушать. Они повторяли одно и то же: «Геннадий Георгиевич, перед Олимпиадой вы нас нае***ли, и мы смолчали. Теперь помолчите вы»{18}.

Но Кудрявцев не мог забыть эту историю, хотя прекрасно понимал, как тесно переплетены спецслужбы и связь в СССР. Уже назначенный первым заместителем министра связи, в огромном здании Минсвязи на Тверской, известном как Центральный телеграф, он занимал кабинет Генриха Ягоды, главы НКВД, сталинской тайной полиции, и по совместительству наркома связи: «Вся мебель мне досталась от Ягоды – его стол, его сейф. Только лифт, на котором можно было спуститься в подвал, а потом и в метро, был заблокирован. Быть-то он был, я проверял, но воспользоваться им было нельзя».

В 1988-м Кудрявцева пригласили в Политбюро для консультации по вопросу международной связи между одним из ивановских заводов и его болгарскими партнерами. На встрече присутствовал Горбачев. Когда генсек задал вопрос, как именно можно улучшить связь, Кудрявцев ответил: «Отменить решение Секретариата ЦК об ограничении международной связи». «А для Иваново что можно сделать?» – спросил Горбачев. И решение вопроса об автоматических международных линиях было снова отложено{19}.


Эдвард Фредкин, ведущий специалист по компьютерным технологиям Массачусетского технологического института и бывший летчик-истребитель ВВС США, легкий и общительный человек, потратил много лет, налаживая контакты с советскими учеными. Глобальные проекты и смелые идеи всегда увлекали его, и поэтому в 1982 году, когда ему было сорок восемь, он с радостью поехал в Москву на конференцию по физике, твердо веря, что ему удастся, по его собственным словам, «заразить Советский Союз персональными компьютерами».

«До начала конференции у нас было в запасе несколько дней, и я направился в вычислительный центр Академии наук – повидаться со старыми друзьями и рассказать им о своей идее, – вспоминал он. – Они направили меня к Евгению Велихову. Я ему позвонил, и он тут же приехал»{20}.

Велихову тогда было сорок семь. Человек широких взглядов и больших амбиций, он был заместителем директора Института атомной энергии имени И. В. Курчатова. Велихов также занимал пост вице-президента Академии наук СССР (он стал самым молодым вице-президентом за всю историю). Фредкин знал Велихова много лет, поэтому говорил открыто. Американец доказывал, что внедрение компьютерных технологий в советскую действительность жизненно необходимо и что власти должны ослабить контроль над распространением информации. Фредкин предположил, что персональные компьютеры подходят социалистическому строю намного больше, чем капиталистическому, и Велихов, очарованный цифровыми технологиями с конца 1970-х, когда к нему в руки попала одна из первых моделей Apple, продавил выступление Фредкина перед Президиумом Академии наук. «Этот разговор в Президиуме был очень нужен нам всем: мы должны были преодолеть сопротивление», – вспоминает Велихов{21}. Главной целью было заставить советское правительство пересмотреть стратегию, которая тогда базировалась на иерархической системе, состоящей из больших суперкомпьютеров и терминалов, а не на персональных компьютерах.

За два дня до встречи в номере Фредкина в гостинице Академии наук раздался телефонный звонок. Фредкин взял трубку и услышал английскую речь. Звонивший не представился.

– Я так понимаю, что Велихов пообещал дать вам слово на следующем заседании Президиума?

– Да, верно.

– Мы проработали этот вопрос. До этого иностранцы никогда не выступали перед Президиумом Академии наук. Вице-президент Велихов, конечно, человек очень влиятельный, но его влияния все же недостаточно, чтобы создать подобный прецедент.

Фредкин молчал.

– Так что перед Президиумом вы выступать не будете.

Не зная, как на это реагировать, Фредкин смог сказать лишь «спасибо».

Но на следующий день неизвестный позвонил снова и сообщил, что, несмотря на все сложности, выступление все же одобрено: «Когда в назначенное время я прибыл на место и начал выступление, исполняющий обязанности президента – человек, которого я, как мне казалось, хорошо знал и которого считал своим другом, – демонстративно встал, собрал бумаги в дипломат, захлопнул его и пулей вылетел из зала – совсем как Громыко на заседании Совбеза ООН».

Фредкин делал все возможное, чтобы растопить лед. Он рассказывал о своих русских корнях (его родители поставляли лес императорскому двору в Санкт-Петербурге), объяснял, насколько велика технологическая пропасть между СССР и США. Он говорил о том, что соотношение производительности и цены компьютеров улучшается в два раза каждые два года, что выгодно отличает новую отрасль от других технологий. Но первый вопрос, который задала ему аудитория, – а какое ему, Фредкину, дело до технологических проблем Советского Союза? Ответ у Фредкина был наготове: «Мы с женой чувствовали бы себя в куда большей безопасности в нашем доме в Бостоне, зная, что в мире соблюдается баланс сил».

После встречи Велихов отправился на Старую площадь, в штаб-квартиру ЦК КПСС, в большое шестиэтажное здание с огромными окнами, построенное еще в 1914 году для одной из страховых компаний. Теперь здесь находились кабинеты самых высокопоставленных чиновников Центрального комитета КПСС. Велихова ждали на четвертом этаже – у него была назначена встреча с Юрием Андроповым, тогда уже секретарем ЦК по идеологии, временно замещавшим заболевшего Брежнева. Велихов сам попросил о встрече, надеясь преодолеть сопротивление, с которым принимали идею персональных компьютеров в СССР.

Встреча с Андроповым длилась час. «Он хорошо подготовился, – вспоминал Велихов. – Заранее поговорил с иностранными учеными, так что мне не пришлось объяснять азы». Ему удалось убедить Андропова создать новое подразделение внутри Академии наук – Отделение информационных технологий и вычислительных систем.

Это был тот же Андропов, чьи подопечные годом ранее заставили Кудрявцева сократить количество международных телефонных линий. В то время никто – и меньше всего Андропов – не думал, что персональные компьютеры должны быть доступны каждому советскому гражданину.

Вернувшись в США, Фредкин начал работать над проблемами экспорта персональных компьютеров в Союз. Он пытался убедить Вашингтон, что компьютерные технологии заставят советские власти отказаться от политики тотального контроля над информацией, наконец-то выпустить ее из заточения: «Но я понял, что ничего не изменится, пока кто-нибудь не решится разбить лед».

«Я создал компанию Computerland USSR, позвонил Велихову и сказал ему, что, если он сделает заказ на небольшое количество компьютеров IBM, я сделаю все, чтобы доставить их в Союз и тем самым прорвать плотину», – вспоминал Фредкин.

Велихов немедленно сделал заказ. Computerland USSR купила у европейского отделения IBM около шестидесяти компьютеров, а Фредкину удалось убедить друзей из вычислительного центра Академии наук сделать набор микросхем, которые позволили бы выводить на дисплей кириллицу (они уже делали это раньше – с компьютером, привезенным контрабандой для нужд центра). Компания Фредкина перевезла все необходимое в Европу, адаптировала клавиатуры и дисплеи, получила разрешение у Министерства торговли США и привезла груз в Академию наук. «Мы прорвались, – рассказывал Фредкин. – Computerland USSR стала, наверное, единственной в мире компанией, которая выполнила один заказ… и закрылась».

На протяжении почти всей своей истории Советский Союз был настоящей тюрьмой для информации. Но эта тюрьма, как и многие другие советские здания, была сломана в августе 1991-го.

Глава 2

Первый контакт

 Сделать закладку на этом месте книги

Курчатовский институт, где родилась советская атомная бомба, построили на территории бывшего артиллерийского полигона на севере Москвы. Для атомного проекта ресурсов не жалели, и институту выделили сто гектаров. С тех пор институт остается главным и самым известным в стране исследовательским центром ядерной энергетики.

Среди зданий, рассеянных по его территории, есть двухэтажный коттедж, в конце 1940-х построенный специально для Игоря Курчатова. Недалеко от него, в похожем на барак одноэтажном здании, в декабре 1946 года был запущен первый советский ядерный реактор Ф-1.

Институт всегда был и остается закрытой организацией. Чтобы попасть внутрь через хорошо охраняемые ворота, нужно предъявить документы и подождать, пока военнослужащий c автоматом Калашникова досмотрит вашу машину. Только тогда вас пропустят к внутренним воротам, которые не откроются до тех пор, пока не закроются внешние{22}.

В СССР Курчатовский институт имел особый статус и пользовался исключительными привилегиями. Его сотрудники были в авангарде советской оборонной программы. Помимо атомной бомбы, местные ученые работали и над другими, не менее важными военными проектами, от атомных подлодок до лазерного оружия. КГБ не просто контролировал деятельность института – по выражению Евгения Велихова, руководившего институтом с 1988-го по 2008-й, КГБ был «одним из <его> акционеров»{23}. Но при этом сотрудники пользовались большей свободой, чем обычные советские граждане, – их выпускали за границу, а руководство института умело пользовалось тем обстоятельством, что власти высоко ценили их деятельность и отчаянно в них нуждались. Курчатовский институт требовал к себе особого отношения и получал его.

В ноябре 1966 года более шестисот человек, в основном начинающих физиков, собралось в институтском клубе, Курчатовском Доме культуры, чтобы встретиться с Солженицыным, быстро набирающим популярность писателем. Первое же его опубликованное произведение – напечатанная в журнале «Новый мир» в 1962 году повесть «Один день Ивана Денисовича» – стало сенсацией: в нем честно и открыто рассказывалось, как жили люди в сталинских лагерях.

Солженицына пригласил Велихов, в то время заместитель директора института, известный своими широкими взглядами и уже побывавший в США. Для Солженицына это было первое публичное выступление. «Все прошло хорошо, – вспоминал Велихов. – Он рассказал свою историю о том, как оказался в лагере»{24}. А еще прочитал отрывки из неопубликованного романа «Раковый корпус», который надеялся провести через советскую цензуру, но так и не провел. Он также читал отрывок из «В круге первом», романа о Марфинской шарашке. Рукопись последнего в 1965 году конфисковал КГБ, и чтение его вслух было поступком очень смелым, причем не только для гостя, но и для принимающей стороны. По словам Велихова, коллективу Солженицын понравился. Позже, в 1970-м, Солженицыну дадут Нобелевскую премию по литературе, а еще через четыре года его лишат советского гражданства и выгонят из страны. Но это не заставит Курчатовский институт изменить себе и прекратить организовывать встречи с писателями-диссидентами.

Элитарный статус института и относительная свобода действий позволят программистам и физикам впервые подключить Советский Союз к интернету.


В середине 1980-х на Западе полным ходом шла компьютерная революция, оставив СССР далеко позади. Страна пыталась научиться делать собственные микропроцессоры, правда, без особого успеха, а советские персональные компьютеры оставались плохими имитациями западных моделей. Тем временем холодная война продолжалась.

Компьютерные технологии завораживали молодых советских ученых, в том числе Велихова, но возрастные партийные лидеры и промышленники, ровесники Брежнева и Андропова, смотрели на вещи по-другому. Технологическая пропасть между Востоком и Западом продолжала расти.

В 1985 году начальником вычислительного центра Курчатовского института назначили молодого физика Алексея Солдатова: директору института, Анатолию Александрову, нужен был человек, способный объяснить программистам, что от них требовалось{25}. Крепко сбитый, всегда серьезный Солдатов, отец одного из авторов этой книги, сильно заикался и говорил медленно. Чтобы преодолеть дефект речи, он тщательно обдумывал каждую фразу и говорил только то, что действительно хотел сказать, благодаря чему его речь была точной, пусть и не слишком выразительной.

К 34 годам у него за плечами была успешная карьера в ядерной физике. Он окончил Московский инженерно-физический институт, попал на работу в Курчатовский, через пять лет защитил кандидатскую, затем стажировался в институте Нильса Бора в Копенгагене. Солдатов дописывал докторскую и в Курчатовском был известен тем, что загружал расчетами суперкомпьютеры больше, чем любой другой сотрудник.

К тому времени руководство института собрало команду программистов, чьей главной задачей стала адаптация операционной системы Unix, копию которой удалось украсть двумя годами ранее в Калифорнийском университете. Unix никак не зависит от «железа», так что ее можно было использовать на любом институтском компьютере, как на «Эльбрусе», суперкомпьютере, созданном в СССР, так и на EС ЭВМ, советской копии суперкомпьютера IBM. Еще одним важным преимуществом Unix было то, что на ней можно было построить сеть. Первая версия модифицированного советскими программистами Unix была продемонстрирована еще осенью 1984 года на одном из семинаров, проходивших в стенах Курчатовского института.

Лидером команды был 30-летний, с копной золотистых волос, Валерий Бардин, будущий обладатель премии Совмина СССР за «юниксизацию» Союза. Бардин фонтанировал грандиозными, странными, часто гениальными идеями{26}. Когда Солдатов узнал об адаптации Unix и команде Бардина, он тут же вспомнил про компьютерную сеть, которую видел в Институте Нильса Бора, и предложил создать такую же на Unix в Курчатовском институте{27}.

За несколько лет программисты сделали свою версию Unix и запустили на ней локальную сеть{28}. Операционную систему назвали ДЕМОС, «Диалоговая единая мобильная операционная система». За нее в 1988 году вся команда получила премию Совета министров СССР – впрочем, секретно. Курчатовская сеть была создана на тех же протоколах, что и интернет. Пока программисты Бардина писали код, Солдатов использовал весь свой административный талант, чтобы убедить начальство института закупать необходимое для работы сети оборудование. Институт был настолько большим, что идея соединить в сеть компьютеры, стоящие в разных зданиях, выглядела более логичной, чем собрать все машины в одном вычислительном центре.

Со временем Курчатовская команда разделилась на две группы. Программисты не хотели упускать возможности, которые появились после того, как Горбачев одобрил идею «кооперативов» – первую форму свободного частного предпринимательства. Они захотели продавать операционную систему ДЕМОС, а для этого им нужно было вырваться из тщательно охраняемого комплекса Курчатовского института. Эта группа перевезла свои компьютеры на второй этаж просторного двухэтажного здания на Овчинниковской набережной Москва-реки. В 1989 году здесь образовался кооператив «Демос».

Вторая группа осталась работать в вычислительном центре Курчатовского института под руководством Солдатова. Несмотря на произошедший раскол, обе группы продолжали работать вместе, ведь сеть была одна на двоих: специалисты постоянно ездили из института в кооператив и обратно. Когда им понадобилось название для сети, молодой программист Вадим Антонов запустил генератор английских слов. Сгенерировалось Relcom. Антонов предложил расшифровывать это как reliable communications (надежная связь), и название прижилось.

Летом 1990 года «Релком» стал реальной сетью, соединив московский Курчатовский институт и ленинградский Институт информатики и автоматизации. Потом подключились научные центры в Дубне, Серпухове и Новосибирске. Сеть работала по обычным телефонным линиям, так что ее пропускная способность была крайне мала: ученые могли лишь обмениваться электронной почтой. Но релкомовские программисты мечтали подключиться к всемирной Сети.

Солдатов отправился за поддержкой к Велихову, уже два года возглавлявшему институт. Он попросил помочь в создании всесоюзной сети, которая соединила бы наиболее важные исследовательские центры внутри страны и за ее пределами. Первая реакция Велихова была скептической: он хорошо знал, с каким треском проваливались подобные проекты. И тем не менее, когда Солдатов попросил Велихова отдать под нужды сети собственный телефонный номер – единственную во всем институте прямую линию, открытую для международных звонков, – Велихов согласился. Он также помог с приобретением модемов{29}.

Первое подключение СССР к интернету произошло 28 августа 1990 года, когда программисты с Овчинниковской набережной обменялись электронными письмами с коллегами из университета Хельсинки. Финляндия была выбрана не случайно: после московской Олимпиады это была единственная страна, с которой сохранилась автоматическая телефонная связь. Вскоре «Релкому» был открыт доступ в общеевропейскую сеть, EUnet. 19 сентября от имени советских пользователей Unix Антонов зарегистрировал домен. su – так появился новый сегмент интернета.

К концу 1990 года «Релком» объединял тридцать исследовательских организаций по всей стране. К лету 1991-го появилась выделенная линия с Хельсинки, а внутренняя советская сеть охватила более четырехсот организаций в семидесяти городах: к «Релкому» подключились университеты, исследовательские институты, академии и государственные учреждения. «Релком» получил своего первого клиента в СМИ – недавно открывшееся новостное агентство «Интерфакс».

Технически сеть «Релком» работала из двух мест одновременно. Обслуживанием сети занимались программисты в нескольких помещениях на третьем этаже вычислительного центра Курчатовского института, там же располагались сервер, состоявший из 386-го персонального компьютера IBM и модемов со скоростью 9600 бит/сек, постоянно подключенных к телефонной линии. Второй «штаб» находился на втором этаже здания на Овчинниковской набережной, где работала команда «Демоса»: четырнадцать программи


убрать рекламу






стов день и ночь что-то чинили и улучшали, обеспечивая работоспособность сети. Еще здесь стоял резервный сервер и вспомогательный модем, тоже на 9600 бит/сек{30}.


Ранним утром 19 августа 1991 года Бардина разбудил телефонный звонок. Знакомый журналист пересказал ему то, что услышал от приятеля из Японии: в СССР происходит государственный переворот. О путче сначала узнали на Дальнем Востоке, и уже оттуда новость покатилась на Запад, по всем часовым поясам. Москвичи увидели телесюжет об отстранении президента Михаила Горбачева и создании ГКЧП (Государственного Комитета по чрезвычайному положению) на несколько часов позже, чем жители восточной части Союза.

Первое, что сделал Бардин, – проверил состояние сервера прямо из дома. Связи не было. Тогда Бардин пошел за сигаретами. На улице он столкнулся со старым товарищем, ленинградцем Дмитрием Бурковым, программистом и одним из основателей «Демоса». Вместе они помчались на Овчинниковскую набережную, зная, что там всегда кто-нибудь есть. В семь утра в городе уже появились танки и бронетранспортеры: таков был приказ министра обороны Дмитрия Язова, присоединившегося к ГКЧП. На всю информацию, распространяемую через СМИ, была наложена строжайшая цензура. Государственные телеканалы провозгласили вице-президента Геннадия Янаева, человека неприметного и мало кому знакомого, новым лидером страны. Таким нехитрым способом ГКЧП пытался легитимизировать отстранение Михаила Горбачева от власти. Настоящим же организатором переворота был КГБ и его председатель Владимир Крючков. Именно спецназ КГБ отправили в Крым, где проводил отпуск Горбачев. КГБ отключил местные телефонные линии – сначала на президентской даче, а потом и во всем Форосе. Президент оказался в полной изоляции.


На углу Большой Лубянки и Варсонофьевского переулка стоит огромное шестиэтажное здание, возведенное в 1970-е для нужд государственных органов. Последнее определило его внешний вид: серое, монументальное, мрачное, первый этаж закован в холодный гранит… Местные жители сразу поняли: здесь будут работать спецслужбы. КГБ всегда любил район Лубянки: буквально через дорогу в невысоком двухэтажном здании при Ленине располагался штаб ВЧК, а при Сталине – пугающая токсикологическая лаборатория НКВД, основными задачами которой были разработка и производство ядов.

Никто никогда не говорил открыто о том, что происходит в стенах дома в Варсонофьевском переулке, но все отлично знали: там находится одно из подразделений КГБ. Однако это была не просто штаб-квартира одного из управлений, в здании находился центр контроля телефонных переговоров. Под землей он соединялся кабелями с псевдоготическим, красного кирпича, зданием, стоящим в двухстах метрах от Лубянки, в Милютинском переулке, – старейшей в Москве центральной телефонной станцией{31}.

В середине августа 1991 года в этих двух домах шла лихорадочная деятельность: 12-й отдел КГБ, отвечавший за прослушку, буквально стоял на ушах.

15 августа Крючков в срочном порядке вызвал из отпуска начальника отдела Евгения Калгина. Калгин начинал карьеру водителем Андропова, но быстро дорос до его личного помощника. Позже, когда пост председателя КГБ занял ученик Андропова Крючков, Калгин, известный своей лояльностью, был назначен главой 12-го отдела и, перепрыгнув несколько званий, стал генерал-майором{32}. Калгин прибыл на встречу к Крючкову и тут же получил распоряжение внимательно прослушивать разговоры всех, кто имел хоть какие-то контакты с Борисом Ельциным, избранным в июне президентом Российской Федерации, которая в то время была одной из республик СССР.

Калгину велено было прослушивать служебные и домашние телефоны всех членов правительства Ельцина и лояльных ему депутатов – КГБ хотел знать, как они реагируют на происходящее в Москве, и вычислить их контакты. Еще в конце июля КГБ перехватил разговор Горбачева и Ельцина, в котором они обсуждали смещение Крючкова. Крючков решил действовать на опережение, и первой его целью стал Горбачев.

Калгин взял на себя подготовительную работу. Основная нагрузка легла на шестой отдел 12-го отдела – «контролеров», как называли их в КГБ, – женщин в наушниках, чьей работой была прослушка и запись телефонных разговоров советских граждан. На следующий день, 16 августа, Калгин проинструктировал начальницу шестого отдела Зуйкову, и та вызвала из отпусков всех своих сотрудников.

17 августа Крючков позвонил Калгину и велел «взять на слуховой контроль» линию Геннадия Янаева, чтобы удостовериться, что тот не «даст задний ход». 18-го Борис Ельцин вернулся в Москву из Казахстана, и Калгину было приказано «взять на контроль» и его линии{33}. Начальница шестого отдела собрала самых проверенных и надежных подчиненных и велела передавать всю перехваченную информацию лично Калгину по его внутреннему телефону. Им было поручено прослушивать 169 телефонных номеров. Пятому отделу 12-го отдела, отвечающему за прослушку иностранцев, поручили слушать 74 номера{34}. Операция началась{35}. В тот же день спецслужбы заблокировали Горбачева в Крыму.

19 августа заговорщики объявили чрезвычайное положение и ввели войска. Впрочем, Ельцину и его соратникам удалось прорваться через кордоны КГБ и забаррикадироваться в огромном здании Дома Советов РСФСР, расположенном на берегу Москва-реки. Это здание, известное как Белый дом, позднее станет штаб-квартирой правительства Ельцина.


За происходящим следила вся страна. Андрей Солдатов, которому тогда было пятнадцать лет, не мог пропустить такое событие.

Андрей всегда интересовался политикой. Его дед, полковник Советской армии, в 1980-е был заместителем военного коменданта Москвы. В его обязанности входило, кроме прочего, идти парадным шагом перед катафалком с очередным скончавшимся членом Политбюро, когда траурная процессия направлялась к Кремлевской стене. Андрей помнил, как дедушку в форме показывали по телевизору в репортажах с похорон Брежнева, а затем Андропова. Перестройку в семье встретили неоднозначно: жаркие споры начинались каждый раз, когда за столом в маленьком деревянном доме в Переделкино собирались родственники. Дядя Андрея, полковник ВВС, служил в Афганистане и терпеть не мог Сахарова, физика-диссидента, критиковавшего эту войну. Отец Андрея, Алексей, будучи ядерным физиком, знал изнутри, что происходило во время Чернобыльской катастрофы: Курчатовский институт оставался главным в СССР исследовательским центром ядерной энергии. Андрей вместе с мамой стояли на либеральных позициях.

Услышав о путче, Андрей с другом помчался на Манежную площадь – туда, где обычно проводили митинги защитники демократических реформ. Гостиница «Москва» уже была окружена танками. На противоположной стороне, ближе к старому зданию МГУ, собрались студенты. «На Пресню! На Пресню!» – скандировали они: именно там собирались сторонники Ельцина.

Андрей с другом бродили между танками, пытаясь вызвать солдат на разговор. Не привыкшие к такому вниманию со стороны гражданских, солдаты чувствовали себя неуверенно и поглядывали на офицеров. Но и те были сконфужены и предпочитали стоять в стороне и не вмешиваться.

Звонить отцу Андрей не собирался: его родители развелись, когда ему было восемь, и отношения между ними не были близкими. Однако он понимал, как важно происходящее на его глазах, и старался собрать столько свидетельств, сколько мог. Он уже несколько месяцев собирал выпуски «Московского комсомольца», который в то время был самой популярной либеральной газетой. На Манежной он залез на башню одного из танков и стащил резиновую крышку с дымового гранатомета. Увидев на стене ГУМа листовку Демократического Союза, агитирующую за Ельцина, он немедленно ее содрал, чтобы сохранить для истории.

«СТРАНА В СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ! – гласила листовка. – Группа коммунистических преступников совершила государственный переворот, ввергая страну в пучину насилия и беззакония. Если сегодня граждане России не противопоставят действиям путчистов гражданское сознание, решительность и мужество, вновь вернутся мрачные времена сталинизма, вновь по улицам наших городов будут разъезжать черные воронки, вновь сотни тысяч невинных будут брошены в лагеря ГУЛАГа.

Если ты не сопротивляешься государственным преступникам –

– ты предаешь СВОБОДУ!

– ты предаешь РОССИЮ!

– ты предаешь СЕБЯ!»

Дома мама Андрея настроила радиоприемник на волну демократической станции «Эхо Москвы». Однако 19 августа радиостанция молчала: в восемь утра ее передатчик отключили сотрудники КГБ.

На Манежную пришла и Ирина Бороган: она собиралась на вступительные экзамены в Полиграфический институт, когда услышала о происходящем.

Перестройка стала для нее прекрасным временем. Когда реформы только начались, ей было одиннадцать, но и в таком возрасте было ясно, что свободы с каждым днем становится все больше. В школе правила стали менее строгими, учителя начали позволять высказывать собственную точку зрения и даже спорить на политические и исторические темы. Ирина могла вести ожесточенные дискуссии с завучем по идеологии, женщиной старой закалки, коммунисткой до мозга костей, что до Горбачева трудно было даже представить.

Свобода ощущалась везде – в автобусах, пригородных электричках, метро… Впервые люди могли говорить открыто, причем не только о личном, но обо всем, что их интересовало, начиная с низкого уровня жизни и заканчивая сталинскими репрессиями и современной музыкой. Западные фильмы, книги, музыка – все, что годами оставалось под запретом, – вдруг хлынули в страну неуправляемым потоком. Но для Ирины газеты и журналы были самым интересным. В тринадцать лет она решила стать журналистом. И горбачевскую политику гласности, предполагающую информационную открытость и прозрачность, воспринимала как дар, посланный ее поколению.

Когда она узнала о перевороте, она испугалась, что эта свобода может исчезнуть. Отец Ирины, работавший на одном из закрытых предприятий ВПК, сказал: «Если они запретят западные инвестиции, наша экономика загнется». Инвестиции Ирину заботили мало, но ее волновало, что ГКЧП может повернуть время вспять и перекрыть ее поколению воздух свободы. Первый день путча она провела на московских площадях, где собирались люди. На второй день сдавала вступительный экзамен по истории, и вопрос, который ей попался, был связан со сталинскими репрессиями. Преподаватели были настроены либерально и о путчистах говорили с неодобрением. Поэтому Ирина с улыбкой спросила: «Как мне отвечать на вопрос: по-старому или по-новому?»

Экзаменаторы рассмеялись, и экзамен был сдан.


По странному стечению обстоятельств путч начался именно в тот день, когда в Москве открылась Международная выставка компьютерных технологий. Был там и стенд «Релкома». Естественно, все программисты были на выставке. Поэтому Бардин, едва приехав в офис на Овчинниковской набережной, немедленно позвонил на выставку и призвал коллег возвращаться, как можно быстрее и обязательно с оборудованием. Связь оборвалась по техническим причинам, но с проблемой вскоре справились. Бардин сразу взял управление на себя.

Алексея Солдатова, возглавлявшего «курчатовский филиал» «Релкома», в Москве в тот день не было: он уехал по личным делам во Владикавказ. Узнав о путче, он тут же позвонил Бардину с единственным вопросом:

– Что происходит?

– Сеть работает как часы, – ответил Бардин.

– Слушай, ты же понимаешь, что нас всех могут посадить?

– Конечно. Продолжаем работать, как обычно.

– Отлично.

Они поняли друг друга. Солдатов повесил трубку, затем набрал номер Курчатовского вычислительного центра. Для обеих команд у него было единственное распоряжение – почта должна работать. Кто-то в вычислительном центре предлагал распечатывать ельцинские листовки, но Солдатов был непреклонен: необходимо сосредоточиться на обеспечении связи. Для него это был вопрос первостепенной важности. Директор Курчатовского института Велихов в это время находился на Сицилии, на научной конференции по физике, и возможности связаться с ним не было.

Через несколько часов Бардину позвонил приятель из Вены – именно он продавал «Демосу» компьютеры.

– Слушай, Валера, – сказал он. – Что-то мне не кажется, что с вашим госпереворотом что-нибудь получится.

– Почему? – спросил Бардин.

– Потому что мы говорим по телефону. А любые уважающие себя путчисты первым делом перерезают телефонные линии.

Еще через час в двери «Демоса» постучал незнакомец, сказал, что он из Белого дома и ищет ксерокс, на котором можно размножать листовки. Он и представления не имел, к кому пришел. «Забудьте о ксероксах, – сказал ему Бардин. – У нас связь со всеми крупными городами в Союзе. Плюс со всем Западом».

Без лишних слов мужчина удалился. Через некоторое время в офисе появился еще один человек из Белого дома. «Все теперь должны подчиняться распоряжениям Константина Кобца», – заявил он с порога. (Генерал Кобец поддержал Ельцина и по сути возглавил тех, кто противостоял ГКЧП. Бардин, впрочем, понятия не имел, кто такой Кобец, и слышал эту фамилию в первый и в последний раз за все три дня путча.) Посланник Ельцина дал Бардину копии ельцинских воззваний и попросил распространить их по Сети. Одновременно с этим «Демос» открыл прямую линию с правительством Ленинграда – там тоже поддерживали Ельцина.

Благодаря интернет-соединению с городами внутри Союза и за его пределами заявления Ельцина и других демократов разошлись по миру. Главным каналом была новостная группа talk.politics.soviet в Usenet. Эта популярная в то время сеть для дискуссий базировалась на нескольких серверах, что обеспечивало стабильность и надежность. В дни путча ее заполнили тревожные сообщения от пользователей из западных стран. 19 августа около пяти утра Вадим Антонов, длинноволосый программист в очках, который придумал название для «Релкома», написал в Usenet по-английски: «Я видел танки собственными глазами. Надеюсь, у нас будет возможность общаться в ближайшие несколько дней. У коммунистов не получится снова изнасиловать матушку Россию!»{36}

Сообщения о поддержке Ельцина шли с Запада нескончаемым потоком. К ночи Usenet заполнился американцами: в США как раз наступил полдень. Сеть тут же упала. Расстроенный Алексей Солдатов названивал Бардину и повторял, что соединение должно быть восстановлено любой ценой. Антонов написал еще одно сообщение: «Пожалуйста, перестаньте забивать наш единственный канал всякой ерундой и глупыми вопросами. Поймите, это не игрушка и не канал связи с вашими родственниками и друзьями. Нам нужна пропускная способность, чтобы организовать сопротивление. Пожалуйста, не нужно (даже не нарочно) помогать этим фашистам!»

К тому времени «Релком» распространял по миру сообщения от «Интерфакса», «Эха Москвы», РИА, Северо-западного информационного агентства и «Балтфакса», запрещенных путчистами.

Утром 20 августа CNN выпустил в эфир репортаж, шокировавший команду «Релкома». Корреспондент рассказал, как, несмотря на цензуру, из советской столицы утекает информация, и показал монитор с адресом релкомовской новостной группы в Usenet.

Сюжет быстро сняли. Бардин и Солдатов были уверены, что кто-то в США сумел объяснить CNN, что он ставит под угрозу безопасность источника информации.

На следующее утро Полина Антонова, жена Вадима, тоже программист, написала письмо своему другу Ларри Прессу, профессору компьютерных информационных систем Университета штата Калифорния:

Дорогой Ларри!

Не беспокойся, у нас все хорошо, если не считать того, что мы злы и напуганы. Москву заполнили танки и прочая военная техника – на дух ее не переношу. Они пытаются закрыть все СМИ, час назад перекрыли эфир CNN, а советское телевидение показывает только оперы и старые фильмы. Слава Богу, они не считают «Релком» за СМИ, а может, просто забыли про нас. Того, что мы сейчас передаем, достаточно, чтобы посадить нас в тюрьму на всю жизнь.

Пока!

Полина

Сначала Полина хотела взять ноутбук и поехать туда, где происходило самое интересное, – к Белому дому. Но потом решила остаться: телефонная связь была ненадежной. Вместо этого она начала переводить на русский новости западных СМИ, которые постоянно получала от Ларри{37}.

Примерно в это же время государственное телевидение обнародовало текст постановления ГКЧП № 3, вводящего ограничения на вещание. Там же были перечислены «подозрительные» радио– и телестанции, среди которых было и демократически настроенное «Эхо Москвы». Их деятельность нужно было приостановить как «не способствующую процессу стабилизации положения в стране». С помощью этого документа КГБ надеялся перекрыть все неподконтрольные каналы связи и вещания.

Несмотря на угрозу, на Овчинниковской не было споров по поводу постановления № 3: программисты решили держать линию открытой.

«Мы считали, что из-за нашего обмена информацией с Западом мы уже в любом случае пострадавшие. Что мы в любом случае огребем, даже если все прямо сейчас выключим. Для того народа, что появится в результате путча, мы явно враги», – вспоминал Бардин. Единственной целью «Релкома» всегда был обмен информацией: «Что бы мы ни делали, мы бы оставались врагами режима».

Для Бардина, Солдатова и их программистов, 20–30-летних молодых специалистов, горбачевские времена стали настоящим прорывом в профессиональной деятельности. Каждый прекрасно понимал, что своими успехами обязан исключительно новой политике. Их безумно злила мысль, что все достигнутое может быть обращено в прах из-за закоснелых в своей твердолобости генералов и престарелых бюрократов, заперших Горбачева в Крыму и пытающихся остановить Ельцина в Москве.


В дни путча люди Ельцина отчаянно хватались за малейшую возможность достучаться до российских граждан.

Министром связи в правительстве Ельцина был Владимир Булгак. Начавший карьеру механиком кафедры радиосистем в Московском электротехническом институте связи, он быстро поднялся до поста начальника всей московской радиосети. В 1980-е его поставили отвечать за финансовый оборот Минсвязи, где он познакомился с изнанкой централизованной плановой экономики. Советские методы управления связью Булгаку решительно не нравились, и в 1990 году он присоединился к команде Ельцина.

Накануне путча он улетел в Ялту в отпуск. Когда по телевизору рассказали о путче, он позвонил Ивану Силаеву, ельцинскому премьер-министру, и спросил, что делать{38}.

«Как ты думаешь, где должен быть министр в такой момент? – ответил Силаев. – В Москве!»

20 августа Булгак был в самолете, летящем в столицу. В аэропорту его ждала машина, которая, в объезд заполоненных танками и солдатами центральных улиц, доставила его в Белый дом. Перед Булгаком поставили задачу включить радиопередатчики, чтобы донести призыв Ельцина до российских граждан. «Ельцин сказал мне включить все средневолновые радиопередатчики в европейской части России», – вспоминал Булгак. Эти передатчики были основным средством вещания на территории Советского Союза. Они были разбросаны по всей стране. Каждый имел зону покрытия в среднем около шестисот километров.

Задача была не из легких, главным образом потому, что ельцинское правительство эти передатчики не контролировало, ими занималось Минсвязи Союза, то есть структура уровнем выше. «Пароли включения передатчиков знали только три человека во всем Министерстве, а без него включить было ничего нельзя. Директор передатчика не будет ничего переключать, если ты пароль не назовешь», – рассказывал Булгак. Оставалось только попытаться воспользоваться личными связями.

Для подстраховки Булгак развернул мобильный резервный передатчик, смонтированный на грузовике, который пригнали из подмосковного Ногинска прямиком во внутренний двор Белого дома. Если все провалится, Ельцин мог рассчитывать на то, что его услышат хотя бы в центре столицы. В ответ военные станции КВ– и УКВ-диапазонов в Теплом Стане получили приказ выявлять и глушить сигнал мобильного передатчика Булгака. Другой военной станции, расположенной в Подольске, было приказано перехватывать всю транслируемую из Белого дома информацию и незамедлительно передавать ее в ГКЧП{39}.

Булгак работал всю ночь в поисках контактов во всесоюзном Минсвязи. «Есть такая вещь, как связистская солидарность. Но она не работала, когда дело доходило до паролей», – вспоминал он. К утру 21 августа он все-таки добился своего: передающие станции заработали. Когда Ельцин спустился по ступеням Белого дома и взял в руки микрофон, его было слышно на всю Россию. Работники союзного Минсвязи были шокированы – Булгаку удалось невозможное{40}.

Днем 21 августа Крючков приказал Калгину «свернуть» прослушку подконтрольных Ельцину линий и немедленно уничтожить все записи{41}.

Булгак сделал так, что Ельцина услышали по всей стране. «Релком» показал другой путь. В первый же день путча кто-то из команды Бардина придумал «Режим № 1»: программисты попросили всех релкомовских подписчиков выглянуть в окно, а потом написать, что именно они там увидят, – только факты, никаких эмоций. Вскоре «Релком» получал картину событий, происходящих по всей стране: новости СМИ вперемешку с наблюдениями очевидцев. Стало понятно, что танки и солдаты были выведены на улицы лишь двух городов, Москвы и Ленинграда, и что путчисты не добьются своего. Все кончилось 21 августа. За три дня путча «Релком» передал 46 000 новостных сообщений из Москвы в другие города Союза и по всему миру. «Режим № 1» был блестящей и революционной идеей, хотя в тот момент это мало кто понимал. Передающие радиостанции работали лишь в одном направлении, в то время как «Релком» не только распространял, но и собирал информацию. Это была горизонтальная структура – Сеть, совершенно новая идея для страны, которая веками управлялась сверху вниз.

Путч продемонстрировал еще одно: программисты «Релкома» делали то, что считали правильным, не спрашивая разрешений. Антонов не ждал отмашки Бардина, чтобы писать посты, Бардин не спрашивал Солдатова, что делать, а Солдатов не просил официального одобрения у Велихова. Мысль, что они все должны подчиниться «распоряжениям Константина Кобца», их только рассмешила. Они не собирались возвращаться к правилам партийной иерархии, в которой каждый вздох должен быть одобрен сверху.

Булгак из команды Ельцина, несомненно, играл по старым правилам. Поставив на карту все, он использовал свое положение и связи, чтобы помочь лидеру. Бардин, Солдатов и Антонов были слишком далеко от Кремлевской сцены, чтобы почувствовать себя частью политической игры. Они стали действовать, потому что свободный обмен информацией, ключевое для них понятие, был под угрозой. Они также знали, что их поддерживают тысячи и тысячи пользователей «Релкома», делая Сеть сильнее.

С первого дня путча Бардин думал о КГБ. Он был уверен, что спецслужбы следят за офисом «Демоса» и что наблюдение было установлено за несколько дней до того, как в воздухе запахло переворотом. Он даже видел одинокую фигуру, стоящую недалеко от входа в здание. Но КГБ не стал вмешиваться: его сотрудники не появились ни в офисе «Демоса» на Овчинниковской набережной, ни в вычислительном центре Курчатовского института.

Впрочем, КГБ никуда не исчез. В последующие годы спецслужбы продолжали внимательно наблюдать за этим новым способом распространения и обмена информации. Наблюдали, но не могли до конца понять.

Глава 3

Башня Мерлина

 Сделать закладку на этом месте книги

Провал ГКЧП освободил советских граждан от тотального контроля компартии. К декабрю 1991 года СССР фактически перестал существовать. Это было странное время: старые советские правила уже перестали действовать, а новые, демократические, еще не были сформулированы. В какой-то момент КГБ даже начал водить экскурсии по собственной штаб-квартире, демонстрируя себя иностранным туристам словно реликт древней эпохи. Иностранцы хлынули в Москву и другие крупные города России, по всей стране расцвел частный бизнес, и в каждой подворотне начали появляться совместные предприятия, открытые на деньги зарубежных инвесторов.

Но свобода принесла нечто, к чему оказались не готовы те, кто вырос в теплице советского патернализма, – свободу выбора. Даже прозападно настроенные предприниматели, желавшие развивать компьютерные и сетевые технологии, чувствовали себя не в своей тарелке.

Министр связи Владимир Булгак – тот, кто в дни путча доставил мобильный радиопередатчик во внутренний двор Белого дома, – столкнулся с множеством проблем, как только избавился от контроля союзного Министерства. Он принял дела в том же здании Центрального телеграфа, в котором до него работал Кудрявцев. Вскоре ему пришлось заняться тем, что столько лет изводило Кудрявцева{42}, – отвратительной междугородней и международной связью.

Новому русскому бизнесу требовалось много хороших линий связи, чего существующая инфраструктура дать не могла: к 1991 году в стране функционировало лишь две тысячи двести международных каналов, доставшихся от СССР.

Булгак собирался проложить трансроссийские линии связи, чтобы соединить страну с внешним миром, – проект, о котором мечтали поколения советских связистов. Он хорошо понимал, что без иностранных инвестиций добиться этого невозможно, поэтому убедил президента Ельцина дать ему право подписывать гарантии по выплате кредитов к договорам. Затем он пригласил Японию и Данию принять участие в проекте. Благодаря им по России протянулись магистральные линии: радиорелейная линия от Санкт-Петербурга до Владивостока и оптоволоконный кабель от Санкт-Петербурга до Копенгагена, которые соединили страну с международными центрами связи в Северной Европе. Кроме того, связисты проложили оптоволоконный кабель до поселка Джугба на Черном море в Краснодарском крае, а от Джубги, по дну Черного моря, через Босфор и Дарданеллы вышли на Палермо, в Южную Европу. Оптоволоконный кабель от Владивостока через Находку в Токио и Сеул дал современную связь с Азиатским регионом.

На это ушло два с половиной года и 520 млн долларов. Из них большую часть – 500 млн – дала Япония, остальное – Дания. Булгак взял кредиты на семь лет, а рассчитался за три года. «Спрос пошел очень большой. Мы рассчитывали, что эти линии будут полностью загружены через пятнадцать лет. Они загрузились за пять лет полностью», – вспоминал Булгак{43}. Позже он скажет Николаю Рыжкову, бывшему премьеру горбачевского правительства: «Ты знаешь, во сколько мне это обошлось? 520 миллионов долларов. Всего. Ты был премьером в советские времена, для тебя были эти 520 миллионов – да ничего, за запятой. Что ж ты этого не мог сделать?» Ответить на это Рыжкову было нечего{44}.

Булгаку удалось увеличить количество международных линий в тридцать раз, до шестидесяти шести тысяч, и каждая была цифровой.

Но одни кабели без модернизации телефонных станций не могли решить проблему. «Встал вопрос: на чем жить дальше? Наша промышленность по производству цифровых станций, к сожалению, отстала от Запада к тому времени на 20–25 лет, – вспоминал Булгак. – Ну, и пришли к выводу, что наша промышленность их не догонит в обозримом будущем. А значит, мы должны покупать. Стали строить станции. Станции были, но нужно было это хламье старое выкинуть и поставить новые, цифровые». В следующие три-четыре года все российские междугородние станции получили новейшее цифровое оборудование, произведенное на Западе. К 1995 году инфраструктура связи в России была полностью обновлена и стала соответствовать мировым стандартам.


В то же время ученые Курчатовского института боролись с другими проблемами. Обслуживание открытой телефонной линии с Финляндией обходилось примерно в 20 000 рублей в месяц – скромный советский автомобиль, для сравнения, стоил около 45 000. Откуда простым инженерам и физикам взять такие деньги, чтобы поддерживать свое детище на плаву? Они были типичными учеными, воспитанными в советской системе, хотя и видели все ее изъяны и недостатки. В СССР частное предпринимательство долгие годы находилось вне закона, поэтому они совершенно не представляли, как вести бизнес. Сотрудники, оставшиеся в Курчатовском институте, постоянно спорили с бывшими коллегами из «Демоса» о том, как сделать сеть рентабельной.

В декабре 1991 года, когда советский флаг перестал развеваться над Кремлем, Вадим и Полина Антоновы, работавшие в «Демосе» со дня его появления, уехали из страны в Калифорнию, в Беркли{45}.

В конце концов пути двух команд разошлись. Кооператив «Демос», располагавшийся на Овчинниковской набережной, превратился в одноименную компанию, поставляющую услуги по доступу к Сети, в первого российского интернет-провайдера. Одно из его подразделений занялось продажей персональных компьютеров – крайне прибыльным бизнесом в России начала 1990-х. Вырученные средства пустили на финансирование провайдерских услуг.

Весной 1992 года команда Алексея Солдатова занялась преобразованием «Релкома» в открытое акционерное общество – компанию, управляемую собственными акционерами. Среди основателей числился Курчатовский институт, председателем совета директоров стал Велихов. Солдатов, сохранивший пост директора вычислительного центра, был избран президентом, а Валерий Бардин занял пост его заместителя и директора по развитию. Вместе они хотели создать компанию, которая предоставляла до


убрать рекламу






ступ в интернет на национальном уровне.

Но в 1992 году мало кто знал о законах рынка и правилах, по которым развивается частный бизнес.

Одним из тех, кто знал об этом больше других, был ростовский инженер Анатолий Левенчук, одержимый идеей свободного рынка либертарианец, недавно переехавший в Москву. Невысокий, энергичный, всегда экстравагантно одетый, Левенчук в 34 года был, пожалуй, самым информированным экспертом по рынку ценных бумаг.

Интернет он освоил рано, зимой 1990–1991 годов. Неукротимая энергия Левенчука как магнит притягивала к нему десятки энтузиастов, воодушевленных разными бизнес-идеями, часть из которых была связана с компьютерными сетями. Всем им Левенчук задавал два вопроса: могут ли они немедленно подключиться и подключена ли их сеть к IBM-овской VNET? (В те времена интернет представлял собой совокупность сетей, и VNET, основанная на технологиях IBM, была одной из них{46}.) Обычно ему отвечали, что запуск сети состоится через несколько месяцев, а подключение к VNET невозможно в принципе. На этом общение заканчивалось, и энтузиаст исчезал. Наконец кто-то порекомендовал ему человека, способного ответить «да» на оба вопроса. Так Левенчук получил домашний телефонный номер Бардина из «Релкома». Он позвонил тем же вечером. Бардин подтвердил, что «Релком» имеет выход на VNET, но при этом признался, что понятия не имеет, как продать Левенчуку заветный доступ. В сделке, по сути, не было ничего сложного: физики просто не знали, как написать контракт. Левенчук помог составить договор, и зимой 1991 года получил релкомовский электронный почтовый адрес – один из первых ста пятидесяти в стране.

Левенчук приехал в офис «Релкома», для которого Солдатов предусмотрительно нашел помещение неподалеку от Курчатовского института. Левенчук объяснил Солдатову, как составить план развития новой компании. Проект заинтересовал «Ринако», российскую инвестиционную компанию, которая вложила в «Релком» несколько десятков тысяч долларов, а в обмен получила долю собственности. Левенчук вошел в совет директоров. Солдатов также попросил стать его консультантом. Первое, что посоветовал Левенчук, – искать инвесторов на Западе: серьезные зарубежные инвестиции позволили бы «Релкому» расширить долю на нарождающемся рынке интернет-услуг.

Но Солдатову не давал покоя все тот же проклятый вопрос: где взять деньги? Все понимали, что интернет-рынок должен быть огромным. Но что с этим делать, было не совсем понятно. В 1992 году на рынок вышел третий провайдер, «Совам Телепорт», компания миллиардера и филантропа Джорджа Сороса, получившая мощную поддержку британской телекоммуникационной корпорации Cable & Wireless, ставшей ее соучредителем. Новичок почти сразу захватил треть рынка. «Демос» тем временем получал прибыль с продажи персональных компьютеров. Перед Солдатовым стоял вопрос, на который у него не было ответа: как превратить «Релком» в успешный бизнес?


Благодаря Булгаку Россия получила связь с внешним миром, но было еще кое-что, в чем отчаянно нуждались российские интернет-пользователи. Горизонтальная структура Сети подразумевала наличие общих точек, через которые провайдеры смогли бы обмениваться трафиком своих сетей. Кроме того, требовалось срочно улучшить качество связи с Западом, так как большинство трафика в те дни сначала уходило в западные страны, а потом возвращалось. И хотя Булгаку удалось наладить работу 66 000 цифровых линий, внутреннее подключение было делом проблематичным и не всегда надежным.

В 1995 году «Релком», «Демос» и сеть Московского государственного университета пришли на старейшую в Москве станцию М-9 – ту самую, которая еще в 1980-м обеспечивала Олимпиаду необходимым международным соединением. Провайдеры просили о помощи.

Михаил Елистратов, пришедший на М-9 в то же время, объяснял: «Вокруг Москвы проложено кольцо междугородних телефонных кабелей, и на нем сидит М-9 вместе с некоторыми другими станциями вроде М-10 или М-5. От них уже идут лучи на запад, восток и так далее. Тогда, в 1995-м, это были еще медные и очень толстые подземные кабели, которые соединяли станции по направлениям: если вам был нужен Новосибирск, вы подключались к М-10 на Сущевском Валу, если какой-нибудь город на западе страны – к М-9 на улице Бутлерова». Тот факт, что М-9 работала на западное направление, а оборудование на ней стояло сравнительно новое, предопределил ее выбор как будущей точки обмена российским интернет-трафиком{47}.

«Релком» на тот момент уже держал на М-9 несколько модемов, соединявших его с Курчатовским институтом по медному кабелю, и главный инженер станции, Владимир Громов, согласился отвести под нужды интернет-провайдеров двенадцатый, последний этаж здания. «Все началось на двенадцатом этаже, даже первая в Москве сотовая связь: все хотели быть как можно ближе друг к другу», – вспоминал Елистратов.

Этот союз, заключенный на двенадцатом этаже М-9, стал первой в России точкой обмена трафиком и получил имя MSK-IX, а Елистратов стал ее главным инженером. Вскоре здесь появился собственный штат сотрудников, для которых на этом же этаже, между телекоммуникационными стойками, расставили рабочие столы. Инженеры работали на организацию, известную как РосНИИРОС[1], аффилированную с Курчатовским институтом.


Скорость значила для Булгака все. Торопясь обновить оборудование, он закупал его за границей, в обход старых советских заводов, которым приходилось закрываться без заказов. Булгака их судьба интересовала мало. Но была организация, интересы которой он вынужден был учитывать, – в начале 1990-х она была известна как Министерство безопасности, прямой наследник КГБ. Министерство унаследовало от предшественника древнюю аналоговую систему прослушки. Первый же визит на Лубянку Булгак начал с разговора о модернизации телефонных линий. «Я сказал им, что мы избавляемся от старых аналоговых линий, меняем их на современные цифровые. Спросил, понимают ли они, о чем я говорю. Ответили, что понимают», – вспоминал Булгак. Затем он спросил, готово ли Министерство установить цифровое оборудование для перехвата звонков. В ответ его попросили закупить на Западе телефонные станции со встроенным «полицейским блоком». «Мы закупили. Они их забрали, – рассказывал он. – Что они потом с ними делали, понятия не имею». Во время встречи с министром безопасности он настаивал, что модернизацию надо провести как можно скорее. «Вы за нами успеете? – спросил он. – Если нет, просто скажите, и мы притормозим».

«Не придется, – ответил министр. – Мы от вас ни за что не отстанем».

22 июня 1992 года вышел секретный приказ, подписанный всеми спецслужбами, имеющими право на прослушку, который определил порядок перехвата телефонных звонков и почтовой переписки. Через два дня Булгак подписал приказ, обязав связистов дать Минбезопасности доступ ко всем необходимым коммуникационным кабелям и точкам коммутации и предоставить спецслужбам служебные помещения на узлах связи{48}. В свой очередной визит на Лубянку Булгак задал тот же вопрос: «Вы за нами успеваете? Может, нам стоит притормозить?», – и получил тот же ответ: «Нет, у нас все в порядке».

На деле же секретные службы плелись далеко в хвосте.

Ельцин надеялся, что смена политического строя, произошедшая после развала СССР, принесет и изменения в идеологии спецслужб. Он хотел, чтобы они представляли собой скорее российский вариант западных разведывательных ведомств, нежели обновленную версию советского КГБ, в сферу деятельности которого входили и контрразведка, и шпионаж, и контроль государственных границ. В 1991 году КГБ был разделен на несколько независимых друг от друга спецлужб. Главный наследник Комитета госбезопасности, сначала названный Министерством безопасности, а затем Федеральной службой контрразведки (ФСК), должен была заниматься противодействием шпионажу и борьбой с терроризмом. В 1995-м его переименовали в Федеральную службу безопасности – ФСБ. Бывшее Первое главное управление было преобразовано в Службу внешней разведки (СВР). Подразделение КГБ, занимавшееся электронной прослушкой и шифрованием, превратилось сначала в Комитет правительственной связи, а потом в Федеральное агентство правительственной связи и информации (ФАПСИ). Управления, ответственные за подземные коммуникации, охрану партийных лидеров и контроль над государственными границами, стали независимыми службами.

Менялись аббревиатуры, но, как мы писали в 2010 году в книге «Новое дворянство», смена литеры «К» в аббревиатуре ФСК на литеру «Б» в аббревиатуре ФСБ была не просто символическим шагом. Обновленной службе дали широкий мандат на обеспечение «безопасности» в новой России{49}. ФСБ вернула следственное управление, потерянное после реформы КГБ, и снова стала действовать как правоохранительный орган и спецслужба одновременно.

5 июля 1995 года Ельцин своим указом еще больше расширил полномочия ФСБ в области слежки. При этом надзор за деятельностью ФСБ могла осуществлять только Генеральная прокуратура. Впрочем, и она была ограничена в полномочиях{50}.

Спецслужбы постоянно реформировали, но их сотрудники не слишком хорошо понимали свою новую миссию. Главная задача КГБ – защита партийного государства – очевидно утратила актуальность, но идеологический вакуум оставался незаполненным. Тем не менее к 1995 году спецслужбы вступили в яростную конкурентную борьбу, навязанную системой, созданной Ельциным в надежде держать их под контролем, – системой, основанной на соперничестве спецслужб. Ельцин, получив очередной доклад директора ФСБ, сравнивал его с докладами руководителей других агентств. Это не было похоже на работу спецслужб в современных демократических государствах, а скорее напоминало интриги при дворе восточного падишаха или Наполеоновскую Францию, где несколько тайных полиций шпионили друг за другом.


Приближались президентские выборы 1996 года, на которых Ельцину предстояло иметь дело с сильным противником – лидером КПРФ Геннадием Зюгановым. Спецслужбы предлагали разные планы сохранения президента у власти, не имевшие ничего общего с демократическими процедурами. ФСБ и Служба безопасности президента, которой руководил Александр Коржаков, советовали отменить выборы, но пойти на это Ельцин не мог. У ФАПСИ был сильный козырь – Агентство контролировало информационную систему ГАС-«Выборы», собиравшую данные о результатах со всех избирательных участков.

В «Релкоме» тем временем назревали противоречия: Солдатов и Бардин постоянно спорили, не зная, как развивать компанию. В конце концов Бардин покинул команду. Солдатову предстояло самостоятельно выбирать направление, в котором двинется «Релком».

2 февраля 1995 года на вечеринке в Курчатовском институте, устроенной коллегами в честь дня рождения Велихова, ему было сделано серьезное предложение. Директор ФАПСИ, 55-летний Александр Старовойтов, невысокий, крепко сбитый и напористый генерал, в присутствии Велихова предложил Солдатову стать его советником. Старовойтов пояснил, что его задачей будет создание защищенной сети для бизнеса, поэтому агентству нужен опыт и навыки сотрудников «Релкома». Для новой сети «Релком» сможет использовать шифровальные средства ФАПСИ. Солдатов не раздумывая согласился.

Через два месяца, в апреле, Ельцин подписал декрет, запрещающий использовать шифровальные средства, не прошедшие сертификацию в ФАПСИ, и разрабатывать такие средства без лицензии ФАПСИ. Тем самым рынок шифровальных средств оказался под контролем Агентства, занимающегося производством и продажей собственных шифровальных систем. В подобном подходе, когда государственное учреждение использует свой административный ресурс для получения прибыли, не было ничего нового и удивительного: в России того времени не существовало четких правил на этот счет. За предложением Старовойтова стояли понятные мотивы: ФАПСИ стремилось обзавестись собственной сетью, а заодно и заработать на профессионализме команды «Релкома».

Солдатов был одним из тех курчатовцев, кто создавал первые сети в стране и презирал старую советскую гвардию на излете существования СССР. Но времена изменились. Солдатов искренне поддерживал Ельцина и верил, что новое государство не может обойтись без спецслужб. ФАПСИ было предано Ельцину, и Солдатов не видел в нем угрозы. Кроме того, с государством изменилась и риторика генералов: они вдруг научились говорить на языке деловых контрактов и сделок. Солдатов был абсолютно уверен, что всегда сумеет с ними договориться. Он хорошо помнил, как спецслужбы пришли к нему с требованием распечатывать все сообщения, проходящие через «Релком». Ему было достаточно сказать: «Не проблема, только сначала дайте мне сотни три принтеров и парочку ангаров под хранение распечаток», – чтобы от них избавиться.

В начале 1990-х кабели и телефонные станции заботили Минсвязи и Булгака куда больше, чем перспективы развития интернета. ФАПСИ было единственным государственным учреждением, всерьез заинтересовавшимся Сетью, и это, конечно, не могло не повлиять на решение Солдатова. Так «Релком» обрел покровителя, и им была спецслужба.

Левенчука новость не обрадовала. «Я до сих пор считаю это решение одной из самых больших своих неудач, – вспоминал он. – У меня не получилось донести до них, что брать деньги у государства – плохая идея».


В апреле 1995 года Сергей Пархоменко, репортер газеты «Сегодня», готовил горячий материал.

В 31 год он уже был известным политическим журналистом: в начале месяца Пархоменко в своей статье назвал Государственную думу балаганом и балом шутов за принятие абсурдных, по его мнению, законов. В ответ оскорбленные депутаты направили обращение в Судебную палату по информационным спорам при президенте, что только увеличило популярность журналиста{51}. Его карьера шла в гору: только что владелец «Сегодня», медиамагнат и один из первых российских олигархов Владимир Гусинский, предложил ему стать главным редактором нового еженедельника – журнала «Итоги».

Крупный и высокий, с черными как смоль волосами и бородой, Сергей Пархоменко всегда говорил экспрессивно, и его манера мало кого оставляла равнодушным. Он не был журналистом-расследователем, но история, которую он хотел опубликовать, могла иметь серьезные последствия – она описывала растущее влияние Службы безопасности президента, возглавляемой Коржаковым, на политическую ситуацию в стране.

Пархоменко попытался опубликовать статью в своей газете «Сегодня», но наткнулся на сопротивление заместителя главного редактора, который, толком ничего не объяснив, отложил ее «на потом».

В то время правительство Ельцина увязло в первой чеченской войне, которая вместо короткой победоносной операции в мятежной республике превратилась в затяжную, кровопролитную кампанию. Телеканал Гусинского НТВ критически освещал происходившее на Кавказе, и это не нравилось Кремлю. В декабре сотрудники Cлужбы безопасности Коржакова остановили кортеж автомобилей, в котором ехали охранники Гусинского, около его офиса, прямо напротив Белого дома, и грубо их задержали (история стала известна как «операция "Мордой в снег"»). Узнав о случившемся, бизнесмен предпочел на время уехать в Лондон. Именно поэтому в редакции колебались, не зная, к каким последствиям может привести публикация.

Генерал Коржаков считался зловещей фигурой в Кремле. Удивительная узость взглядов уживалась в нем с безудержным честолюбием. Свою карьеру он начал в 9-м управлении КГБ, охранявшем партийных бонз. Он был безоговорочно предан Ельцину и не покинул его даже тогда, когда Ельцин вышел из компартии, а самого Коржакова уволили из КГБ. В 1991-м, в дни путча, его телефон тоже оказался в списке Калгина на прослушку. В награду за преданность Ельцин сделал его главой своей службы безопасности. Коржаков считал методы спецслужб универсальными, применимыми в любой области, будь то экономика или политика. Он хотел превратить свою службу в могущественную организацию, влияющую на политику, контролирующую министров и российских олигархов. Из кабинета в Кремле он пытался влиять на самые важные в стране деловые переговоры и контролировать все сферы политической жизни.

Но Пархоменко потратил много времени на свое расследование и сдаваться не собирался. В раздражении от молчания «Сегодня» он отправился в популярные тогда «Известия». «Я предложил им свою историю, и они согласились ее напечатать, – вспоминал Пархоменко. – Даже сверстали ее на разворот». Впрочем, вскоре оказалось, что и «Известия» не торопятся ее публиковать. У Пархоменко собиралась целая коллекция сверстанных статей – первая для «Сегодня», вторая для «Известий», и ни одна не пошла в печать.

Поскольку атмосфера в стране была неопределенной, а расследование затрагивало очень чувствительную тему, Пархоменко решил спрятать фактуру для статьи в надежное место на случай, если спецслужбы этим заинтересуются. Пархоменко подрабатывал на агентство France Press и поэтому пришел c документами и записями в их московский офис. В небольшой комнате, отданной под бухгалтерию, хранились личные файлы работающих на агентство корреспондентов. Сославшись на то, что ему нужна его папка, он незаметно засунул в нее материалы расследования. «Я подумал, что никому в голову не придет искать информацию о президентской службе безопасности в офисе AFP», – с улыбкой вспоминал Пархоменко{52}.

В конце апреля он решил обратиться в «Московские новости».

Редакция находилась на Пушкинской площади, на крыше здания красовался логотип газеты. Изначально еженедельник запустили для советской пропаганды накануне Олимпиады-80, но в перестройку содержание «Московских новостей» кардинально изменилось: главный редактор Егор Яковлев превратил газету в самое популярное в стране демократическое издание. В конце 1980-х в день выхода свежего номера у стендов напротив входа в редакцию собирались толпы москвичей – читать вывешенные там газетные полосы и обсуждать прочитанное. К середине 1990-х популярность, а вслед за ней и влиятельность «Московских новостей» пошла на спад, но газета осталась уважаемым изданием.

Пархоменко направился прямиком на второй этаж, в кабинет главного редактора Виктора Лошака{53}. Прочитав статью, Лошак тут же вызвал своего заместителя и редактора отдела политики{54}. На этот раз редакторы не колебались: статья должна быть немедленно напечатана. В коллекции Пархоменко появилась еще одна верстка, теперь от «Московских новостей». Только на этот раз статья пошла в печать. Расследование вышло в двух частях под заголовком «Башня Мерлина»{55}.

«Башня Мерлина» подробно описывала атмосферу страха и подозрительности, воцарившуюся в Белом доме, Кремле и на Старой площади, в здании президентской администрации. «О безмолвных переговорах записками только ленивый теперь не расскажет, – писал Пархоменко. – Хотя что может быть подозрительнее: пришел к начальнику посетитель, и вот они два часа молча сидят друг против друга, сопят, скрипят перьями.

– Позавчера прихожу я… (пишет фамилию, показывает бумажку). Вот к этому… И спрашиваю… (пишет, что спрашивал). А он мне… (пишет). А я тогда… (пишет). Дальше, он вызывает этого вот… (пишет). Говорит ему… (пишет). Ну, тот и отвечает… (пишет, потом собирает все бумажки, рвет, поджигает в пепельнице). Понятно?

Понятно. Как не понять. Я ведь ничего не выдумал в этой стенограмме».

Пархоменко описал, в какой параноидальной обстановке проходили его встречи с высокопоставленными контактами: «Еще с двумя давними знакомыми я как-то за вечер дважды обошел по периметру весь Белый дом. Не то что присесть, к стенке привалиться нельзя. Почему-то считается, что, если идти достаточно быстро, "эти там" не успевают переключать микрофоны, развешанные, разумеется, по всему коридору».

КГБ умер, но прошло несколько лет, и паранойя снова вернулась в кабинеты и коридоры власти. «Другой при моем появлении схватил два карандаша и засунул в замочную скважину большого несгораемого шкафа в углу кабинета: видимо, был уверен, что там телекамера», – писал Пархоменко.

Публикация «Башни Мерлина» стала поворотным моментом, показав, насколько сильное влияние имеют на Ельцина спецслужбы. Воспоминания о Советском Союзе были еще свежи, и мало кому нравилась, что контроль над информацией и практика прослушки возвращается в политическую жизнь страны, которая пыталась жить по демократическим правилам.

Коржаков встретил статью молчанием, и вскоре Пархоменко забрал материалы из своей папки в офисе AFP. После выборов 1996 года Ельцин уволил Коржакова, но в самой системе это мало что изменило: в коридорах власти продолжалась подковерная борьба. Ельцина – с его проблемами со здоровьем и алкоголем – окружали все те же люди: члены семьи, чиновники и олигархи. Каждый из них тянул в свою сторону. Однако многим казалось, что победа Ельцина на президентских выборах 1996 года гарантирует хотя бы то, что страна никогда не вернется в тоталитарное советское прошлое.

Той весной мы пришли работать в редакцию газеты «Сегодня». Андрею было двадцать, Ирине – двадцать один. Став репортерами, мы верили, что это лучшее, что могло с нами случиться. Мы знали, что Гусинский пытается делать «Сегодня» по образцу американской The New York Times  и собрал в ней самых влиятельных либеральных журналистов: Сергея Пархоменко, Михаила Леонтьева, Татьяну Малкину и, конечно, Ольгу Романову. В свои неполные тридцать Романова, которая сейчас известна больше как одна из организаторов протестного движения и глава «Руси Сидящей», поражала всех своей скоростью. Она врывалась в кабинет подобно урагану, за несколько часов успевала отредактировать все материалы отдела экономики, написать собственную, сделать десяток телефонных звонков и умчаться на интервью.

Редакция газеты «Сегодня» на Ленинградском шоссе в крыле огромного серого здания Московского авиационного института казалась нам окном в новый, вестернизированный мир. Белые стены, черные столы с блестящими «Макинтошами» – все это так контрастировало с советским стилем старых московских редакций со стенами, обшитыми деревянными панелями, хлопающими металлическими дверьми и пневмопочтой.

Ирина начала работать в «Сегодня» на три месяца раньше Андрея и писала статьи о городской политике всемогущего московского мэра Юрия Лужкова. Многие из наших коллег были чуть старше нас. Андрею Григорьеву, редактору отдела, в который попал Солдатов, исполнилось 26, и он считался серьезным, опытным журналистом. Он расследовал деятельность крупных банков, и редколлегия, опасаясь за его жизнь, отправила Григорьева на несколько месяцев в Европу. Мы оба восхищались храбрыми репортажами Маши Эйсмонт, работавшей в Чечне. В 21 год она уже была военным корреспондентом.

Кроме «Сегодня», Андрею предложили работу в правительственной «Российской газете». Когда он пришел на собеседование, заместитель главного редактора, строгая дама лет пятидесяти, сухо описала его будущее: через три года он мог рассчитывать на проездной на метро и журналистское удостоверение, в котором будет написано «Администрация президента», – отличный повод для гордости, сказала она. В чем будет заключаться будущая работа, она не сообщила, ограничившись обещанием, что Андрея припишут к разделу городских новостей. Это отличалось от «Сегодня», где Солдатову немедленно дали собственную тему – информационные технологии. Он понял, что сможет сам определять, что пишет газета на такую модную и перспективную тему. (Отец, впрочем, его восторга не разделял, а после выхода статьи, критикующей ФАПСИ, потребовал «уйти с его поля». После этого случая они не разговаривали друг с другом несколько месяцев.)

Стать журналистом в 1990-е, кроме прочего, означало резко повысить свой социальный статус. Через несколько месяцев после начала работы нам стали платить зарплату, которая была куда больше, чем получали, например, родители Ирины в НИИ. Молодые, без семейных обязательств, журналисты заполняли бары, открывавшиеся по всей Москве, выпивали и говорили исключительно о работе. Однажды кто-то принес учебник по журналистике агентства Reuters в паб Jack Rabbit Slims, располагавшийся в соседнем здании с редакцией «Коммерсанта». Полночи ушло на споры о различиях между западной и российской журналистикой.

Через полгода Андрей сдавал свой первый по-настоящему важный материал. В нем говорилось о системе управления базами данных, установленной в штаб-квартире ФСБ на Лубянке. Источник поделился информацией о том, что технологии Oracle, некогда входившие в запретный список экспортных продуктов США (во время холодной войны глава Oracle Ларри Эллисон говорил, что его технологии попадут в Россию только в боеголовках баллистических ракет), ФСБ использовала для создания Объединенного банка данных спецслужб СНГ. Перед самой публикацией в редакцию позвонил офицер ФСБ и гневно потребовал убрать статью. На его угрозы, впрочем, никто не обратил внимания, и материал Андрея появился на первой полосе.

Спустя полтора года Ирина подошла к главному редактору и попросила перевести ее в отдел происшествий. Изумленный редактор попытался ее отговорить и предложил отдел политики. Но Ирина настаивала, полагая, что именно чрезвычайные ситуации – лучший опыт для журналиста. Так оно и было.

На пятом этаже редакции в просторной комнате постоянно крутилось около десятка репортеров, кто-то висел на телефоне, кто-то вычитывал ежедневную сводку происшествий по городу, позаимствованную у дружески настроенных милиционеров, на подоконнике хрипел радиосканер, настроенный на милицейскую частоту, а в ящике стола лежал дежурный фотоаппарат на случай срочной командировки. Входившие в комнату коротко стриженные репортеры обнимались при встрече – часть ежедневного ритуала. Среди них были отставной пограничник КГБ, бывший милиционер и даже пара 16-летних школьников. Одного из них привел в редакцию отец-милиционер, озабоченный криминальными наклонностями сына (вскоре у него открылся талант криминального репортера). Вторым был сын Сергея Пархоменко. Некоторые репортеры предпочитали подписывать статьи псевдонимами. Бывало, что одним и тем же именем пользовались сразу несколько человек, – так сложнее выявить автора материала. Недовольных хватало: в отдел то и дело звонили обозленные милицейские чины и разгневанные «авторитетные бизнесмены».

В 1990-е эти репортеры не только писали о происшествиях. Они занимались расследованиями резонансных заказных убийств, писали о спецслужбах, освещали теракты и захваты заложников. Через год Андрей, следом за Ириной, тоже перебрался в отдел происшествий.

В эти годы журналисты действительно были «четвертой властью», и мы это видели. Но в то же время журналистика остро страдала от отсутствия профессиональных этических стандартов.

Многие не стеснялись брать деньги за публикации, которые выглядели как журналистские расследования о высокопоставленном чиновнике или известном бизнесмене. Микс из перехваченных звонков и аналитических справок, написанных службами безопасности олигархов или спецслужб, породил новый жанр – «компромат». Порой журналисты сознательно выступали как наемники, а иногда считали себя лояльными бойцами олигархических структур. Спецслужбы продолжали перехватывать информацию и прослушивать телефонные разговоры, только теперь их расшифровки печатали в газетах. Такие статьи имели огромное влияние на общественное мнение.

Редакции отчаянно боролись с заказными материалами. «Коммерсант» создал специальный отдел рерайта, что по-английски означает «переписывать»: его сотрудники нещадно редактировали журналистские материалы, которые потом проверяла служба пруфридеров на предмет ангажированности. В холдинге Гусинского заказные статьи отслеживал отставной офицер пятого управления КГБ, теперь работавший в службе безопасности олигарха – в советские времена он занимался диссидентами, а теперь проверял подозрительные статьи после публикации. Если материал казался ему заказным, автора могли уволить{56}.

В середине 1990-х информация распространялась абсолютно свободно, но при этом читатель не всегда мог понять, где правда, а где ложь. Олигархи использовали СМИ как оружие в борьбе за право распоряжаться национальными ресурсами.

В то же время начался взрывной рост интернета в России. Именно тогда появились первая русская поисковая система Rambler.ru, первые сайты политической партии («Яблоко») и информационного агентства (Interfax). Интернет-реклама стала выгодным делом, приносящим реальный доход. Этот новый, модный и многообещающий бизнес не мог не заинтересовать олигархов. Борис Березовский, один из тех, кто помог Ельцину выиграть выборы у Зюганова, вложил деньги в нового интернет-провайдера, Cityline, который первым в России понял, что люди ходят в интернет за контентом, и запустил сразу несколько медиапроектов.

В декабре 30-летний энтузиаст интернета Антон Носик начал проект, который он назвал «Вечерний интернет» – его личный ежедневный журнал. Хостинг предоставил Cityline. Проект был запущен из Израиля, куда Носик, выходец из известной московской интеллигентной семьи, эмигрировал в 1990 году.

Носик был уверен, что у интернет-СМИ есть шанс обойти традиционную журналистику. Он верил, что люди предпочтут получать информацию в интернете: это быстрей, доступней и короче, а доступ бесплатный. Носика больше интересовала переупаковка новостей, а не их производство, – форма была важнее содержания. Такой подход определил вектор развития русского сегмента Сети на все следующее десятилетие. На волне успеха ресурса в марте 1997 года Носик вернулся в Москву.

«Вечерний интернет» стал первым популярным российским блогом.


В огромном государственном аппарате нашлась группа людей, которая заинтересовалась новой сферой. Спецслужбы были первыми, кто реши


убрать рекламу






л, что интернет нужно взять под контроль.

Глава 4

Черный ящик

 Сделать закладку на этом месте книги

Летом 1998 года хрупкая и миниатюрная Вика Егорова работала редактором небольшого специализированного журнала. Ее всегда интересовала математика, поэтому она окончила престижный Московский инженерно-физический институт. Сменив несколько контор, она в конце концов пришла в редакцию журнала «Мир карточек», который писал о банковских технологиях. Тираж был невелик, а Вику не очень увлекали карточки, но она интересовалась криптографией и вскоре обзавелась хорошими контактами в криптотусовке.

В июне ей позвонил один из ее новых знакомых, работавший в небольшой компании, занимающейся защитой информации. Вика знала, что весь бизнес в этой сфере связан с ФАПСИ, созданным по образцу Агентства национальной безопасности США (NSA). Тогда ФАПСИ находилось в состоянии войны с ФСБ – самой могущественной российской спецслужбой. Они конкурировали за влияние, ресурсы, а особенно за контроль над таким прибыльным бизнесом, как средства шифрования, которые банки могли купить только с одобрения спецслужб.

Знакомый Егоровой пообещал ей интересную информацию о технологиях для кредитных карт, и 10 июня она приехала к нему на встречу. Он передал ей пачку бумаг, но, когда Егорова начала читать первую страницу, она увидела, что документ не имеет никакого отношения к кредитным картам. Это был проект какого-то документа, в верхней части страницы значилось «согласовано», но подписей, включая подпись замдиректора ФСБ, не было{57}.

Проект документа требовал от всех интернет-провайдеров страны установить на своих линиях специальные устройства, черные ящики, которые соединят их с ФСБ. Это должно было позволить спецслужбе тайно перехватывать всю электронную почту, которая в 1998 году была основным средством коммуникации в интернете. Черный ящик назывался СОРМ. В документе говорилось, что СОРМ является «Системой технических средств по обеспечению оперативно-розыскных мероприятий» на сетях документальной электросвязи. Попросту говоря, речь шла о слежке в интернете.

«Делайте с этим, что хотите», – сказал Егоровой источник. Она могла отнести документ в редакцию собственного журнала или же передать в «Компьютерру» – другой популярный среди российских программистов еженедельник. Егорова понимала, что имела дело с намеренной утечкой информации, вероятнее всего, из ФАПСИ, в чьих интересах было засветить планы ФСБ по установлению слежки в Рунете.

Егорова не могла решить, что предпринять. Но что-то делать было надо, причем быстро. Она позвонила своему редактору – тот был в отъезде. Позвонила знакомому из «Компьютерры», но того тоже не оказалось в Москве. Вика понимала, что утечка планов ФСБ установить электронную слежку за интернетом – политическая история, но не понимала, как с ней поступить. Тут она вспомнила об Анатолии Левенчуке. Она видела его лишь однажды, несколько месяцев назад, и он понравился ей напористой и экспрессивной манерой общения. Возможно, он знает, что делать с такой информацией.


Левенчук, которому к тому времени исполнилось 40, был известным человеком в Рунете и считался авторитетным экспертом по фондовому рынку. Левенчук был убежденным либертарианцем. Он верил в свободный рынок и в то, что экономика должна существовать с минимальным вмешательством государства. Он даже пытался запустить политическую партию для продвижения либертарианства, но не нашел широкой поддержки. Идеи свободного рынка и уменьшения роли государства медленно приживались в российском обществе, и Левенчук считал, что должен распространять их, в том числе с помощью интернета. В 1994 году он запустил «Либертариум.ру», сайт о технологиях свободы в цифровом будущем, который превратился в важный источник информации о либертарианстве, а заодно и в стартовую площадку для запуска различных публичных кампаний{58}.

Левенчука часто приглашали выступать, и каждый раз, когда ему давали слово, он начинал ходить по сцене, размахивал руками и громко говорил с хорошо узнаваемым ростовским выговором, более экспрессивным, чем нейтральная московская манера речи.

Егорова позвонила Левенчуку домой. Она сказала, что у нее к нему серьезный разговор, и он тут же предложил встретиться. «Посмотрите, – сказала она, передавая бумаги. – Похоже на слив, но я понятия не имею, что с ними делать. Может быть, вы знаете». Ей пришлось потратить немало времени, чтобы убедить его прочитать документ: Левенчук был слишком занят собственной борьбой с ФАПСИ, пытающейся в это время засекретить данные об операциях на фондовом рынке. Левенчук считал открытость необходимым условием успешного функционирования свободного рынка. Но когда Егорова повторила, что ее информация – это, возможно, утечка из ФАПСИ, Левенчук заинтересовался.

Он прочитал документ и мгновенно принял решение. Он понял, что речь идет о предоставлении ФСБ неограниченных полномочий для прослушки в интернете. Несмотря на то, что для перехвата информации спецслужба должна была получить ордер в суде, показывать этот ордер никому было не нужно, даже интернет-провайдеру.

Провайдеры не могли потребовать предъявить судебный ордер, потому что у них не было доступа к государственной тайне. Зато провайдеры были обязаны закупать и устанавливать «черные ящики» СОРМ, причем за свой счет. СОРМ был чем-то вроде «бэкдора» – встроенной программы для получения тайного доступа к данным, передаваемым пользователями, черным ходом в Рунет, который собирались открыть спецслужбы, но платить за который должны были провайдеры.

Левенчук с Егоровой поехали в его тесную трехкомнатную квартиру в Кузьминках, на юге-востоке Москвы. На кухне стоял компьютер и сканер. Они сразу отсканировали документ. На следующий день, 11 июня 1998 года, проект об обязательной установке СОРМ появился в Сети – на сайте «Либертариума»{59}.

Люди, слившие Егоровой эту информацию, вряд ли ожидали такого поворота событий. Егорова думала, что их план был передать через нее документ редактору, чтобы тот поставил заметку в специализированном журнале. Возможно, люди из ФАПСИ хотели произвести лишь предупредительный выстрел, который дал бы понять ФСБ, что конкурирующая спецслужба в курсе того, что они делают.

Но документ про СОРМ попал в руки Левенчука, который давно боролся за открытость и не собирался упускать такой шанс. Разместив документ на сайте, он не слишком рассчитывал предотвратить внедрение СОРМ. «Я прекрасно понимал, с кем имею дело: если спецслужбы говорили, что собираются что-то сделать, ничто не могло их остановить, – вспоминает Левенчук. – Мне было интересно другое. Первое: будут ли они говорить правду, и второе: будут ли они работать по правилам, будут ли выполнять требование о получения судебного ордера»{60}.

На этом Левенчук не остановился. Он развернул целую кампанию по привлечению общественного внимания к проблеме. Он обзвонил знакомых журналистов и начал сбор подписей против СОРМ, вышел на крупных телеоператоров, с руководством которых был знаком. Он собрал и разместил у себя на сайте вопросы, которые провайдеры могли задать сотрудникам ФСБ, когда те придут устанавливать СОРМ. Опубликовал комментарии некоторых провайдеров, правда анонимно. Все были возмущены, но не столько самим фактом появления электронной слежки в интернете, сколько тем, что придется за это платить.

«ПОЛНАЯ ПЕРВОБЫТНО-ПЕЩЕРНАЯ дикость, – было написано в одном из отзывов. – Все им подавай и на всех. И за наш же счет. Если они хотят отработать ту зарплату, которую, кстати, мы же им, дармоедам, и платим, ПУСТЬ САМИ РАБОТАЮТ, бесплатно, по выходным, вагоны пусть разгружают, а на вырученные деньги пусть купят себе любое оборудование, вплоть до спутников. И ЭТО БУДЕТ ПРАВИЛЬНО. А то так мы скоро друг друга по их приказу начнем расстреливать и хоронить за свой же счет».

Левенчук раздавал интервью и писал статьи, и вскоре о «черных ящиках» узнали на только в России, но в мире. Несколько провайдеров воспользовались его списком вопросов, попытавшись затормозить внедрение «черных ящиков». Но это не стало массовой практикой, и Левенчук столкнулся с тем, чего совсем не ожидал, – индустрия не думала сопротивляться.

«Все закончилось достаточно печально, – говорит он. – Да, год я выиграл. Но это никому счастья не принесло. Провайдеры, вместо того, чтобы упереться и показать, что все идут на фиг, сдались»{61}. Среди тех, кто позволил установить на свои линии «черные ящики», были и пионеры российского интернета «Демос» и «Релком».

Левенчуку несколько раз передавали «приветы» из спецслужб, обещая, что его действия ему с рук не сойдут. Но напрямую на него не выходили. Ни Кремль, ни спецслужбы так и не вступили в публичную дискуссию о СОРМ.

В 1998 году еще не было социальных сетей, интернет в основном состоял из сайтов и электронной почты. Но Сеть уже изменила правила публичных дискуссий. В отличие от традиционных СМИ – газет, радио, телевидения, – здесь существовала настоящая обратная связь. Популярность чатов и форумов росла, и на сайте Левенчука появлялось все больше вопросов о «черных ящиках» и комментариев.

СОРМ не был чем-то принципиально новым: первое поколение этой технологии было внедрено для прослушки обычных телефонов и получило известность как СОРМ-1. В 1990-е, когда спецслужбы пришли в интернет и научились перехватывать электронную переписку и интернет-трафик, появился СОРМ-2, с ним и боролся Левенчук. Позже появится третье поколение – СОРМ-3, которое может работать со всеми телекоммуникационными сервисами сразу.

Все российские операторы связи и интернет-провайдеры обязаны были установить «черные ящики» (размером примерно с видеомагнитофон, чтобы влезали в стандартную телекоммуникационную стойку) и подключить их через проложенный кабель к региональным управлениям ФСБ. В результате спецслужбы получили возможность прослушивать любого, кто сделал звонок или пользовался электронной почтой на территории России.

Эта система прослушки значительно расширила возможности спецслужб, над которыми, в свою очередь, не было никакого внешнего контроля. ФСБ и другие агентства никогда не стеснялись вмешиваться в политику, используя слежку и перехват. Левенчук это прекрасно понимал. «Сегодня телефонные операторы не получают лицензии, если они не обеспечивают возможность тайного подслушивания со стороны силовых ведомств… Большинство телефонного "компромата", публикуемого в прессе, – результат действия этой системы», – писал он тогда. Появление СОРМ в интернете могло вывести войну компроматов на новый уровень. Любое неверное движение, будь то связь с криминалом, получение взятки или сексуальные контакты, будет фиксироваться и может быть продано. Если раньше компромат собирали на конкурентов, неугодных журналистов или заартачившегося чиновника, то теперь СОРМ дал ФСБ возможность бесконтрольно собирать информацию практически на любого, у кого есть доступ в интернет.


Больше пятнадцати лет, работая в разных газетах, мы писали о деятельности российских секретных служб. Первая статья Андрея о СОРМ вышла в июле 1998 года. В 2000-м мы запустили сайт Agentura.Ru, задачей которого было сделать ФСБ и другие спецслужбы более транспарентными. Под материалы, касающиеся СОРМ, мы сразу же отвели отдельный раздел.

Нам всегда было интересно выяснить детали этой истории, никогда не освещавшейся полностью. Первый вопрос, которым мы задались: почему связисты и интернет-провайдеры после нескольких лет относительной свободы в 1990-е почти без сопротивления подчинились спецслужбам и поставили «черные ящики» на свои линии? Мы постоянно слышим о публичных дебатах в США, да и в других странах, вокруг попыток спецслужб установить контроль над электронными средствами связи. Почему же в России все было по-другому? Был ли СОРМ возвращением тоталитарной слежки или вполне легитимной правоохранительной мерой, необходимой в эру цифровых технологий?

Вторым был вопрос о происхождении СОРМ: что это – порождение советского полицейского государства или что-то принципиально новое?

Чтобы ответить на эти вопросы, мы решили начать с документов, полученных Викой Егоровой и выложенных в сеть Левенчуком. Мы начали с организации, указанной как ответственная за техническую сторону СОРМ, – Центрального научно-исследовательского института Минсвязи ЦНИИС. Как оказалось, для внедрения СОРМ внутри ЦНИИС существует отдельный Центр, начальником которого является Вячеслав Гусев.

Андрей позвонил ему, но толку от разговора было мало. Гусев лишь сказал, что все работы по СОРМ начались в 1994 году, потому что тогда аналоговые коммуникационные линии заменялись на цифровые. А потом добавил: «Я тридцать лет занимаюсь СОРМом. Я посмотрел ваши публикации, у нас не совпадают взгляды на СОРМ, и я не хочу вам помогать писать книгу». В тот же день он прислал гневное письмо: «Проблем в этой сфере более чем достаточно. Ваша публикация ничего не решит, а даст только повод для различных склок. Люди, которые занимаются СОРМом, этого не заслужили!!!!»{62}

Этот путь был явно тупиковым. Но кое-что, сказанное Гусевым, показалось странным: Гусев утверждал, что работы над СОРМ начались в 1994 году, и при этом добавил, что занимается этим уже тридцать лет. Если СОРМ родился в 1994-м, то был сравнительно недавним изобретением, появившимся уже после развала Союза. Но если идея возникла тридцать лет назад, то, возможно, над ней работали еще во времена КГБ.

Мы прошерстили архивы Минсвязи ельцинской эпохи: впервые СОРМ упоминался в приказе от 11 ноября 1994 года. Этот документ регламентировал установку СОРМ для телефонной связи{63}. Но в нем нашлось кое-что, за что можно было зацепиться: оказалось, что над созданием СОРМа работали не только в московском ЦНИИС, но и в его отделении в Санкт-Петербурге[2]. Мы знали одного из самых видных технических экспертов по СОРМ, Бориса Гольдштейна, он помогал нам комментариями и пояснениями. Как выяснилось, он проработал в петербургском отделении не один десяток лет.

Ирина немедленно отправилась в Питер, в Государственный университет телекоммуникаций, где Гольдштейн преподавал. Oткрывший дверь кабинета на пятом этаже 63-летний высокий и худощавый профессор обладал прекрасными манерами и, что важнее, отличной памятью.

Гольдштейн прекрасно помнил советскую прослушку: «То, что я видел своими глазами за длинную карьеру, – это черные ящики, которые прапорщики спецслужб устанавливали в зданиях АТС». Провода от них уходили в секретные комнаты, где и происходил перехват. «Я помню те магнитофоны восьмиканальные. Это был магнитофон с такими бобинами, который включался в начале разговора, и к нему подключались одновременно восемь-десять абонентов», – вспоминал он{64}.

Гольдштейн разъяснил, в чем заключается принципиальная разница между Западом и Россией в ведении прослушки. На Западе телефонная компания или провайдер сначала получает ордер, потом дожидается подтверждения личности абонента, и лишь затем начинает перехват. В России же компания понятия не имеет, кого и зачем прослушивают. «Они <спецслужбы> не доверяют операторам, – говорит Гольдштейн. – Вы должны обеспечить канал и возможность дистанционно вводить команды на подключение третьего абонента <то есть сотрудника ФСБ>. То есть в принципе по европейским стандартам оператор видит, кто в данный момент под контролем, по российским он не видит». Фактически российские спецслужбы требуют прямой бесконтрольный доступ ко всей проходящей информации. СОРМ и дает такой доступ.

Гольдштейн рассказал, почему спецслужбы так неохотно объясняли принцип действия системы. «Черный ящик», устанавливаемый у провайдера, был только ее частью. Провода, отходящие от устройства, вели ко второй его части, Пункту управления СОРМ, установленному в здании ФСБ. Его разрабатывали в обстановке строгой секретности в ведущих НИИ страны, под руководством ФСБ.

Гольдштейн ясно дал понять: переход от СОРМ-1, контролирующей телефонную связь, к СОРМ-2, контролирующей интернет, было делом не столь уж сложным. «Технически в СОРМ-2 нет ничего нового, – сказал он. – Чтобы перехватить данные, даже не нужно никакого специального оборудования, нужно просто зеркалить трафик». После встречи с Гольдштейном мы поняли, что СОРМ уходит корнями в советские методы телефонной прослушки. В «черном ящике» не было ничего принципиально нового, его просто модифицировали в соответствии с технологическими изменениями эпохи.


Впрочем, пазл все еще не складывался. Мы продолжали рыться в документах Минсвязи 1990-х, надеясь найти зацепки в виде имен или названий организаций. Вскоре мы наткнулись на имя Сергея Мишенкова, возглавлявшего в то время научно-технический отдел Минсвязи, – в некоторых документах он упоминался как куратор исследований СОРМ, проводившихся «по запросу и при финансовой поддержке» российских спецслужб. Ему по должности полагалось многое знать о СОРМ.

Андрей застал его на рабочем месте – в кабинете на четвертом этаже здания Центрального телеграфа. Приветливый, круглый и жизнерадостный, с растрепанными волосами, Мишенков оказался радиоэнтузиастом с юности и в качестве адреса электронной почты использовал свой радиопозывной. Его кабинет был завален сделанными еще в советские времена радиостанциями. Настоящий инженер, Мишенков посвятил карьеру развитию московской радиосети. В 1990-е Булгак позвал его в Министерство, наводить порядок в деятельности подведомственных Минсвязи научно-исследовательских институтов. За годы советской власти они привыкли к гарантированному госфинансированию, но Мишенков требовал быстрого результата. Им нужны были деньги, поиск которых был главной задачей Мишенкова. Так он оказался в истории с СОРМ: ФСБ была готова оплачивать научно-исследовательские работы по прослушке.

Как Мишенков объяснил Андрею, Центральный НИИС в Москве традиционно работал над междугородными телефонными станциями, поэтому им и поручили разрабатывать СОРМ для этих станций. Отделение в Санкт-Петербурге исторически разрабатывало местные телефонные станции, поэтому и занялось СОРМом для них. Когда появились сотовая связь, подключился третий институт – НИИ радио{65}. Их исследования должны были гарантировать ФСБ возможность следить за каждым соединением.

После враждебности, с которой встретил его Гусев, Андрей не слишком рассчитывал на то, что сможет многое узнать у Мишенкова. Но один факт он все же держал в голове: источник сказал, что настоящая история СОРМ могла привести его в место, о котором Мишенков пока не обмолвился ни словом, – в сверхсекретный НИИ КГБ в Кучино{66}.

«Кучино?» – спросил Андрей как будто между делом, когда речь зашла о происхождении «черных ящиков». К его немалому удивлению Мишенков утвердительно кивнул. Все другие институты, конечно, работали над технологией, но истинным местом рождения СОРМ были стены Кучинского НИИ в Подмосковье.

Этот институт был старейшим научно-исследовательским учреждением советских спецслужб, первые лаборатории открылись там в 1929 году. Среди сотрудников КГБ Кучино считалось легендой: здесь были придуманы уникальные технологи, например, прослушивания разговора в помещении при помощи считывания вибрации оконного стекла инфракрасным лучом. В сталинское время здесь использовался труд заключенных, в том числе Льва Копелева, который пробыл в Кучино с января по декабрь 1954 года. До сих пор Кучино (сегодня – Центральный научно-исследовательский институт специальной техники) тщательно охраняется, и даже инженеры здесь имеют звания ФСБ{67}.


Было очевидно, что дальше о СОРМ надо спрашивать в ФСБ, но найти там человека, готового говорить на такую тему, казалось практически невозможным. Многие годы ФСБ непроницаема для журналистов. Пресс-служба на Лубянке месяцами игнорирует запросы, поступающие от СМИ, их больше не беспокоит общественное мнение.

Анализируя документы, мы нашли в некоторых из них имя Андрея Быкова, заместителя директора ФСБ 1992–1996 годов в звании генерал-полковника. До этого он возглавлял ОТУ – оперативно-техническое управление КГБ. Именно Быкову 5 декабря 1991 года председатель КГБ Вадим Бакатин приказал передать американцам схемы прослушки нового здания посольства США в Москве{68}. В 1990-е подпись Быкова стояла на многих документах, связанных с СОРМ.

Покинув ФСБ, Быков в конце концов обнаружился в совете директоров крупной телекоммуникационной компании, выросшей из оператора правительственной связи СССР.

Андрей сначала попытался позвонить – неудачно, а потом отправил e-mail с номером своего сотового.

Через несколько часов раздался звонок. Андрей ответил, выслушал собеседника, потом повесил трубку. Он выглядел крайне удивленным.

– Что случилось? – спросила Ирина.

– Знаешь, кто звонил? Быков! – ответил Андрей. – Первый раз в жизни мне перезванивает генерал-полковник ФСБ!

– И что он сказал?

– Предложил встретиться. Сказал, что тема СОРМ – это не телефонный разговор.

Быков назначил встречу на десять часов следующего утра на Лубянской площади у памятника жертвам политических репрессий. «Там обычно в это время никого нет, и мы друг друга не пропустим», – сказал он Андрею и повесил трубку. Голос у него был резким, фразы короткими, и Андрей подумал, что затащить его в кафе вряд ли получится. Следующее утро выдалось дождливым. Андрей приехал на место встречи раньше времени, зашел в «Кофеманию», где купил чашку чая и чашку кофе на вынос, и поспешил к переходу.

Лубянская площадь имеет прямоугольную форму. На одной стороне стоит фешенебельный отель St. Regis Nikolskaya, на другой – «Детский мир», а за ним друг за другом идут три огромных здания ФСБ. По часовой стрелке сначала стоит так называемое «новое» здание ранних 1980-х, за ним – главное и самое знаменитое, в котором располагается штаб-квартира центрального аппарата Федеральной службы безопасности, еще дальше – угловое здание, построенное в середине 1980-х для вычислительного центра КГБ, ныне Центр информационной безопасности.

В южной части площади есть небольшой сквер, засаженный деревьями, прямо перед Политехническим музеем. Чтобы попасть в него, нужно пройти через подземный переход, так как сквер окружен постоянным потоком машин. В той его части, на которую выходят окна ФСБ, на пьедестале стоит большой необработанный камень. Его привезли в Москву из одного из Соловецких лагерей в октябре 1990 года и установили здесь, на Лубянке, в память жертв сталинских репрессий. Небольшое пространство перед монументом обычно пустует, заполняясь людьми лишь в один из дней октября, когда москвичи читают вслух имена репрессированных. Именно здесь Быков и предложил встретиться.

Когда Андрей вышел к камню из подземного перехода, он увидел невысокого сутулого человека, одетого в мешковатый серый костюм, который был ему явно велик. Седые, зачесанные назад волосы, впалые щеки, зонтик. Как Андрей и предполагал, пойти в кафе Быков наотрез отказался. Он также отказался пить принесенные чай и кофе. Не зная, что делать с бумажными стаканами, Андрей просто поставил их на скамейку рядом с памятником и предложил Быкову присесть. Тот снова отмахнулся: «Можем и походить». Следующий час они провели, кружа вокруг скамеек.

«Мой кабинет находился в новом здании», – сказал Быков, указывая зонтиком на корпус слева.

По образованию инженер, Быков учился на кафедре М6 (стрелковое оружие) Московского высшего технического училища им. Баумана. Через три года после окончания учебы его позвали работать в КГБ, в Оперативно-техническое управление, которое он в конце концов возглавил. В ранние годы существования управление курировало работу шарашек в Марфино и Кучино. Быков провел жизнь, разрабатывая новые виды вооружения и специальной экипировки.

В советские годы 12-й отдел КГБ, занимавшийся прослушкой, был за пределами полномочий Быкова, подчиняясь напрямую председателю Комитета. Главным критерием выбора начальника этого подразделения всегда была лояльность начальству, а не профессионализм. Но после августовского путча 12-й отдел включили в ОТУ, а Быков стал заместителем директора новой российской службы безопасности. Впрочем, такое положение дел просуществовало недолго. Вскоре 12-й отдел снова получил статус самостоятельного управления, теперь в ФСБ. Сегодня на гербе подразделения гордо восседает сова. Именно это управление курирует «черные ящики» СОРМ.

Быков рассказал Андрею, как в 1991 году его главной проблемой было вывести техническое оборудование КГБ из Прибалтики в Москву. Советский Союз развалился, а оборудование, с помощью которого КГБ осуществлял прослушку, производилось на двух заводах, «Коммутатор» и «Альфа», причем оба находились в Риге, столице независимой Латвии.

Когда он все вывез, ему пришлось отвечать на неудобные вопросы диссидентов и журналистов о том, как КГБ шпионил за собственными гражданами. Формально эта деятельность регулировалась приказом № 0050 от 1979 года, подписанного Юрием Андроповым. Но приказ содержал лишь одно ограничение: категорически запрещалось прослушивать партийных функционеров.

Быков предложил идею получения санкции на прослушку. Она предполагала существование некоего внешнего органа, которой мог бы одобрять слежку. Изначально спецслужбы продвигали идею, чтобы санкцию выдавала прокуратура, но в 1995 году решили остановиться на санкции суда{69}. Однако технический метод полного и неограниченного доступа ко всем средствам связи, разработанный в Кучино в 1980-е, было решено не менять.

На практике это означало, что спецслужбы будут получать санкцию суда, а делать все, что им заблагорассудится. Быков не собирался менять технологию прослушки. Это отличалось от американской процедуры, где правоохранительные органы отправляли запрос оператору связи на подключение к нужной линии после получения судебного ордера. Когда Андрей спросил, почему нельзя было позаимствовать американский опыт, Быков отмахнулся: «Да они тоже снимают информацию с серверов, и Ассандж это раскрыл, и это не вчера началось».

Чем больше кругов делали Быков с Солдатовым по скверику, тем яснее становилась ситуация. Получение разрешения суда – процедура, созданная Быковым, – ничего особо не значила и никому не мешала. Российские законы требовали от офицера ФСБ получить разрешение, но при этом он не должен был никому – и прежде всего оператору – его показывать. Он сам осуществлял перехват. Другими словами, методы СОРМ были прямо заимствованы из эпохи, когда никто не думал ни о каких разрешениях суда, – из советской практики телефонной прослушки.


Мы долго искали кого-нибудь, кто в свое время сидел в тех самых секретных комнатах КГБ на телефонных станциях за закрытой дверью, куда обычным сотрудникам АТС вход был категорически запрещен; в эпоху, когда сотрудники Кучино только начали придумывать технологию СОРМ. В конце концов, поиски привели нас в одно московское кафе, но снова оказалось, что добиться ответов очень непросто.

Это была женская работа – часами сидеть за столом со стойками с катушечными магнитофонами Uher Royal de Luxe, а затем с восьмиканальными магнитофонами, переделанными из видеомагнитофонов{70}. Женщины выглядели как обычные телефонистки, с наушниками наготове, сидя спина к спине в большой комнате, в которой даже был настоящий телефонный коммутатор. В ней также находились пара дежурных офицеров-техников, а женщины за столами на самом деле были не операторами, а «контролерами» 12-го отдела. Как правило, им присваивали звание прапорщика или младшего лейтенанта, и не они, а только офицер за коммутатором, тоже женщина, решала, какой номер поставить на прослушку.

Работа контролера была сравнительно несложной – убедиться, что все катушки находятся в рабочем состоянии, и поставить новую ленту, когда старая подойдет к концу. Иногда им могли приказать «осуществлять слуховой контроль», и тогда они надевали наушники и брали в руки рабочую тетрадь для записей. Каждая из них в обязательном порядке проходила курсы машинописи и стенографии. Их также учили запоминать около пятидесяти голосов и мгновенно определять, кто звонит{71}. За эту работу они получали приличные для советских времен 300 рублей в месяц (для сравнения, инженер зарабатывал около 180 рублей) и вполне реальный шанс полностью потерять слух через пятнадцать лет{72}.

Андрею удалось выйти на одну из таких женщин. Они встретились в кафе «Николай» на Старой Басманной, в двухстах метрах от ее новой работы, редакции прокремлевского сайта. За столиком в углу кафе сидела, испуганно поглядывая по сторонам, миниатюрная женщина чуть за 50, темноволосая, с карими глазами, в скромном деловом костюме. Ее звали Любовь. Андрей показал ей ее рапорт, обнаруженный им в книге о путче 1991 года, опубликованной в 1995 году небольшим тиражом{73}. В то время Любовь была старшим лейтенантом Комитета госбезопасности, «переводчиком специального назначения» в 12-м отделе.

Она подтвердила, что действительно работала в КГБ «контролером». В рапорте она написала, как на второй день путча прослушивала депутата Верховного Совета СССР Виталия Уражцева. Сторонник Ельцина, подполковник Советской Армии, Уражцев прославился после того, как в 1989 году вылетел из КПСС за свои идеи демократизации армии. Ранним утром первого дня путча его арестовали прямо на автобусной остановке и пр


убрать рекламу






ивезли в КГБ, где пытались выяснить, собирался ли он сопротивляться, и предлагали перейти на их сторону. Он отказался. Через несколько часов его отпустили. На следующий день его фамилия попала в список людей, чьи телефонные линии должен был прослушивать 12-й отдел КГБ.

Слушать его разговоры предстояло Любови. Выпускница лучшего вуза страны, она окончила геофак МГУ, затем работала специалистом по экономической географии и переводила с португальского, но вскоре ее позвали в КГБ, в 12-й отдел, на должность переводчика. Если Комитету нужно было подслушать португальцев, бразильцев или ангольцев, вызывали именно ее. В остальное время ей приходилось слушать всех, кто был интересен КГБ.

В дни путча КГБ интересовал депутат Уражцев. В январе 2015 года, сидя в московском кафе, Любовь с беспокойством смотрела на собственный рапорт, опубликованный в книге двадцатилетней давности. «Как это могло произойти? Это же наши внутренние дела, – сказала она. – Этот отчет должен быть засекречен». Она явно не знала, что сказать: в первой же строчке объяснений, написанных после провала путча, Любовь признавала, что 20 августа 1991 года принимала участие в «антиконституционной противозаконной операции» по прослушиванию телефонных переговоров депутата. Она написала, что готова нести ответственность, и даже выдвинула несколько предложений по реорганизации 12-го отдела. Возможно, тогда она действительно сожалела о том, что сделала.

«Что бы я там ни написала, я патриот!» – нервно заявила она. Мы оба знали, что в январе 2015 года ее критические слова о деятельности КГБ были совсем не ко двору. Андрей пытался уговорить ее встретиться еще раз. Но она так нервничала, что задержалась ненадолго – чтобы сказать, что считает сотрудников ФСБ лучшими людьми в стране, – а потом исчезла.

Из других источников мы узнали еще кое-что об истории прослушки в КГБ. Оказалось, что в ведении 12-го отдела находилось 164 точки контроля, разбросанные по всей Москве{74}. Магнитофоны крутились и в районных отделах КГБ, и в центральном пункте прослушки в Варсонофьевском переулке, и на городских телефонных станциях, на каждой из которых для контролеров КГБ были оборудованы специальные, скрытые от посторонних глаз помещения. Телефонные линии посольств иностранных государств прослушивались отдельно. Это называлось «объектовый контроль»: по каждому более-менее крупному посольству работала отдельная команда, сидевшая, как правило, в одном из соседних зданий. Кроме контролеров здесь всегда присутствовали оперативники – на случай, если кто-нибудь из списка подозрительных лиц решит позвонить в посольство и попросить о встрече, его можно было бы перехватить еще до того, как он подойдет к входу.

Всего до распада Советского Союза в 12-м отделе служили девятьсот человек в Москве и еще четыреста в Ленинграде.

Но количество не обеспечивало эффективности. Одновременно отдел мог прослушивать не больше 300 телефонных линий в Москве. За сутки работы удавалось сделать в среднем от восьми до одиннадцати часов записей, при этом на расшифровку одного часа записи уходило семь часов работы контролеров. Существование 164 точек было скорее симптомом слабости системы, а не признаком ее могущества. Посвященным было понятно, что такое количество точек контроля было необходимо из-за плохого качества связи и неоднородности московских телефонных станций, некоторые из которых работали еще с дореволюционных времен. Подземные коммуникации находились в ужасающем состоянии, и иногда было физически невозможно подключить линию к центральному пункту прослушивания.

В ходе расследования оказалось, что многие технологии КГБ вынужден был заимствовать из Восточной Германии. Министерство госбезопасности ГДР, или Штази, начало работать над собственной системой перехвата телефонных разговоров, Systema-A, еще в 1956-м{75}. К концу 1960-х Штази представила более эффективную централизованную Centrales Kontrollsystem, или СЕКО, окончательный переход на которую произошел в 1973-м. Благодаря ей спецслужба могла прослушивать централизованно 4000 телефонных номеров из 8 миллионов, зарегистрированных в стране. В начале 1980-х система была усовершенствована еще раз – до СЕКО-2. В СЕКО-2 использовались магнитофоны марки Elektronik, созданные специально для Штази, которая была единственной в Восточном блоке спецслужбой, имеющей магнитофоны, разработанные специально для нее. Центральные базы CEKO-2 располагались в 15 окружных управлениях и отделах Штази. В одном Восточном Берлине находились 18 станций СЕКО-2. Центральная точка на Франкфуртер Аллее была оборудована четырьмя огромными телекоммуникационными стойками с 1100 контрольными точками, там же были оборудованы 20 индивидуальных постов в отдельном помещении для работы офицеров-контролеров. Специальные кабели соединяли станции СЕКО-2 с коммутационной панелью ближайшей телефонной станции, так что «контролеры» Штази могли слушать все разговоры напрямую. Это было возможно благодаря тому, что подземная коммуникационная система, созданная еще при Гитлере, сохранилась, уцелев даже во время боев за Берлин в 1945 году.

КГБ пытался скопировать систему Штази, завидуя уровню ее технического совершенства. Многие годы за отношения с секретной службой Восточной Германии отвечал генерал-майор КГБ Николай Калягин. Он работал по этому направлению 12 лет, сначала как начальник станции КГБ в Бонне, затем как руководитель отдела, курирующего сотрудничество со Штази. Нам удалось найти его домашний телефон. Когда мы позвонили, трубку поднял сам Калягин.

Он подтвердил, что несколько его офицеров-техников действительно работали в Берлине на постоянной основе: в КГБ всегда интересовались немецкими ноу-хау в деле перехвата информации. Один из наших источников, работавших в Германии в 1980-х, подтвердил эту информацию.

«Мы правильно понимаем, что контроль над телефонными линиями в Берлине был организован лучше, чем в Москве, – спросили мы Калягина, – и что немцы порой превосходили нас в технологиях телефонной прослушки?» «Да, вы правильно понимаете», – ответил Калягин.

У Штази было то, в чем так нуждался КГБ, – централизованная система дистанционного прослушивания телефонных переговоров.

СОРМ был разработан как раз для того, чтобы восполнить этот пробел: создать подобную систему сначала в столице, а потом и во всей стране. К моменту развала СССР КГБ еще работал над СОРМ, но не успел закончить. Через несколько лет этой задачей занялась новая российская спецслужба, Федеральная служба безопасности.

В один из дней лета 2014 года Андрей вошел в высокое здание М-9 на улице Бутлерова, чтобы своими глазами увидеть, как обмениваются трафиком российские провайдеры. Всего 10 лет назад тогда единственная в стране точка обмена, MSK-IX, ютилась в уголке на двенадцатом этаже этого здания. Сейчас она занимала семь этажей, заполненных сотнями и сотнями телекоммуникационных стоек с оборудованием.

На каждом этаже вход в зал преграждает тяжелая металлическая дверь, к каждой требуется своя карточка доступа. У сопровождающего Андрея инженера был пропуск от восьмого этажа. Открыв тяжелую металлическую дверь, Андрей тихо вошел в небольшую комнату, всю уставленную телекоммуникационными стойками. В одной из них он увидел черный ящик с пучком отходящих от нее проводов и несколькими лампочками на панели. На ней было написано «СОРМ». Андрею сказали, что мигающая зеленая лампочка означает, что у ребят из ФСБ, сидящих здесь же, на восьмом этаже, есть чем заняться.

Лампочка мигала.


В 1998–1999 годы Левенчук сделал все, чтобы привлечь внимание общественности к СОРМ, но оказалось, что никто из крупных провайдеров не собирается оказывать сопротивление. И Левенчук зарекся заниматься политикой. Он проиграл битву против СОРМ, и проиграл ее новому директору ФСБ. Его звали Владимир Путин.

Глава 5

Путин встречает интернет

 Сделать закладку на этом месте книги

Экономический кризис 1998 года заставил Ельцина менять премьер-министров одного за другим. Ни один из них не был экономистом, зато все имели непосредственное отношение к спецслужбам. Первым, с 11 сентября 1998-го по 12 мая 1999-го, был Евгений Примаков, бывший начальник Службы внешней разведки. Ему на смену пришел Сергей Степашин, директор ФСБ в 1995-м. 9 августа 1999 года Ельцин представил нового премьера – Владимира Путина, руководившего ФСБ в 1998–1999 годах.

Летом 1999-го Россия медленно и мучительно выходила из кризиса. Но сентябрь потряс Москву двумя взрывами жилых домов, унесшими жизни 216 человек{76}. Виновными были объявлены чеченские террористы, и теракты дали повод для начала новой военной кампании на Северном Кавказе.

Однако Ельцин и его окружение боялись не мятежей и террористов, их больше беспокоили бывшие соратники. Юрий Лужков, мэр Москвы и влиятельный политик, не делал тайны из своих президентских амбиций. Он начал наступление на семью Ельцина, обвинив ее в коррупции. Президентская команда с беспокойством наблюдала, как к Лужкову присоединился Примаков и как вместе они строят новую политическую партию «Отечество», собираясь принять участие сначала в думских выборах в декабре 1999 года, а потом – в президентских в марте 2000-го. Срок полномочий Ельцина истекал через несколько месяцев, и безопасность его и его семьи была под большим вопросом.


Вечером воскресенья, 30 мая 1999 года, Ельцин в ужасе смотрел в экран телевизора в своем доме в Барвихе, знаменитом поселке на Рублевке, где шикарные коттеджи, построенные еще для советской элиты, окружены зеленым лесом. Ведущий Евгений Киселев демонстрировал зрителям «схему президентской семьи» и говорил о коррупции. Киселев показывал это в эфире «Итогов» – самой уважаемой передачи популярного телеканала НТВ. Киселев говорил о дочери Ельцина Татьяне и ее муже Валентине Юмашеве, работающих в президентской администрации, об Александре Волошине, главе этой администрации, и олигархе Романе Абрамовиче. «Эти фотографии на экране чем-то напомнили мне стенд „Их разыскивает милиция“. Я такие стенды в Свердловске очень часто видел: на территории заводов, на автобусных остановках, возле кинотеатров, – писал потом Ельцин в мемуарах. – Там красовались личности пьяниц, воров, убийц, насильников. Теперь милиция в лице НТВ разыскивала мою так называемую Семью: мою дочь, Волошина, Юмашева… Всем этим людям, включая меня, приписывалось подряд все что можно: счета в швейцарских банках, виллы и замки в Италии и Франции, взятки, коррупция… Передача по НТВ повергла меня в шок»{77}.

Каждый вечер по телевизору разыгрывалась политическая драма. Олигарх Борис Березовский, близкий к Кремлю, контролировал первый канал ОРТ, который смотрели во всех одиннадцати часовых поясах, потому что еще с советских времен привыкли к «первой кнопке». С другой стороны был телеканал НТВ Владимира Гусинского, заработавший себе репутацию профессионального СМИ благодаря работе репортеров во время первой чеченской войны. У московского мэра Юрия Лужкова был свой канал, но его смотрели преимущественно в столице. Все они – Березовский, Гусинский и Лужков – поддерживали Ельцина на выборах 1996 года, но сейчас, на закате его второго срока, начали активную борьбу за власть, не дожидаясь его ухода с политической сцены.

Нападки лужковского канала не слишком волновали Ельцина, но выпад со стороны НТВ его ошеломил. Позже он назвал тот эфир «ударом в спину от людей, которых считал своими единомышленниками». Медиаимперия Гусинского «Медиа-Мост», состоявшая из телеканала НТВ, газеты «Сегодня» и еженедельного журнала «Итоги», сделала ставку на союз Лужкова и Примакова. Скандальные разоблачения коррупции в Кремле показывал НТВ, потом они комментировались в «Сегодня», а затем подхватывались другими изданиями.

Для окружавших Ельцина людей это была прямая и непосредственная угроза. После программы Киселева Волошин созвал журналистов кремлевского пула. «Либо мы сломаем Мост, либо Мост сломает государство», – мелодраматично заявил он. Среди присутствующих на встрече была и Елена Трегубова, корреспондент «Коммерсанта». Она сразу поняла, что, говоря «государство», Волошин имеет в виду Кремль{78}.

Кремль решил ответить ударом на удар. В июле государственный «Внешэкономбанк» отказал в выдаче «Медиа-Мосту» одобренного ранее кредита, а затем и вовсе заявил, что группа не расплатилась по займу{79}. Счета «Медиа-Моста» в ВЭБ оказались замороженными, а работавшим в его СМИ журналистам было отказано в доступе в Кремль, вплоть до аннулирования уже выданных аккредитаций{80}. Сергей Пархоменко – журналист, разоблачивший методы спецслужб в статьях «Башня Мерлина», к тому времени главный редактор «Итогов», – помнит, как его главный политический обозреватель Дмитрий Пинскер пришел к нему с плохой новостью. «Кремль решил перекрыть мне доступ к информации, – сказал он. – Мои источники отказываются со мной разговаривать и не разрешают себя цитировать, так что, пожалуйста, отнесись с пониманием к тому, что в моих статьях станет больше анонимных источников и комментаторов». «Доступ был перекрыт не только в Кремль, – вспоминал Пархоменко. – Когда в сентябре началась война в Чечне, нашим корреспондентам перекрыли доступ к командованию и перестали пускать к войскам. Это была хорошо продуманная стратегия»{81}. В глазах Кремля все журналисты, работающие на Гусинского, превратились во вражеских солдат.

Ельцин и его окружение отчаянно искали того, кому можно было доверить свою судьбу по истечении президентского срока. 9 августа Ельцин назначил премьер-министром протеже Березовского, 46-летнего Владимира Путина. Ельцин ясно дал понять, что считает его своим преемником. Путин появился на телевидении практически сразу после назначения и заявил: «Самая главная наша проблема – повторяю, я уже об этом говорил, – которая у нас есть, это отсутствие политической стабильности». Фактически это было обещание сохранить статус-кво{82}.

До 1999-го Путин не был публичной фигурой и к общению с журналистами не привык, как и к свободе информации. Годы перестройки он провел в Германии офицером КГБ, где все пропустил, в том числе горбачевскую гласность, когда газеты соревновались друг с другом в разоблачении сталинских преступлений, советские аппаратчики спорили с диссидентами, такими как Андрей Сахаров, прямо во время трансляции с заседания Совета народных депутатов, а статьи «Московских новостей» москвичи читали вслух на Пушкинской площади. Путин также плохо понимал Запад, много лет просидев в Восточной Германии, которая жила под тотальным контролем Штази. Он пропустил даже падение Берлинской стены, потому что служил не в столице, а в Дрездене, в 200 километрах южнее.

Вернувшись в Санкт-Петербург в 1990 году, Путин не очень понимал, что делать. Позже он рассказывал, что оставаться в КГБ ему не хотелось, поэтому он отклонил предложение о переводе в центральный аппарат в Москву. «Я уже понимал, что будущего у этой системы нет», – вспоминал он позже{83}. Но и уйти он не решился, выбрав «безопасный» вариант – попросил перевести его в качестве прикомандированного офицера КГБ в Ленинградский университет, где он хотел написать кандидатскую. В следующем году он перешел на работу к Анатолию Собчаку, видному демократу, возглавлявшему Ленинградский горисполком, а потом ставшему первым мэром Санкт-Петербурга. Но официально Путин ушел из КГБ лишь 20 августа 1991 года, когда уже было совершенно очевидно, что московский путч закончился неудачей.

В 1990-е Путин не забыл методы, освоенные на службе в КГБ, главные из которых – льстить и вербовать. В 1995 году группа журналистов «Московских новостей» приехала в Санкт-Петербург на встречу с читателями. Собчак, старый поклонник газеты, был в отъезде и попросил своего зама принять журналистов. Так Михаил Шевелев и его коллеги оказались за одним столом с Путиным. Особенного впечатления он на них не произвел, хотя и старался изо всех сил их развлечь. На глаз определив, что среди журналистов есть евреи, он пустился рассказывать о своем недавнем визите в Израиль и выражать восхищение этой страной. Впрочем, попытка угодить гостям провалилась. «В тот вечер я старался выпить побольше, чтобы поскорее его забыть», – вспоминает Шевелев{84}.

В конце декабря 1998 года, вернувшись в Москву, чтобы принять пост директора ФСБ, Путин пригласил на ужин корреспондента «Коммерсанта» Елену Трегубову. На встрече ни с того ни с сего он спросил про ее отца и дал детальное описание конфликта между институтом, где тот работал, и конкурирующей организацией в Санкт-Петербурге. Трегубова решила, что Путин пытается ее вербовать{85}.

Директором ФСБ он пробыл лишь год, с июля 1998-го по август 1999-го. Одним из его достижений стало внедрение СОРМ в интернете.

Личность Путина формировалась в Комитете госбезопасности, главной задачей которого была сохранение монополии КПСС на власть. Путин пришел в КГБ в 1975-м и еще застал ветеранов сталинских спецслужб. О массовых репрессиях он что-то слышал, но «совсем немного», как сам скажет позже. Впрочем, это было обычное дело: офицеры Комитета часто были ограниченными людьми, замкнутыми в собственном достаточно клаустрофобном мире, у многих в системе служили по несколько поколений{86}. Они искренне верили, что доступ к информации и средствам связи может существовать только под контролем государства. В том же 1975 году председатель КГБ Юрий Андропов доложил ЦК КПСС об угрозе безопасности, которую создавали евреи-отказники своими звонками за границу, в связи с чем предлагал ограничить международную связь.

Хотя Путина готовили как работника службы внешней разведки, за границу он поехал нескоро. Четыре с половиной года он служил в Ленинграде, в отделе, занимавшемся вербовкой иностранцев, приехавших в город. Он был в стране, когда сотрудники КГБ преследовали диссидентов, охотились за самиздатом и резали международные телефонные линии после московской Олимпиады 1980 года. Такой была организация, которая сформировала его менталитет.

Даже спустя много лет после увольнения из КГБ и назначения премьер-министром Путин сохранял подозрительность по отношению к журналистам. Однажды в аэропорту Хельсинки, во время своего второго зарубежного визита в качестве премьера, Путин остановился, чтобы ответить на вопросы местных журналистов. Одна из них спросила Путина о ситуации в Чечне – по-русски, медленно и заглядывая в шпаргалку. Путин резко ответил: «Во-первых, мы с вами в неравных условиях: вы зачитываете свой вопрос, заранее заготовленный на бумажке, а я должен отвечать вам сразу с листа»{87}. Для человека, прошедшего школу советских спецслужб, чтение «по бумажке» означало, что вопрос подготовил и написал не сам журналист, а кто-то другой. На деле же финская журналистка просто хотела быть максимально точной, задавая сложный вопрос.


Осень 1999 года была полна драматичных, даже трагических событий: взрывы жилых домов в Москве, война в Чечне, парламентские выборы… Любая критика власти со стороны СМИ, подконтрольных Гусинскому, – и прежде всего НТВ, – воспринималась в Кремле как заговор против Ельцина и его команды. В этой битве газеты не играли главной роли, интернет еще не воспринимался всерьез, всех волновало телевидение.

Но один человек понимал, насколько большой потенциал для Кремля представляет интернет. Это был 48-летний Глеб Павловский – плотный, круглолицый политтехнолог с поседевшими волосами, в очках, любой одежде предпочитающий свитер. Довольно уверенный в себе, Павловский вряд ли мог забыть свой травматичный опыт общения с КГБ. Еще будучи студентом истфака Одесского университета, Павловский заинтересовался политикой и вылетел из комсомола за неортодоксальные взгляды. В середине 1970-х он перебрался в Москву, где продолжал общаться с диссидентами. Вскоре он вошел в состав редакции самиздатовского журнала «Поиски». В апреле 1982 года люди из КГБ пришли за ним. На допросах он раскаялся и стал сотрудничать со следствием, в результате вместо лагеря отправился в ссылку в Республику Коми, в полутора тысячах километрах от Москвы. «Внутренне я понимал, что переступаю черту», – признался он много лет спустя{88}. Он вернулся в Москву в 1985-м, и, хотя его поведение оттолкнуло от него многих диссидентов, Павловский, как только началась перестройка, сразу влился в демократические круги. В 1989 году он основал первое в России независимое новостное агентство «Постфактум». Павловский понял: можно пересечь черту, а потом вернуться назад.

В 1999-м Кремль предложил Павловскому поучаствовать в создании новой проправительственной партии «Единство», а заодно и провести кампанию по дискредитации оппонентов – Лужкова, Примакова, Гусинского и его СМИ. «С Гусинским шла настоящая война», – позже говорил Павловский{89}.

«Фонд эффективной политики» – организация, основанная Павловским для проведения политических кампаний, запустила несколько сайтов, на которых публиковался компромат на столичного мэра Лужкова и материалы о прибыльном бизнесе в столице, который находился под контролем его друзей. Один из сайтов ловко имитировал официальный сайт московского мэра. Телеканалы, которые поддерживали Кремль, часто цитировали компромат, опубликованный на ресурсах ФЭП.

В разгар избирательной кампании Павловский принес в администрацию президента интересную идею. Закон не разрешал обнародовать результаты экзитполов в день выборов, но это ограничение касалось только СМИ и не затрагивало интернет. Павловский решил воспользоваться этим пробелом, и 16 декабря, за три дня до парламентских выборов, ФЭП запустил сайт elections99.com.

В день выборов на нем в режиме реального времени начали появляться результаты экзитполов во всех российских регионах. Традиционные СМИ, включая телеканалы, цитировали данные сайта, что помогло повлиять на мнение еще не определившихся избирателей в пользу путинской партии «Единство». «Единство» набрало 23,3 % голосов по сравнению с 13,3 % партии Юрия Лужкова, что значило 73 места из 450 в Государственной думе. Для партии, созданной буквально накануне выборов, это была настоящая победа.

В день выборов, в 9:51 утра, взволнованный Павловский отправил сообщение на пейджер Валентину Юмашеву, зятю Ельцина и одному из членов внутреннего кремлевского круга: «Это очень похоже на победу»{90}.

Теперь Павловский занялся избирательной кампанией Путина, который должен был стать наследником Ельцина. Павловский регулярно ходил на встречи в бизнес-центре «Александр Хаус», где базировался предвыборный штаб Путина под руководством его близкого союзника Дмитрия Медведева. На встречах часто присутствовал Путин.

Павловский предложил провести встречу с интернет-предпринимателями, пояснив, что такая встреча поможет представить Путина как лидера нового поколения. В конце концов, сказал он, Россия вступает в новый век, и страна хочет опираться на новых людей.

Павловский получил зеленый свет на организацию встречи.

В 1990-е ему не везло: он участвовал во многих потенциально успешных проектах, но оказаться на самом верху так и не смог. Новостное агентство «Постфактум» прекратило существование в 1996-м. В начале 1990-х он был в правлении ИД «КоммерсантЪ», самой успешной деловой российской газеты, но почему-то отвлекся на незначительные пиар-проекты. Путинская кампания давала ему новый шанс. Но он знал правила игры: чтобы быть полезным, нужно всегда иметь козырь – либо репутацию (с которой у него были проблемы), либо, по примеру олигархов, подконтрольное СМИ – телеканал или газету, чего у Павловского тоже не было. Зато был интерес к Сети. Встреча Путина с интернет-деятелями могла показать Кремлю, что у Павловского есть свой ресурс – сетевое сообщество.

Он тут же позвонил Антону Носику, только что запустившему новый амбициозный медиаресурс Lenta.ru, и рассказал о планируемой встрече с Путиным. Зная КГБшное прошлое премьера, Носик не питал иллюзий на его счет. Семья Носика принадлежала к московской либеральной интеллигенции, не любившей советскую власть. Кроме того, он знал о словах Путина, произнесенных в штаб-квартире ФСБ по поводу Дня работника органов безопасности за неделю до назначенной встречи, 20 декабря: «Дорогие товарищи, я могу сообщить, что группа агентов, внедренных в правительство, завершила первую часть своего задания». Присутствовавшие на мероприятии офицеры приветствовали эту фразу одобрительным смехом{91}. Но Носик был абсолютно уверен, что его поколение куда умнее и перспективнее старой ельцинской элиты.

Приглашение на встречу с премьером не удивило Носика: его новый проект был частью онлайн-империи Павловского. «Я знал Антона достаточно долго, лет, наверное, десять, может, больше, и предложил ему запустить "Ленту. ру"», – говорил Павловский. Носик вспоминал, что «все наши проекты тогда были связаны» с Павловским. Офис Носика находился в огромном здании РИА «Новости» на Зубовском бульваре, где располагались все медиа-ресурсы Павловского.

Павловский попросил Носика и Марину Литвинович, начинающую интернет-журналистку и активную участницу интернет-сообщества, работающую в фонде Павловского, составить список людей для встречи с премьером. Носик выбрал своих молодых друзей – большинству еще не было тридцати, и все они занимались созданием интернет-контента.

Но подготовка требовала времени: информация о готовящейся встрече вскоре вышла за пределы узкого круга и дошла до аппарата правительства. Одним из тех, кто узнал о подготовке встречи, был Олег Рыков, опытный советник аппарата правительства в сфере информационных технологий{92}. В 1980-е он участвовал в курируемой КГБ сверхсекретной, сверхамбициозной и сверхдорогой программе по созданию системы управления СССР в период военных действий. На этот случай во многих городах страны строили огромные подземные бункеры, в которых размещали мощные компьютерные центры, причем к некоторым забыли подвести кабели. Он многое знал о компьютерах и ненавидел секретность, считая, что в большинстве случаев она прикрывает непрофессионализм.

Рыков встревожился, когда узнал о плане Михаила Лесина – министра, отвечающего за работу СМИ, – отобрать у РосНИИРОСа – неправительственной организации, работающей на базе Курчатовского института, – право делегирования доменных имен и передать его государству. Для него это значило только одно: «Лесин хочет подгрести под себя интернет»{93}. Рыков выяснил, что Лесин собирается представить этот план на предстоящей встрече Путина с интернетчиками. В случае одобрения весь Рунет оказался бы под прямым контролем властей.

Рыков тут же позвонил Алексею Солдатову. Официально отбором участников встречи занимался департамент информации правительства. Рыкову удалось добиться включение своего департамента науки в число организаторов мероприятия и выбить себе право предлагать участников для встречи. Рыков и Солдатов заполнили свою квоту друзьями, работающими в интернете еще с начала 1990-х.

Одновременно Солдатов пытался создать единый фронт против инициативы Лесина. Он позвонил Анатолию Левенчуку и попросил найти Носика. Две недели Левенчук пытался выполнить эту просьбу, задействовав всю свою знаменитую энергию, но отыскать Носика не смог.

Когда дата встречи была наконец объявлена, Солдатов собрал команду в офисе «Релкома», недалеко от Курчатовского института, чтобы определить линию поведения. Было решено, что Солдатов выступит первым, а остальные приглашенные попытаются «завалить» предложение Лесина.

28 декабря 1999 года две группы независимо друг от друга подошли к Белому дому. Прошло восемь лет после того, как Ельцин со своими сторонниками забаррикадировался здесь во время путча, и шесть с того момента, как это здание обстреливали танки во время противостояния с парламентом. С тех пор здание отреставрировали, обнесли забором, и поставили контрольно-пропускные пункты. Демонстрации здесь давно запретили.

На встречу были приглашены двадцать человек, и две группы встретились в вестибюле. Они поднялись на лифте на пятый этаж, в так называемую центральную зону Дома правительства. Ожидая начала встречи перед конференц-залом, две группы почти не разговаривали друг с другом.

Даже выглядели они по-разному. Друзья Носика оделись неформально, в то время как группа Солдатова была в деловых костюмах. Первые, по словам Алексея Платонова, директора РосНИИРОСа и друга Солдатова, были совсем «другой тусовкой». «Мы имели дело с инфраструктурой, – говорит он. – Есть несколько слоев интернета, и мы работали с нижним и средним, а то, что сверху, – это надстройка, которую все сейчас и называют "интернетом". Они считали себя элитой, нас же называли водопроводчиками»{94}.

Наконец их пригласили в просторный конференц-зал, в центре которого стоял длинный стол, формой напоминающий подкову. Рассадка была свободной. Во главе стола сидел Путин вместе с заместителем и двумя министрами – Михаилом Лесиным и главой Минсвязи Леонидом Рейманом. Солдатов сел справа от него, Носик – напротив. Павловский, придумавший эту встречу, на нее не пришел.

Путин сделал короткое вступление. Солдатов немедленно поднял руку{95}. Он неторопливо рассказал историю интернета в России. Затем, следуя заранее одобренному плану, передал слово известному юр


убрать рекламу






исту Михаилу Якушеву, который столь же аккуратно разъяснил присутствующим принципы правового регулирования Сети.

Путин кивнул, а затем вдруг выложил перед собой документ за авторством Лесина и согласованный с Рейманом. В нем было всего два пункта: «О порядке выделения и использования доменных имен» и «О создании национальной системы регистрации доменных имен». Вместе они предполагали передать контроль над доменной зоной. ru государству и обязывали все зарегистрированные в России организации, будь то частные компании, СМИ или школы, в срок до 31 декабря 2000 года открыть в этой зоне свои корпоративные сайты{96}.

Путин попросил присутствующих высказать свое мнение об этом предложении. Все изобразили удивление. Руку поднял Носик. «Это именно то, из-за чего мы так боимся правительства, – сказал он. – Вы, словно фокусники, вытаскиваете из рукава какое-то очередное регулирование, после чего все могут просто идти домой!»{97}

Опоздавший на встречу друг Носика, веб-дизайнер Артемий Лебедев, ворвался в зал в сопровождении Марины Литвинович, сотрудницы Фонда Павловского, и занял пустое кресло. Лебедев, сын известной писательницы Татьяны Толстой, с банданой на голове, сразу бросился в атаку на сидевшего напротив него Платонова. Лебедев обвинил РосНИИРОС в чрезмерно высоких ценах на доменные имена.

Платонов был ядерным физиком, всю сознательную жизнь проработавшим в Курчатовском институте. В этот день он второй раз в жизни надел галстук (первый был на защите кандидатской). Нападение Лебедева прямо на глазах у премьер-министра, которого Платонов видел впервые, выбило его из колеи. Он решил, что гнев Лебедева не случаен: «Мне показалось, что у него был какой-то предварительный разговор». Главной темой встречи были вопросы государственного регулирования интернета, в частности, кто будет делегировать домены. Предложение Лесина было для Платонова «чем-то сродни рэкету: у вас есть что-то, что приносит прибыль, – отдайте это мне». Платонову показалось, что речь Лебедева, произнесенная в присутствии Путина, фактически давала правительству новые аргументы, почему следует изменить статус-кво. Платонов начал эмоционально отвечать{98}. Градус дискуссии повышался, и вскоре присутствующие стали перебивать друг друга. Одно было понятно: присутствующие за столом – и те, кто моложе, и старшее поколение, – были категорически против предложения Лесина.

Солдатов снова поднял руку. Дождавшись кивка Путина, он сказал: «Предлагаю подвергнуть этот вопрос общественному обсуждению».

«Согласен, – немедленно отреагировал Путин. – Давайте договоримся, что и этот проект, и любой другой, касающийся интернета, отныне будет становится предметом общественных дискуссий».

Это означало, что проект Лесина отклонен. Встреча продлилась чуть больше полутора часов.

Покидая Белый дом, основатель «Яндекса» Аркадий Волож, который был на встрече, но отмалчивался большую ее часть, прихватил с собой один из карандашей. На следующий день его сын выставил карандаш на продажу на онлайн-аукционе Molotok.ru. За «карандаш, украденный со встречи Путина с интернет-деятелями», он попросил 2500 рублей{99}.

Носику дискуссия, разыгранная в конференц-зале Белого дома, представлялась чистым шоу. Он был уверен, что Путин знал сценарий и то, чем все закончится. Носик думал, что реальной целью встречи было укрепление имиджа премьера как нового, «продвинутого» и либерально настроенного российского лидера. В конце концов Путин в это же время пытался убедить западный бизнес, что полностью поддерживает свободный рынок и продолжает следовать курсом, проложенным Ельциным. Еще Носику казалось, что интернет-деятелей собрали для того, чтобы те продемонстрировали поддержку, что они и сделали. «Благодаря мне, благодаря всем нам Путин получил то, что хотел, – вспоминает Носик. – Получил поддержку наиболее "продвинутой" части общества».

Носик не думал, что у проекта Лесина был шанс быть одобренным.

Солдатов, напротив, считал, что угроза была реальной, а потому чувствовал немалое облегчение, получив от Путина обещание ничего не подписывать, не проведя перед этим общественную дискуссию. В течение многих лет Кремль свое обещание держал. «Мы получили, что хотели», – вспоминает Солдатов.

Для всех людей, пришедших тогда в Белый дом, встреча, по сути, ничего не изменила: правила игры остались старыми. Статус-кво был сохранен, и именно этого они и добивались.

У Путина, возможно, осталось другое впечатление. В 1999-м он еще не был знаком с дивным новым миром интернета: у него не было электронной почты, а всю информацию, найденную помощниками в Сети, он получал в распечатанном виде. Он всегда пытался втиснуть новых людей в собственное видение мира – делал то, чему так хорошо научился во время работы в КГБ, а потом, в 1990-е, в Санкт-Петербурге у Собчака. Он увидел, что самые важные фигуры интернета, этой совершенно новой сферы, были так или иначе связаны с Кремлем – через политтехнологов, олигархов или правительственные агентства, – а многие напрямую зависели от государственных контрактов. Выступление Лебедева могло навести его на мысль, что этими людьми можно манипулировать. Их можно расколоть и ими можно управлять. Это был хорошо знакомый метод КГБ, но пока Путину ничего не нужно было делать.

Три дня спустя, во время новогоднего поздравления, Ельцин объявил об отставке и передал власть Владимиру Путину.

Глава 6

Двухтысячные

 Сделать закладку на этом месте книги

Президент Путин не забыл, как медиаимперия Владимира Гусинского чуть не уничтожила Кремль. Он был убежден, что власть должна контролировать телевидение как самый массовый и эффективный способ передачи информации. Но именно тогда, когда Путин решил разобраться с телевидением, в мире медиа началась цифровая революция, – газеты и телеканалы стали терять популярность, а люди начали все больше доверять онлайн-ресурсам. Было ясно, что новые медиа наступают, и положение вещей скоро кардинально изменится.

Путин выиграл президентские выборы 26 марта и принял присягу 7 мая 2000 года в Большом Кремлевском дворце, в сияющем золотом Андреевском тронном зале. Через четыре дня, 11 мая, в офис «Медиа-Моста» в Палашевском переулке в Москве ворвались вооруженные люди в камуфляже. Еще через месяц, 13 июня, был арестован и сам Гусинский. Его отправили в Бутырку, старинную тюрьму в центре Москвы. Медиамагната посадили в тесную камеру с тремя другими заключенными.

На следующее утро во время встречи с адвокатом Гусинский написал на копии постановления суда об аресте: «Это политическая интрига, организованная высокопоставленными представителями власти, для которых свобода слова представляет опасность и помеху для реализации их попыток построения в их понимании "новой России", а на самом деле возврата к тоталитарному прошлому»{100}.

Вскоре ему передали сообщение от министра печати Михаила Лесина. Предложение было простым: «Медиа-Мост» в обмен на свободу. После трех дней в тюрьме Гусинский согласился. 16 июня его освободили, и прямо из Бутырки он поехал в офис «Медиа-Моста», где тайно записал видеообращение, в котором заявил, что согласился продать компанию под давлением.

Гусинского поместили под домашний арест. Следующие три недели его адвокаты прорабатывали условия продажи активов «Медиа-Моста» компании «Газпром», государcтвенному газовому монополисту. В конце концов Гусинский подписал соглашение, и Лесин его завизировал, выступив гарантом со стороны государства. Только после этого Гусинскому было позволено покинуть страну, и он улетел в Лондон, в изгнание.

Несмотря на подписанное соглашение, отдавать компанию Гусинский не хотел. Чтобы надавить на него, Генпрокуратура с помощью спецслужб и правоохранительных органов организовала массированную атаку на СМИ «Медиа-Моста». Последовали аресты, уголовные дела, обвинения, визиты в офисы холдинга сотрудников ФСБ и налоговой полиции. Финансового директора «Медиа-Моста» Антона Титова посадили в тюрьму по обвинению в мошенничестве в особо крупных размерах.

Напряжение нарастало. В январе 2001 года Татьяну Миткову, одну из самых популярных ведущих НТВ, вызвали на допрос в Генеральную прокуратуру. Журналисты телеканала поняли, что настал момент, когда они сами должны что-то предпринять. Коллега Митковой Светлана Сорокина, которая брала первые телеинтервью у Путина в качестве директора ФСБ, а потом и премьера, обратилась к президенту в прямом эфире: «Владимир Владимирович, мы, конечно, не олигархи и не акционеры, но НТВ – это прежде всего именно мы. Может, найдете время, встретитесь с нами?» В тот же день ей перезвонил Путин, и через несколько дней одиннадцать журналистов телеканала пригласили на встречу в Кремль.

В полдень 29 января журналисты собрались на Красной площади. Их встретили и проводили через ворота Спасской башни в Сенатский дворец – здание в неоклассическом стиле, купол которого хорошо виден с Красной площади.

Со времен революции Сенатский дворец был символом государства и местом, где жили cоветские лидеры: здесь жил Ленин, и у Сталина здесь тоже была небольшая квартира.

Журналистов проводили на третий этаж, в президентскую библиотеку. Круглый зал библиотеки совсем недавно отреставрировали, на дорогих деревянных полках за стеклом стояли прекрасные тома, по большей части энциклопедии, книги по русской истории и подарки иностранных лидеров.

Светлану Сорокину сразу отозвали для личной беседы с Путиным, а остальным было предложено подождать. Сорок минут Путин проговорил с Сорокиной, и только после этого вошел в библиотеку в сопровождении сотрудников президентской администрации Владислава Суркова и Алексея Громова.

Путин обошел журналистов, пожав каждому руку. После протокольной съемки все сели за круглый стол.

Виктор Шендерович, известный телеведущий и сатирик, в этот день был в плохом настроении. «Мне не нравилась сама идея просить президента, будто мы были его рабами. Я не верил, что все это может хорошо кончиться», – вспоминал он. Он знал, что Кремль выдвинул руководству НТВ три условия: прекратить расследование о коррумпированности членов ельцинской семьи, перестать критиковать войну в Чечне и убрать кукольного двойника Путина из программы Шендеровича «Куклы». Эта сатирическая программа, высмеивающая всех известных российских политиков, выходила уже пять лет и была мегапопулярной. Среди ее персонажей была и кукла Ельцина, и куклы других высших чиновников, но Путин не любил, когда над ним смеялись. Незадолго до этого Шендерович изобразил Путина в образе крошки Цахеса из сказочной повести Гофмана – уродливого карлика, имеющего магическую власть над людьми{101}.

Шендерович решил выступить первым: «Товарищи мои – люди серьезные, а я со своим шутовским амплуа могу себе позволить чуть больше остальных». Шендерович спросил Путина, готов ли тот говорить откровенно, или они будут оставаться в рамках взаимного пиара. «Какой пиар? – спросил Путин. – Я в этом ничего не понимаю…» – и внимательно посмотрел на Шендеровича. Тогда тот попросил Путина отпустить заложника – финансового директора НТВ Антона Титова. Путин ответил, что как президент он не может вмешиваться в дела Генеральной прокуратуры.

Встреча была настоящей катастрофой. В самом начале Сорокина передала Шендеровичу бумажку, на которой было два слова: «Все бесполезно». Но Шендерович и другие журналисты продолжали задавать вопросы, и на каждый Путин давал вежливые, но пустые ответы. Он сказал, что не может поговорить с генеральным прокурором, потому что прокуратура в России является независимым институтом. Он утверждал, что не назначал генпрокурора, потому что это в компетенции Совета Федерации, – президент только представляет кандидатуру на рассмотрение. «Этот фокус (подмену сути дела его формальной стороной) президент за время беседы успел показать нам еще несколько раз», – вспоминал Шендерович.

Но журналисты прекрасно понимали, насколько далеки слова Путина от реальности. «Как поступает человек, которому раз за разом лгут в лицо? – вспоминал потом Шендерович. – В самом тихом случае – он просто встает и уходит. Наверное, так и надо было сделать, но никто не решился (все-таки президент России!), и мы просидели три с половиной часа». Главный редактор НТВ Евгений Киселев считал, что Путин хотел их завербовать, рисуя им прекрасное будущее, если они откажутся от критики Кремля. «Когда он понял, что мы на это не пойдем, он сразу стал очень враждебен и перешел к угрозам. Он сказал мне: "А вы, господин Киселев, мы знаем все о ваших часовых телефонных разговорах с Гусинским", – вспоминает Киселев. – Я спросил его: "Значит ли это, что вы прослушиваете мой телефон?" Но он сделал вид, что не расслышал, и отвернулся».

Три месяца сотрудники НТВ провели в тревожном ожидании, пока ночью с 13-го на 14 апреля журналистов не выгнали из редакции телеканала на восьмом этаже телецентра «Останкино».

Со старым НТВ было покончено. Через два дня закрыли газету «Сегодня». Из редакции журнала «Итоги», где главным редактором был Пархоменко, выставили 74 сотрудника. Крупнейшая независимая от Кремля медиаимперия была разгромлена.

Журналисты «Медиа-Моста» боролись отчаянно, но практически в одиночку. Журналистское сообщество не проявило солидарности и не поддержало их. Мы в то время работали в «Известиях», и, хотя Ирина могла свободно писать репортажи про давление на «Медиа-Мост», большая часть редакции равнодушно отнеслась к делу НТВ, а некоторые даже испытывали чувство тайного удовлетворения.

Журналистов НТВ уважали за профессионализм, но многие считали их высокомерными. К тому же им платили лучше, чем на других каналах. Многие российские журналисты отказывались верить НТВшникам, говорившим, что цель Кремля – уничтожить единственный в стране независимый телеканал. Они считали, что Гусинский ввязался в большую политику и проиграл. Они не рассматривали войну против СМИ Гусинского как атаку на них самих или на свободу слова в целом.

Тем временем общество стало отворачиваться от журналистов. Поток компромата в конце 1990-х и войны между телеканалами в 1999-м скомпрометировали саму идею репортерского расследования. Некоторые известные репортеры, сделавшие имя в 1990-х, оказались коррумпированными и брались публиковать заказухи, если им хорошо платили{102}.

Журналистика утратила безоговорочное доверие, завоеванное в перестроечные годы. Кроме того, пресса стала ассоциироваться с западными либеральными ценностями, которые появились в России после распада СССР. Многие озлобились на Запад после финансового кризиса 1998 года, решив, что свободный рынок и демократия – идеи, заимствованные на Западе, – не дали ничего, кроме хаоса.

Тем временем репортеры стали терять не только доверие публики, но и работу. За семь лет авторы этой книги сменили пять мест работы: отдел политики «Известий» разогнали, главного редактора газеты «Версия» уволили, «Московские новости» закрыли, после чего коллектив газеты пытался запустить политический журнал, а потом сайт, но и они долго не продержались. В 2006-м мы присоединились к команде «Новой газеты», но через два года ее руководство решило резко сократить освещение деятельности спецслужб, и нас уволили. И в такой ситуации оказались очень многие репортеры.

В начале и середине 2000-х московские газеты и журналы часто меняли владельцев, в конце концов оседая в руках лояльных Кремлю олигархов. Но для публики этот процесс проходил практически незаметно. 6 октября 2006 года в центре Москвы была убита Анна Политковская – самая известная в стране независимая журналистка, занимавшаяся расследованиями военных преступлений. В Париже почтить ее память собралось больше людей, чем в Москве. Заказчики преступления не найдены до сих пор.

Пока Кремль ставил под контроль телеканалы и газеты, олигархи обратили внимание на интернет. В 1999–2000 годах были запущены самые заметные российские интернет-ресурсы – в частности, «НТВ.ру» Гусинского (переименованный в 2002-м в Newsru.com) и Grani.ru Березовского. Gazeta.ru еще в сентябре 1999-го Павловский продал олигарху Михаилу Ходорковскому.

«Фонд эффективной политики» Павловского, продолжавший играть на стороне Путина, запускал один за другим амбициозные проекты вроде онлайн-газет Lenta.ru и Vesti.ru или национальной службы новостей Strana.ru – как утверждалось, медиа-ресурса нового поколения, публиковавшего не только текстовые, но и видео– и аудиоматериалы. Редактором Strana.ru стала заместитель Павловского Марина Литвинович – та самая, что пришла с Артемием Лебедевым на встречу Путина с интернет-деятелями в декабре 1999 года{103}.

Все эти ресурсы обходились минимумом штатных корреспондентов, будучи прежде всего новостными агрегаторами. Лишь у сайта Gazeta.ru была полноценная редакция с корреспондентами, имевшими опыт работы в печатных изданиях, – перезапуск проекта был сделан бывшими репортерами «Коммерсанта». Но это делало его и самым затратным: новостные агрегаторы обходились командой редакторов, в чьи задачи входило как можно быстрее перелицовывать новости из агентств и газет. Подача и внешний вид были важнее проверки фактов. Все понимали: наступила новая эпоха.


23 октября 2002 года группа вооруженных чеченских террористов захватила здание театрального центра на Дубровке в Москве, когда на сцене шел мюзикл «Норд-Ост». Кошмар длился три дня. В субботу, 26 октября, спецназ ФСБ взял здание штурмом. По официальным данным, погибли 130 человек, большинство из которых отравились газом, содержащим фентанил, наркотическое вещество с анестезирующим эффектом. Его использовали, надеясь усыпить террористов. Во время и после штурма поток новостей и комментариев, критикующих операцию по освобождению заложников, затопил Рунет. Свидетельства очевидцев, фотографии отравленных людей в автобусах циркулировали по всем новостным агрегаторам. К этому Кремль был явно не готов.

В то время мы работали в еженедельнике «Версия». В воскресенье, 27 октября, на следующий день после штурма, мы поняли, что не можем ждать неделю до выхода свежего номера. У нас был репортаж о том, какой катастрофой закончился штурм, но нужно было найти, где его опубликовать. Мы поставили материал на собственный сайт Agentura.ru, который при поддержке «Релкома»{104} запустили за два года до того для освещения деятельности российских спецслужб. Репортаж был тут же перепечатан ведущей итальянской газетой La Stampa .

В пятницу, 1 ноября, когда новая «Версия» наконец должна была уйти в печать с нашей статьей, в редакцию пришла группа сотрудников ФСБ. Они хотели задержать номер, но, к счастью, опоздали: номер уже отправился в типографию. Тем не менее несколько компьютеров, включая редакционный сервер и компьютер Андрея, сотрудники ФСБ унесли с собой{105}. Рейд шел уже несколько часов, и главный редактор, опасаясь, что нас могут арестовать, запретил нам появляться в редакции. Мы нашли небольшое кафе на Старом Арбате, где и решили дождаться развития событий. Через некоторое время двери распахнулись, и внутрь влетели наши коллеги, с которыми мы работали еще в конце 1990-х в отделе происшествий газеты «Сегодня». Сразу же стало весело, ребята подшучивали над нашим положением. Посыпались десятки идей, как можно организовать для нас общественную поддержку. Увы, многие из них были чистой воды фантазиями. Мы слишком хорошо знали, что на этот раз все иначе. Было очевидно, что издания, в которых теперь работали наши друзья, не готовы поддерживать опальных журналистов. Ставки были слишком высоки.

Шли недели, и ФСБ продолжала давить на «Версию». Журналистов еженедельника, включая нас, вызывали на допросы, и по некоторым вопросам следователей мы поняли, что нам грозит обвинение в разглашении государственной тайны.

Но власти не учли новый фактор – реакцию независимых интернет-медиа. Через несколько дней после рейда ФСБ мы отправились в офис Newsru.com – несколько тесных комнаток в бывшем здании «Медиа-Моста» в Палашевском переулке. Мы пришли к главному редактору ресурса, Лене Березницкой-Бруни, с которой сдружились еще в газете «Сегодня». Лена обещала помочь: то, чем закончился штурм театрального центра, ее буквально взбесило. Newsru.com организовал общественное давление, сообщая о каждом допросе, о каждом движении спецслужб в нашу сторону, и в конце концов ФСБ отступила. Спустя полгода редакции даже вернули компьютеры.

Другие традиционные СМИ, задававшие неудобные вопросы о действиях спецслужб во время «Норд-Оста», тоже попали под удар. Радиостанция «Эхо Москвы» получало официальное предупреждение за трансляцию интервью с террористами. Было приостановлено вещание телеканала «Московия». Репортажи НТВ о захвате заложников критиковал лично Путин{106}.

Но Кремль не успевал за независимыми интернет-ресурсами. Они были быстрей, умней и технологичней. На этот раз поток информации повернулся против Кремля. Прокремлевские сайты Павловского проигрывали сражение за интернет-аудиторию.

В 2002-м Павловский продал два проекта, Vesti.ru и Strana.ru, государственной корпорации ВГТРК. Если это была попытка усилить информационные возможности Кремля дополнительными силами, то она провалилась. Сайты оказались слишком неповоротливыми и реагировали на события, выдавая банальные материалы, продвигающие официальную точку зрения. Воздействовать на общественное мнение у них не очень получалось. Через несколько лет Strana.ru была перезапущена в качестве энциклопедии российских регионов.


В середине 2000-х журналисты продолжали терять работу. Для многих интернет стал единственным местом, где они могли высказываться публично. При этом у интернет-медиа не было ресурсов, чтобы оплачивать журналистские расследования и репортажи. Так репортеры превратились в блогеров и комментаторов, что было значительно дешевле. Подавляющее большинство было настроено критично к Кремлю, и их главной площадкой стал LiveJournal.com.

Среди первых русскоязычных пользователей этого сервиса был Антон Носик, вскоре ставший самым читаемым российским блогером. В 2007-м он стал «евангелистом по социальным сетям» компании SUP Media, владеющей LiveJournal.com.

Кремль ответил на интернет-бум проверенным методом, уже доказавшим свою эффективность с газетами, – покупкой ресурсов лояльными олигархами.

Gazeta.ru, единственное на тот момент онлайн-СМИ, имевшее полный штат репортеров, стала первым ресурсом, на котором был опробован этот подход. В 2006 году ресурс приобрел Алишер Усманов, близкий к Кремлю основатель горно-металлургической компании «Металлоинвест». К тому времени Усманов уже успел купить издательский дом «Коммерсантъ». Вскоре в его руках оказалась и доля компании, владеющей LiveJournal.com.


В мае 2008 года Путин передал президентское кресло Дмитрию Медведеву, а сам стал премьер-министром. Молодой Медведев был представлен публике как политик либеральных взглядов, интересующийся интернетом и технологиями. Но это был все тот же Медведев, который в 2000-м руководил избирательной кампанией Путина из бизнес-центра «Александр Хаус».

Алексею Солдатову, одному из пионеров Рунета, было предложено место в правительстве Медведева – должность заместителя министра связи. Солдатов согласился: совместное предприятие «Релкома» с ФАПСИ закончилось ничем, и компании приходилось выживать в условиях жесткой конкуренции с крупными провайдерами, имевшими собственные линии связи – преимущество, которого у «Релкома» никогда не было. В отчаянной попытке выжить команды «Релкома» и «Демоса» попытались объединиться, но из этой затеи ничего не вышло, и в конце концов национальная сеть «Релкома» прекратила свое существование.

Отношения Солдатова с сыном снова не ладились, и о назначении отца Андрей узнал от корреспондента РБК, позвонившего ему за комментарием. Звонок застал Андрея на парковке «Новой газеты», когда тот накачивал шину своего «Опеля». «Андрей, да брось ты свой старый "Опель", черный БМВ с мигалкой уже в пути!» – не удержались коллеги из редакции.


Через несколько месяцев после вступления Медведева в должность, в августе 2008-го года, началась война с Грузией. Российская армия разгромила грузинскую за шесть дней, но Кремль был недоволен освещением событий в СМИ, особенно в интернете.

Самым популярным поисковиком в стране к тому времени стал «Яндекс». Каждый день СМИ соревновались, чтобы попасть в его топ новостей. К концу 2000-х российский средний класс, особенно его образованная часть, уже отвык узнавать новости из утренних газет, предпочитая главную страницу «Яндекса».

В 2008-м «Яндекс» занимал девятое место в списке крупнейших в мире поисковых систем{107}. Компания росла настолько быстро, что руководство задумалось о необходимости переезда из здания на улице Самокатная, куда «Яндекс» перебрался каких-то три года назад. Этот живописный район Москвы на набережной Яузы был в основном застроен краснокирпичными заводскими зданиями конца XIX века. «Яндекс» быстро отремонтировал здание бывшей ткацкой фабрики, переделав его в штаб-квартиру интернет-гиганта: с велопарковкой, открытым внутренним пространством, стойкой ресепшен под логотипом компании и корпоративным музеем с выставленным на обозрение первым сервером «Яндекса».

В начале сентября 2008 года, под конец рабочего дня, два черных БМВ со спецсигналами въехали в ворота на Самокатной, мимо двух деревянных лошадей, раскрашенных детьми сотрудников «Яндекса».

Машины остановились у входа бывшей фабрики. Из них вышли Владислав Сурков, замглавы президентской администрации, и Константин Костин, замначальника управления внутренней политики администрации{108}. Они поднялись на второй этаж, в кабинет гендиректора «Яндекса» Аркадия Воложа.

В те дни главной заботой команды «Яндекса» был Алишер Усманов, владелец «Коммерсанта» и Gazeta.ru, акционер Livejournal.com, Mail.ru и Vkontakte.ru, который настойчиво делал Воложу предложения о покупке. Его действия таинственным образом совпали по времени с проблемами, внезапно возникшими у компании: новый дата-центр не мог запуститься из-за отсутствия какой-то подписи, возникли странные уголовные дела вокруг «Яндекс. Денег», где гендиректор Волож вдруг превратился в ответчика. Волож был частым гостем в президентской администрации, где пытался найти поддержку. Но первым, кого он встречал в коридорах администрации, был сам Усманов.

Люди «Яндекса» думали, что Усманов и будет главной темой встречи с чиновниками администрации. Поэтому Волож пригласил на встречу Елену Ивашенцеву, старшего партнера инвестиционного фонда Baring-Vostok, старейшего акционера «Яндекса».

Лев Гершензон, 29-летний руководитель сервиса «Яндекс. Новости», был предупрежден о встрече на тот случай, если понадобятся его объяснения по поводу работы алгоритма «Яндекс» при отборе новостей для главной страницы. Гершензон знал о недавней встрече Воложа с Медведевым, во время которой тот заметил на столе президента несколько скриншотов главной страницы «Яндекса», где в топе новостей фигурировали грузинские СМИ. «Задач было две, – вспоминает Гершензон. – Во-первых, показать и убедить их, что это робот. Ну как можно убедить? Открыть и показать шестеренки – продемонстрировать внутренний интерфейс, механизм его работы. Во-вторых, объяснить, как формируется рейтинг источников, доказать, что новости выбираются алгоритмом, и никого случайного там нет».

Вскоре после начала встречи Волож вызвал Гершензона в свой кабинет. Когда тот вошел, все действующие лица были уже на месте: на диване сидели Волож, двое его сотрудников и Ивашенцева, Сурков и Костин стояли у стола. Гершензона представили, Сурков и Костин не представились. Они пожали друг другу руки, и Гершензон поспешил к столу, но по пути снес стоявший на нем стакан – тот упал на пол и разбился. Смущенный Гершензон раскрыл ноутбук, подключил его к телевизору и начал показывать слайды.

Мягкие манеры, очки и интеллигентный голос скрывали принципиального, твердого человека – Гершензон принимал участие во всех антипутинских протестных маршах. Он был лингвистом, а не программистом, и осенью 2005-го вместе с командой друзей пришел в «Яндекс» для работы над особым проектом, целью которого было научить поисковую систему определять события, так или иначе связанные с публичными людьми, и встраивать их в новостную ленту. Вскоре его назначили руководителем всего новостного сервиса. Он в деталях знал, как это работает, и, выступая перед Сурковым и Костиным, прекрасно понимал, что стоит на кону{109}.

Подтянутый и энергичный 43-летний Сурков считался серым кардиналом Кремля{110}. Он сделал потрясающую карьеру: отслужив в спецназе, в начале 1990-х стал личным телохранителем олигарха Михаила Ходорковского, быстро вырос до его главного рекламщика, а затем и пиарщика. В 1999 году он уже работал в президентской администрации. При Путине он стал автором идеи по превращению России в «суверенную демократию». Термин был придуман Сурковым – его смысл был в том, что демократия в России должна развиваться по правилам, отличным от тех, что действовали в остальном мире{111}. Среди его проектов было создание прокремлевской молодежной организации, члены которой могли бы выходить на улицы и противостоять массовым протестам и цветным революциям. Именно Сурков выстроил эффективную систему укрощения СМИ. Во время встречи Путина с журналистами НТВ он сидел по правую руку от


убрать рекламу






президента.

Костин, чересчур грузный для своих 38 лет, имел за плечами непродолжительный опыт работы в «Коммерсанте», затем в пиаре, потом в принадлежавшем Ходорковскому банке МЕНАТЕП, где познакомился с Сурковым. Он работал над рядом прокремлевских проектов, поддерживал хорошие отношения с Сурковым, а в июне 2008 года стал его правой рукой в президентской администрации.

«Я был там минут двадцать. Рассказал им о том, как выбираются новости, какие факторы влияют на их расположение в рейтинге, показывал топ», – вспоминает Гершензон. Сурков перебил его, указав пальцем на заголовок, взятый с либерального сайта. «А это наши враги, – сказал он. – Этого нам не надо!» Гершензон страшно удивился: «Я не думал, что взрослый человек на полном серьезе может произносить такое».

После того, как Гершензон покинул кабинет, Сурков объяснил руководству «Яндекса», что Кремлю нужны успешные бизнес-истории. Он явно хотел показать, что власти предлагают «Яндексу» дружбу, но Костин вдруг запросил доступ к интерфейсу новостного сервиса, о принципах работы которого рассказал Гершензон. Когда кремлевские наконец ушли, яндексовцы решили обсудить, что только что произошло. «Мы были шокированы», – рассказывает Гершензон. Он попытался убедить руководство, что близкое сотрудничество с Кремлем может плохо кончиться: «Я сказал им: ребята, не забывайте, что вы им нужны тоже. Мы что, уже воюем? Это не наши понятия, мы не должны разговаривать на их языке, в категориях "друг" – "враг"».

Суркову и Костину хотелось контролировать не только то, что пишут традиционные СМИ, но и то, что видит растущая интернет-аудитория на главной странице «Яндекса». Они желали определять политическую повестку каждый день, каждый час. Когда они пытались заставить «Яндекс» исключить оппозиционные сайты из алгоритма подбора новостей, стало понятно: эти двое хотят контролировать не только СМИ, традиционные и онлайн, но вообще весь русскоязычный интернет.

Весной 2009 года Костин снова приехал в «Яндекс», и сотрудники предложили компромисс. Операционная модель «Яндекса» предусматривала отношения со всеми включенными в новостную базу данных СМИ, которые получали статус «партнеров». Костину предложили стать «партнером» «Яндекса». Для него даже придумали специальное название – «заинтересованный представитель ньюсмейкера». Чиновнику также дали номер телефона – на случай, если у президентской администрации возникнут вопросы о выбранных новостным алгоритмом заголовках. «Понятно было, что им не интересно, как что работает, – вспоминает Гершензон. – Их интересовало только одно – чтобы у них было то, что нужно, а что не нужно, не было. Но мы с ними очень удачно играли в эту игру». Костин регулярно звонил, Гершензон писал в ответ объяснительные письма. «Все ваши объяснения крайне неубедительны», – отвечал Костин.

В большинстве случаев причинами гневных звонков были собственные промахи президентской администрации. Кремль запросто мог представить какую-нибудь инициативу, которую надо было продвигать, и требовал от проправительственных СМИ написать о ней, вот только эти СМИ часто ставили идентичные тексты. Робот «Яндекса» тут же определял дубликаты и помещал их внизу рейтинга. «Мы им говорили – ну, вы хоть скажите своим журналистам, чтобы они разные тексты писали», – вспоминает Гершензон.

Какое-то время эта игра удовлетворяла Кремль. «Яндекс» выстоял под давлением властей.


6 сентября 2008 года Медведев изменил структуру МВД. Департамент, отвечавший за борьбу с организованной преступностью и терроризмом, был расформирован. Вместо него появилась структура, призванная бороться с экстремизмом: по всей стране появились Центры «Э». В разгар экономического кризиса власти боялись массовых волнений. Совместно с ФСБ новый департамент МВД запустил масштабную программу по мониторингу всех видов гражданской активности, подразумевавшую надзор за религиозными организациями, непарламентскими политическими партиями и неформальными молодежными группами.

Был провозглашен принцип «превентивности», и огромные ресурсы тратились на создание обширной базы данных потенциальных нарушителей, а также на разработку и внедрение системы, способной отслеживать передвижение на всех видах транспорта. Замысел был прост: получить технологии, которые можно использовать, чтобы помешать активистам добраться до места проведения демонстраций и митингов. МВД, ФСБ и местные власти начали активно закупать самые современные технологии слежки и контроля: беспилотники, камеры CCTV с функцией распознавания лиц и многое другое. В первую очередь это оборудование было установлено на центральных станциях московского метрополитена и на вокзалах{112}.

Все это время Кремль отчаянно искал новые методы борьбы со стремительно разрастающейся блогосферой и независимыми сайтами. Уже несколько лет блогеров одолевали так называемые тролли, намеренно уничтожавшие дискуссии в онлайн оскорбительными, провокационными или не относящимися к делу комментариями. Тролли стали постоянными обитателями форумов, чатов и блогов. Они свободно чувствовали себя в LiveJournal.com, позволяющем оставлять анонимные комментарии.

Одновременно сайты либеральных СМИ попали под серию DDoS-атак. За ними стояли «патриотические хакеры», которые также атаковали ресурсы в Эстонии, Грузии и Литве.

Но кем были эти хакеры? В 2000-е Кремль создал несколько массовых молодежных движений. Самыми крупными были «Наши» (создана под личным контролем Суркова) и «Молодая гвардия» (молодежное крыло прокремлевской партии «Единая Россия»). Активисты обоих движений были пойманы на троллинге и проведении DDoS-атак на оппонентов Кремля{113}.

В мае 2009 года Павловский запустил кремлевскую «школу блогеров»{114}. В нее пригласили восемьдесят человек со всей России, каждый из которых получал в свое распоряжение двух-трех активистов. Они должны были научить своих подопечных организовывать и проводить информационные онлайн-кампании. Кремль также не оставлял попыток переманить на свою сторону некоторых известных блогеров, обещая доступ к высокопоставленным представителям власти.

17 августа 2009 года на Саяно-Шушенской гидроэлектростанции, самой крупной в России, произошла авария. Машинный зал станции затопило, станция была полностью обесточена, катастрофа унесла жизни семидесяти пяти человек.

Возможная негативная реакция СМИ предсказуемо беспокоила Кремль. В ход пошел новый метод: журналиста «Интерфакса», сделавшего критический материал, лишили аккредитации. Вместо него освещать операцию ликвидации последствий пригласили популярного блогера, шеф-редактора фотослужбы компании SUP (владельца сервиса LiveJournal) Рустема Адагамова, известного под ником drugoi. Адагамов прекрасно понимал, почему оказался в таком положении: «Я просто в своем блоге написал, что корреспондент не разобрался… Парень из «Интерфакса» просто не понял, о чем идет речь». Через несколько дней Адагамов получил предложение присоединиться к кремлевскому пулу – элитной группе журналистов, которые имели доступ к президенту. Адагамов согласился.

Новый подход продемонстрировал: при освещении «сложных» тем Кремль вполне может заменить профессиональных журналистов на лояльных блогеров.


В 2010 году произошло два важных события, повлиявших на Рунет. В апреле был запущен новый кабельный телеканал «Дождь», владельцем и главной движущей силой которого была Наталья Синдеева. Энергичная и жизнерадостная, Синдеева до этого никогда не работала на телевидении, но сделала успешную развлекательную радиостанцию «Серебряный Дождь».

Запуск телеканала занял у Синдеевой три года. Канал стал частью небольшой медиаимперии, в которую, кроме «Дождя», вошел новостной сайт Slon.ru, запущенный в мае 2009-го, и недавно приобретенный журнал городских новостей «Большой город». Все журналисты Москвы гадали, кто на самом деле стоял за проектами Синдеевой, но официальная версия гласила, что их финансирует ее муж, бизнесмен Александр Винокуров.

Для телеканала амбициозная Синдеева поначалу собиралась арендовать пространство в одной из высоток Москва-Сити, тогда еще недостроенном. Но идею пришлось оставить из-за экономического кризиса 2008 года. Синдеева отчаянно искала новое место, и однажды ей позвонили друзья. «Они сказали мне, смотри, есть помещение, аренда которого стоит 100 долларов за квадратный метр», – вспоминает она. Речь шла о бывшей кондитерской фабрике «Красный Октябрь», – комплексе зданий из красного кирпича, построенных в конце XIX века на одном из островов Москва-реки с видом на Кремль.

Синдеева решила посмотреть на здание. Огромные помещения, все еще пахнувшие шоколадом, были практически пустыми. За стеной дорабатывал последние дни «спеццех» по производству конфет для Кремля. Синдеева быстро нашла владельца, но переговоры затянулись на месяцы. Еще несколько месяцев ушло на ремонт. К тому моменту, когда редакция «Дождя» наконец-то заняла пятый этаж фабрики, «Красный Октябрь» превратился в самое модное среди столичных хипстеров место. Вокруг уже работали кафе, бары и студии.

Изначально никто не предполагал, что «Дождь» будет вещать в интернете и займет критическую позицию по отношению к властям.

«Мы и не думали становиться информационным каналом, – говорит Синдеева. – Мы думали, что это будет какое-то очень авторское телевидение, с авторами-ведущими, с людьми; телеканал, который ведет зрителя к думающему, ответственному контенту. В конце концов, я прекрасно понимала, что новостной контент – самый дорогой из того, что может быть с точки зрения производства. Да и мне лично новости никогда не были интересны». Логотип сделали на английском языке: «Дождь: Optimistic Channel».

Оптимизма действительно хватало: основным цветом выбрали розовый, логотип канала был розовым, и кабинет Синдеевой был полон вещами розового цвета, там даже стоял розовый холодильник.

Несмотря на то, что в Москве было достаточно профессиональных тележурналистов, потерявших работу в 2000-е, Синдееву они не интересовали: она набирала ведущих, у которых не было опыта работы в эфире. Ей нужен был свежий, позитивный взгляд.

Канал запустился в апреле 2010-го, но пробиться в мир кабельного вещания оказалось не так быстро, как планировала Синдеева.

«27 апреля мы в первый раз вышли в эфир, – вспоминает Синдеева, – а уже 7 мая кабельный оператор выключил нас по звонку – и не потому что мы сделали что-то ужасное, а просто превентивно. Сурков не хотел независимого канала, и он, даже не разбираясь, на одной из встреч с Вексельбергом и Евтушенковым, владельцами двух самых крупных кабельных операторов, дал понять, что "Дождь" в кабеле не нужен»{115}.

У Синдеевой был сайт Slon.ru, и вскоре на главной странице появилось окно, где транслировался эфир «Дождя» – один час в день. Канал очень быстро набрал популярность. Грамотная речь, интеллигентные лица – то, что давно исчезло с телевидения, – сразу сделали его популярным среди столичного среднего класса. Летом Синдеева поняла, что интеллигентных лиц зрителям мало, они хотят политических новостей.

Теперь ей нужно было найти главного редактора. Она попросила редактора Slon.ru временно заняться подбором новостной команды. В сентябре «Дождь» включили в платный пакет «НТВ-Плюс» – именно так канал попал в телевизоры московских квартир.

Возглавить новостную команду Синдеева пригласила 29-летнего Михаила Зыгаря – одного из репортеров журнала «Русский Newsweek», почти 10 лет до этого проработавшего международником в «Коммерсанте». «С самого начала я ясно понимал, что от меня требуется, – вспоминает Зыгарь. – Когда в июне я пришел в "Дождь", я увидел, что тут есть 23-летние журналисты, а те, кому 25, считаются более опытными, и они как-то верстают выпуск»{116}. Синдеева никогда не ставила перед ним конкретных задач. Они просто решили, что смогут работать вместе.

Так в России снова появилось частное независимое телевидение.

В это же время в интернете появилась новая звезда – блогер с политической повесткой. Им стал 34-летний юрист Алексей Навальный. За десять лет он испробовал разные способы добиться общественного признания. Он вступил в партию «Яблоко», откуда вскоре был исключен за ксенофобские взгляды{117}. В 2007-м основал националистическое движение «Народ» и принял участие в «Русском марше», главным лозунгом которого было отделение Северного Кавказа от России. Но это не принесло ему большой популярности.

В конце концов он нашел свой метод: весной 2008-го Навальный приобрел небольшие пакеты акций «Роснефти», «Газпрома» и «Транснефти», – компаний, подконтрольных государству. На все он потратил около 300 тысяч рублей, в то время примерно 10 тысяч долларов. Как миноритарный акционер он получил право на доступ к информации о деятельности компаний. Вскоре он опубликовал в своем блоге расследование, обвинив руководство «Транснефти» в хищениях при строительстве трубопровода «Восточная Сибирь – Тихий океан». «Я хотел, чтобы вопрос о расследовании этой деятельности стал частью политической повестки страны», – написал он в своем блоге 17 ноября 2010 года{118}. Он обнаружил, что 120 миллиардов рублей куда-то растворились, и запостил сканы документов, которые получил как акционер. На следующее утро Навальный стал самым знаменитым в России расследователем финансовых махинаций.

В то время как традиционные СМИ теряли доверие, а расследовательская журналистика была скомпрометирована, Навальный быстро приобрел репутацию бесстрашного борца с коррупцией. «Мой блог существует только потому, что в СМИ существует цензура», – скажет он позже. Его популярность среди уставшего от коррупции среднего класса больших городов стремительно росла. Телеканал «Дождь» рассказывал о каждом его шаге.

В июне 2010 года Медведев приехал в Кремниевую долину. Он хотел произвести впечатление современного лидера и во время визита в штаб-квартиру компании Twitter открыл в соцсети аккаунт @kremlinrussia, а потом приказал министерствам последовать его примеру. Свой аккаунт появился даже у ФСБ, впрочем, просуществовал он всего несколько месяцев. Cимпатии продвинутого среднего класса новый президент завоевал, запустив строительство инновационного центра «Сколково» – инкубатора для IT-стартапов и новых технологий, который называли российской Кремниевой долиной. Но способ поддержки инноваций был выбран типично российский – через приказ сверху.

Медведев хотел превратить Россию в страну более технологичную, но не обязательно более демократичную. Примером для него был авторитарный лидер Сингапура Ли Куан Ю, которого включили в попечительский совет «Сколково», возглавляемый Медведевым. Когда Медведев приехал в Сингапур, его поразила эффективность местной бюрократии: он смог зарегистрировать компанию через интернет за несколько минут. С тех пор Медведев говорил о Сингапуре как о примере, на который должна ориентироваться Россия{119}.

Навальный тоже восхищался Ли Куан Ю – его впечатляла эффективность, с которой в Сингапуре боролись с коррупцией. «Я бы многое простил Путину, если бы он был русским Ли Куан Ю», – говорил он{120}.

Авторитарные лидеры не выносят критики извне, поэтому им так нравится идея защиты «национального суверенитета». Этот подход разделял и Медведев. Игорь Щеголев, его министр связи и массовых коммуникаций, начал активно продвигать идею российского «национального суверенитета» в интернете. Алексей Солдатов помог России зарегистрировать кириллический домен рф в ICANN, международной корпорации по управлению доменными именами и IP-адресами. Но он покинул пост в 2010 году, не желая участвовать в реализации проектов, поддержанных Кремлем, но казавшихся ему спорными, вроде создания отечественной операционной системы или разработки подконтрольного властям национального поисковика.

Глава 7

Восстание масс

 Сделать закладку на этом месте книги

Волна протестов в арабском мире, известная как Арабская весна, накрыла Северную Африку в самом начале 2011 года. 14 января президент Туниса Зин эль-Абидин Бен Али, руководивший страной 23 года, бежал в Саудовскую Аравию. 11 февраля под давлением протестов в Каире в отставку ушел Хосни Мубарак, правивший Египтом 29 лет. В Кремле эти события восприняли как прямую и непосредственную угрозу.

Через десять дней Дмитрий Медведев прилетел во Владикавказ, столицу Северной Осетии. Визит российского президента не анонсировался. В аэропорту его встретил директор ФСБ Александр Бортников, вместе они направились на экстренное заседание Национального антитеррористического комитета (НАК), в который входят руководители спецслужб и правоохранительных органов. Обычно на совещании НАК председателем выступал Бортников, но сегодня место во главе стола занял Медведев, а глава ФСБ сел по его правую руку. Медведев впервые вел заседание НАК, он был мрачен и говорил медленно, выделяя каждое слово. Начал он с описания ситуации на Северном Кавказе, затем переключился на проблемы Ближнего Востока. «Посмотрите на ситуацию, которая сложилась на Ближнем Востоке и в арабском мире, – сказал он. – Она тяжелейшая. Предстоят очень большие трудности… Надо смотреть правде в глаза. Такой сценарий они раньше готовили для нас, а сейчас они тем более будут пытаться его осуществлять. В любом случае этот сценарий не пройдет». Фактически он дал понять, что существует заговор западных стран, целью которого является поддержка протестных сил и смена российского режима{121}.

В Кремле были убеждены, что США постоянно работают над изобретением технологии, которая позволит свергать режимы в странах бывшего Советского Союза. Цветные революции в Грузии и на Украине Кремль считал прямым результатом вмешательства Америки во внутреннюю политику ближайших соседей России{122}. В головах путинских чиновников существовала простая схема: революция нуждается в людях на улицах, но, поскольку авторитарные режимы успешно подавляют традиционные способы мобилизации масс, такие как профсоюзы и оппозиционные политические партии, США постоянно ищут новые методы. В окружении Путина верили, что способ, найденный Вашингтоном в начале 2000-х, – это молодежные движения, которые в час Х поведут толпы на Кремль. В ответ власти жестко подавляли оппозиционные группы, способные организовать уличные протесты. Кроме того, Администрация президента создала собственные молодежные организации, которые могли пригодиться для уличного противостояния.

Путин и его окружение твердо верили, что Арабская весна – это еще один шаг к установлению «мировой гегемонии» США. События в Тунисе и Египте назвали Facebook– и Twitter-революциями, что не прошло незамеченным в Кремле. Там посчитали, что на этот раз американцы придумали такое средство мобилизации людей для уличного протеста, которое вообще не нуждается в организациях и структурах, – людей мобилизуют социальные сети. 22 июня Алек Росс, советник по инновациям госсекретаря США Хиллари Клинтон, выступил в Лондоне, где объявил, что интернет стал «Че Геварой XXI века»{123}. Росса прочитали в Москве, и одна его мысль выглядела особенно пугающе: интернет позволяет создавать движения без лидеров.

Для людей, прошедших школу КГБ, это звучало серьезной угрозой: получалось, что cпецслужбы могли легко пропустить начало кризиса, не заметив появление лидеров, ведь в революции, организованной через интернет, их может и не быть. Значит, кризис может возникнуть совершенно неожиданно.

Социальные сети стали приоритетом.

Но для спецслужб это была новая область, в которой они не очень хорошо ориентировались.

В ФСБ за оперативную работу в интернете отвечает Центр информационной безопасности (ЦИБ){124}, базирующийся в монументальном угловом здании на пересечении Мясницкой улицы с Лубянским проездом – в советское время здесь был Вычислительный центр КГБ{125}. С середины 2000-х ЦИБ закупал системы мониторинга интернета{126}. Одной из таких систем был «Семантический архив», который к 2011 году установили на компьютерах ФСБ, Минобороны, Совета Безопасности и как минимум четырех департаментов МВД{127}.

В 2011-м разработчики добавили в «Семантический архив» специальный модуль поиска по форумам и блогам. Как пояснили программисты, алгоритм действий сотрудников спецслужб в нем сводится к тому, что в список забивается определенное количество блогов, и система мониторит их по различным показателям.

Однако у таких систем, разработанных отечественными компаниями, были свои ограничения.

Во-первых, системы мониторинга первоначально разрабатывались для анализа структурированной информации, вроде архивов прессы, и лишь потом адаптировались под интернет с его неструктурированным контентом.

Во-вторых, они могли искать информацию только в открытых источниках, что делало технически невозможным анализ контента в Facebook или Twitter. Между тем именно с соцсетями и должны были в первую очередь научиться работать спецслужбы.


Президентские выборы 2012 года приближались, но ни Путин, ни Медведев не говорили, кто из них пойдет на выборы. Оба колебались. Время работало на Медведева: Путин постепенно терял популярность у бюрократов и элиты. Наши источники в спецслужбах сообщали, что даже лояльность ФСБ пошатнулась, и несколько генералов пытались выйти на контакт с Медведевым. Причины не были политическими: недовольство Путиным было вызвано сменой поколений, точнее, невозможностью смены. К 2011 году места в правительстве и госкорпорациях были заняты людьми Путина, назначенными в начале 2000-х, и эти люди не собирались уходить на пенсию. Для младшего поколения возможности роста в госструктурах были закрыты.

Кризис затронул и спецслужбы, где ключевые должности были заняты теми, кого Путин знал с 1990-х, когда руководил ФСБ. Нарастали напряженность и недоверие между начальством и офицерами среднего звена.

Медведев и его круг прекрасно это понимали. В декабре 2010 года Медведев подписал закон о сокращении на пять лет – с 65 до 60 – предельного возраста пребывания на госслужбе. Многие восприняли этот шаг как намерение избавиться от старой путинской гвардии.

Весной 2011-го каждое движение молодого президента, каждое его появление в СМИ рассматривалось через призму того, сможет ли он избавиться от Путина.

Все это время Наталья Синдеева отчаянно пыталась протолкнуть свой канал в кабельные сети. Наконец ее друзья из телеиндустрии подсказали, что помочь ей может только одно – появление Медведева в эфире. Возможность представилась в середине апреля. Для Синдеевой это было нелегкое время. Только что она сняла с эфира самую зрелищную программу «Поэт и Гражданин» из-за сатирической поэмы об отношениях между Путиным и Медведевым, в которой высмеивалась слабость последнего. Синдеева считала, что поэма задевала его лично. Актер Михаил Ефремов и поэт Дмитрий Быков в знак протеста покинули «Дождь», а Синдеева попала под шквал критики со стороны либералов за цензуру на телеканале.

В середине апреля техники Digital October – компании, представляющий собой микс из IT-инженеров, интернет-дизайнеров и стартаперов, которая располагалась в соседнем с редакцией «Дождя» помещении, – пришли к продюсерам Синдеевой с просьбой о помощи. Через неделю на их площадке должно было пройти закрытое заседание комиссии по модернизации под председательством Медведева. У Digital October не было телекамер, чтобы снять мероприятие, и они попросили их у «Дождя». Когда Синдеева узнала об этом, она немедленно отправила e-mail Наталье Тимаковой, пресс-секретарю президента. Тимакову она знала много лет и обратилась к ней неформально: «Наташа, очень нужно, чтобы Медведев пришел к нам на канал!» Дальше следовали аргументы: инновации и модернизация, которые определяют политическую повестку молодого президента, являются частью имиджа телеканала{128}.

Тимакова ответила в тот же день. Она написала, что Медведев придет, добавив: «У вас будет десять минут». Через два дня служба охраны президента прислала офицеров, чтобы проверить помещения «Дождя». Тут Синдеева поняла, что встреча на самом деле состоится. До сих пор не очень понятно, почему Медведев принял ее приглашение, – из-за репутации канала или потому, что Синдеева сняла из эфира программу с сатирой на него.

Все утро 25 апреля накануне встречи Синдеева не могла решить, что надеть. Она никогда не встречалась с Медведевым и беспокоилась, не окажется ли она намного выше невысокого президента, поэтому отказалась от таких формальностей, как каблуки. Решив отступить от делового стиля, она выбрала драные голубые джинсы, белую рубашку и туфли на плоской подошве.

Путь из Digital October в помещения «Дождя» проходил через кухню, длинный коридор и большое открытое пространство с кирпичными стенами старой фабрики. На кухне висел большой портрет российского нефтяного магната Михаила Ходорковского, которого посадили в тюрьму еще во время первого президентского срока Путина. Приехавшая первой Тимакова прошла с Синдеевой весь маршрут. Войдя на кухню и увидев портрет, она внимательно посмотрела на Синдееву: «Я правильно понимаю, что ты собираешься встречать Медведева в таком виде и оставить тут Ходорковского?» Не став извиняться за джинсы, Синдеева ответила: «Слушай, если хочешь, чтобы мы сняли портрет, мы снимем. Но выглядеть это будет странно: он здесь уже давно висит». Тимакова промолчала, и портрет остался.

Наконец вошел Медведев, и Тимакова представила Синдееву. Когда Медведев увидел портрет, он улыбнулся: «Ну, я понял, я кажется, попал в правильное место». Синдеевой очень понравился этот неформальный стиль: «Это было очень искренне, по-человечески». Медведев просто очаровал ее, и она провела его по всем помещениям канала, познакомила с журналистами и наконец усадила за стол в студии, во главе которого сели главный редактор «Дождя» Михаил Зыгарь, его соведущий, еще четыре журналиста и сама Синдеева. Все сотрудники канала собрались здесь, чтобы послушать президента.

Раскованно и спокойно Медведев начал говорить об интернет-технологиях и сетевом телевидении.

Когда Зыгарь спросил, собирается ли он баллотироваться на второй срок, Медведев только коротко рассмеялся и сказал, что планирует преподавать в университете, когда президентские полномочия истекут.

Вместо запланированных десяти минут визит затянулся на сорок пять, и почти весь разговор транслировался в прямом эфире{129}. «Мы были все очарованы и вдохновлены», – вспоминает Сиднеева. «Он нам понравился», – говорит Зыгарь{130}. Когда Медведев уходил, сотрудники и журналисты «Дождя» зааплодировали. «Было ясно – он нормальный чувак!» – говорит Синдеева. После встречи она написала Тимаковой: «Если можешь, попробуй от нас ему передать: пусть он в себя верит. Его люди нормальные поддержат».

После визита президента судьба канала резко изменилась: чиновники и политики начали принимать приглашения прийти в эфир, а кабельные операторы включили «Дождь» в свои пакеты, сделав канал доступным для миллионов зрителей по всей России.

Медведева воспринимали как символ модернизации – экономической модели, в которой современные технологии значат больше, чем добыча нефти и газа. Его самым известным проектом было создание в 20 километрах от Москвы технопарка «Сколково», который должен был стать российской Кремниевой долиной и поддерживать новые стартапы и проекты в области информационных технологий. Медведев лично побывал в Кремниевой долине и Стэнфордском университете и постоянно пользовался iPadом. Cредний класс, не представлявший жизни без интернета, обрадовался запуску «Сколкова», видя в этом поворот к новой экономике.

Одновременно в столице начало меняться понятие общественного пространства. Оно стало более доступным: арт-галереи, выставочные центры и публичные лектории появились в таких местах, где раньше могли быть только склады. Люди обживали старые ткацкие фабрики и винные заводы, в парках, где раньше ржавели советские аттракционы, появились шезлонги на свежевысаженных газонах. Местами Москва стала напоминать cовременный Лондон, местами Вену, – возможно, не реальные Лондон и Вену, но, по крайней мере, фотографии этих городов в Instagram.

Реконструированный по заказу столичной мэрии парк Горького заполнился хипстерами в кедах, их подругами и детьми. По дорожкам катались посетители в ярких футболках и шортах на крошечных самокатах и велосипедах, везде был бесплатный Wi-Fi, на каждом углу открылись кофейни – и никакого фейсконтроля, cверкающих «феррари» и других атрибутов нефтяной экономики.

В это же время ОМОН продолжал жестко разгонять оппозицию, собиравшуюся 31 числа каждого месяца на Триумфальной площади у памятника Маяковского, но это никак не отражалось на вкусе моккачино, и в конце концов, никто не собирался запрещать «Пикник Афиши» – обожаемый средним классом музыкальный фестиваль.

Медведев был символом этих новых порядков.

Однако его мягкие манеры, равно как и живой интерес к современным технологиям, очаровавшие Синдееву и журналистов «Дождя», не делали его демократом. Даже если бы он и решился баллотироваться на второй срок, как пыталась убедить его Синдеева в письме Тимаковой, никто не думал об открытом соперничестве с Путиным на демократических выборах. Скорее, предполагалась какая-нибудь подковерная игра с целью перехитрить Путина и заставить его уйти. Об


убрать рекламу






итателей «Красного Октября» и их аудиторию не волновало отношение Медведева к Арабской весне, его бэкграунд и инициативы по борьбе с экстремизмом, направленные против свободы слова и собраний, потому что для них он был «нормальным чуваком», который мог избавить всех от Путина.

1 августа Путин приехал в летний лагерь на озере Селигер, где каждое лето собирали молодежь из прокремлевских организаций. Как и ожидалось, его спросили, собирается ли он участвовать в президентской гонке, и он снова не дал прямого ответа. Никто не понимал, почему Путин с Медведевым не могут определиться, и кто будет следующим президентом. Обе команды пытались подтолкнуть своих кандидатов сделать публичное заявление{131}.

Но они все еще выжидали.


В субботу 24 сентября 2011 года на трибунах московского дворца спорта «Лужники» собрался весь политический истеблишмент страны. Начинался второй день съезда «Единой России». Под аплодисменты в зал вошли Медведев и Путин и проследовали в центр арены. Все сели, но вдруг зал снова оживился: все увидели Путина, быстро идущего к сцене. Делегаты снова стали аплодировать. Неожиданно включилась трансляция гимна, Путин осекся и резко остановился: гимн застал его у первого ряда. Наконец гимн перестал играть, и Путин вышел на сцену.

Перед ним раскинулось море голов высокопоставленных чиновников и бюрократов, известных спортсменов и артистов, собравшихся на съезд. За его спиной стоял огромный экран с развивающимся российским флагом.

Всех присутствующих занимал один вопрос: пойдет ли Медведев на второй срок или он всего лишь марионетка Путина, временно замещавший его место?

Путин уперся руками в трибуну и начал говорить. Он улыбался и демонстрировал уверенность в себе. После комментариев о ходе съезда он перешел к вопросу отношений между ним и Медведевым: «Договоренность о том, что делать, чем заниматься в будущем, между нами давно достигнута, уже несколько лет назад». Теперь он говорил медленно, без тени улыбки. Многие хотели бы, чтобы он возглавил партийный список на предстоящих выборах, – сказал он. Но он предлагает, чтобы список возглавил действующий президент Медведев.

Потом слово взял Медведев. Он выглядел нервным и чересчур оживленным. 14 минут он говорил о партийных делах и наконец перешел к тому, чего все так долго ждали, – звенящим голосом он предложил съезду поддержать кандидатуру Путина на пост президента страны.

Зал захлестнули аплодисменты, партийцы вскочили с мест. Настоящий хозяин возвращался домой, в Кремль.

Советник Медведева, Аркадий Дворкович, смотрел съезд по телевизору. После слов президента он написал в Twitter: «Радоваться нечему».

Этот момент стал первым толчком, который вскоре приведет к серьезным потрясениям.

В этот день главный редактор «Дождя» Михаил Зыгарь находился в Перми, куда приехал на премьеру театральной постановки{132}. Звонок из Москвы с новостью о возвращении Путина застал его с женой в кафе. Здесь, на Урале, в доброй тысяче километров от Москвы, уже похолодало. Зыгарь вышел на улицу. Шел снег, но Зыгарь не замечал. В рубашке с короткими рукавами он стоял у кафе, с телефоном у уха, названивая продюсерам, журналистам, техническим работникам, ведущим эфира и, конечно же, руководителю канала Натальей Синдеевой. Это заняло почти два часа. Профессиональный инстинкт требовал от него сначала сделать все, чтобы осветить новость, и лишь потом – думать о собственных переживаниях.

В 6 вечера в эфир «Дождя» вышел спецвыпуск новостной передачи «Здесь и сейчас». «Третий срок: Следующие двенадцать лет с Владимиром Путиным» – гласил заголовок. Ведущая начала эфир словами «рокировочка закончилась» и добавила: «Владимир Путин возвращается в президентское кресло». Гости передачи обсуждали иллюзии, которые они питали в отношении Медведева. Настроение в студии было мрачным.

Московские СМИ захлестнула волна разочарования. «Что ж, первые двенадцать лет прошли быстро», – написал в Facebook 38-летний Юрий Сапрыкин, главный редактор журнала «Афиша». Когда его друг Светлана Романова заметила, что Путин может остаться президентом до 2024 года, и ей к тому моменту будет столько же, сколько Юрию сейчас, он ответил: «Светлана, кто-то всю жизнь прожил при Иване Грозном или при Сталине – все двадцать девять лет». И добавил: «Те, кто выжил».

Разочарование было связано не столько с Медведевым лично – в конце концов он был лишь частью путинской машины, – сколько с потерянной надеждой шагнуть в будущее. К этому примешивалось чувство, что тебя обманули: разве это демократия, когда два человека решают, кто из них будет у власти, причем, как заявил Путин, делают это заранее? Разве это не унизительно, когда «тандем» просто сообщает, кто станет президентом? А как же мнение избирателей – его никто не собирался спрашивать?

В тот же день Борис Немцов, один из ветеранов оппозиционного движения и ельцинский вице-премьер, проводил в Москве съезд своей небольшой партии. Съезд собрали, чтобы определиться с линией поведения на предстоящих думских выборах. Там, на съезде, Немцов и услышал о заявлении Путина. Он был в ярости. «Форма издевательская, – прокомментировал он новость, – русскому народу объявили, что два этих – то ли Дольче и Габбана, то ли Сократ и Спиноза, – решили, что будет вот так, и точка». Решение Путина он назвал худшим сценарием для России{133}. Немцов находился под постоянным прессингом, за ним открыто следили: несколькими неделями раньше на YouTube появилось видео, снятое в одном из кафе Вашингтона, где Немцов встречался с американским правозащитником и российским экологом. Это было явным сигналом, что его встречи контролируют даже в столице США{134}.

25 сентября в центре Москвы на Пушкинской площади собрался малочисленный митинг оппозиции. В течение пяти лет мы ходили практически на все подобные акции. В этот день нам снова показалось, что мы уже знаем большинство участников – собралось всего несколько сотен человек. У всех было общее ощущение безнадежности. Слово взял 29-летний политик Илья Яшин. В его голосе явно сквозило отчаяние. «Вчера у последних романтиков исчезли иллюзии по поводу оттепели, либерализации, демократизации, модернизации, – говорил Яшин. – Очень много людей начинают сегодня паковать чемоданы и думают о том, как бы уехать из страны. Люди считают, сколько лет им будет через 12. Кому-то будет уже много, кому-то еще не очень. Люди не хотят все это время коротать при Путине. Но я призываю вас, призываю ваших родственников, ваших друзей не уезжать никуда из нашей страны. Мы не должны отдавать нашу страну подонкам!»

Думские выборы были назначены на 4 декабря 2011 года, и «Единая Россия» рассчитывала на бесспорную победу. Но образованные жители больших городов презирали путинскую партию – серую массу функционеров, не имеющей другой идеологии, кроме преданности своему лидеру, легион бюрократов и тех, кто от них зависел. Когда Алексей Навальный в радиоэфире назвал «Единую Россию» партией жуликов и воров, это мгновенно ушло в народ.

Прогрессивная городская интеллигенция считала, что «Единая Россия» не способна честно победить на выборах. Острое желание сделать хоть что-нибудь после решения «тандема» дало толчок стихийному объединению людей вокруг идеи контроля выборов в Думу. Очень быстро в интернете возникли группы с соответствующими названиями: «Гражданин Наблюдатель», «РосВыборы», «Лига наблюдателей» и тому подобные. В одной лишь Москве 11 000 человек вызвались пойти на избирательные участки в качестве наблюдателей. Но им явно не хватало опыта и координации. Им нужен был профессионал.

Таким человеком был 30-летний Григорий Мельконьянц, невысокого роста энергичный человек с темными восточными глазами. Неутомимый трудоголик, способный за минуту произнести, казалось, минимум тысячу слов, Мельконьянц был заместителем директора «Голоса», единственного в стране независимого движения в защиту прав избирателей.

Мельконьянц ждал этого момента несколько лет. С 2003 года он внимательно следил за думскими выборами, собирая и анализируя данные о голосовании. Он понимал, как работает система и как выявлять случаи фальсификации. Во время президентских выборов 2004-го, легко выигранных Путиным, Мельконьянц организовал горячую телефонную линию, на которую звонили люди со всей страны и сообщали о нарушениях на избирательных участках по всей России.

Весной и летом 2011-го «Голос» значительно усовершенствовал эту систему. Теперь вместе с горячей линией «Голос» решил использовать новые возможности, которые давал интернет.

К выборам в Госдуму «Голос» разработал собственную краудсорсинговую платформу, которую назвали «Карта нарушений». Волонтеры со всей России посылали данные о фальсификациях на участках, которые отражались в одном месте – на карте страны. Она была интерактивной и постоянно обновлялась. Летом 2011 года Gazeta.ru предложила «Голосу» выложить карту на своем сайте, где миллионы посетителей могли бы следить за результатом в режиме реального времени. В сентябре 2011-го к карте открыли доступ.

Власти заметили карту практически сразу, и она их не обрадовала. Сознавая, что они столкнулись с простым и доступным средством, которое сделает фальсификации на избирательных участках слишком заметными, они организовали контратаку. Прокремлевские хакеры-активисты попытались дискредитировать карту «Голоса», загрузив в нее явно ложную информацию, но попытка была столь неуклюжей (хакеры взяли уже существующие отчеты о случаях фальсификаций, поменяли название партии и отправили их повторно), что Мельконьянц мгновенно ее отловил. Накануне 4 декабря Gazeta.ru под давлением властей была вынуждена убрать карту со своего сайта, но из интернета она не исчезла: сразу несколько СМИ, включая телеканал «Дождь», предложили «Голосу» свою помощь, и миллионы людей по-прежнему могли следить за происходящим{135}.

Впрочем, у Кремля еще оставались козыри в рукаве. В ночь на 3 декабря, за двадцать минут до полуночи, в аэропорту Шереметьево приземлился рейс из Варшавы – прилетела глава «Голоса» Лилия Шибанова. Настроение у нее было мрачное: несколько часов назад, пока она ехала в аэропорт Варшавы, телеканал НТВ, теперь полностью прокремлевский, показал фильм, обвинивший «Голос» в работе на Запад.

Шибанова без проблем прошла паспортный контроль, и на таможенном пункте выбрала зеленый коридор: декларировать ей было нечего. Внезапно к ней подошел сотрудник таможенной службы и пригласил ее пройти в кабинет. Таможенники сначала тщательно проверили ее багаж, а затем заявили, что конфискуют ее ноутбук – под предлогом того, что на нем может быть установлено «пиратское» программное обеспечение. После того, как разгневанная Шибанова сделала несколько телефонных звонков, причина конфискации неожиданно изменилась: теперь ей сказали, что ноутбук нужен «для сбора оперативной информации». Шибанова отказалась его отдавать, потребовав адвоката. Всю ночь она провела в Шереметьево. Причины этого «спектакля» были понятны и ей, и всему «Голосу». В два часа ночи ее заместитель Григорий Мельконьянц написал у себя в Facebook:

Очень надеюсь, что с Лилией Шибановой в аэропорту (Шереметьево, F) сейчас все будет хорошо. Личный досмотр, опись вещей и изъятие компьютера. Задача ясна, отвлечь от 4 декабря.

Шибановой удалось уехать из аэропорта только около полудня следующего дня. Ноутбук пришлось оставить таможенникам.

Несмотря на DDoS-атаку на карту, предпринятую 4 декабря, «Голос» выявил огромное количество нарушений в ходе выборов.

В день выборов корреспондент Lenta.ru Илья Азар внедрился с помощью своего знакомого, курьера из маленькой компании, в группу людей, которых наняли для участия в так называемых «каруселях», когда подставные избиратели переезжают от одного избирательного участка к другому, наполняя урны бюллетенями в пользу «Единой России». Группа Азара состояла из 40 человек. Им выдали по десять уже заполненных бюллетеней для каждого избирательного участка и по фальшивому открепительному талону, который давал им право голосовать. Они приезжали на избирательный участок, показывали трамвайные билеты – знак для работников комиссии, – получали по одному бюллетеню, а потом опускали в урну не один, а сразу одиннадцать листов. Каждая группа должна была проголосовать на семи участках. Таким образом за вечер одна группа помогла «Единой России» получить 3080 лишних голосов. За работу участникам схемы обещали заплатить по 1000 рублей.

На первом же участке Азар громко заявил о фальсификациях. Полицейские задержали карусельщиков. Начался скандал, на участок приехали оппозиционные депутаты. Азар немедленно опубликовал статью под названием «Карусель сломалась», засветив всю схему{136}.

Это расследование мгновенно стало сенсацией. Тысячи волонтеров-наблюдателей возмутились столь наглым фактом фальсификации. Сообщения о других нарушениях, поступающие из регионов, подливали масла в огонь: один лишь «Голос» собрал и опубликовал 7000 жалоб. Возмущение достигло предела, когда государственный канал «Вести 24» показал официальные результаты по Ростовской области. Первое место с результатом 58,99 % голосов занимала «Единая Россия». КПРФ, ставшая к тому времени негласным союзником Путина, получила 32,96 %. Остальные партии получили гораздо меньше голосов, но когда зрители сложили все проценты, получилась невероятная цифра – 146 %!

5 декабря, на следующий день после выборов, гнев выплеснулся на улицы. Люди, расстроенные и возмущенные наглостью, с которой у них украли выборы, пришли на Чистые пруды. Их было несколько тысяч, и они собрались спонтанно. Редактор «Яндекс. Новостей» Лев Гершензон привез на Чистые пруды на своем джипе пятерых коллег. Весь вчерашний день они провели на избирательных участках в качестве наблюдателей. Все они чувствовали себя обманутыми. «Настроение было очень подавленное, какая-то безысходность, – вспоминает Гершензон. – И совершенно не ожидали, что там будет много народа»{137}.

Полиция ответила задержаниями. В тот день было схвачено более трехсот человек, в том числе Алексей Навальный и Илья Яшин. Навальный тут же, прямо из автозака, написал о происходящем в Twitter. «Сижу с пацанами в омоновском автобусе. Они всем передают привет», – бодро сообщил он.

Полиция продолжала «крутить» протестующих и развозить их по полицейским участкам по всему городу. Григорий Охотин, 31-летний журналист, был в ужасе от того, как много людей схватили омоновцы на Чистых прудах. Среди задержанных было много его друзей. Ближе к ночи он оказался в находящемся неподалеку клубе «Мастерская»{138}. Тем временем задержанные стали писать в Facebook и слать SMS. В конце концов Охотин не выдержал и с друзьями отправился по ОВД в надежде освободить кого-нибудь из знакомых. Ночью они подсчитали количество задержанных и опубликовали сводку на сайте журнала «Большой город». На следующий день люди все еще оставались в ОВД, а к Охотину стала стекаться новая информация о задержаниях. «Мне начали звонить и писать совершенно незнакомые люди: „Нас задержали. Отвезли туда-то и туда-то“. Охотин стал выкладывать данные в Facebook, добавляя к каждому посту хэштег OVD (отдел внутренних дел). Его страница превратилась в сводку новостей о задержанных:

ОВД-BREAKIN-NEWS – В ОВД Таганское допустили правозащитника Валерия Борщева с группой юристов. Это первое проникновение адвокатов в ОВД Таганское.

ТРИУМФ-ОВД-NEWS: ОВД Якиманка, 8 человек.

ТРИУМФ-ОВД-NEWS: в ОВД ДОРОГОМИЛОВО оформляют приблизительно 25 человек. Вот некоторые фамилии задержанных: Булгаков Анатолий, Булгаков Дмитрий, Щипачев Дмитрий, Черненко Артур (гражданин Ирландии?), Ермилов Егор, Балабанов Виктор, Лозовой Дмитрий, Полянский Т(и)мур, Балабанов Игорь, Юдин Сергей, Кап(ш)ивый Дмитрий.

«Я понял, что эту информацию нужно собрать где-то в одном месте», – вспоминал Охотин. Следующие два дня он с друзьями работали над запуском сайта «ОВД-Инфо», который станет главным источником информации о людях, задержанных в ходе протестов.

На следующий день, 6 декабря, суд приговорил Навального и Яшина к пятнадцати суткам ареста. Москвичи снова вышли на улицу, собравшись на этот раз у метро «Маяковская» на Триумфальной площади.

Среди них был высокий 24-летний парень со светлыми глазами и каштановыми волосами. Его звали Илья Клишин. В столице он оказался несколько лет назад, приехав из Тамбова, чтобы изучать международную политику в престижном МГИМО, после окончания которого он ушел в мир социальных сетей и онлайн-маркетинга.

В 2010-м, прочитав статью одного из прокремлевских публицистов, назвавшего представителей его поколения ленивыми и бесполезными хипстерами, не способными думать ни о чем, кроме собственных айфонов, велосипедов и стильных кроссовок, Клишин решил написать ответ. В статье «Хипстеры наносят ответный удар» он доказывал, что его поколение очень интересуется политикой. Позже вместе с другом он запустил небольшой сайт Epic Hero, где о политике писали языком субкультуры хипстеров. Вскоре Epic Hero стал настолько заметен, что сотрудники администрации Медведева пригласили его создателей поработать в Сколково. 6 декабря Клишин пришел на Триумфальную площадь, чтобы написать о новом лице политического протеста. В толпе говорили, что следующая акция состоится через четыре дня на площади Революции, – совсем рядом с Кремлем.

Поздним вечером Клишин вернулся домой и первым делом открыл свой MacBook. Он пытался найти любую информацию о встрече на площади Революции, но нашел лишь короткую заметку, в которой говорилось, что на 10 декабря власти согласовали акцию на 300 человек.

Клишин зашел в Twitter и написал: «В Facebook есть мероприятие на 10 декабря?»

Ему ответил один из читателей Epic Hero: «Нет. Давай создадим».

Клишин знал, как с помощью Facebook сделать ивент – для вечеринки, например, – и по тому же принципу создал ивент для митинга на площади Революции. Разослал ссылку друзьям и знакомым журналистам{139}.

На следующее утро, открыв ноутбук, Клишин увидел, что на его мероприятие подписалось больше 10 000 человек.

В то же самое время другие журналисты и активисты через Facebook обсуждали следующий шаг. Среди них были редактор «Афиши» Юрий Сапрыкин и ведущий «Эха Москвы» Сергей Пархоменко. В 2000-е Пархоменко, как и большинство его коллег, принадлежащих к тому поколению, считали себя выброшенными из общественной жизни: все, что у него осталось, – еженедельная пятничная передача на «Эхе Москвы», что было слишком мало для его энергичной натуры.

Вечером 8 декабря он сидел в популярном в среде московской либеральной публики ресторане «Жан-Жак» на Никитском бульваре. Там собралась большая компания – оппозиционные политики, журналисты, гражданские активисты и правозащитники. Все разговоры были об одном – как убедить московское правительство согласовать многолюдную акцию. Вдруг позвонил Немцов – он сказал, что московские власти готовы к переговорам, поэтому кому-то нужно срочно ехать в мэрию.

Вызвался Владимир Рыжков – бывший депутат Госдумы, перешедший в оппозицию, – и двое активистов, готовые выступить заявителями предстоящей акции. Но из всех присутствующих машина была только у Пархоменко, поэтому он поехал с ними{140}. Пархоменко захватил с собой iPad, и оставался на связи с остальными участниками группы, находившимися в разных концах города.

В здании мэрии их встретили в вестибюле и проводили на четвертый этаж в большой кабинет, где ждал высокий человек в строгом деловом костюме, внешне сильно напоминающий Леонида Ильича Брежнева в его молодые годы. Это был Александр Горбенко, заместитель мэра Москвы по вопросам информационной политики. С ним была группа чиновников.

Общение затянулось на несколько часов. Пархоменко не выпускал из рук iPad, ведя прямую трансляцию о переговорах в закрытом чате на Facebook.

Одновременно Пархоменко показывал столичным чиновникам страницу Клишина в Facebook, пытаясь убедить, что на митинг собирается прийти несколько тысяч людей, куда больше изначально заявленных трех сотен. «Конечно, моим мощным аргументом был Facebook. Я все время открывал его и говорил им – а вот это видели? А видели эту цифру?» Он показывал конкретные посты: «Был знаменитый текст Вари Туровой <совладельца клуба "Мастерская", где накануне сидел Охотин с друзьями>, которая страстно написала, что ей ужасно страшно и что она бы никуда не пошла, но обстоятельства складываются таким образом, что куда-нибудь она обязательно пойдет. И у нее сразу были тысячи лайков и перепостов». Пархоменко показал чиновникам и это. Он объяснял, что он не организатор движения, ничем не управляет и никем не делегирован, поэтому бессмысленно с ним договариваться. Он говорил, что его роль сводится к тому, чтобы сообщать, что происходит, – социальные сети сделали мир горизонтальным.

В конечном счете митинг был согласован. Он должен был пройти 10 декабря, разрешение было выдано на тридцать тысяч человек. Но заявителям пришлось пойти на компромисс – изменить место проведения акции. Мэрия не хотела подпускать протестующих так близко к Кремлю и вместо площади Революции предложила Болотную – все еще в центре, но уже на другом берегу Москва-реки. После этого в кабинет Горбенко зашел Алексей Громов, замглавы администрации президента (десять лет назад он был на встрече Путина с НТВшниками), – Кремль ясно давал понять, что не позволит городским властям вести такие важные переговоры без своего ведома.

После того, как договоренность была достигнута, Пархоменко сфотографировал документ и выложил его на своей странице в Facebook. Это было около одиннадцати часов вечера 8 декабря.

Клишин немедленно поменял место проведения на странице ивента.

В последующие месяцы этот компромисс станет источником постоянных споров и взаимных упреков. Более радикально настроенные участники будут утверждать, что такая крупная акция не нуждалась в официальном разрешении, доказывая, что протест потерял темп, когда переговорщики согласились на Болотную вместо площади Революции. Менее радикальные участники отвечали, что москвичи попросту не были готовы к столкновениям с полицией.


Болотная площадь находится на острове, омываемом Москвой-рекой с одной стороны и небольшим каналом с другой. Ее хорошо видно из Кремля. 10 декабря 2011 года, в субботу, здесь собралось больше пятидесяти тысяч человек. Такого скопления народа Москва не видела с начала 1990-х. Те, кто не смог прийти, смотрели прямую трансляцию телеканала «Дождь».

Большую часть протестующих представлял московский средний класс – люди, которые обычно проводят выходные в кафе или ресторанах. В этот день они вышли на митинг с плакатами и транспарантами. В толпе, конечно, встречались анархисты, правозащитники и левые активисты, годами посещавшие протестные марши и митинги, но на этот раз они растворились среди совершенно других людей, которые вышли на площадь впервые.

Было много плакатов с обычными для протестных акций лозунгами – «Путин должен уйти», но некоторые подошли к делу креативно. «Вы нас даже не представляете» стал самым популярным мемом Болотной.

Лев Гершензон из «Яндекса», который привез своих друзей на первую акцию на Чистых прудах, пришел на Болотную с 17-летней дочкой Лизой. Она держала плакат, и на белом листе большими красными буквами было написано: «Верните нам наши голоса».

Митинг на Болотной сильно отличался от протестных акций 2000-х: десятки тысяч людей вышли на площадь не по призыву политических партий и их лидеров, а те, кто пришел, были не готовы поддержать какую-либо партию. Толпа радостно приветствовала писателя Бориса Акунина, который ограничился призывом вернуть москвичам право самим выбирать мэра и провести в Москве перевыборы в Думу.

Социальные сети помогли мобилизовать тысячи недовольных. В России, где все веками определяла иерархия и вертикаль власти, впервые десятки тысяч людей смогли организоваться через горизонтальные связи.

Белая лента, ставшая символом либерального протеста, сначала появилась в LiveJournal, и тысячи людей сделали ее своим юзерпиком. Вскоре символ из онлайна переместился в офлайн: москвичи стали прикреплять белые ленты к своим автомобилям и одежде.

Протестующие требовали от организаторов того, к чему так не привыкли в России, – прозрачности и открытости, и интернет делал это возможным. Заявители акций в прямом эфире постили информацию о том, как идут переговоры с городским начальством. А позже, уже после событий на Болотной, был создан Координационный совет оппозиции, который транслировал все свои заседания. Лидеры протеста сообщали онлайн о каждом своем шаге, начиная с выбора места проведения следующей акции и заканчивая ходом сбора денег.

Навального и Яшина на Болотной не было: они все еще отбывали свои пятнадцать суток, но каждый день люди приходили поддержать их под окна ОВД. Харизма и оптимизм Навального изменили отношения к задержаниям: страх перед ОМОНом отступил, и у политизированных хипcтеров в моду вошла поездка в автозаке.

Для Путина и Медведева Болотная стала именно тем, чего они всегда боялись, – тысячи протестующих под стенами Кремля, мобилизованных с помощью технологий Facebook и Twitter, придуманных на Западе.


Многие протестующие на Болотной площади видели в небе странный летательный аппарат с пропеллерами. Некоторые решили, что это НЛО. На самом деле это был гексакоптер, которым управлял 35-летний инженер Станислав Седов. За несколько дней до протестов его друг, известный блогер и основатель агентства «Ридус» Илья Варламов предложил Седову запустить над площадью дрон с камерой. Они даже получили на это негласное разрешение властей{141}. «Ридус» пользовался поддержкой администрации президента, и, возможно, Кремль хотел заснять, как мало людей соберется на площади.

Седов запустил беспилотник с охраняемой полицией площадки, и те даже отгоняли любопытных, чтобы никто не мешал запуску.

Когда аппарат поднялся в воздух, стало ясно, что людей на площади собралось намного больше, чем предполагалось. Фотографии с беспилотника мгновенно попали в Сеть. Они стали главным свидетельством того, что протест стал массовым.

Глава 8

Путин наносит ответный удар

 Сделать закладку на этом месте книги

Первая атака началась вечером 3 декабря 2011 года, накануне выборов в Госдуму. Мишенью стал LiveJournal – самая популярная в России платформа для блогеров, которая вместе с Facebook превратилась в площадку для протестующих.

Антон Носик, медиадиректор компании SUP Media, был в Москве и внимательно следил за тем, что происходит с серверами, расположенными в Неваде. Серверы подверглись мощной DDoS-атаке, в результате которой один не выдержал избыточного количества фальшивых запросов и рухнул.

DDoS-атака была пусть и грубым, но достаточно эффективным методом. В 20:12 Носик написал в своем блоге: «Начавшийся с понедельника сеанс предвыборной DDoS-атаки Живого журнала продолжается без перерывов на обед и полдник. На эту минуту серверы ЖЖ долбят мусорными запросами со скоростью 12–15Гбит/с… Цель атакующих понятна. Это банальная советская «глушилка», и задача у нее та же самая: предотвратить неподконтрольный обмен информацией»{142}.

Следующим утром, в воскресенье, 4 декабря, под ударом оказались четырнадцать независимых онлайн-СМИ: хакеры атаковали сайты «Эха Москвы», газеты «Коммерсант», Slon.ru, «Дождя» и «Голоса», мониторящего ход выборов. Серверы «Эха» не удавалось «поднять» до конца дня{143}.

Атака на принадлежащий Синдеевой сайт Slon.ru стартовала приблизительно в 7:30, программисты начали отбивать ее только в 9 утра{144}. Поначалу Slon пытался решить проблему самостоятельно, попросив хостинг-провайдера отрезать весь входящий зарубежный трафик. Это ненадолго помогло, но затем объем трафика увеличился, и сервер рухнул опять. Тогда cисадмины Slon решили обратиться за помощью к системе защиты от DDoS-атак Qrator, которая забирает весь трафик, фильтрует его и возвращает «чистым».

Было ясно, что за серией дидосов стоят близкие Кремлю люди, которые пытаются помешать распространять информацию о нарушениях на избирательных участках. Но им это не удалось. Slon.ru, «Большой Город», сайт телеканала «Дождь», «Эхо Москвы» и «Голос» быстро перенаправили трафик на серверы Qrator.

Мощные атаки продолжались до вечера: сайт Slon.ru на пике бомбардировали от 200 000 до 250 000 ботов – злоумышленники использовали ботнет, сеть зараженных вирусом зомби-компьютеров, которая рассылала фальшивые запросы, чтобы перегрузить сервер и в результате сделать сайт недоступным для пользователей{145}.

На следующий день, 5 декабря, атака ослабла, но хакеры продолжали дидосить «Эхо Москвы» и «Голос», сменив тактику. Мельконьянц решил перенести данные о нарушениях на выборах в «Google Таблицы», и каждый, кто хотел, мог найти их.

6 декабря настала очередь Epic Hero Ильи Клишина. Сайт дидосили, cкорее всего, из-за объявления о митинге на Чистых прудах. На следующий день мощный DDoS обрушил наш сайт Agentura.ru. Техническому персоналу пришлось перезагружать сервер каждые пятнадцать минут, но это не помогало: cайт не работал почти целый день. 8 декабря атаке подвергся сайт «Новой газеты». У второй волны были другие цели: сдержать тех, кто освещает уличные протесты.

Кто стоял за этими кибератакам


убрать рекламу






и? DDoS к тому времени стал привычным явлением. История таких атак началась в январе 2002 года, когда хакеры парализовали работу сайта чеченских сепаратистов Kavkaz.org. Редкий случай, но хакеры – группа студентов из Томска – взяли на себя ответственность. Местное управление ФСБ было, очевидно, в курсе событий, выпустив пресс-релиз, в котором назвало акцию студентов «выражением их гражданской позиции, которая достойна уважения»{146}. С тех пор под атаки патриотических хакеров стали попадать независимые СМИ, а также сайты Эстонии, Грузии и Литвы.

Кремль всегда отрицает свою причастность к кибератакам, но в 2009 году Константин Голоскоков, один из комиссаров прокремлевского движения «Наши», рассказал The Financial Times , что именно он и его товарищи организовали кибератаку на эстонские сайты в 2007-м после того, как Эстония вызвала гнев Кремля решением перенести памятник советским воинам из центра Таллина на окраину{147}.

В декабре 2011 года все обсуждали атаки на сайты оппозиции и независимые СМИ, и Евгений Касперский, самый известный в стране эксперт по кибербезопасности, по идее, должен был заинтересоваться столь масштабной скоординированной акцией хакеров. Однако поначалу он вообще усомнился, что оппозиционные сайты подверглись атаке. 5 декабря Касперский написал в блоге: «Не исключен сценарий, что перегретые политической жизнью граждане с активной позицией "закликали" раскрученные политизированные сайты. То есть эти ресурсы вполне могли стать жертвой своей популярности». Правда, спустя десять дней, 16 декабря, он сообщил, что сайт журнала New Times  предоставил ему логи, и подтвердил, что ресурс все-таки подвергся мощной DDoS-атаке. Однако оговорился: «Что-то мне подсказывает, что ни оппозиционные ресурсы, ни Кремль-Лубянка в таких атаках НЕ заинтересованы (оппозиции нужны работающие ресурсы, а власти невыгодно привлекать дополнительное внимание к оппозиции)»{148}.

Касперский никогда не скрывал, что окончил Высшую школу КГБ, и его юношескую фотографию в форме офицера госбезопасности можно легко найти в интернете. Он с детства проявлял блестящие способности к точным наукам и был зачислен в физико-математическую школу-интернат при МГУ. Талантливому выпускнику были открыты двери всех вузов, но вместо того, чтобы поступить в престижный Физтех или МГУ, он пошел в Высшую школу КГБ изучать криптографию. В конце 1990-х он с нуля создал компанию «Лаборатория Касперского» ( Kaspersky Lab), которая вскоре стала всемирным антивирусным брендом. Лаборатория Касперского всегда сотрудничала с ФСБ и МВД в расследовании киберпреступлений. А когда в 2011 году злоумышленники похитили 19-летнего сына Касперского, ФСБ помогла освободить юношу. Касперский публично поблагодарил сотрудников Лубянки и угрозыска за спасение сына.


Хотя кибератаки в начале декабря были мощными, они ни к чему не привели. В соцсетях появились альтернативные страницы с информацией о нарушениях на выборах. Когда LiveJournal рухнул, активисты перешли в Facebook, который стал главным источником информации о протестах.

Как средство распространения информации Facebook оказался значительно популярнее, чем «ВКонтакте». На митинг 10 декабря на Болотной в Facebook зарегистрировались около 35 000 человек, и только 16 000 на такой же странице во «ВКонтакте». Возможно, причина была в том, что интеллигенция и журналисты стали пользоваться Facebook прежде всего, чтобы поддерживать контакты со своими знакомыми в других странах. «ВКонтакте» был более популярен в стране, но им почти не пользовалась продвинутая городская интеллигенция. Однако власти решили надавить именно на «ВКонтакте».

У Навального была группа во «ВКонтакте», и 7 декабря ее модератор Эдуард Кот обнаружил, что там больше нельзя писать посты. Он пожаловался администраторам соцсети. Через час он получил ответ от самого Павла Дурова, основателя сети. Дуров объяснил Коту, что группа Навального достигла установленного предела в 1634 поста в день, и добавил, что его программисты сейчас работают над тем, чтобы изменить ради них алгоритмы. Через 20 минут группу разблокировали. Котов опубликовал благодарность Дурову. Тот ответил:

«Все ок. Последние дни ФСБ просит нас блокировать оппозиционные группы, включая Вашу. Мы принципиально этого не делаем. Не знаю, чем это может кончиться для нас»{149}.

Когда Кот спросил у Дурова, может ли он опубликовать информацию про давление ФСБ на «ВКонтакте», Дуров согласился. Кот написал пост в LiveJournal.

На следующий день Дуров опубликовал отсканированный запрос от ФСБ. В документе Управление ФСБ по Санкт-Петербургу просило Дурова «прекратить деятельность» семи групп во «ВКонтакте», связанных с протестами. Через день Дурова вызвали в прокуратуру города. Он не пошел и снова отказался закрывать группы.

Тогда против оппозиции использовали старую, хорошо знакомую технику – вброс компромата. 19 декабря аудиозаписи девяти телефонных разговоров Бориса Немцова появились на сайте Lifenews. В них всегда искренний Немцов давал очень резкие оценки другим оппозиционерам. Немцов рассказал нам, что разговоры были записаны перед декабрьскими манифестациями. «Их задача была простой, – вспоминал он. – Они хотели всех накануне митинга перессорить. Но оппозиция оказалась умнее»{150}. Этот эпизод никак не повлиял на протесты.

Первое контрнаступление Кремля по большей части кончилось ничем. Сочетание запугивания с прямым давлением со стороны спецслужб, натравливание прокремлевских молодежных движений, DDoS-атаки, прослушки телефонов не работали в новых условиях, когда десятки тысяч горожан постоянно обменивались информацией в социальных сетях.


Через пять дней после митинга на Болотной Путин проводил свою ежегодную телеконференцию – «Прямую линию» с журналистами и гражданами, транслируемую главными телеканалами страны. Эта конференция должна была продемонстрировать уверенность Путина в том, что он может выиграть выборы. Он отвечал на вопросы рекордные четыре с половиной часа, демонстрируя расслабленную и уверенную манеру, шутил и улыбался. Путин сидел в большой аудитории, заполненной его сторонниками и функционерами «Единой России». Его несколько раз спросили о протестах, и в голосе Путина появилось раздражение, но он не терял самообладания. Он хорошо подготовился – предложил установить веб-камеры на всех избирательных участках страны.

Потом он перешел в атаку. «Вы знаете, насчет фальсификации, насчет того, что оппозиция недовольна результатами выборов, – здесь нет никакой новизны, это было всегда, всегда есть и всегда будет, – заявил Путин. – Оппозиция на то и существует. Она борется за власть. И поэтому ищет любые возможности, для того чтобы к этой власти подойти и действующую власть оттеснить, обвинить, указать на ее ошибки. В целом это тоже абсолютно нормальная вещь». Другими словами, все жалобы на нечестные выборы объясняются лишь борьбой оппозиции за власть.

Главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов, который был на Болотной, ответил Путину: «Вы говорите про оппозицию, но, поверьте мне, на Болотной площади была не только оппозиция. И Вы сейчас как бы даете ответ на то, что хочет оппозиция, но что Вы ответите тем новым раздраженным, новым обиженным, если хотите, несправедливостью – они считают, что у них украли голоса»{151}.

Но Путин не понял, что ему пытался сказать Венедиктов. Ему, воспитанному в КГБ, казалось, что протест может существовать только при наличии организации, а организация нуждается в лидерах и финансировании. Путин ответил, что, по его информации, на площади были студенты, которым заплатили деньги, а потом перешел к цветным революциям: «Это наработанная схема дестабилизации общества. Думаю, эта схема родилась не сама по себе. Мы знаем события "оранжевой революции" в Украине. Кстати, некоторые из наших оппозиционеров в это время были и на Украине и работали официально в качестве советников тогдашнего президента В. Ющенко. Они естественным образом переносят эту практику и на российскую почву». Путин говорил о Борисе Немцове.

Путин опять пытался представить протесты как какой-то заговор внешних сил. Он отказывался принимать тот факт, что люди пришли на демонстрации не потому, что им кто-то приказал и заплатил.

В конце концов, в раздражении от вопросов про протесты, Путин сделал удивительный комментарий о белой ленте, символе протеста. «Если говорить откровенно, я, когда увидел на экране что-то такое у некоторых на груди, честно вам скажу, неприлично, но тем не менее я решил, что это пропаганда борьбы со СПИДом, что это такие, пардон, контрацептивы повесили. Думаю, зачем развернули только, непонятно. Но потом присмотрелся – вроде нет».

Если Путин думал, что такими сравнениями он убьет протесты и вернет любовь городского среднего класса, он явно просчитался.


Митинг на Болотной воодушевил протестное движение. Активисты, журналисты, оппозиционные политики сформировали организационный комитет. Одним из лидеров стала Ольга Романова, двадцать лет работавшая журналистом. Романова, энергичная привлекательная блондинка, обладает уникальным даром говорить в совершенно разной манере, в стиле от московского профессора до продавщицы. В 1990-е она была известным экономическим обозревателем в газете «Сегодня». Ее карьера все время шла вверх, и в 2004 году Романова получила высшую награду тележурналистов ТЭФИ как ведущая новостей на Рен-ТВ. Но в 2007-м светлая полоса внезапно закончилась – ее муж, успешный бизнесмен Алексей Козлов, оказался в тюрьме из-за конфликта с бизнес-партнером с хорошими связями в спецслужбах. Ольга отчаянно пыталась освободить мужа. Условия содержания в тюрьме ужаснули ее, и она стала публиковать дневник мужа, который тот вел в заключении, – «Бутырка-блог». Ей удалось невозможное – снять табу с этой темы в российском обществе. Вскоре она создала организацию «Русь сидящая», которая объединила родственников посаженных в тюрьму бизнесменов. Она неутомимо ездила по зонам и превратилась в главный ночной кошмар Федеральной службы исполнения наказаний: все знали, что, если в колонию едет Романова, там придется навести порядок.

Для сбора средств на протесты Романова предложила открыть аккаунт на свое имя в «Яндекс. Деньги» – крупнейшей системе онлайн-платежей. Организационный комитет согласился. Зная Романову, было ясно, что собранные на митинги деньги в надежных руках. Было также понятно, что любая попытка запугать Романову будет бесполезной. Аккаунт в «Яндексе» стал известен как «Кошелек Романовой»{152}.

20 декабря «Яндекс» выложил новое приложение, которое позволяло осуществлять переводы в «Яндекс. Деньги» через Facebook. Теперь пользователи могли еще проще сдавать деньги на протесты. Бесстрашная Романова контролировала аккаунты.

Следующий протест был назначен на 24 декабря на проспекте Сахарова. Клишин переименовал протестную страницу на Facebook – он поставил большую фотографию с Болотной и слоган «Мы были на Болотной и придем еще».

Организаторы объявили, что им нужно 3 миллиона рублей. Вскоре Романова сообщила, что собрала больше 4 миллионов, и немедленно опубликовала детальный отчет о том, как будут потрачены деньги. Тем временем Охотинский ОВД-инфо превратился в сайт с двумя горячими телефонными линиями. «Теперь у нас был сайт для сбора данных по всем задержанным. Мы также нашли десять волонтеров мониторить ситуацию», – вспоминал Охотин{153}. С этого момента задержанные знали, куда обращаться за помощью.


Проспект Сахарова проложили к московской Олимпиаде-80, и получилась магистраль с непривычно широкими для столицы тротуарами, застроенная позднесоветскими монументальными зданиями. В советское время проспект назывался Новокировским, и вид его с тех пор почти не изменился. День 24 декабря выдалось холодным, но, несмотря на это, весь проспект заполнили митингующие – на акцию пришли около 100 000 человек. Как и на Болотной, подавляющее большинство представляло интеллигенцию и городской средний класс. Немного отличались плакаты и транспаранты: в этот раз они были сделаны чуть более профессионально. Самым популярным был плакат с изображением главы Центральной избирательной комиссии Чурова в костюме волшебника – намек на его изобретательность в подсчете голосов. Но на проспект пришли и новые люди, которых не было на Болотной, – мужчины средних лет в простых черных куртках и вязаных шапках. Социальная база протеста расширялась. Со сцены выступал Григорий Чхартишвили, известный как писатель Борис Акунин. «Вы хотите, чтобы Владимир Путин снова стал президентом?» – спросил он у толпы. «Нет!» – хором ответили люди. Сергей Пархоменко тоже был на сцене – он фотографировал. Больше всего его впечатлил Алексей Кудрин, бывший министр финансов и вице-премьер, недавно ушедший в отставку, при этом оставшийся сторонником и соратником Путина. На своей странице в Facebook Пархоменко написал, что Кудрин простоял на обдуваемой холодным ветром сцене целых три часа, терпеливо ожидая, когда ему дадут слово. Он осудил фальсификации на выборах, и в какой-то момент протестующие подумали, что он мог быть первым перебежчиком из Кремля.

Люди с нетерпением ждали Алексея Навального, которого три дня назад выпустили из-за решетки. Многие знали его как блогера, но мало кто видел его вживую. В темном полупальто, сером шарфе и голубых джинсах, он поначалу держался в глубине сцены, где висел огромный плакат «Россия будет свободной!». Наконец Романова объявила Навального. Тот был явно взволнован количеством людей, собравшихся на проспекте, но был и очень зол. Навальный вышел вперед и, ухватив микрофон на манер рок-звезды, начал говорить. Техники вывели его лицо на большой экран справа от сцены{154}.

Путина и Медведева он назвал «маленькими трусливыми шакалами». Постепенно Навальный начал заводиться, повышая голос и скандируя лозунг «Кто здесь власть?». Он продолжил: «Мы и есть власть! У нас украли наши голоса. Нас не надо уговаривать подождать до тринадцатого года. Вы готовы ждать?» Толпа крикнула «Нет»! Навальный продолжил: «Вы готовы ждать два года? Вы готовы ждать неделю?» И снова: «Нет!» Навальный нажимал: «Отдайте прямо сейчас! Мы заберем сами! Я вижу здесь достаточное количество людей, чтобы взять Кремль и Белый дом прямо сейчас. Но мы мирная сила, мы не сделаем этого ПОКА. Но если это жулье и ворье будет и дальше пытаться обманывать нас, будет и дальше пытаться врать нам и воровать у нас, мы заберем САМИ. Это НАШЕ!» И снова выкрикнул лозунг: «Мы здесь власть!»

Людям он был интересен, но агрессия, с которой он говорил, многих озадачила, это было видно по лицам. Навальный вышел к толпе, которая очень ждала его, но он оставил ее в недоумении. Собравшиеся были согласны с тем, что он говорил, но не с тем, как он это делал.

Навальный этого не заметил. Никогда прежде он не выступал перед такой большой аудиторией: Болотную он пропустил, потому что был под арестом. Популярностью он был обязан таланту блогера. Единственный опыт массовых акций, который у него был, – участие в ежегодных Русских маршах, на которые приходило 5000–6000 националистов. Именно там он выработал резкую, немного завывающую и напористую манеру. «Смотря на Болотную по телевизору из камеры, мы боялись, что вы больше не придете, – кричал он в микрофон. – Но вы пришли! Вы пришли! В следующий раз мы выведем на улицы Москвы миллион человек!»


27 декабря был отстранен от должности Владислав Сурков, кремлевский серый кардинал и первый заместитель руководителя президентской администрации. Его место занял Вячеслав Володин. Долгие годы Сурков обеспечивал Путину отсутствие конкурентов в политике – через прямое воздействие на СМИ, давление на оппозицию и финансирование прокремлевских молодежных организаций. Но стратегия Суркова не смогла предотвратить протесты.

47-летний Володин сильно отличался от своего предшественника. Коренастый, с высокими скулами и хмурым взглядом, он почти никогда не улыбался. В отличие от Суркова, он не был воспитан олигархами. Сурков любил выставлять себя искушенным интриганом, который в свободное время сочиняет песни для рок-групп и пишет книги (подписывался он вымышленным именем, но при этом делал все, чтобы публика узнала настоящего автора), Володин же был типичным советским бюрократом, привыкшим играть по правилам партийных функционеров. В 1980-е, во время учебы в Саратовском институте механизации сельского хозяйства, он вступил в компартию, а потом женился на дочери бывшего первого секретаря райкома. В 1990-е он стремительно поднялся по карьерной лестнице в саратовской администрации, дослужился до поста заместителя губернатора, а затем переехал в Москву. В 2003-м его назначили вице-спикером Госдумы от партии «Единая Россия». И подчиненные, и руководство считали его человеком жестким и даже безжалостным.

31 декабря оргкомитет объявил о следующей масштабной акции протеста, намеченной на 4 февраля 2012-го. ФСБ снова взялась за проверенные методы. 4 января матери Илья Клишина, живущей в Тамбове, позвонили и вызвали ее на допрос. В тот же день его отцу поступил звонок из местного «Центра Э». «Мои родители были не то что подавлены, но шокированы всем этим. Их первая реакция была совершенно предсказуема: они посоветовали мне держаться подальше от политики», – вспоминает Клишин{155}. Впрочем, этим эпизодом все и ограничилось: спецслужбы Клишина больше не беспокоили.

Президентские выборы были назначены на 4 марта 2012 года. Оппозиция продолжала звать народ на акции протеста, но было ясно, что движение теряет темп: у оппозиции не было человека, который мог бы стать единым кандидатом. Но это была лишь часть проблемы. Как бы не была непопулярна «Единая Россия», лично Путин оставался самым известным политиком в стране. Кремль хотел – и всерьез намеревался – обеспечить ему чистую и честную победу, поэтому не было особенного смысла идти наблюдателями на избирательные участки, как в декабре. К тому же видеокамеры, обещанные Путиным во время «Прямой линии», действительно были установлены на избирательных участках по всей стране.

Ночь выборов Навальный проводил в клубе «Мастерская» на Театральном проезде – в том самом, где в декабре Охотин придумал «ОВД-Инфо»{156}. Когда мы приехали, на улице было уже темно. Путин выиграл выборы в первом же туре, набрав 63,6 %. По пути в клуб мы постоянно наталкивались на группы подвыпивших людей, явно незнакомых с московской топографией. Было очевидно, что они ищут Манежную площадь, где шел митинг в честь переизбрания Путина на третий срок: то, что на это мероприятие участников свозили из регионов, не было большим секретом.

На первом этаже «Мастерской» нас встретили два мрачных мускулистых охранника в черном. Когда мы объяснили, что мы – журналисты из Agentura.Ru, они пропустили нас на второй этаж. «Мастерская» занимала помещение бывших общественных бань: две просторные комнаты с высокими потолками – бывшие мужской и женский залы. Одну из них тем вечером занял Алексей Навальный, во второй собрались журналисты и активисты. Примыкающий к ней небольшой театральный зал превратился в импровизированную телестудию. Настроение было мрачным. Навальный изредка появлялся, но избегал прямых вопросов журналистов, ограничиваясь краткими заявлениями.

В каких-то двухстах метрах от клуба Путин вышел на сцену, чтобы насладиться своим триумфом. Он начал благодарить толпу за поддержку, и неожиданно на его глаза навернулись слезы. До этого Путин никогда не плакал на публике, даже после терактов.

Следующий день начался с кибератаки, на этот раз нового типа. Компания Symanteс, производитель антивирусов, сообщила, что ее эксперты обнаружили странную рассылку по электронной почте. Текст письма содержал лишь одно предложение: «Инструкции по вашим действиям на митинге против Путина», но в прикрепленном файле был вирус. В письмах был макрос, который загружал скрытое приложение, сперва переписывавшее все файлы с расширениями. doc,exe или. zip, а потом запускавшее код, который «убивал» систему.

Атака, впрочем, провалилась. Многим получателям письмо показалось подозрительным, и они просто не стали его открывать. К тому же они хорошо знали: все новости о протестах распространяются через Facebook, а не через непонятно кем написанные письма.

Через две недели первый заместитель директора ФСБ Сергей Смирнов признал, что спецслужбы так и не придумали способ борьбы с соцсетями. На заседании региональной антитеррористической группы Шанхайской организации сотрудничества, включающей Россию, Китай и ряд других государств Центральной Азии, Смирнов заявил: западные спецслужбы используют новые технологии «для создания и поддержания постоянного напряжения в обществах… Наши выборы, особенно выборы президента РФ и предвыборная ситуация, показали, какие возможности здесь открываются с точки зрения блогосферы». Смирнов заявил, что необходимо разработать меры, которые позволили бы адекватно реагировать на применение таких технологий, но признал, что эти методы «еще не выработаны»{157}.


После победы Путина оппозиция растерялась. Ее лидеры приняли решение собрать людей на улицах за день до президентской инаугурации, назначенной на 7 мая. Акция получила название «Марш миллионов» – отчаявшиеся организаторы решили пойти ва-банк. Некоторые лидеры отправились в регионы, надеясь привлечь на марш как можно больше народу.

Но на этот раз все было по-другому: оргкомитет был распущен, Акунин и Пархоменко больше не входили в число организаторов, а Романова не собирала деньги для проведения акции.

И все же 6 мая тысячи людей вышли на улицы и прошли маршем по Якиманке до Болотной. В этот момент стало ясно, что что-то пошло не так.

Чтобы попасть с Якиманки на Болотную площадь, нужно повернуть направо. Митинг был согласован с властями, а это значило, что толпа должна пройти через охраняемые полицией рамки, которые всегда были самым узким местом манифестаций в прямом и переносном смысле.

В этот день полиция для прохода на площадь установила меньше рамок, чем обычно. Очень скоро около них образовалась страшная толкучка, и толпа протестующих оказалась в тисках: пройти дальше им мешали кордоны ОМОНа на Большом Каменном мосту, сзади их подпирали подходившие по Якиманке люди, а пути отхода через набережные реки были перекрыты грузовиками.

На разрешенные акции многие москвичи приходили с детьми – чтобы показать мирный характер протеста, – и 6 мая не был исключением. Сергей Лукашевский, директор Сахаровского центра, привел сразу пятерых – двух дочерей восьми и 13 лет, 15-летнего сына и двух его одноклассников.

Организаторы попытались договориться с полицейскими, чтобы те расширили проход, но переговоры ничего не дали. Мы стояли уже на Болотной площади почти вплотную к сцене, когда кто-то начал кричать: «Садитесь, садитесь! Сидячая забастовка!»

Это был отчаянный шаг со стороны организаторов: напротив кинотеатра «Ударник» Навальный сел на асфальт, рядом с ним сел Немцов вместе со своими друзьями, вслед за ними десятки людей вокруг. Полиция решила, что это провокация. У металлоискателей началось какое-то движение: толпа поднажала и прорвалась, снеся линию желтых туалетов рядом с кордонами полиции. Лукашевский понял, что становится горячо, и стал уводить детей c площади через Лужков мост.

Когда нам удалось выйти с площади, мы натолкнулись на нашего друга журналиста Михаила Шевелева – именно он в 1995 году опубликовал в «Московских новостях» расследование Пархоменко. Всегда веселый и ироничный, сегодня Миша выглядел озабоченным – он привел на Марш 13-летнего сына.

Навальный наконец прошел через кордон и дошел до сцены на Болотной, где уже стоял лидер «Левого фронта» Сергей Удальцов. Он скандировал: «Мы не уйдем! Мы не уйдем!» Полицейские мгновенно стащили его со сцены. Увидев это, Навальный потребовал мегафон. Кто-то сунул ему его в руки, и тот решил проверить звук. К нему тут же подскочили двое полицейских со словами: «Мы вас забираем». «Что? – вскричал Навальный. – Куда забираем? Я еще ничего не сделал! Секунду, секунду!» Он попытался взобраться на сцену, но полицейские его схватили. «Вы за что меня забираете-то?» – спросил он, а потом повернулся к толпе и крикнул: «Не расходиться! Всем оставаться здесь!»

Все это время к одежде Навального был прикреплен микрофон, а весь процесс снимался на камеру для документального фильма. Полицейские выкрутили Навальному руки, завели их за спину и потащили его в автозак. Микрофон так и остался включенным на его одежде. Навальный тихо сказал: «Руку сломаешь». «Сломаешь кисть», – повторил Навальный. «Не дергайся, сломаю руку на фиг, понял», – ответил ему полицейский. «Посажу потом», – прошипел Навальный сквозь зубы. Вдруг послышался крик Навального – полицейский резко заломил ему руку вверх. После чего его закинули в автозак. Это видео со звуком тут же выложили на YouTube.

Ответ Кремля на протестную акцию был жестоким: cотни задержанных, 28 человек были арестованы. К расследованию «дела Болотной» подключили больше двухсот следователей. Полиция провела обыски в квартирах лидеров оппозиции – Навального, Удальцова, Бориса Немцова, Ильи Яшина и телеведущей Ксении Собчак.

Инаугурация Путина состоялась 7 мая в Кремле, как и планировалась. Жестокий разгон митинга на Болотной площади усилил ощущение катастрофы, охватившее оппозицию.

Кремль обвинил оппозицию в провокации и насилии на московских улицах. Тогда оппозиция применила другую тактику: известные русские писатели, в том числе Борис Акунин, Людмила Улицкая, Дмитрий Быков и Лев Рубинштейн, пригласили всех на «прогулку писателей» по Москве. Тысячи людей присоединились к этому мирному маршу по столичным бульварам, выражая протест против разгона марша 6 мая и арестов невиновных.

Навальный запустил русскую версию американского движения Occupy Wall Street: собрал своих сторонников сначала у памятника героям Плевны на Старой площади, а потом привел их на Чистые пруды, где те заняли пространство рядом с памятником казахскому поэту Абаю Кунанбаеву. Лагерь, ставший известным как «Оккупай Абай», продержался чуть больше недели: утром 16 мая полиция разогнала собравшихся, задержала несколько десятков активистов и оцепила Чистые пруды. После этого протесты пошли на спад, и митинги и марши собирали не больше нескольких тысяч человек.


Через месяц после того, как Путин занял президентское кресло в третий раз, Кремль наконец нашел способ воздействовать на соцсети. 7 июня 2012 года четверо депутатов Государственной думы вышли с проектом системы фильтрации интернета по всей стране. Под видом защиты детей от вредной информации предлагалось составить реестр сайтов для блокировки – по сути, речь шла о черном списке.

Сайты блокировались и до этого. Уже пять лет прокуратуры через суды требовали от провайдеров блокировать доступ к запрещенным сайтам. Но это были лишь частные случаи: сайты, заблокированные в одном регионе, оставались доступными в других. Появление единого черного списка позволило бы блокировать неугодные сайты сразу по всей стране{158}.

Ирина Левова работала экспертом в Российской ассоциации электронных коммуникаций – единственной организации, которой как посреднику доверяли и Министерство связи, и интернет-компании. Левова активно выступала против создания черного списка. Когда 10 июля законопроект был принят Думой во втором чтении, она убедила Стаса Козловского, администратора русской «Википедии», развернуть онлайн-протест. Козловский провел опрос в русском вики-сообществе: выяснилось, что 80 % пользователей поддерживают протест. Русская «Википедия» на целый день приостановила работу, а на главной странице висел баннер, предупреждающий, что закон о блокировках может «привести к созданию внесудебной цензуры всего интернета».

К сожалению, акция не дала эффекта. Законопроект быстро прошел все чтения, был одобрен Советом Федерации и 28 июля подписан Путиным. В действие он должен был вступить 1 ноября 2012 года.

Появление черного списка вызвало панику среди крупных интернет-компаний. 2 августа президентская администрации пригласила их представителей на встречу, чтобы обсудить новые реалии, в которых предстояло существовать Рунету. Среди пришедших были три топ-менеджера «Яндекса», включая гендиректора Аркадия Воложа, директор по взаимодействию с государственными органами «Google Россия» Марина Жунич и Ирина Левова. Они приехали на Старую площадь. Их ждали в шестиэтажном здании с огромными окнами, – том самом, куда в 1982 году Велихов приходил поговорить с Юрием Андроповым о персональных компьютерах. В советские времена здесь располагался ЦК КПСС, теперь здесь работала президентская администрация.

Гостей проводили на пятый этаж. Несмотря на недавнюю дорогостоящую реконструкцию, основные элементы советской роскоши тщательно сохранили: коридоры были устланы коврами, стены отделаны деревом, а в лифтах все так же сверкали белизной старые телефоны. В большой комнате с четырьмя огромными люстрами и окнами, занавешенными дорогими шторами, представителей интернет-индустрии встретил сам Вячеслав Володин – неулыбчивый первый заместитель руководителя президентской администрации. С ним были депутаты Госдумы и Совета Федерации.

Главы интернет-компаний поспешили на встречу, боясь, что выбранный способ фильтрации принесет им большие проблемы. Неугодные сайты должны были блокироваться на уровне IP-адресов, но одним адресом могли пользоваться тысячи сайтов, и компании хотели объяснить, чем грозила такая блокировка.

В самом начале встречи Володин заявил: «В сложившихся обстоятельствах фильтрация необходима и неизбежна, но мы должны проработать детали вместе с предс


убрать рекламу






тавителями индустрии». Тем самым он сразу дал понять, что вопрос о цензуре в интернете закрыт и не является предметом для дискуссий.

Интернет-компании на удивление быстро отказались от идеи свободного интернета в России и легко перешли черту, за которой устанавливалась цензура. Смирившись с решением властей как со свершившимся фактом, они предпочли сосредоточиться на технических деталях. Жунич волновало то, что в случае фильтрации по IP блокировка, к примеру, одного видеоролика на YouTube неизбежно приведет к блокировке всего ресурса. Фактически интернетчики обсуждали, как сделать цензуру более эффективной. Володин предложил создать рабочую группу по этому вопросу. Интернет-компании вели себя пассивно и смирно, совсем как десять с лишним лет назад, когда провайдеров обязали установить СОРМ{159}.

Вернувшись в офис, Левова бросилась проверять, какие существуют технологии, которые могут блокировать страницу, не блокируя при этом весь сайт. Единственный способ, который она нашла, ей совершенно не понравился: это было так называемое «глубокое чтение пакетов» (DPI – Deep Packet Inspection), крайне агрессивная технология, которая позволяла не только фильтровать трафик, но и проникать в его содержимое.

Большая часть технологий, анализирующих интернет-трафик, способна видеть лишь заголовки передаваемой через сеть информации, а также точку отправки данных и их конечный пункт назначения. Технолoгия DPI позволяет провайдеру заглянуть внутрь пакетов информации. «Вы можете не только посмотреть адрес на конверте, но и открыть его и прочитать письмо», – так описал нам действие DPI один из инженеров, работающий с этой технологией. Технология давала провайдерам возможность не только мониторить трафик, но и фильтровать его, зажимая определенный сервис или блокируя контент.

В конце августа 2012 года Министерство связи вместе с крупными интернет-компаниями пришли к выводу, что единственным способом исполнения нового закона было использование технологии DPI. «На примере YouTube они обсуждали, чтобы в случае, если появился ролик, был заблокирован именно он, а не YouTube. И они договорились об этом механизме, который всех устроил. Это был DPI», – рассказал нам Илья Пономарев, оппозиционный депутат Государственной думы, но в то время один из активных сторонников появления черного списка{160}.

Между тем неправительственные организации, занимающиеся проблемами privacy, считали, что с помощью этой технологии власти могут вторгаться в личную жизнь граждан.

«Ни одна западная демократия пока не пришла к установке черных ящиков DPI из-за того разрушительного эффекта, который это окажет на свободу слова и тайну частной жизни, – утверждает Эрик Кинг, глава исследовательского направления в Privacy International. – DPI позволяет государству влезть в интернет-трафик каждого и читать, копировать и даже модифицировать его письма и просмотренные страницы: мы знаем, что такие технологии использовались в Тунисе до революции»{161}.

Тестирование системы фильтрации прошло в сентябре, за два месяца до официального запуска. Прокуратуры сразу нескольких регионов потребовали заблокировать доступ к противоречивому фильму «Невинность мусульман», где в оскорбительном виде выставлялась фигура Пророка{162}. В конце сентября три самых крупных телефонных оператора, предоставляющих в том числе и доступ к интернету, – МТС, «Вымпелком» и «Мегафон», – запретили доступ к этому видео. А «Вымпелком» заблокировал доступ к YouTube, где размещался фильм «Невинность мусульман», на территории Северного Кавказа{163}. МТС и «Мегафон» заблокировали только доступ к самому фильму. К моменту ввода цензуры у крупнейших операторов уже стояло оборудование DPI всех главных компаний-производителей: канадской Sandvine, израильской Allot, американских Cisco и Procera и китайской Huawei{164}.

Российские власти не могли упустить возможности, которые давала DPI, и для слежки в интернете. В сентябре в рамках конференции по информационной безопасности в «Крокус Экспо» собрали круглый стол по СОРМ. Дискуссия была рассчитана на профессионалов, и помещение заполнили руководители отделов СОРМ мобильных операторов и представители компаний – производителей оборудования. Самая жаркая дискуссия развернулась вокруг DPI. Большинство присутствующих были уверены: эта технология в сочетании с СОРМ – единственный способ перехвата информации в эру облачных технологий{165}.


Тем временем прокремлевские телеканалы буквально бомбардировали зрителей передачами, громящими оппозицию. В октябре 2012 года в эфир вышел двухсерийный документальный фильм «Анатомия протеста». В центре внимания был один из лидеров левой оппозиции, Сергей Удальцов, – в фильме утверждалось, будто он готовит государственный переворот. В квартире Удальцова прошел обыск, и против Сергея было возбуждено уголовное дело.

У протестующих было другое телевидение. Еще летом организаторы пообещали создать нечто вроде Координационного совета оппозиции, который объединил бы все политические силы, оппозиционные Путину и в то же время стал бы переговорной площадкой в диалоге с Кремлем. 21 сентября активные участники протестного движения – помощник Навального Леонид Волков и редактор Afisha.ru Юрий Сапрыкин, – приехали на телеканал «Дождь» к Михаилу Зыгарю. Предполагалось, что члены совета оппозиции будут избираться демократическим путем, на выборах, которые должны были пройти 20–22 октября. Волков и Сапрыкин предложили организовать на «Дожде» серию дебатов и транслировать их в интернете.

Зыгарь сразу загорелся этой идеей. «Тогда у нас еще не было ощущения опасности, нам казалось, что мы должны делать то, чего ждали от нас люди, соответствовать их ожиданиям», – вспоминает он. Но Зыгарь беспокоился, будет ли подобная акция соответствовать принципам, которые исповедовал канал, не увидят ли в этом пропаганду определенной политической силы. Он успокаивал себя мыслью, что в дебатах будут участвовать люди с разными политическими взглядами и что невозможно будет отдать предпочтение кому-то одному. Оппозиция действительно была разношерстна, от либералов до националистов. Зыгарь решил транслировать дебаты в полночь, позже прайм-тайма, – чтобы смотрели их только те, кому они были действительно интересны. Круг участников определился за каких-то пару дней{166}.


Дебаты на «Дожде» начались 1 октября и транслировались каждый день в течение почти трех недель. Они стали очень популярны. «До них самый большой рейтинг получали наши выпуски новостей. Теперь же мы видели, что пик популярности приходится на полночь», – рассказывает Зыгарь. Сапрыкин, выступавший на дебатах одним из ведущих, вспоминает, что немного боялся этих эфиров: слишком уж разные точки зрения на них высказывались. И все же благодаря этому оппозиция обрела голос, получив реальную возможность высказаться. И при этом «Ничего Такого Не Произошло», – напишет он позже{167}. Россияне впервые с 1990-х могли наблюдать за настоящими политическими дебатами.

Кремль же сделал вид, что ничего не заметил, – ни эфиров на «Дожде», ни создания Координационного совета оппозиции.

1 ноября Роскомнадзор запустил Единый реестр запрещенных сайтов – тот самый черный список, которого все так боялись. Вслед за этим усилилось давление на активистов. 16 ноября Носика вызвали на допрос: он помог запустить сайт, на котором освещались выборы в совет оппозиции. Вскоре он ушел из LiveJournal. В ноябре Лев Гершензон покинул Yandex. Он объяснил, что годами работал над улучшением алгоритма отбора новостей, но к концу 2012-го понял: каким бы ни был алгоритм, он не способен решить новую проблему – в разных СМИ стало все меньше различий. С этим технология справиться не могла.


Протесты показали Кремлю, что методы, придуманные в 2000-х, – сочетание DDoS-атак, компромата и запугивания, – не сработали, когда десятки тысяч людей вышли на улицы. Тогда власти решили поставить Сеть под контроль техническими средствами, с помощью фильтрации. В стране вводилась интернет-цензура, но власти не стали копировать советский опыт, когда прессу цензурировали чиновники Главлита, сидевшие в каждой редакции.

Теперь цензурой занимались не государственные органы, будь то Роскомнадзор или ФСБ. Роскомнадзор лишь выбирал, что нужно запретить, но блокировать сайты и страницы должны были сами провайдеры и операторы.

Новая система требовала по всей стране много специалистов, работающих в индустрии телекоммуникаций. Это должны были быть технически грамотные люди, не задающие лишних вопросов и знающие, что такое секретность, потому что черный список Роскомнадзора был засекречен.

В России хватало таких специалистов.

Глава 9

«Мы только поставляем спецтехнику»

 Сделать закладку на этом месте книги

Вечером 27 мая 2011 года болельщики шли на футбольный матч московского «Локомотива» с дагестанским клубом «Анжи». Толпа, состоящая в основном из молодых мужчин, направлялась от метро «Черкизовская» к домашнему стадиону «Локомотива». Команда «Анжи» тоже не осталась без поддержки: вслед за футболистами в Москву из Дагестана приехали полторы тысячи фанатов команды. Нельзя сказать, что Москва принимала их с распростертыми объятиями, но к такому отношению выходцы с Кавказа уже привыкли.

Когда болельщики «Анжи» подошли к входу на трибуну и стали проходить через рамку металлодетектора, мало кто из них обратил внимание на небольшую камеру на треноге, стоящую прямо за рамкой. Они не знали, что та фиксировала их лица в зеленую цифровую рамку, а потом определяла особенности строения лица, вплоть до расстояния между глаз, мгновенно делала несколько снимков и пересылала данные на компьютер. Система запоминала внешность болельщика на основании сложного алгоритма. Пришедшие просто посмотреть футбольный матч не догадывались, что они попали на испытание новой биометрической системы распознавания лиц.

Рядом с металлодетектором сидел молодой мужчина с ноутбуком, сотрудник компании «Ладаком-Сервис». Он смотрел на экран, где в одном окне появлялись лица болельщиков, которые снимала камера, а в другом специальный алгоритм сличал сделанные снимки с фотографиями из полицейской базы данных паспортов Республики Дагестан. Когда алгоритм опознавал человека, под фотографией появлялись фамилия, год рождения и другие персональные данные. Так власти составляли новую базу данных на самых преданных фанатов дагестанской команды.

Подобное происходило не только на футбольных матчах. В 2011 году та же компания установила видеокамеры с технологией распознавания лиц на некоторых станциях столичного метро. Первой была cтанция «Охотный Ряд». Стоило человеку ступить на эскалатор, как его лицо попадало в объектив сразу нескольких «умных» видеокамер, картинка c которых шла в Ситуационный центр метрополитена, МВД, ФСБ и МЧС. Камеры были связаны со специальной базой данных «Сова-видеопоток», которая проверяла, не похоже ли ваше лицо на фото преступников в розыске. Пассажир при этом понятия не имел, что его снимают.

Высокий и крепкий Александр Абашин, генеральный директор «Ладаком-Сервис», раньше служил в ГРУ. Но последние несколько лет он занимался разработкой и установкой систем распознавания лиц в аэропортах, на вокзалах и стадионах. За это время он стал настоящим фанатом идентификации. По его мнению, «умные» видеокамеры должны стоять повсюду – и в школах, и в подъездах жилых домов.

Абашин говорил, что система, созданная его компанией, за семь секунд способна найти нужное лицо среди десяти миллионов изображений: «Грубо говоря, лицо на фотографии измеряется по тридцати показателям, и составляется математический алгоритм, обмануть который очень сложно»{168}. Изначально разработанная для поиска преступников, эта система могла использоваться и для массовой слежки за людьми, пришедшими на публичное мероприятие или просто оказавшимися в общественном месте.

Распознавание лиц – лишь верхушка огромного и скрытого от посторонних глаз айсберга технологий, которые используются спецслужбами для слежки за собственными гражданами.

Все они придуманы и разработаны инженерами, которые прекрасно знают, на что способны эти технологии, но никогда не задавались вопросом, с какой целью они могут использоваться.

В СССР все сферы общественной жизни находились под жестким контролем компартии. У инженеров была своя, строго определенная роль – обеспечивать технические нужды партийного государства. Советских инженеров хорошо учили, но лишь техническим навыкам. В отличие от врачей, им не преподавали этику профессии, воспитывая инженеров как техперсонал государственной машины. Чтобы преуспевать в системе, нужно было уметь работать, не задавая лишних вопросов. Поколение за поколением советские технические вузы растили инженеров, наученных с подозрением относиться к любой общественной деятельности. Это укладывалось в их механистическое восприятие мира намного лучше, чем отвлеченные рассуждения о свободе.

Кроме того, они кожей понимали, что такое секретность, ведь слишком многие из них работали либо на оборонку, либо на спецслужбы.


Когда в 1930–1940-е сталинским спецслужбам нужно было организовать секретные исследования в той или иной области, они просто арестовывали ученых и инженеров и отправляли их в шарашки, – закрытые и тщательно охраняемые тюрьмы. Стимулом для работы у заключенных специалистов был риск оказаться в ГУЛАГе в случае провала. После смерти Сталина этот алгоритм стал меняться, и вскоре появились огромная, разбросанная по стране система закрытых научно-исследовательских институтов и многотысячная армия инженеров, работавших над секретными проектами для оборонки или КГБ.

Шарашка в Марфино имела особое значение для Кремля. К 1948–1949 годам здесь был сосредоточен серьезный исследовательский потенциал: 490 сотрудников, 280 из которых были зеками, работали в составе двенадцати исследовательских групп. Одной из них была и акустическая лаборатория майора Абрама Трахтмана{169}.

Марфино поставили задачу за полтора года разработать технологию шифрования, которая позволит Сталину говорить по телефону без опасения, что разговор может быть перехвачен. Специалисты быстро определились со способом защиты: голосовой сигнал должен был разбиваться на части, кодироваться, а затем снова собираться на другом конце телефонной связи. Но это значило, что кроме создания шифратора нужно было решить еще одну проблему: как в процессе разговора снова собрать звук, сохранив узнаваемость голоса говорящего. Над этой задачей билась лаборатория под руководством Трахтмана, но мозгом исследования был один из заключенных – Лев Копелев. Эрудиция плюс прекрасный слух и умение безошибочно определять манеру речи делали его главным специалистом по артикуляционным испытаниям.

В конце 1949 года во дворе Марфино взволнованный Копелев подошел к другому зеку, своему другу Александру Солженицыну, и заявил, что хочет поделиться государственной тайной. Копелев рассказал, что ему приказали найти человека, позвонившего в посольство США и сдавшего советского шпиона, охотящегося за секретами американской ядерной бомбы{170}.

Копелев попал в Марфино за то, что, будучи офицером, критиковал отношение советских солдат к немецкому населению в Германии в 1945 году, но даже в заключении он остался патриотом и коммунистом, и тот факт, что кто-то мог выдать столь важный секрет американцам, вывел его из себя. У него не было сомнений, что он должен помочь поймать предателя.

Ему передали четыре аудиозаписи: оказалось, что неизвестный трижды звонил в посольство США, а потом еще и в посольство Канады. Спецслужбам удалось перехватить и записать эти разговоры. Копелев также получил образцы голосов трех подозреваемых. Он быстро определил звонившего: им оказался чиновник МИДа.

Это был громкий успех для шарашки, и Копелев не мог не поделиться им с другом (впоследствии Солженицын использует этот сюжет в романе «В круге первом»). Воодушевленный Копелев даже придумал название для новой, изобретенной им научной дисциплины распознавания голоса – фоноскопия. «Мне представлялась осуществимой такая система точных формальных характеристик голоса, которая позволила бы "узнать" его при любых условиях из любого числа других голосов, даже очень похожих на слух», – вспоминал позднее Копелев{171}.

Проект Трахтмана по созданию отдельной шарашки по фоноскопии окончился ничем, а в июле 1950 года Госкомиссия одобрила разработанную аппаратуру безопасной телефонной связи для Сталина – Марфино выполнило свою главную задачу. Следующие два года ушли на запуск производственной линии для быстродействующего шифратора. После этого шарашка была разделена надвое. Специалистов по секретной телефонии оставили в Марфино работать в новообразованном НИИ-2, в задачи которого входила (и входит до сих пор) разработка технологий шифрования для правительственной связи. Сотрудников акустической лаборатории, в том числе Копелева, перевели в Кучино, другую шарашку на востоке Подмосковья.

Это решение определило путь, по которому пойдет разработка советских технологий прослушки в следующие 50 лет. Перевод в Кучино означал, что работа над распознаванием речи будет вестись в том же исследовательском центре, в котором создавали оборудование для прослушки. В КГБ хотели быть уверенными, что смогут не только перехватить нужный разговор, но и установить личности его участников.

Окруженная высокими стенами лаборатория Кучино с 1920-х годов была главным центром советских и российских спецслужб по разработке оперативной техники, от радиостанций до жучков. Среди легенд лаборатории – история о том, как кучинские специалисты спрятали подслушивающее устройство внутрь деревянного герба США, который в августе 1945 года пионеры подарили американскому послу Авереллу Гарриману. Растроганный посол повесил герб в кабинете, и советские спецслужбы восемь лет прослушивали его, пока жучок, разработанный зеками, не был обнаружен.

Копелев освободился из Кучино лишь в 1954-м, через год после смерти Сталина. К своим исследованиям по фоноскопии он больше не вернулся. Он стал известным филологом и диссидентом. Но в Кучино остались его записи, и спецслужбы заботливо их сохранили. Несколько лет в КГБ не знали, что с ними делать, полагая, что изобретенная Копелевым технология не будет работать без его участия. Считалось, что без уникальных навыков Копелева любые попытки установить личность человека, говорящего по телефону, обречены{172}.

Однако вскоре в других странах появились разработки, показавшие, что может существовать метод распознавания речи, не требующий присутствия Копелева. В 1960 году шведский исследователь Гуннар Фант, работавший в Массачусетском технологическом институте, опубликовал монографию «Акустическая теория речеобразования»{173}, в которой описал способ разделения записи голоса на сэмплы с последующим математическим и физическим анализом. Этот метод был значительно надежней, чем навыки Копелева{174}.

Перед исследователями открывались широкие перспективы, но Фанта беспокоил энтузиазм криминалистов – ему казалась слишком поспешной аналогия между отпечатками пальцев и образцами голоса. В 1970-м директор ФБР Эдгар Гувер во время визита в Стокгольм рассказал местной газете Dagens Nyheter , как легко теперь будет идентифицировать террористов благодаря анализу образцов голосов. Dagens Nyheter  попросила Фанта о комментарии, и шведский ученый резко раскритиковал Гувера, заявив, что этот метод еще слишком рано применять для идентификации людей. Газета опубликовала их спор на первой полосе с фотографиями Гувера и Фанта напротив друг друга. Как вспоминал позже Фант, это выглядело так, будто он стал «врагом ФБР № 1»{175}.

Советские ученые подобных сомнений не знали. Книгу Фанта быстро перевели на русский язык, и исследования в СССР получили новый толчок и новый вектор развития. Исследовательские центры по распознаванию речи открывались один за другим по всему Союзу. Формально их деятельность координировала секция речи Комиссии по акустике при Президиуме Академии наук СССР, а затем Совет по распознаванию и синтезу речи при Президиуме АН, но все прекрасно знали: главным был КГБ.

Распределением заказов на исследования занимался Ленинградский НИИ дальней связи – «Дальсвязь». Именно здесь в 1973 году начал работать над проблемами акустики только что окончивший физфак ЛГУ Сергей Коваль: ему всегда были интересны научные аспекты звука, к тому же ему пообещали 15 %-ную надбавку к зарплате. Наличие секретности его мало беспокоило, как и то, что здание, где располагался его отдел прикладной акустики, по периметру охраняли автоматчики с собаками. В институте работали более 10 000 человек, подчинявшихся Министерству «промышленных средств связи» (эвфемизм обозначал средства связи для военных). Однако отдел Коваля, в котором работали более 300 сотрудников, подчинялся не институту, а КГБ, он-то и платил сотрудникам такие большие зарплаты. Эта структура здорово смахивала на матрешку – внутри одного секрета находился другой.

Коваль скоро понял, в чем причина такой секретности. Коллеги рассказали, что в отделе до сих пор работают бывшие зеки марфинской шарашки, переведенные в Ленинград. Как-то ему указали на одного инженера в очках. Это был Валентин Мартынов, который в свое время работал в Марфино вместе с Копелевым и Солженицыным («В круге первом» Мартынов выведен под именем Валентина Прянчикова). По воспоминаниям Коваля, Мартынов был человеком «дотошным и упрямым». Занявшись проблемами распознавания речи в Марфино в конце 1940-х, он продолжал работать над ними после освобождения и даже защитил диссертацию. Свободный теперь человек, он продолжал каждый день приходить в здание, окруженное забором с колючей проволокой, охраняемое автоматчиками, и работал на спецслужбы, которые посадили его в тюрьму. Коваль не пытался спросить, почему тот так поступает: «Он принадлежал к старшему поколению… Было же не принято тогда говорить про прошлое».

К 1970-м отдел прикладной акустики стал координатором всех исследований по распознаванию речи в стране, финансируемых КГБ. Коваль вспоминал: «При Академии наук существовала Военно-промышленная комиссия, и была секция прикладных проблем Академии наук СССР. Эта секция собирала от всех ведомств, Министерства обороны, КГБ там, заказы на перспективные разработки. Эта секция требовала денег, и они выделялись – и они выделялись все, какие требовались, – вплоть до 1988–1989 годов. Cхема была прекрасная: деньги выделялись вот таким прикладным отделам <как отдел Коваля>, принадлежавшим КГБ. Которые и распределяли эти деньги среди академических учреждений и контролировали все заказы… Я сам был куратором научной программы, в которой участвовали 40 университетов»{176}.

То, что в 1940-е начиналось с группы из семи человек, работавших в акустической лаборатории в Марфино, разрослось до огромной и хорошо финансируемой империи. При этом не было четкой границы между исследованиями, которые оплачивал КГБ, и гражданскими разработками. Секретные проекты обнаруживалась в самых неожиданных местах. Например, Вычислительный центр Академии наук на улице Вавилова в Москве, – тот самый, что в 1980-е посетил Эд Фредкин, чтобы поговорить о персональных компьютерах, – был одним из исследовательских институтов, негласно работающих на подразделение Коваля.

Владимир Чучупал стал работать в секторе распознавания речи Вычислительного центра АН в 1980-м. Ему было запрещено упоминать, что главными «заказчиками» исследований являются «Дальсвязь» и КГБ. Вскоре его вывели напрямую на Кучино. Он прекрасно знал, над чем там работают: как-то раз его начальник рассказал ему, что получил для изучения записи самого Копелева{177}.

Благодаря щедрому финансированию КГБ уже в начале 1980-х сектор Чучупала получил первые компьютеры – несколько машин советского производства и пару IBM. Задачей сотрудников было найти применение компьютеров в распознавании речи. Это также открывало новые перспективы для технологий слежки.

Применение компьютеров теоретически означало, что не только говорящий по телефону может быть идентифицирован, но и то, что он говорит, может автоматически предупредить систему. В КГБ думали над использованием «ключевых слов»: стоило кому-то произнести «бомба», «компартия» или любое другое слово, добавленное в систему, тут же включалась бы запись. Это могло кардинально изменить сам modus operandi КГБ: раньше для того, чтобы начать прослушку, спецслужбам сперва требовалось найти подозреваемого обычными средствами, теперь же сама технология могла поставлять им подозреваемых. Впрочем, задача оказалось крайне сложной: создание системы ключевых слов была амбициозной идеей, но для ее воплощения нужны были огромные вычислительные мощности.

В течение нескольких лет этой проблемой активно занималась вся исследовательская империя по распознаванию речи Советского Союза, включая «Дальсвязь» и сектор Вычислительного центра Академии наук. Как и всегда, никто не проводил четкой границы между исследованиями для гражданского использования и в интересах КГБ. Как объяснял Чучупал, разница состояла в том, что гражданские исследования работали над технологией распознавания, при которой «человек сотрудничает» (то есть хочет, чтобы компьютер его понял), а исследования для КГБ стремились создать систему, которая распознает речь человека в любом случае. Это разные задачи, но работа над ними зачастую шла в одних кабинетах.

С распадом СССР распалась и эта империя – распалась, но не исчезла. Сначала спецслужбы «срезали» исследовательские программы. «В 1990-м нас перестали финансировать. Две трети сотрудников тут же уволились», – вспоминает Коваль. Он тоже ушел из «Дальсвязи». Вместе с начальником лаборатории и пятью коллегами он основал частную компанию, которая вскоре превратилась в «Центр речевых технологий». Они начали работать над гражданскими проектами, одним из которых стало создание «говорящей» книги для Общества слепых.

Впрочем, старые друзья из спецслужб быстро вернулись. Сначала в компанию Коваля пришли из МВД, а потом ФСБ предложила контракт на разработку технологии отделения голоса от фонового шума. Потом последовали новые заказы. В 2000-х компания разрослась до 350 человек – столько, сколько работало в отделе «Дальсвязи». «ЦРТ сейчас играет роль отдела прикладной акустики, как тогда», – говорил Коваль. Одно из главных детищ ЦРТ – биометрическая технология, которая способна идентифицировать говорящего по физическим характеристикам его голоса вне зависимости от языка, акцента или диалекта.

В 2010 году компания внедрила эту технологию в масштабах целой страны – создав первый в мире национальный проект идентификации по голосу. Проект был реализован в Мексике, на территории которой была развернута система государственного учета голосов и биометрического поиска, способная идентифицировать личность говорящего по фрагментам речи. Только за первый год работы системы в мексиканскую национальную базу фоноучета попали образцы голосов около миллиона мексиканцев – не только преступников, но и сотрудников правоохранительных органов, а также обычных граждан, которые сдают образец голоса, например, при получении водительских прав. То, о чем мечтал Копелев в 1949-м, было реализовано в 2010-м в Мексике, – система, которая позволяет «"узнать" голос при любых условиях из любого числа других голосов». За реализацию амбициозного проекта отвечал лично Коваль. «Я ездил в Мексику на протяжении семи лет!» – восклицает он.

Коваль, невысокий, энергичный, с пышными черными усами и шевелюрой человек средних лет, встретился с Андреем в один из холодных и снежных дней января 2012 года. Сидя в почти пустом петербургском кафе недалеко от станции метро «Чернышевская», он с энтузиазмом рассказывал историю компании.

Коваль с гордостью перечислял страны, которые уже внедрили его технологию распознавания речи: Казахстан, Кыргызстан, Узбекистан и Беларусь (то есть все авторитарные режимы на территории бывшего СССР), а также Саудовская Аравия, Алжир, Йемен и Турция.

Андрей спросил его, что он думает об этической стороне, – о том, что авторитарные режимы могут использовать его разработки для преследования диссидентов. Последовал крайне эмоциональный ответ: «Все эти разговоры о том, что спецтехника помогает ловить диссидентов, – бред сивой кобылы. Это, так сказать, двойные стандарты, которые американцы используют вовсю как психологическое оружие против своих конкурентов. Все эти права человека, мое мнение, – это умышленное применение двойных стандартов для достижения своих целей!»

Его мало смущала роль, которую технологии слежки могут играть в репрессиях. «Ну, а что мы можем сделать? – вопрошал он. – Мы только поставляем спецтехнику. Конечно, вы можете использовать ее и против хороших парней – с той же легкостью, с которой используете ее против плохих. Но каждое из этих государств все равно будет следить за своими гражданами – с нашей помощью или без нее. Ну, предположим, в некоей стране, нашей или чужой, есть система распознавания лиц. Можно снимать митинг, и потом, имея картотеку лиц, выискивать там журналистов. А другой будет искать в толпе наркоманов. Третий – недавно освобожденных лиц или националистов. Все они использу


убрать рекламу






ют одну и ту же технику. Я не вижу, что с этим можно сделать. Просто не представляю. Если идет подслушивание голосов, то при чем тут, условно говоря, микрофоны?»

Похожие слова мы слышали от многих инженеров. Они считали, что это не их проблема.

В конце 2000-х система секретных исследований в интересах спецслужб полностью восстановилась. ЦРТ плотно работает с ФСБ. «Я не буду говорить, какие именно работы мы делаем для них, но все продолжается, вот один в один – что делалось тогда, делается сейчас», – подтвердил Коваль. Владимир Чучупал, руководитель сектора цифровой обработки и распознавания речевых сигналов Вычислительного центра АН, продолжает свои исследования. Кучино по-прежнему остается одним из главных его заказчиков.


Путь Коваля прошли многие советские ученые и инженеры, что не могло не отразиться на их видении мира.

Лорен Грэхэм из Массачусетского технологического института, ведущий исследователь истории советской и российской науки, подтвердил: «По сравнению со своими коллегами из западных стран российские ученые и инженеры куда меньше озабочены вопросами этики и морали»{178}.

«Я вижу на то две причины, – добавил он. – В советский период российские ученые и инженеры быстро осознали, что любого, кто задает вопросы, касающиеся этики и морали, власти начинают считать "политической оппозицией" и могут наказать за это. Поэтому они научились хранить молчание, что со временем стало неотъемлемой частью их профессии. Конечно, СССР уже давно нет, но это не изменилось».

Но есть и вторая причина. «Инженерное образование в России было сфокусировано преимущественно на технической составляющей, вопросам же этики и морали уделялось мало внимания. Конечно, инженерное образование в США тоже чем-то похоже, но все же в ведущих американских инженерных школах, вроде Массачусетского технологического института – моего университета, – каждый студент обязан пройти за четырехлетний период обучения восемь курсов, обычно по одному на семестр, по гуманитарным и общественным наукам. На них достаточно глубоко разбираются вопросы этики, которые не рассматриваются техническими дисциплинами… Это важная часть процесса обучения инженеров в лучших университетах Запада, – говорит Грэхэм. – Она заставляет задумываться о социальной ответственности ученого и инженера. Большинство лучших инженерных школ в США имеют собственные факультеты науки, технологии и общества [STS], где все эти проблемы и изучаются».

Анатолий Левенчук, помогавший создавать «Релком» в начале 1990-х, соглашается: «Я в свой курс для студентов вставил кусок, почему системному инженеру нельзя работать с государством. Тут нужно и другие дисциплины знать – социологию, психологию, экономику и т. д. А без этого, вы что, хотите, чтобы из-под вашей руки тюрьма вышла? Вот методами системной инженерии можно, например, строить инженерию безопасности – устранять угрозы. Ну что, так тюрьму можно делать. Делать со всех сторон закрытую коробочку инженерными методами, чисто механически. Но, если вы хотите, чтобы все цвело и развивалось, инженерный подход тут не подойдет»{179}.

Сам Левенчук прекратил сотрудничать с государством в 2006-м и начал преподавать инженерию в Физтехе, одном из самых уважаемых технических университетов в России. Левенчук пытался привнести в старую систему новые идеи, призывая студентов мыслить шире, не ограничиваясь принятыми рамками. Но такой подход не всем понравился.

В апреле 2013 года Левенчуку пришлось столкнуться с отвратительной советской практикой публичного доноса. На LiveJournal.com было опубликовано письмо, обвиняющее Левенчука в том, что он прививает студентам «фашистскую идеологию» и участвует в «систематическом разрушении советской школы проектирования».

За открытым письмом последовал запрос от депутата Госдумы в Генпрокуратуру с требованием проверить, не является ли Левенчук иностранным агентом, поскольку на лекциях высказывает прозападные идеи. МФТИ пришлось написать официальный ответ в защиту Левенчука{180}.


Похоже, в 2000-е возродилась не только система секретных исследований для спецслужб, но и советские методы контроля мысли в технической научной среде.

Однако кое-что кардинально изменилось со времен холодной войны – отечественные инженеры и их технологии больше не замкнуты в границах страны.

Утром 21 сентября 2009 года в Боготе, столице Колумбии, началась пресс-конференция службы госбезопасности страны DAS (Departamento Administrativo de Seguridad – Административного департамента безопасности), местного гибрида разведывательных и правоохранительных органов{181}.

В течение целого года DAS был объектом беспрестанной критики со стороны общественности, обвинявшей департамент в незаконной массовой прослушке телефонных разговоров журналистов, оппозиционно настроенных политиков, правозащитников и даже судей Верховного Суда. Эти записи утекли в прессу, и масштаб скандала был таков, что журналисты назвали его «Колумбийским Уотергейтом»{182}.

Анонсируя пресс-конференцию, руководство DAS пообещало представить некие новые решающие доказательства, которые бы раз и навсегда сняли со спецслужбы обвинения в незаконной прослушке. Когда в зал к журналистам вышел директор департамента Фелипе Муньос, 39-летний энергичный технократ, окончивший Лондонскую школу экономики и Колумбийский университет, рядом с ним за стол сел невысокого роста иностранец.

Муньос заявил, что DAS провел внутреннее расследование и пригласил независимого эксперта из России, профессионала с 35-летним опытом работы в сфере распознавания речи, чтобы проанализировать записи незаконных прослушек. А потом повернулся и представил специалиста. Им оказался Сергей Коваль из Центра речевых технологий.

Коваль заявил, что сравнил телефонные записи, попавшие в прессу, и записи, полученные DAS легальным путем, по двадцати различным характеристикам. В результате исследования было установлено, заявил Коваль, что при перехвате переговоров в первом и втором случае использовались различные типы оборудования. «Записи, просочившиеся в СМИ, были сделаны на оборудовании, которым DAS не располагает», – добавил он{183}.

Если так, то колумбийские спецслужбы, получается, не имели отношения к прослушке.

Коваль пролетел полмира, чтобы выступить в защиту колумбийской спецслужбы. Но вскоре оказалось, что это было напрасной тратой времени. Через несколько месяцев прокуратура Колумбии объявила, что располагает доказательствами того, что это DAS прослушивал общественных деятелей, причем об этом знали в администрации президента страны Альваро Урибе{184}. В конце концов сами сотрудники DAS подтвердили, что незаконной прослушкой занимались именно они. Один из них признал, что получал приказы напрямую от директора DAS, а главным получателем расшифровок был сам президент Альваро Урибе{185}. Скандал завершился в конце 2011 года расформированием DAS.

К этому времени эксперт по распознаванию речи давно вернулся в Россию, чтобы позже отправиться в Мексику – налаживать там общенациональную систему фоноучета.


На окраине Санкт-Петербурга, в только что отремонтированном бизнес-центре располагается офис компании «Протей». В 2011 году здесь царил хаос, вызванный недавним переездом: среди беспорядочно расставленных столов тянулось множество перепутанных проводов, но компания уже работала. «Протей» хорошо известен профессионалам как производитель оборудования для перехвата телекоммуникаций, от СОРМ-1 до СОРМ-3.

В декабре 2011 года имя компании прозвучало в новом качестве: сайт WikiLeaks и британская правозащитная организация Privacy International запустили проект под названием Spy Files («Шпионские файлы»), – базу данных на компании – производители оборудования слежки, продающие продукцию репрессивным режимам{186}. Помимо британских, израильских, немецких и американских фирм в базе оказались ЦРТ Коваля и «Протей». Дело в том, что «Протей» производит, среди прочего оборудования, тестеры для проверки работоспособности черных ящиков СОРМ. Эти тестеры поставляются в том числе в страны с авторитарными режимами, такие как Узбекистан и Казахстан.

Курировал тему СОРМ в «Протее» Вадим Секереш, флегматичный 40-летний мужчина, выпускник факультета прикладной математики Санкт-Петербургского университета.

Когда Андрей спросил его о проекте WikiLeaks, тот лишь улыбнулся. «Я не обратил на это внимания, – сказал Секереш. – Мы с сотовыми операторами работаем во многих странах, видимо, информация оттуда. Но я даже не смотрел. Меня эта тема не очень волнует. Мы же на самом деле спецтехнику не продаем, всякие жучки и прочее. А то, что к телекоммуникационному оборудованию можно подключиться… так этим многие компании занимаются»{187}.

Через несколько месяцев он прислал Андрею гневное письмо: «С помощью технологии раскрывается большое количество преступлений. Понятно, что любую вещь можно использовать во вред, но это не имеет к производителям никакого отношения».

Другими словами, инженеры тут ни при чем.

В 2012 году, когда в России была запущена система интернет-фильтрации, «Протей» создал продукт, основанный на технологии DPI, который был призван помочь Роскомнадзору цензурировать Рунет. В марте 2015-го «Протей» объявил, что ему удалось поставить систему интернет-фильтрации на основе DPI одному из крупнейших киргизских операторов связи MegaCom. Так российские инженеры создали оборудование, которое принесло в Центральную Азию одну из самых эффективных мировых технологий интернет-цензуры.

Часть II

 Сделать закладку на этом месте книги

Глава 10

Американец в Москве

 Сделать закладку на этом месте книги

В 1990-е глобальность интернета определялась сотнями проложенных по всему миру оптоволоконных кабелей, связанных друг с другом, и пользователь мог зайти на любой сайт и отправить e-mail куда угодно. В 2000-е глобальной сутью интернета стали платформы, общие для всех: люди по всему миру начали пользоваться одними и теми же соцсетями, поисковиками, почтовыми и облачными сервисами.

Но это также значило, что информация пользователей стала храниться на серверах, расположенных очень далеко от них, часто в другой стране, и доступа к ней не было ни у местных властей, ни у местных спецслужб. И большая часть этих серверов по-прежнему находится на территории США.

Путину подобное положение вещей казалось недопустимым. Решение проблемы виделось радикальным и простым: заставить глобальные платформы – такие как Facebook, Google и Twitter – перенести серверы в Россию и хранить там данные российских пользователей, предоставив доступ к ним российским спецслужбам.

Вопрос был только в том, как заставить их это сделать.


Интернет цензурируется в России с ноября 2012 года. Но созданная для этого всероссийская система фильтрации примитивна и не очень эффективна. В отличие от китайского великого Firewall, она не предполагает фильтрации по ключевым словам, это просто черный список запрещенных сайтов, которые должны быть заблокированы.

Блокировать сайты можно по IP-адреcу (например, 213.239.219.172), по URL – адреcу конкретной страницы, например www.agentura.ru/dossier/, или по доменному имени – google.com.

Ответственной за фильтрацию интернета назначили Федеральную службу по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций, или просто Роскомнадзор. Роскомнадзор составляет черный список и проверяет, насколько хорошо провайдеры осуществляют цензуру.

Это агентство возглавил Александр Жаров, обходительный и приятный в общении, но крайне амбициозный чиновник. Врач по образованию, он работал анестезиологом в областной больнице в Челябинске, потом начал писать статьи для журнала «Семейный доктор» и вскоре перебрался в Москву, став заместителем главного редактора журнала.

Затем он занялся связями с общественностью, работал пресс-секретарем министра здравоохранения и в 2004 году получил место пресс-секретаря малозаметного российского премьер-министра Михаила Фрадкова, руководившего правительством в 2004–2006 годы.

Все это время Жаров активно налаживал связи во властной вертикали и сблизился с Игорем Щеголевым, бывшим корреспондентом ТАСС в Париже, которого в 2008-м назначили министром связи и массовых коммуникаций. Они хорошо понимали друг друга: почти одногодки и с похожим бэкграундом – Щеголев когда-то тоже работал пресс-секретарем премьер-министра, только не Фрадкова, а Примакова, а позже служил в администрации президента.

У Щеголева также был прямой доступ к Путину. Когда он предложил Жарову стать своим заместителем, тот согласился, и оба теперь ходили на работу в серое здание Центрального телеграфа на Тверской улице, где находится Министерство связи.

Когда в мае 2012-го Путин вернулся в Кремль на третий президентский срок, он забрал Щеголева из министерства, назначив его своим помощником по вопросам интернета. 3 мая 2012 года Александр Жаров, которого все давно считали человеком Щеголева, стал главой Роскомнадзора.

Вскоре Роскомназдор, о котором раньше знали лишь операторы связи и СМИ, потому что он отвечал за выдачу лицензий, прославился на всю страну. При Жарове агентство превратилось в мощное, полунезависимое ведомство, лишь формально находящееся в составе министерства, с 3000 сотрудников, включая региональные подразделения.

Если возникали трения между Путиным и Медведевым, Жаров всегда держался людей Путина. Когда в 2012 году Роскомнадзору поручили взять под контроль Рунет, Жаров оказался на передовом крае борьбы и при полной поддержке президентского советника Щеголева.

Через три недели после запуска системы интернет-фильтрации Жаров пришел в эфир телеканала «Дождь». Целый час он отвечал на едкие вопросы журналистов по поводу черного списка сайтов. По его версии, единственной целью нового закона была борьба с порнографией и пропагандой наркотиков, а он был всего лишь чиновником, исполняющим закон. В конце интервью он сказал, что черный список обновляется каждый час и в настоящий момент в него входит 591 сайт. Профессионал в пиаре, Жаров говорил спокойно и сдержанно, но он прекрасно понимал, что щекотливая роль интернет-цензора может иметь оборотную сторону{188}. Поэтому он сделал то, что обычно в таком случае делают руководители, – нашел подчиненного, готового взяться за щекотливую работу. 39-летний Максим Ксензов, замруководителя Роскомнадзора, выглядел человеком прямым и не слишком искушенным. Военный инженер по образованию, он начал карьеру в НИИ при Минобороны, затем трудился на ниве информационных технологий. В 2004-м он пришел на госслужбу – в Росохранкультуру, а после слияния этого агентства с Роскомнадзором остался работать в объединенном ведомстве. Заместителем Жарова он стал в июле 2012 года.

Поначалу Ксензов придерживался официальной линии: они чиновники и всего лишь выполняют закон. Он даже пытался объяснять взволнованным интернет-провайдерам методы фильтрации и терпеливо отвечал на вопросы аудитории на разных веб-платформах.

Но вскоре Жаров и Ксензов поняли, насколько мощное оружие оказалось у них в руках.

Когда Роскомнадзор, еще до решения суда, обратился к операторам с просьбой закрыть доступ к противоречивому фильму «Невинность мусульман», три самых крупных российских оператора связи – «Вымпелком», «Мегафон» и МТС – заблокировали видео на YouTube на Северном Кавказе. Только МТС смогла заблокировать сам ролик, «Вымпелком» и «Мегафон» просто отключили доступ ко всему сервису в целом регионе{189}.

Это заставило поспешить в Роскомнадзор за разъяснениями не только российских провайдеров, но и глобальные платформы вроде Google. Примитивная система блокировки, которая отключала целые сервисы, угрожала их бизнесу. 24 ноября, через три дня после интервью Жарова «Дождю», в черном списке Роскомнадзора оказался IP-адрес платформы Google Blogspot. И, хотя его очень быстро убрали из списка, пользователи стали жаловаться, что работа других сервисов – Gmail, Google Drive и Google Play – нарушилась.

Каким бы ни был примитивным черный список, стало очевидно, что это мощный инструмент давления.

Но пока многие крупнейшие компании на рынке еще чувствовали себя достаточно независимыми, чтобы не бояться оказывать поддержку оппозиционным изданиям.


Евгений Касперский, который во время протестов не сразу поверил в DDoS-атаки на оппозиционные сайты, в похожей ситуации в марте 2013 года повел себя иначе. Когда оппозиционная «Новая газета», явно не самый крупный клиент «Лаборатории Касперского», вдруг стала жертвой гигантской хакерской атаки, он пришел ей на помощь.

«Новая газета» как раз готовилась к празднованию своего двадцатилетия. Редакция подозревала, что кто-нибудь захочет испортить им праздник, и обратилась за помощью к Алексею Афанасьеву, руководителю проекта DDoS Prevention «Лаборатории Касперского»{190}.

«Новая газета» никогда не была для «Лаборатории» легким клиентом, но Афанасьев, выросший во время перестройки, любил это издание, одним из акционеров которого был Михаил Горбачев. Афанасьев восхищался смелыми репортерами газеты и был всегда готов помочь им.

Поздним вечером 31 марта Афанасьев возвращался домой, когда ему позвонил коллега и сообщил, что «Новую газету» атакуют. В течение следующих нескольких часов DDoS усиливался, но сайт оставался доступен читателям газеты благодаря Афанасьеву и его команде, отсекавшей трафик атакующих.

На следующий день ситуация ухудшилась. Объем мусорного трафика резко вырос, а хакеры сменили тактику. Они запустили новый тип атаки – DNS Amplification (популярная форма DDoS, при которой атаке мусорными запросами подвергается DNS cервис). Следующие два дня трафик, атаковавший сайт «Новой газеты», в тысячу раз превосходил обычный объем{191}. «Атака положила два ЦОДа с нашим оборудованием для фильтрации входящего трафика», – вспоминал Алексей.

Очередной звонок от коллеги застал Афанасьева в компьютерном магазине, где он покупал какую-то железку. Новости были тревожные – атака становилась настолько мощной, что могла обрушить весь интернет в Москве. Тогда Афанасьев решил отрубить часть трафика, чтобы лишь московские пользователи имели доступ к сайту «Новой газеты».

К 3 апреля атака достигла неслыханных до сих пор объемов – в 60 гигабит в секунду.

«Лаборатория Касперского» обратилась за помощью к двум крупным операторам, попросив выделить cпециальный маршрут для трафика «Новой газеты» внутри московской сети. Те согласились, и это помогло изолировать сайт от атаки. В результате, несмотря на беспрецедентную армию ботов, которые производили гигантский объем мусорного трафика и во время атаки несколько раз меняли тактику, сайт «Новой газеты» был недоступен всего в течение трех часов на пике атаки{192}.


В марте 2013 года Роскомнадзор впервые атаковал социальные сети: Twitter получил требование заблокировать пять твитов и удалить один аккаунт за пропаганду наркотиков и самоубийства. 15 марта Twitter сообщил, что все выполнил{193}. По этому поводу Роскомнадзор выпустил заявление, где отметил, что удовлетворен «конструктивной позицией» Twitter{194}. Через две недели Роскомнадзор уведомил Facebook, что, если они не удалят страницу «Школы суицида» с шутками на тему самоубийства и карикатурами, сервис заблокируют. Сервис появился в российском черном списке, и Facebook поспешил закрыть «Школу суицида»{195}.

Постепенно Кремль расширял контроль над интернетом, и это была хорошо скоординированная операция. Роскомнадзор во главе с Жаровым и Ксензовым выпускал новые и новые предупреждения. В то же время Администрация президента проводила кулуарные встречи с интернет-компаний, вроде той, на которую пригласили Ирину Левову. Туда приходили и депутаты Госдумы, ответственные за разработку репрессивных законов.

15 мая 2013 года Ксензов представил Роскомнадзору отчет за прошедший год. По тону доклада было очевидно, что Ксензов уверен в успешности выбранной тактики.  Сопротивление интернет-провайдеров и пользователей было слабым. Лишь одна мысль беспокоила Ксензова: а что, если люди научаться обходить цензуру и смогут обманывать систему фильтрации. Ведь для этого существует целый ряд способов, «которые относительно просты в применении…» Впрочем, он успокаивал себя: «Тот факт, что для операторов веб-сайтов и конечных пользователей технически возможно обойти блокирование, не означает, что на практике они будут это делать повсеместно»{196}.

Жаров был еще более оптимистичен. «Несмотря на громкие и подчас эпатажные выпады в отношении этих законодательных актов, в целом и законы, и работа с ними могут быть оценены положительно», – сказал он. И отметил, что «среди тысяч владельцев этих ресурсов нашлись единицы» тех, кто публично выступал против попадания в черный список. «Зафиксирован всего один случай обращения в суд», – похвастался он, а потом привел данные опроса общественного мнения, согласно которым 82 % опрошенных россиян поддержали закон о черных списках сайтов{197}.

Жаров и Ксензов нашли эффективный способ давления на интернет-компании, а те не смогли организовать достойное сопротивление. Интернет-компании не были готовы выступить против политики властей, как и много лет назад, когда государство внедряло СОРМ. То, с чем впервые столкнулся Левенчук, повторилось. Тогда провайдеры смирились с появлением черных ящиков на своих линиях, теперь – с установлением государственной цензуры.

Впрочем, у государственных цензоров вскоре появились помощники-добровольцы. С 2012 года кибердружины в составе «Лиги безопасного интернета» начали «патрулировать» Сеть, выискивая ресурсы с запрещенной информацией. «Лига безопасного интернета» была основана несколькими православными бизнесменами, считавшими цензуру необходимой для защиты детей от вредоносного контента. Начинание одобрил Щеголев, тогда министр связи и массовых коммуникаций{198}. В 2014 году лидер «Лиги» с гордостью сообщил, что они рассмотрели 37 400 жалоб на вредоносный контент{199}.

К цензурированию интернета привлекли и прокремлевские молодежные организации, которые были так полезны в качестве рекрутинговой базы для патриотических хакеров и троллей. В феврале 2013 года «Молодая гвардия» – молодежное крыло путинской «Единой России» – запустила специальный проект под названием «МедиаГвардия»{200}. К марту 2015 года армия добровольцев состояла уже из 3699 человек, искавших сайты с запрещенным контентом. И с их помощью были заблокированы 2475 веб-страниц. Сайт «МедиаГвардии» даже организовал специальный конкурс: кто найдет больше сайтов для черного списка Роскомнадзора. Правда, здесь главной целью стала не защита детей, а поиск сайтов с экстремистским контентом, к которому часто относят любую информацию, неугодную Кремлю.


Пока Путин «закручивал гайки» в интернете, в России произошло нечто, что никто не мог предвидеть.

23 июня 2013 года в московском аэропорту Шереметьево приземлился самолет, на борту которого находился Эдвард Сноуден. Бывший контрактник Агентства национальной безопасности (АНБ), до этого сотрудник ЦРУ, Сноуден организовал самую масштабную в истории утечку о секретных и незаконных программах американских спецслужб по массовой слежке за миллионами американцев и граждан других государств. Как утверждал Сноуден, он решил предать гласности секретные данные, так как увидел, что правительство США собирало эти сведения «без какого-либо ордера искать, перехватывать и читать вашу переписку. Любую переписку в любое время. Это дало им власть менять судьбы людей»{201}.

Разоблачения Сноудена получили огромный резонанс во всем мире. В наши дни интернет используется везде, будь то знакомства, покупки или информация личного характера, и вопрос, существует ли по-прежнему такая вещь, как частная жизнь, остается открытым. Правозащитные организации поддержали Сноудена как человека, который противостоит массовой слежке. Его разоблачения могли помочь пользователям вернуть тайну частной жизни и свободный обмен информацией.

Информация, раскрытая Сноуденом, запустила всемирную кампанию по возращению свободы интернету.

Но сразу после того, как Сноуден раскрыл данные о слежке АНБ, он прилетел в страну, имеющую старую традицию секретности и подавления свободы слова. Он оказался в России, где процветала бесконтрольная слежка спецслужб за гражданами.

Сперва Сноуден не мог покинуть терминал в Шереметьево, потому что США аннулировали его паспорт, а других документов у него не было. Предполагалось, что он находится в специальной транзитной зоне, но там его никто не мог найти. То, что поначалу казалось плохой шуткой, обернулось для русских и зарубежных журналистов кошмарными неделями, проведенными в аэропорту в попытках обнаружить беглеца.

Кто-то покупал авиабилеты, чтобы попасть в транзитную зону, кто-то слетал на Кубу на самолете, в котором, по слухам, должен был вылететь Сноуден, однако американца нигде не оказалось. Журналисты понимали, что Сноудена хорошо и тщательно охраняют. В отличие от других московских аэропортов, в Шереметьево наряду с пограничным есть свое подразделение ФСБ: оно появилось еще в советские времена, когда Шереметьево было единственным международным аэропортом в стране.

На целых тридцать девять дней Сноуден превратился в человека-невидимку, разыскиваемого по всему аэропорту, где он, как предполагалось, находился.

Все эти дни Путин лично следил за ситуацией. 25 июня на встрече с президентом Финляндии он заявил, что «наши специальные службы никогда с господином Сноуденом не работали и сегодня не работают». Сноудена он назвал «транзитным пассажиром… в транзитном зале». Президент исключил возможность экстрадиции американца в США, заявив, что «на территории Российской Федерации господин Сноуден преступлений никаких, слава богу, не совершал»{202}. Через неделю Путин повторил: «Господин Сноуден… не является нашим агентом, никогда им не был и на сегодняшний день таковым не является»{203}. В эти первые недели пребывания Сноудена в России Путин настойчиво от него дистанцировался, называя его свободным человеком и сравнивая с диссидентами и правозащитниками, «что-то наподобие академика Сахарова». Он говорил, что американец мог покинуть Россию в любой момент, стоило лишь захотеть. Но так ли это было на самом деле?


11 июля Татьяна Локшина, программный директор по России Международной правозащитной организации Human Rights Watch, готовилась к командировке в Нью-Йорк. Хрупкая, с тонкими чертами лица и огненно-рыжими волосами, Локшина больше десяти лет занималась расследованием военных преступлений в Чечне, Дагестане и в ходе российско-грузинской войны.

Кремлю никогда не нравилась ни Human Rights Watch, ни сама Локшина. Ей не раз угрожали, а в октябре 2012 года на ее телефон пришла SMS с личной информацией, которую можно было получить, только прослушивая ее разговоры. В это время Локшина была на шестом месяце беременности. По словам Кеннета Рота, исполнительного директора Human Rights Watch, угрожавшие ей люди «знали, где она живет и чем занимается. Открыто заявив, что им известно о ее беременности, они угрожали причинить вред как ей самой, так и ее еще не родившемуся ребенку»{204}. Локшина уехала из России, впрочем, ненадолго. Вскоре она вернулась в Москву с шестимесячным сыном Никитой и принялась за работу.

В пять часов вечера этого дня ее ассистентка Мария обратилась к ней со словами: «Таня, тебе звонит Сноуден»{205}. Вначале Локшина подумала, что это шутка, но Мария настаивала: звонивший сказал, что является представителем Сноудена, находится с ним в Шереметьево, что Сноуден хочет встретиться с ней и готов рассказать детали предстоящей встречи. Локшина попросила продиктовать ему адрес ее электронной почты, подумав, что это какой-то сумасшедший.

Через пять минут ей пришло письмо. В строке адреса отправителя значилось [email protected]:

Кому: [email protected]

От: [email protected]

Дата: 11.07.2013 16:12

Тема: Приглашение на встречу с Эдвардом Сноуденом ЗАВТРА 12 июля 2013 года @ 17:00 Мск

Мне повезло получить много предложений о помощи и предоставлении мне политического убежища от отважных стран со всего мира. Я благодарен этим странам, и я надеюсь посетить каждую из них, чтобы отблагодарить людей, живущих там, и их лидеров. Отказываясь поступаться своими принципами под давлением, они заслужили уважение всего мира.

К сожалению, в последние недели мы были свидетелями незаконной кампании чиновников правительства США с целью отказать мне в праве искать убежища, несмотря на статью 14 Всеобщей декларации прав человека{206}.

В письме Сноуден пригл


убрать рекламу






ашал представителей правозащитных организаций и «других уважаемых людей» встретиться с ним в аэропорту, обещая разговор «о следующих шагах в моей ситуации».

Локшиной предлагалось прибыть в назначенное время в терминал F и стоять «в центре зала прилета», где ее будет ожидать «один из сотрудников аэропорта… с табличкой G9». Локшина решила, что цифра «9» могла означать количество приглашенных людей. То же письмо было отправлено и Сергею Никитину, директору московского бюро Amnesty International{207}. Никитин руководил Amnesty в Москве с 2003 года и, как и Локшина, постоянно испытывал на себе давление российских властей: недавно с обыском приходили в офис его организации – несколько маленьких комнат в обветшалой пристройке недалеко от Большой Никитской в центре Москвы{208}.

Письмо показалось Локшиной фальшивкой. Оно было формальным, и в нем не было обращения по имени: «Я подумала, что это подделка, слишком уж странным языком оно было написано». В юности она несколько лет прожила в США, и письмо показалось ей написанным на британском английском: centre (центр), например, вместо американского center. Необычным был и указанный телефон – номер мобильного. Понять по номеру, кто стоит за происходящим, было невозможно. Локшина переслала письмо коллегам из штаб-квартиры Human Rights Watch, а также паре знакомых – московским корреспондентам The New York Times  и The Daily Telegraph . Никитин же переправил письмо в свою штаб-квартиру. Оба были настроены скептически, не понимая, что происходит.

Следуя мимолетному импульсу, Локшина разместила письмо на своей странице в Facebook. Это дорого обошлось ей – остаток дня и все следующее утро прошли в сумасшедшем темпе: беспрестанно звонил телефон, требовал внимания сын, а сама Локшина никак не могла решить, ехать ли ей в аэропорт. Сомнения разрешил очередной звонок: тот же человек, который звонил накануне, спросил ее паспортные данные для пропуска в охраняемую зону аэропорта. Так Локшина поняла, что приглашение было настоящим.

На следующий день, собираясь на встречу, она взяла с собой диктофон, переданный ей Эллен Барри, корреспондентом The New York Times . Когда они с Никитиным прибыли к терминалу F, там уже толпились сотни журналистов. У Локшиной был богатый опыт общения с репортерами, но толпа, собравшаяся в ожидании Сноудена, превосходила все, что она когда-либо видела. Ощущение было такое, будто «стадо мамонтов вот-вот растопчет меня», вспоминала она.

Правозащитники подошли к табличке с надписью G9. Они сразу поделились на группы: российские представители международных правозащитных организаций, включая Локшину и Никитина; главы прокремлевских «правозащитных» структур, в числе которых находился Владимир Лукин, президентский уполномоченный по правам человека, Ольга Костина, руководитель финансируемой государством общественной организации «Сопротивление», депутат Госдумы Вячеслав Никонов и, наконец, известные адвокаты Анатолий Кучерена и Генри Резник.

Опыт подсказывал Никитину, что именно Кучерена, высокий, плотно сложенный и импозантный человек, был неформальным лидером, если не организатором, встречи.

Кучерена, кроме адвокатской деятельности, входил в Общественный совет при ФСБ – неофициальную пресс-службу, созданную для улучшения имиджа спецслужбы{209}. Кроме того, Кучерена занимал пост председателя правления фонда «Институт демократии и сотрудничества» – этот придуманный лично Путиным проект должен был вскрывать нарушения прав человека в США{210}.

Вместе с другими правозащитниками Локшину и Никитина проводили в помещение внутри охраняемой зоны терминала, а потом вывели на летное поле. В этот момент она вспомнила, что Сноуден хотел лететь в Венесуэлу, и подумала, что их могут посадить в самолет с американцем, чтобы гарантировать его безопасность. Но вместо этого их посадили в автобус.

Сделав круг по взлетному полю, автобус остановился рядом с какой-то дверью. Это был тот же терминал, но другая, дальняя его часть. Сопровождающие проводили их в комнату, где уже находился Сноуден с переводчиком. Рядом сидела Сара Харрисон из проекта WikiLeaks, прилетевшая с ним в Москву из Гонконга.

Никитин сразу подошел к Сноудену и спросил его, как он себя чувствует: Кучерена по-английски не говорил, поэтому Никитину удалось перехватить инициативу. Но прямо перед ним вырос служащий и произнес: «Уважаемые господа, мистер Сноуден хочет выступить с заявлением, и в интересах его безопасности я прошу вас не снимать его на видео».

Никитин, Кучерена, Локшина и Резник заняли места в первом ряду, сзади сели крепкие молодые люди, одетые в строгие костюмы. Локшина сделала две фотографии и тут же отправила их Барри из The New York Times . Та в свою очередь выложила их в Twitter. Локшина достала диктофон Барри, положила его на стол и включила. Обо всем происходившем на встрече она тут же писала Барри. Никитин позвонил знакомым журналистам и транслировал разговор через открытую линию.

Локшина была абсолютно уверена – приглашение исходило не от Сноудена: по-русски он не говорил, да и с людьми, собравшимися в аэропорту, был незнаком. Она считала, что встреча представляла собой шоу, организованное спецслужбами. «Композиция этой группы товарищей была такова, что сомнения не оставалось, что собрал их, конечно, не Эдвард Сноуден. Это просто было очевидно, что товарищи из спецслужб собрали группу людей на свое усмотрение и устроили все это мероприятие. И устроили, наверное, для легитимации уже принятого решения о том, что ему будет предоставлено временное убежище».

Кучерена, сидевший в первом ряду, вальяжно закинув ногу на ногу, попытался задать первый вопрос. «Как с вами тут обращаются?» – спросил он по-русски. «Подождите, пожалуйста, – оборвала его Сара Харрисон. – Сперва Эд Сноуден хотел бы зачитать свое заявление».

Сноуден начал читать текст, в котором просил «помощи в обеспечении гарантий со стороны соответствующих стран, чтобы обеспечить мой перелет в Латинскую Америку». Он также попросил убежища в России. «Я передам свою просьбу России сегодня и надеюсь, что она будет принята благосклонно», – сказал он. Было похоже, что надолго встреча не затянется, и Лукин спросил Сноудена, нет ли у него каких-нибудь жалоб. Тот ответил «нет», и адвокаты перешли к обсуждению юридических деталей его статуса.

Вскоре им дали понять, что встреча окончена, и перед уходом Никитин вручил Сноудену свою визитную карточку, но американец к нему так никогда и не обратился. Впрочем, Никитин и не считал необходимым организовать с ним канал безопасной связи, он больше хотел понять состояние Сноудена и внимательно наблюдал за ним, анализируя язык жестов и пытаясь найти следы возможных пыток, то есть делал то, что обычно делают правозащитники в отношении лиц, ищущих убежища. Никитин пришел к выводу, что Сноуден был расслаблен и чувствовал себя вполне комфортно: «Меня впечатлила его невозмутимость. В конце концов, он же потерял все, что имел». Схожее впечатление сложилось и у Локшиной: «Ни подавленным, ни обеспокоенным он не выглядел».

Гостей вывели из комнаты и проводили к терминалу. Сноуден и Харрисон исчезли. Локшина вдруг хватилась забытого в комнате диктофона и попросила одного из охранников принести его. Получила она его лишь через полчаса, причем записи – все сорок пять минут, которые длилась встреча, – были стерты. У терминала Локшина и Никитин сообщили журналистам, что поддерживают его просьбу о предоставлении убежища. Кучерена сказал, что обеспечит Сноудена юридической помощью.

Так закончилась эта странная встреча, на которой все участники, казалось, сыграли роли, написанные не ими.

Хотя правозащитников усадили в первом ряду, они не имели никакого влияния на ход встречи. Они увидели Сноудена, а потом он исчез. Эта было чистое манипулирование.

Разоблачения Сноудена разозлили людей по всему миру, и гнев был направлен на правительство США. Путин же выставил себя защитником свобод и единственным мировым лидером, способным бросить вызов Америке. Правозащитные организации, которые Кремль годами подавлял, сыграли в этом шоу роль реквизита. Кроме того, встреча показала, что и Сноуден готов играть по правилам, предложенным Кремлем.

Год спустя, сидя в московском кафе, Локшина заметила, что Сноуден, по сути, попал в ловушку. «По факту, он же в тюрьме, – сказала она, пожимая плечами. – Я не сомневаюсь, что в комфортабельной, его там кормят, поят, и он ни в чем не нуждается, но он не гуляет по улицам этого города».


Сноуден вряд ли предполагал, что его разоблачения обеспечат новыми аргументами тех российских чиновников, которые хотели поставить интернет под контроль властей.

Его разоблачения массовой слежки АНБ стали предметом специальных слушаний Госдумы. «Американцы упрекают нас в пресечении пропаганды содомии среди детей и при этом сами засовывают свои носы в личную переписку десятков миллионов российских граждан, – писал в июне 2013 года вице-спикер Госдумы Сергей Железняк. – Считаю, мы должны обеспечить цифровой суверенитет нашей страны… Реализовать это возможно только в условиях размещения сетевого серверного оборудования, содержащего персональные данные и информацию наших официальных органов, на территории РФ в пределах нашей юрисдикции».

Руслан Гаттаров, лидер «Молодой Гвардии» «Единой России» и сенатор, публично пригласил Сноудена на одно из заседаний Совета Федерации, чтобы «расследовать» то, что он назвал «сливом» данных о российских гражданах американским разведслужбам (тот, впрочем, не пришел){211}.

Однако требования «цифрового суверенитета» были лишь прикрытием для старой идеи Кремля – превратить Facebook, Twitter и Google в субъекты российского законодательства, то есть открыть доступ к их данным для российских спецслужб.

Это привело бы к установке черных ящиков СОРМ на серверах Gmail, Facebook и Twitter. В ФСБ давно мечтали получить возможность следить за чатами и обменом электронной корреспонденцией в этих сервисах.

Так защита персональных данных российских граждан стала предлогом для начала серьезного давления на глобальные платформы. На Сноудена стали ссылаться те, кто стоял за введением репрессивных мер в Рунете.

1 августа 2013 года Сноуден получил временное убежище в России сроком на один год. На следующий день он покинул Шереметьево, все так же избегая встреч с журналистами. Новости сообщил общественности Кучерена: по его словам, он лично посадил Сноудена в автомобиль. С тех пор американец неизменно отказывался общаться с российскими журналистами или московскими корреспондентами зарубежных СМИ.

Нам это молчание кажется странным. Сноуден прекрасно знал, как общаться с журналистами, – он использовал их для организации утечек и провел несколько дней в Гонконге, окруженный журналистами. Прилетев в Москву, он начал регулярно встречаться с репортерами из США или Великобритании. Он с самого начала выступал за максимальную открытость – именно поэтому он не скрывал, что является автором утечек. Почему же он отказывался разговаривать с журналистами той страны, в которой получил убежище? Шли месяцы, и все больше казалось, что Сноуден избегал общения с местными репортерами лишь по одной причине – чтобы не отвечать на вопросы об условиях своего пребывания в России.

Тем временем официальная версия прилета Сноудена в Москву становилась все менее убедительной. 4 сентября 2013 года Путин заявил в интервью, что еще в Гонконге Сноуден приходил в российское консульство, о чем сразу доложили президенту. Публика впервые услышала эту часть истории. Причины, по которой Путин решил о ней рассказать, так и остались неясными{212}.


Пока Сноуден прятался от журналистов, российским спецслужбам удалось пробить серьезное расширение своих возможностей по контролю над интернетом. Осенью 2013 года Минсвязи обнародовало новые технические нормативы СОРМ, которые требовали от операторов и провайдеров хранить всю информацию в течение двенадцати часов в специальном буфере, на случай, если эти данные потребуются ФСБ. Этот же документ требовал от провайдеров обеспечить спецслужбам возможность перехвата почтовых сервисов Gmail и Yahoo! и сообщений сервиса ICQ. Цель новых требований была очевидна: распространить СОРМ на зарубежные сервисы.

Однако публикация новых требований вызвала неожиданную реакцию. «Вымпелком», одна из крупнейших российских телекоммуникационных компаний, публично и отважно осудила планы властей по расширению возможностей СОРМ. «Вымпелком» отправила письмо Минсвязи, называя предложенный план антиконституционным. В свою очередь, холдинг Mail.ru заявил, что требование хранить данные в течение двенадцати часов «нарушает Конституцию РФ, в частности на неприкосновенность частной жизни, тайну переписки, телефонных переговоров… а также противоречит ряду федеральных законов и кодексов»{213}. Помимо этого сервис отмечал, что создание и содержание подобной базы обойдется не в 100 миллионов долларов, как примерно оценила расходы «Вымпелком», а в куда более крупную сумму – около 400 миллионов. «Это потребует примерно 30–40 петабайт данных на весь Рунет каждые 12 часов», – заметил вице-президент и технический директор Mail.ru Владимир Габриелян. Антон Носик предупреждал пользователей, что новые требования СОРМ ударят непосредственно по их кошельку и им придется платить за интернет-услуги гораздо больше.

Впрочем, все эти протесты не заставили Кремль пересмотреть планы. 16 апреля 2014 года министр связи подписал приказ о вступлении в силу новых правил СОРМ. Согласно приказу, операторы должны были установить все необходимое оборудование до 31 марта 2015 года. Требование сохранять данные в течение 12 часов осталось{214}. Чиновники Министерства связи признавали, что новые черные ящики СОРМ будут использовать технологию DPI{215}. Спецслужбы добились того, что две технологии электронной слежки – российская и западная – наконец объединились.

17 апреля 2014 года Путин проводил очередную «Прямую линию». С прошлого года многое изменилось: успех сочинской Олимпиады и аннексия Крыма вызвали в стране небывалый прилив патриотизма на фоне антизападных настроений. Рейтинг популярности президента снова был на подъеме.

Как и всегда, «Прямая линия» транслировалась в прямом эфире главными телеканалами и радиостанциями. Все происходило по утвержденному сценарию: «линия» началась со звонков из Крыма – посланий местных жителей в стиле «спасибо вам, господин президент, от лица всего крымского народа» и т. п. Время шло, и вдруг одна из ведущих в студии, в чьи обязанности входил прием телефонных звонков, обратилась не к Путину, а к телезрителям, заявив:

– У нас есть неожиданное, я бы даже сказала, сенсационное видеопослание. Мы получили его от человека, который совершил настоящую информационную революцию, разоблачив слежку за десятками миллионов людей по всему миру.

Она сделала театральную паузу.

– Владимир Владимирович, свой вопрос вам задает бывший агент американских спецслужб Эдвард Сноуден!

– Как же без этого? – улыбнулся Путин.

На экране появилось лицо Сноудена, звонившего по Skype. Первое слово – «здравствуйте!» – он произнес по-русски. И продолжил по-английски:

– Я хотел бы задать вам вопрос о массовой слежке за онлайн-коммуникациями и массовом сборе частной информации разведывательными и правоохранительными службами. Не так давно в Соединенных Штатах Америки два независимых расследования Белого дома, а также Федеральный суд пришли к выводу, что такие программы неэффективны в борьбе с терроризмом. Выяснилось также, что они приводят к необоснованному вторжению в частную жизнь рядовых граждан – людей, которые никогда не подозревались в каких-либо правонарушениях или преступной деятельности; а также, что такие агентства при проведении расследований располагают средствами, которые в куда меньшей степени вторгаются в частную жизнь граждан, нежели такие программы. Я слышал мало общественных дискуссий о российской практике массовой слежки. Поэтому я хотел бы спросить вас: занимается ли Россия перехватом, хранением или каким-либо анализом коммуникаций миллионов людей, и считаете ли вы, что простое повышение эффективности разведки и правоохранительных органов может оправдать помещение под наблюдение не отдельных субъектов, а общества? Спасибо{216}.

– Владимир Владимирович, я думаю, вы поняли, в общем, – сказал Кирилл Клейменов, ведущий в студии.

– В целом понятно, – отозвался Путин.

Отдав должное тому, как хорошо президент владеет английским (Путин в ответ рассмеялся, заметив, что американский вариант все же несколько отличается), Клейменов попытался перевести вопрос Сноудена. Практически полностью опустив вступительную часть, в которой говорилось о двух расследованиях Белого дома, он неправильно перевел слова о дискуссиях, ведущихся в российском обществе относительно слежки, упомянув о них лишь вскользь, Клейменов остановился на вопросе о массовой слежке в России.

Путин начал ответ с шутки. «Уважаемый господин Сноуден! Вы – бывший агент. Я, – далее последовала пауза, во время которой аудитория начала угодливо хихикать, – раньше имел отношение к разведке, так что мы оба с вами будем говорить на профессиональном языке».

Путин заверил, что российское законодательство строго ограничивает использование спецсредств спецслужбами, включая прослушивание телефонных разговоров и слежку в интернете, заявив, что для этого в каждом конкретном случае необходимо получить разрешение суда.

«Да, мы ведем слежку в интернете, – признал Путин, но тут же оговорился: – Такого массового масштаба, бесконтрольного масштаба мы, конечно, себе не позволяем. Кроме того, – и тут он хитро улыбнулся, – да и технических средств у нас нет таких, и денег у нас таких нет, как в Соединенных Штатах»{217}.

Слова Путина были классическим образцом ухода от прямого ответа – тот же прием, какой он использовал десять с лишним лет назад на встрече с журналистами НТВ в кремлевской библиотеке. На самом деле требование получать судебный ордер не обеспечивает надлежащий контроль над спецслужбами, поскольку операторы не могут затребовать этот ордер. Кроме того, у российских спецслужб уже несколько лет были возможности вести массовую слежку – еще в августе 2005 года тогдашний премьер Михаил Фрадков подписал постановление правительства № 538, согласно которому операторы связи должны собирать метаданные всех своих абонентов и хранить в течение 3 лет – с постоянным круглосуточным удаленным доступом для ФСБ.

Поначалу мы обрадовались тому, что Сноуден заговорил о проблемах массовой слежки в России, надеясь, что его вопрос поможет начать общественную дискуссию о СОРМ, – Андрей отдельно отметил этот момент в своих комментариях. Но Сноудена сразу начали жестко критиковать за то, что он вообще принял участие в путинском шоу. На следующий день The Guardian  опубликовал его ответ на эту критику.

«Меня поразило то, что люди, видевшие, как я рисковал жизнью, разоблачая практику слежки в моей стране, не могли поверить, что я могу также критиковать слежку в России, которой я не давал присягу, – писал он. – Я сожалею о том, что мой вопрос был неверно истолкован и что это позволило многим проигнорировать суть заданного вопроса, а также уклончивый ответ Путина, и в то же время строить дикие и некорректные предположения о моих мотивах».

«Автор журналистских расследований Андрей Солдатов, являющийся, пожалуй, единственным критиком российского аппарата слежки и перехвата (и неоднократно критиковавший меня в прошлом году), назвал мой вопрос "исключительно важным для России", – добавил он. – [Согласно The Daily Beast Солдатов сказал, что] он может "снять фактический запрет на публичные дискуссии о государственной прослушке". Другие отметили, что ответ Путина стал самым сильным опровержением массовой слежки, с каким когда-либо выступали российские лидеры, хотя, если говорить откровенно, журналисты к этому опровержению еще наверняка вернутся»{218}.

В итоге вопрос Сноудена так и не стал началом дискуссии о слежке в России. Не остановил он и Кремль.

Через две недели Путин подписал новый закон, на этот раз усиливший контроль над блогосферой. Известный как «Закон о блогерах», он расширял и без того широкие полномочия ФСБ, обязывая регистрироваться блогеров, имевших более 3000 подписчиков. Зарегистрировавшись, блогер становился объектом государственного регулирования. Вдобавок к регистрации закон запрещал блогерам действовать анонимно и обязывал соцсети хранить все, что было опубликовано в блогах за последние полгода. Это была первая законодательная мера, принуждавшая глобальные соцсети перенести свои серверы в Россию. Из калифорнийских штаб-квартир Twitter и Facebook пришло обещание подробно изучить закон.

Аннексия Крыма в 2014 году привела к еще большему усилению контроля над интернетом. Ксензов, главный цензор Роскомнадзора, становился все агрессивней, комментируя в Twitter события на Украине. Он разразился серией гневных твитов, объектами которых стали американские и российские СМИ, и заявил о «безумии» CNN, процитировавшего Збигнева Бжезинского, бывшего советника Белого дома по вопросам национальной безопасности.

16 мая он атаковал Twitter, и в этот раз ситуация была куда серьезней. В интервью «Известиям» Ксензов фактически обвинил Twitter в обслуживании интересов США: «У меня есть стойкое ощущение, что Twitter – это глобальный инструмент продвижения политической информации». И добавил: «Мы завтра же можем в течение нескольких минут заблокировать Twitter или Facebook в России. Мы не видим в этом больших рисков. Если в какой-то момент мы оценим, что последствия от "выключения" социальных сетей будут менее существенными по сравнению с тем вредом, который причиняет российскому обществу неконструктивная позиция руководства международных компаний, то мы сделаем то, что обязаны сделать по закону».

Эта была серьезная угроза, высказанная публично. Премьер-министр Медведев раскритиковал Ксензова, а Роскомнадзор предпочел официально не поддерживать его позицию. Ксензов в тот же день написал в Twitter: «Не собираюсь извиняться. Готов нести ответственность за свои слова».

Угроза дошла до Twitter. Через несколько дней компания заблокировала для российских пользователей аккаунты радикальной украинской партии «Правый сектор», сославшись на решение российского суда. Тактика Кремля по запугиванию мировых интернет-гигантов до какой-то степени работала.

Американская правозащитная организация Electronic Frontier Foundation указала на важный момент в решении Twitter: «Есть две причины, по которым действия Twitter разочаровывают. Во-первых, компания не имеет в России ни сотрудников, ни активов, а потому не обязана исполнять решения российского суда. К тому же это решение касается даже не русского аккаунта, а украинского. Хуже того, аккаунт "Правого сектора" имеет откровенно политическое содержание. Если Twitter не готов встать на защиту политических принципов в стране, где независимые СМИ находятся под постоянно увеличивающимся давлением, то что же тогда компания готова отстаивать?»

4 июля Государственная дума приняла еще один закон, на этот раз запрещающий хранение персональных данных российских граждан за пределами России. И снова предлогом стали разоблачения Сноудена. Один из членов «Единой России» даже предложил номинировать Сноудена на Нобелевскую премию.

Закон требовал от глобальных платформ перенести свои серверы на территорию России до 1 сентября 2015 года. После этого Google, Twitter и Facebook отправили в Москву высокопоставленных сотрудников на переговоры, детали которых не разглашались. 28 июля Ксензов, для которого Twitter превратился в главное средство связи с публикой, написал: «Они начали против нас войну. Полноценную Третью мировую, информационную». Через несколько дней он торжествующе ретвитнул новость РИА «Новости»: «Apple впервые начала хранить данные пользователей на территории Китая».

Тем временем давление на глобальные платформы продолжало нарастать. Из всей троицы только Google имел офис в Москве. За отношения компании с государственными органами отвечала Марина Жунич. Начав карьеру в московском офисе «Русской службы BBC», она вскоре перешла на работу в ОБСЕ, а в 2000-х успела поработать в нескольких международных компаниях, отвечая за связи с общественностью. В Google она пришла в 2009-м, когда президентом был обожавший интернет Медведев. Летом 2012-го Жунич внезапно оказалась в эпицентре бури. В Кремле обсуждали введение интернет-фильтрации, и в июле на YouTube появилось интервью Жунич, в котором она критиковала предложение о блокировке сайтов по IP{219}. Она присутствовала на большинстве встреч в Министерстве связи, и прокремлевские интернет-предприниматели открыто возмущались ее слишком активной позицией.

Два года спустя, в июне 2014-го, выяснилось, что за Жунич следили частные спецслужбы, нанятые бизнесменами, приближенными к Кремлю. Те же люди шпионили и за журналистами «Дождя» и «Новой газеты». Сводки наружного наблюдения за Жунич всплыли в Сети. Google промолчал. Мы пытались поговорить с Жунич на нескольких мероприятиях, но безрезультатно. Два дня мы переписывались с ней в Facebook. Она вела себя крайне осторожно, а на вопрос о слежке ответила: «Нет, я не буду это обсуждать»{220}.


14 ноября 2014 года около 7 часов вечера, когда на улицах Москвы уже стемнело, десятки людей, большинство из них 20–30 лет, отчаянно пытались найти небольшое здание из красного кирпича во дворах Кутузовского проспекта. Это оказалось непросто: строение располагалось на территории заброшенного завода. Посетители – в основном журналисты, работавшие в российских интернет-СМИ, – были уверены, что заблудились, когда наткнулись на нужное здание, где должна была пройти церемония вручения Internet Media Awards. Предполагалось также вручение премии имени Эдварда Сноудена. Премия была учреждена в апреле Российской ассоциацией электронных коммуникаций, и там утверждали, что Сноуден поддержал идею. Большинство журналистов знали: на самом деле автором идеи был Алексей Венедиктов, главный редактор «Эха Москвы». Венедиктов любил изображать из себя посредника между СМИ и оппозиционными кругами и его высокопоставленными контактами в Кремле. Согласием Сноудена заручился его личный помощник, которого незадолго до того Венедиктов делегировал в команду экспертов, работавших над «Законом о блогерах».

Церемония вручения премии пришлась на холодный ноябрьский вечер, который вполне соответствовал настроению собравшихся. Внутри играла музыка, и гитаристы совершали героические усилия, чтобы поднять настроение присутствующим. Однако это плохо удавалось даже паре ведущих, Татьяне Фельгенгауэр и Александру Плющеву, журналистам «Эха Москвы». У них были свои причины для плохого настроения: будущее радиостанции было под вопросом. Михаил Лесин, тот самый чиновник, который пытался прибрать к рукам интернет еще в 1999-м, теперь занимал должность председателя совета директоров «Эха». Он использовал критические твиты Плющева в отношении главы президентской администрации Сергея Иванова для атаки на радиостанцию, угрожая уволить Венедиктова. Вся редакция «Эха» была на нервах.

На сцене Плющев и Фельгенгауэр старались изо всех сил, даже пытались шутить. Но когда Плющев зачитал заготовленную шутку о собственном увольнении, смех его звучал невесело. И само шоу выходило нерадостным. Илья Клишин, работавший редактором сайта «Дождя», был шокирован, узнав, что награду ему предстоит разделить с Lifenews.ru, прокремлевским онлайн-ресурсом, знаменитым своей желтизной. Lifenews как раз готовился занять помещение «Дождя» на «Красном Октябре», откуда только что выгнали телеканал Синдеевой.

Среди зрителей в зале стоял Стас Козловский, 38-летний координатор русской «Википедии» и преподаватель факультета психологии МГУ. Он открыл для себя «Википедию» еще в 2003-м, когда ее русскоязычная версия состояла всего из нескольких сотен статей. Несмотря на добродушный вид и улыбку Чеширского кота, Стас заслужил репутацию бескомпромиссного борца за свободу в интернете. Летом 2012 года по призыву Ирины Левовой он организовал блэкаут в знак протеста против введения интернет-фильтрации. Козловский раз за разом отказывался удалять статьи из энциклопедии по требованию Роскомнадзора.

Сноуден не пришел на церемонию вручения премии имени себя. Когда Андрей поделился этим наблюдением с Козловским, тот грустно улыбнулся: «Может, для всего мира Сноуден и сделал много хорошего, но для России он стал катастрофой».

Четыре месяца спустя, в марте 2015 года, Министерство связи провело встречу российских дата-центров, на которой обсуждался закон о переносе серверов в Россию. Представитель «Ростелекома» отрапортовал, что Google уже начал переносить свои серверы в их дата-центр. И добавил: «Компания Google [теперь] является нашим клиентом. У нас режимное полугосударственное предприятие»{221}. Google отказался от комментариев.

Эдвард Сноуден, разоблачитель АНБ, любит цитировать Декларацию прав человека ООН, но выбрал в качестве убежища страну, постоянно ее нарушающую. Он обратился за помощью к неправительственным организациям и журналистам-расследователям, но в России власть считает правозащитников иностранными агентами или шпионами, а журналистские расследования часто оказываются опасными для жизни репортеров.


Сноуден рисковал всем, решив раскрыть государственную тайну ради свободы информации, но при этом получил убежище у режима, годами подавляющего сво


убрать рекламу






боду слова. Он объяснял свои действия необходимостью защитить интернет от вмешательства спецслужб, но в тот момент, когда приземлился в Москве, Кремль как раз развернул масштабное наступление на свободу в интернете.

Сноуден не смог ответить на эти вызовы. Месяцами он делал вид, что находится не в России, а в каком-то параллельном измерении, что просто нашел убежище в некой стране, которая не выдаст его США. Кремль помогал поддерживать иллюзию, никогда не используя Сноудена как инструмент российской пропаганды. Ему было позволено просто держаться в тени.


Через десять месяцев после прилета в Москву, во время «Прямой линии» с Владимиром Путиным, Сноуден задал президенту вопрос о массовой слежке в России, но президент ушел от прямого ответа.

С того дня, как Сноуден приземлился в Москве, глобальные платформы Google, Facebook и Twitter находились под нарастающим прессингом Кремля, пытающегося сделать Сеть локальной, втиснуть ее в территориальные границы и тем самым уничтожить саму суть интернета.

Разоблачения Сноудена предполагают, что он выступает за свободу интернета не только в США, но и по всему миру, но Россия почему-то выпала из общей картины. Сноуден покинул Америку, чтобы раскрыть правду о деятельности американских разведслужб, и оказался в Москве, под контролем и в плотном окружении сотрудников российских спецслужб. А пока Сноуден жил в Москве, Россия решилась на серьезную авантюру и попыталась переписать правила интернета для всего мира. От внимания Сноудена это тоже ускользнуло.

Глава 11

Кремль атакует

 Сделать закладку на этом месте книги

Владимир Путин был уверен, что все в мире, в том числе интернет, имеет иерархическую, вертикальную структуру. А значит, Сеть тоже контролируется кем-то сверху. Для президента и его окружения выглядело довольно естественным, что американцы управляют всемирной сетью, и вообще она – проект ЦРУ. Путин был намерен положить конец превосходству Америки в этой сфере. Изменив правила игры в Рунете, он решил сыграть в ту же игру в глобальном масштабе. Теперь другие страны, особенно США, должны были признать право России контролировать интернет внутри своих границ.


Андрей Крутских всю свою карьеру в Министерстве иностранных дел занимался вопросами безопасности и разоружения. Он пришел на дипломатическую службу в 1973 году, окончив МГИМО, и остался работать в МИДе после крушения СССР. Его кумиром и ролевой моделью был Андрей Громыко, советский министр иностранных дел, который больше двадцати раз использовал в Совете Безопасности ООН право вето, за что получил прозвище «Мистер Нет». Крутских называл Громыко великим.

С начала своей дипломатической службы Крутских попал на самую перспективную тему – ядерное разоружение, – оказавшись в департаменте США и Канады, стратегических противников СССР. В 1975-м, когда Крутских было 24 года, его отправили в Солт-Лейк-Сити в составе советской делегации на переговоры по ограничению стратегических наступательных вооружений. Этот опыт произвел на него сильное впечатление: на его глазах две супердержавы решали судьбу мира, и советские дипломаты на равных разговаривали с американцами.

В 1990-е Крутских продолжал заниматься контролем за вооружениями, постепенно поднимаясь по служебной лестнице.

Эмоциональный и экспрессивный, Андрей Крутских мало походил на застегнутых на все пуговицы дипломатов. Он интересовался кибербезопасностью и постоянно думал, может ли контроль за вооружениями быть полезным в новой реальности кибервойн.

В том же направлении размышляли и генералы ФАПСИ – агентства по защите правительственной связи и информации, созданного после роспуска КГБ. Штаб-квартира ФАПСИ располагалась в позднесоветском железобетонном комплексе с гигантскими антеннами на плоской крыше. Аналог американского АНБ, ФАПСИ отвечало за информационную безопасность, а также радиоэлектронную разведку.

Годами в агентстве с подозрением наблюдали за развитием интернета, воспринимая его как угрозу национальной безопасности. С первых дней Рунет создавался с помощью западных технологий, и генералы опасались, что американцы могут этим воспользоваться. Лидером был Владислав Шерстюк, физик по образованию, с 1966 года служивший в органах госбезопасности, где занимался шифрами. В середине 1990-х он возглавил могущественный и таинственный «третий главк» ФАПСИ – главное управление радиоэлектронной разведки на сетях связи, которое занималось перехватом информации на иностранных телекоммуникациях. Именно это управление контролировало центры электронного шпионажа за границей, включая центр радиоэлектронной разведки в Лурдесе на Кубе. Когда началась первая война в Чечне, Шерстюк возглавил группу ФАПСИ, отвечавшую за перехват переговоров чеченских командиров. В декабре 1998 года он стал директором ФАПСИ.

Всю жизнь Шерстюк занимался или защитой отечественных коммуникаций от американского шпионажа, или организацией перехвата на телекоммуникациях США. С таким жизненным опытом он относился к интернету с большим подозрением.

Крутских и генералы ФАПСИ сходились в одном: интернет – это прежде всего угроза.

Крутских стал одним из авторов резолюции, представленной Генеральной Ассамблее ООН в январе 1999 года. Документ упоминал угрозы, cвязанные с «преступным» использованием интернета, которые могут «негативно воздействовать на безопасность государств». Резолюцию приняли без голосования{222}.

Крутских и генералы рассматривали интернет в контексте информационной войны. Ее не следует путать с кибервойной – термином, используемом западными странами. Согласно западной терминологии, кибервойна – это нанесение вреда компьютерным системам. Российский термин «информационная война» включает такие расплывчатые понятия, как, например, «психологическая обработка населения, дестабилизирующая общество». Для генералов ФАПСИ информационная война имела прямое отношение к политике, и в ее концепцию они включали, в том числе, формирование и массовое распространение по информационным каналам противника или глобальным сетям информационного взаимодействия дезинформации или тенденциозной информации для воздействия на оценки, намерения и ориентацию населения и лиц, принимающих решения (психологическая война){223}.

В отличие от тех, кто считал, что интернет стирает границы для свободного распространения информации по всему миру, Крутских и генералы смотрели на Сеть как на поле боя между государствами и враждебными группами.

В декабре 1999-го Шерстюк перешел из ФАПСИ в Совет безопасности, где начал курировать тему информбезопасности. В 2000-м его команда написала «Доктрину информационной безопасности Российской Федерации», в которой был перечислен список потенциальных угроз, в том числе «компрометация ключей и средств криптографической защиты информации». Она также включала «девальвацию духовных ценностей», «снижение духовного, нравственного и творческого потенциала населения России» и «манипулирование информацией». Среди угроз упоминалось и зловещее «стремление ряда стран к доминированию и ущемлению интересов России в мировом информационном пространстве»{224}. 9 сентября 2000 года Владимир Путин эту доктрину подписал.

В 2003-м ФАПСИ распустили, что не повлияло на политику Кремля в сфере информационной безопасности. Шерстюк оставался в Совбезе до 2010 года. За это время он создал Институт проблем информационной безопасности при МГУ, который стал главным интеллектуальным центром, разрабатывающим политику России в этой области.

Тем временем Крутских, годами разъезжая по международным конференциям, активно продвигал идею, что Россия должна иметь возможность контролировать все, что появляется в Рунете. Он говорил, что враждебные силы могут использовать интернет, чтобы навредить России и ее гражданам. «Если нам через интернет начнут навязывать, что мы все должны забыть великий и могучий русский язык и говорить только матом, то мы не должны, наверное, с этим согласиться», – сказал он однажды Ирине.

Такая позиция полностью совпадала с отношением к интернету Путина.

Крутских думал, что выходом может стать какое-нибудь международное соглашение, которое установит правила игры в Сети. Помня свой опыт участия в переговорах по контролю за ядерными вооружениями, он cчитал, что такое соглашение должно быть подписано Россией и США. Крутских не был настроен антиамерикански, но ему очень нравилась идея того, что две державы могут снова заключить двусторонний пакт, на этот раз в области интернета. Однако США не одобряли идею цензуры в Сети, а американские отцы-основатели интернета настаивали, что главным свойством Сети является свободный обмен информацией. Крутских же требовал, чтобы его воспринимали серьезно и к предложениям России относились так, будто холодная война не закончилась. Но с этим возникли проблемы.

В марте 2009 года на двусторонней встрече в Вене Крутских произнес длинный монолог, призывая США к сотрудничеству в регулировании интернета. Крутских утверждал, что развитие Сети приведет к гонке вооружений в киберпространстве, и пришло время взять эту сферу под контроль. Возможно, генералы понимали, что проигрывают в киберпространстве, и пытались притормозить США. Но американцы проигнорировали призыв Крутских. В отчете о встрече американский дипломат писал: «Практически нет никаких изменений в давно выработанных позициях России и США». В отчаянии Крутских попытался добиться совместного с американцами заявления, но те не собирались ничего подписывать{225}.

Крутских не сдавался. В 2010 году разразился скандал вокруг Stuxnet – компьютерного вируса, созданного американцами совместно с израильтянами, который остановил сотни центрифуг иранской ядерной программы{226}. Крутских попытался использовать этот случай как повод для введения международного запрета на кибероружие{227}. В 2011 году эту идею горячо поддержал Евгений Касперский (его лаборатория занималась расследованием Stuxnet). В ноябре он написал в блоге: «Учитывая серьезную зависимость мира и стабильности на планете от интернета, необходимо создать международную организацию по контролю над кибероружием. Кибер-МАГАТЭ. В идеале – вообще скопировать международную систему ядерной безопасности и сделать кальку на киберпространство»{228}.

Однако американцы не собирались подписывать никаких соглашений с Россией даже после разоблачения Stuxnet.


В Баварских Альпах есть небольшой курортный городок Гармиш-Партенкирхен, известный живописными видами и проходившей тут в 1936 году нацистской Олимпиадой. Здесь также находится натовский Центр изучения вопросов безопасности имени Джорджа Маршалла. В двадцати минутах ходьбы от него, недалеко от ратуши, стоит желтый трехэтажный шале с двускатной крышей – отель Atlas Posthotel, украшенный по фронтону статуями горожан и рыцарей. Его построили как таверну в начале XVI века, и среди его гостей отметились герцог Людвиг Баварский, принц Уэльский и даже король Иордании.

Каждый год в апреле на балконе отеля, между фигурами рыцарей, на флагштоке появляется трехцветное полотнище российского флага. По традиции его поднимает лично генерал Владислав Шерстюк. С 2007 года он привозит сюда русских и американских генералов и чиновников, чтобы приватно обсуждать проблемы информационной и кибербезопасности. Атмосфера тут камерная, но русские и иностранцы собираются в разных частях отеля: отчасти потому, что многие русские не говорят по-английски, а американцы по-русски.

Крутских здесь постоянный и активный участник{229}. Американцы серьезно относятся к апрельским встречам, отправляя в Гармиш самых высокопоставленных чиновников{230}. Первые два дня обычно отводятся под общие дискуссии. Однако реальные вещи обсуждаются за закрытыми дверьми, в маленьких группах.

Одна неприятная тема постоянно всплывала в переговорах – роль США в управлении интернетом. Российские участники не уставали возмущаться тем, что средства контроля Сети находятся в руках Америки. Главным инструментом по управлению интернетом они считали ICANN – Корпорацию по управлению доменными именами и IP-адресами (The Internet Corporation for Assigned Names and Numbers). В 1997 году президент Клинтон приказал министру экономики передать управление доменами в частные руки, и 18 сентября 1998 года была создана ICANN, с которой правительство США подписало договор о передаче ей ряда функций; самой важной было управление распределением доменных имен по всему миру. В 2000-е разные страны стали требовать реформы ICANN. В России и вовсе считали эту организацию закрытым клубом, в руках которого находится главный рычаг по управлению Сетью.

Уже на вторую встречу в Гармише, в 2008 году, поспешил прилететь президент ICANN Пол Туоми. Вместе с другими представителями ICANN он пытался объяснить, что корпорация – не масонская ложа, ее функция – техническая поддержка инфраструктуры интернета. Одним из сотрудников ICANN, всегда старавшимся приезжать в Гармиш, был Джордж Садовски – классический американский профессор с бородкой и круглых очках, он в свое время преподавал математику в Гарварде, а потом был техническим консультантом ООН. В 2000-е Садовски руководил неправительственной организацией по продвижению интернет-свобод в странах бывшего СССР. В 2009-м его выбрали в совет директоров ICANN.

Садовски имел богатый опыт переговоров с российскими чиновниками. Бесконечные дискуссии он считал бесполезными: стороны видели мир слишком по-разному и не могли договориться даже о том, что такое интернет. «Это коммуникационный сервис или информационный… – говорил Садовски. – И такой разговор мог идти бесконечно»{231}.

В Гармише и русские, и американцы пытались вести себя корректно и дружелюбно, но тупик, в который зашли переговоры, был очевиден всем. От года к году дискуссии становились все тяжелее. В 2010-м обеспокоенные американцы прислали в Гармиш Кристофера Пэйнтера, второе лицо в Белом доме по кибербезопасности, и Джудит Строц, директора управления по киберделам Госдепартамента. Однако все было бесполезно – после этой конференции Садовски признал: «У русских диаметрально другое определение информационной безопасности, для них это очень широкое понятие, и на самом деле они имеют в виду госбезопасность»{232}.


Когда российским чиновникам не удалось договориться с американцами по поводу ICANN, они сменили стратегию и нашли нового союзника. Им стал базирующийся в Женеве Международный союз электросвязи (МСЭ), основанный в 1865 году в Париже, чтобы регулировать телефонное и телеграфное сообщение. Будучи агентством, подконтрольным ООН, МСЭ полностью зависел от государств – членов Организации Объединенных Наций.

МСЭ не занимался интернетом до 2007 года, пока генеральным секретарем не стал Хамадун Туре.

Туре родился на Мали, а учился в Ленинграде, в Электротехническом институте связи им. проф. М. А. Бонч-Бруевича – том самом, в котором много лет работал Борис Гольдштейн, один из главных экспертов по СОРМ. Туре прекрасно говорил по-русски и поддерживал тесные связи с Россией. Своим избранием – а потом, в 2010 году, и переизбранием, – он был во многом обязан поддержке России. Как генсек МСЭ, он весьма критично относился к ICANN и даже отказал ее президенту Роду Бекстрому, когда тот попросился посетить конференцию ITU в августе 2010-го.

Крутских внимательно следил за событиями и вскоре начал продвигать МСЭ. Для Садовски это стало сюрпризом. Он давно знал Крутских и сильно удивился, когда на одной конференции в Москве в 2010 году сказал что-то критическое об МСЭ, на что Крутских, резко оборвав его речь, эмоционально обрушился на него.

Для Садовски было очевидно, что Крутских – и Кремль – решили сделать ставку на МСЭ.


После Арабской весны Путин решил лично заняться проблемой управления интернетом. В июне 2011 года он отправился в Женеву для разговора с Туре. В большом кремовом зале ооновского здания Путин напомнил Туре, что Россия была одним из учредителей МСЭ и намерена «самым активным образом принимать участие в его работе», прежде всего, в деле усиления роли МСЭ в управлении интернетом{233}. Туре ответил по-русски: «Как выпускник Ленинградского института, считаю себя питерцем и представителем РФ».

Это была, безусловно, смелая идея – поставить интернет под контроль, используя агентство ООН, созданное больше ста лет назад для регулирования телеграфа.

В августе 2011 года Крутских перешел в другое подразделение МИДа, в Департамент по вопросам новых вызовов и угроз. Этот департамент тесно сотрудничал со спецслужбами, и его создавал (и девять лет возглавлял) бывший первый замдиректора ФСБ Анатолий Сафонов.

В марте следующего года Крутских стал еще и спецкоординатором МИД по вопросам политического использования информационно-коммуникационных технологий. Этот термин вполне отражал то, как российские дипломаты воспринимали интернет после Арабской весны.

Следующая большая конференция МСЭ должна была состояться в декабре 2012 года в Дубае. На ней Туре планировал изменить правила игры для всего интернета через пересмотр Регламента международной электросвязи, который в последний раз редактировали еще в 1988-м, до наступления цифровой эры. В регламент предлагалось включить интернет, что дало бы МСЭ право регулировать Сеть. Кремль решил использовать конференцию в Дубае для начала общего наступления на гегемонию США.

За несколько месяцев Крутских развернул активную кампанию, убеждая другие страны поддержать предложение России. Его идеи разделяли Китай, где интернет находится под жестким контролем, и бывшие республики СССР в Центральной Азии.

В мае 2012 года Крутских получил сильного союзника прямо в Кремле. Министр связи Игорь Щеголев перешел в администрацию президента советником Путина по вопросам интернета. Щеголев полностью поддерживал ставку Крутских на МСЭ – еще в июне 2011-го он сопровождал Путина во время его визита в Женеву и переговоров с Туре{234}. Сменивший его на посту министра 29-летний Николай Никифоров прекрасно разбирался в технических вопросах, но был неопытен. Его взяли на этот пост прямо из Татарстана, с должности местного министра связи. Самостоятельной политической фигурой он явно не был.

Справа от монументальной высотки МИДа на Смоленской стоит странного вида здание, похожее на гигантский куб с куполом, только что построенное в узнаваемом сталинском стиле. Здесь, на четвертом этаже, Крутских в своем кабинете с висящим Андреевским флагом на стене, за столом с разложенными аккуратными стопками документами и моделью космической ракеты, составлял план предстоящего сражения на конференции в Дубае.

Компания Google начала общественную кампанию против российских предложений за полгода до конференции. В мае 2012 года Винт Серф, главный интернет-евангелист Google и один из отцов-основателей Сети, опубликовал в The New York Times  статью с заголовком «Оставим интернет открытым»{235}. В ней он цитировал слова Путина на встрече с Туре в 2011-м и критиковал совместное предложение Китая, России, Таджикистана и Узбекистана установить «международные правительственные нормы и правила» функционирования киберпространства. «Решения, которые будут приняты в декабре в Дубае, могут привести к тому, что правительства наденут наручники на Сеть», – писал Серф.

Российские чиновники ускорили подготовку к конференции. В июне в прессу попал первый вариант российских предложений. Несмотря на специфическую терминологию, смысл документа был ясен: Россия собиралась предоставить странам право контролировать интернет в тех сферах, где он может быть использован «в целях вмешательства во внутренние дела или подрыва суверенитета, национальной безопасности, территориальной целостности и общественной безопасности других государств или же распространения информации личного характера». Это дало бы государствам возможность вводить цензуру в Сети по малейшему поводу{236}. Затем, за две недели до начала конференции, произошла еще одна утечка, а потом еще одна. Судя по ним, главная идея российских предложений не изменилась: Кремль по-прежнему предлагал предоставить государствам «суверенное право… регулировать национальный сегмент интернета»{237}.


Всемирная конференция по международной электросвязи началась в понедельник, 3 декабря 2012 года, в здании дубайского Всемирного торгового центра – 39-этажной башне, построенной в 1970-х в нескольких шагах от городского торгового центра «Раундэбаут». На саммит приехали больше 900 человек из 193 стран мира{238}.

Российскую делегацию возглавлял министр связи Никифоров, которого сопровождал Крутских. Генсек МСЭ Туре сразу назначил Никифорова вице-председателем конференции. Все выглядело многообещающе: предложения России был готов поддержать Китай и еще 87 государств, и Крутских настроился на победу.

Всю первую неделю конференции участники в коридорах обсуждали российские поправки, которые кто-то слил в интернет{239}. Напряжение нарастало, поскольку США вообще отказывались обсуждать на конференции тему регулирования интернета.

В четверг 6 декабря глава американской делегации, посол Терри Крамер, собрал специальный брифинг. Крамер не был карьерным дипломатом, и Обама назначил его главой делегации в МСЭ, потому что он 25 лет проработал в сфере телекома, в основном в компании Vodafone.

Крамер не стеснялся говорить прямо, не выбирая выражений. «По большому счету для нас эта конференция не должна касаться интернета, – заявил он. – Это предполагает серьезные последствия, которые могут привести к таким вещам, как цензура контента».

Он сразу отмел подготовленные Россией документы: «Внешне безобидные предложения могут открыть двери для цензуры, потому что любой может сказать: слушайте, в интернет-безопасность мы будем включать также трафик и контент, который нам не нравится»{240}.

В пятницу 7 декабря организаторам саммита был передан 22-страничный документ, озаглавленный «Россия, ОАЭ, Китай, Саудовская Аравия, Алжир, Судан и Египет. ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО РАБОТЕ КОНФЕРЕНЦИИ». На документе был изображен глобус – официальная эмблема МСЭ, и стояла дата 5 декабря 2012 года.

Несмотря на то, что он был написан по-английски, его редактировал кто-то, на чьем компьютере была установлена кириллица. Некоторые изменения внесла Мария Иванкович, эксперт НИИ радио – одного из трех основных центров, занимающихся разработкой системы электронной слежки СОРМ.

8 декабря сайт wikileaks.org поднял шум, опубликовав российские предложения о том, что государства-члены получат «суверенное право проводить национальную политику, в том числе и международную, по вопросам управления интернетом»{241}.

Возмущение росло, и мечта Крутских стала рассыпаться на глазах. Египетская делегация выступила с заявлением, что, несмотря на упоминание Египта в документе, она «никогда его не поддерживала». Скандал разрастался, и 10 декабря без каких-либо объяснений Россия отозвала предложения. Ходили слухи, что Туре лично поговорил с Никифоровым об отзыве документа, испугавшись угрозы американской делегации покинуть конференцию в случае, если драфт будет официально предложен к рассмотрению{242}. Туре боялся, что из-за российских предложений конференция может сорваться, а он хотел, чтобы новый регламент все-таки был одобрен.

Российская инициатива с треском провалилась, столкнувшись с сопротивлением со стороны США и других стран.

В последний день конференции, в пятницу 14 декабря, участникам был предложен новый проект регламента, который одобрили восемьдесят девять стран, в том числе и Россия. Из этого варианта исключили многие поправки, ограничивающие свободу распространения информации в интернете, но там осталась статья 5В: «Государства-участники должны прикладывать все необходимые усилия для предотвращения распространения нежелательных массовых электронных коммуникаций и минимизации их влияния на международные телекоммуникационные сервисы».

Это звучало достаточно невинно и было похоже на борьбу со спамом. Однако делегации западных стран были убеждены, что это даст возможность правительствам контролировать интернет-контент – то, чего добивалась Россия. После голосования поднялся Крамер. Он заявил, что поправки «направлены на установление государственного контроля за интернетом», и покинул зал, тем самым похоронив надежды на то, что документ будет подписан американцами{243}. 55 стран, включая США и европейские государства, отказались подписывать новый регламент.

Из российской делегации только Крутских смог прокомментировать провал: «Американцы – отцы интернета, и мы должны ценить это, – сказал он с горечью. – Но такие слова, как "интернет"  и «безопасность», не должны восприниматься как ругательства. А они воспринимались как ругательства некоторыми делегациями на этой конференции»{244}.

Кремль пытался убедить другие страны изменить правила, по которым существует интернет, и дать авторитарным режимам возможность его цензурировать. Это не сработало. Те, кто создал интернет – американцы и европейцы, – упорно блокировали такие предложения.

Мечта Крутских развеялась, словно дым. Вскоре после провала в Дубае он выступал на конференции по информационной безопасности в Москве. Крутских долго говорил об угрозах, которые несет интернет, а когда закончил, Ирина попросила его прокомментировать провал российских инициатив на саммите МСЭ.

Формулировка задела дипломата, и он начал раздражаться, утверждая, что никакого провала не произошло, потому что российские предложения официально не обсуждались. «Мы не проиграли! Нас поддержало 89 стран». Он уверял, что Россия продолжит продвигать свои инициативы по управлению интернетом и дальше.


Разоблачения Сноудена массовой слежки американцев за интернет-пользователями дали прекрасный повод разным странам заговорить о «национальном суверенитете» в интернете. Министр связи Бразилии заявил, что правительство может потребовать от местных провайдеров хранить данные только на серверах внутри страны, назвав необходимость контроля над данными «вопросом национального суверенитета».

Следом за ним канцлер ФРГ Ангела Меркель, возмущенная тем, что АНБ прослушивало ее мобильный телефон, обратилась к президенту Франции Франсуа Олланду с предложением построить европейскую Сеть, чтобы избежать пересылку данных через серверы в США.

В июне 2013 года Обама и Путин договорились о создании новой рабочей группы в рамках американо-российской двусторонней президентской комиссии по укреплению взаимного доверия в области кибербезопасности. Крутских назначили координатором группы со стороны России{245}. Путин по-прежнему доверял ему. В ноябре группа собралась в Вашингтоне. Как нам сообщили наши источники, имя Сноудена во время переговоров дипломатично не упоминалось.

Крутских получил второй шанс. В феврале 2014-го Путин назначил его своим спецпредставителем по вопросам международного сотрудничества в области информационной безопасности. Готовилась новая международная конференция, и ее повестка выглядела многообещающей для Кремля.

23 апреля 2014 года в бразильском Сан-Паулу началась конференция по управлению интернетом NetMundial, которую собрали из-за разоблачений Сноудена. На нее прилетел Никифоров и написал в соцсетях, что аудитория стоя аплодировала в знак признательности Сноудену. Воодушевленный Никифоров выступил с подготовленным Крутских приветственным словом со всеми стандартными пунктами: выпадами в адрес ICANN и призывами передать власть в руки МСЭ. К удивлению Никифорова, его речь встретили прохладно: участники попросту проигнорировали предложения России.

На следующий день в Москве Путин заявил, что интернет является «проектом ЦРУ»{246}. Его слова мгновенно разнеслись по миру, затмив выступление российской делегации в Сан-Паулу. Речь Никифорова не была включена в документы NetMundial. В министерстве разозлились и опубликовали протест на своем сайте{247}. Но это мало кто заметил.

Многим странам не нравилось то, как управляют интернетом, но это не значило, что они захотят шагать в ногу с Россией. Как бы критично они ни относились к доминированию США в Сети или к тому, как передаются и хранятся данные пользователей, они не были готовы превратить интернет в набор «суверенных» сетей под контролем местных властей.

Попытка Кремля изменить глобальные правила функционирования интернета провалилась. Впрочем, у Путина была возможность поэкспериментировать с цифровым суверенитетом внутри страны – в небольшом живописном городе на побережье Черного моря.

Глава 12

Сочи-2014: следи за собой

 Сделать закладку на этом месте книги

В центре Торонто, на длинной, застроенной небоскребами Блур-стрит, стоит двухэтажный особняк в английском стиле с высокой круглой башенкой. В начале ХХ века здесь была метеорологичес


убрать рекламу






кая лаборатория, во время Второй мировой войны превращенная в учебный центр ВВС, в котором пилотов учили определять погодные условия. Сейчас здание принадлежит Университету Торонто.

Холодным мартовским днем 2013 года мы поднялись по ступеням бокового входа особняка.

Нас встретил 49-летний Рон Диберт, энергичный элегантный профессор с испанской бородкой. Родившись в Ванкувере и окончив католическую школу, он заинтересовался информационными технологиями во время учебы в Университете Британской Колумбии. В середине 1990-х он перебрался в Университет Торонто, потому что там когда-то работали Гарольд Иннис и Маршалл Маклюэн, видные канадские теоретики коммуникации.

В 2001 году Фонд Форда предложил Диберту грант в размере 250 000 долларов на исследование об интернете и международной безопасности. Так появился исследовательский центр Citizen Lab{248}. Диберт быстро собрал команду бывших хакеров, программистов и исследователей, которые стали отслеживать, как технологии перехвата и фильтрации контента используются в сетях разных стран. За несколько лет Citizen Lab превратился в ведущий источник информации о том, как репрессивные режимы шпионят за своими гражданами в интернете. Так, в 2009-м команде Диберта удалось отследить хакерскую атаку на компьютеры тибетского лидера далай-ламы. Было установлено, что этой операцией, получившей название GhostNet, управляли из Китая. Citizen Lab также вскрыл вредоносную атаку против сирийских активистов и определил, как программа удаленного доступа и слежки FinFisher использовалась против активистов в Бахрейне и политических диссидентов в Малайзии и Эфиопии.

Диберт проводил нас в комнату под самым куполом башни, известную среди сотрудников как зал «Совета джедаев». Там нас уже ждали Масаши Нишихата и Сара Маккьюн из Citizen Lab и Эрик Кинг из британской правозащитной организации Privacy International. Мы планировали расследовать, какие технологии слежки спецслужбы будут использовать на Олимпиаде в Сочи, и собрались это обсудить.

Игры должны были стать выставкой достижений Владимира Путина. Президент лично, по-английски и по-французски, представил заявку на заседании Международного олимпийского комитета в Гватемале в 2007 году, после чего Россия получила право принимать Олимпиаду-2014. Владимир Путин поручил ФСБ обеспечить безопасность грядущего мероприятия. Ответственным он назначил генерала ФСБ Олега Сыромолотова.

Мы объяснили команде Диберта, что Сыромолотов не являлся специалистом по борьбе с терроризмом, как этого можно было ожидать, – он был опытным контрразведчиком и сделал карьеру, охотясь на иностранных шпионов, – с 2000 года генерал возглавлял службу контрразведки ФСБ. Теперь ему доверили обеспечивать безопасность Олимпиады, на которую, кроме спортсменов, должны были приехать журналисты и лидеры мировых держав. Выбор Сыромолотова, на наш взгляд, имел особое значение. Он мог означать, что спецслужбы собираются использовать Игры как возможность для сбора данных на участников и гостей.

На последних слайдах попавшей к нам презентации в PowerPoint, посвященной системе безопасности на Играх, обнаружилось кое-что интересное: действующая сеть СОРМ в Сочи должна быть «дооснащена оборудованием с учетом повышения нагрузки на каналы участниками и гостями Олимпиады». Кроме того, там перечислялись требования к системе: активизация СОРМ должна быть скрытой, и никто, включая персонал телефонных компаний и провайдеров, не должен был знать, когда включались ящики СОРМ и кто является их целями. Создавалось впечатление, что Россия собиралась использовать слежку в Сочи так же активно, как Китай на Играх в Пекине в 2008-м.

Эрик Кинг из Privacy International не пропускал ни одной выставки по безопасности, где бы они ни проходили, и стал одним из лучших в мире экспертов по производителям оборудования слежки. Он прекрасно знал, что такое СОРМ, – он сталкивался с этой технологией в Центральной Азии. «Что значит его апгрейд к Олимпиаде? – спросил он. – Что СОРМ соединят с DPI [технологией глубокого чтения пакетов]? Если они будут использоваться вместе, не превратит ли это слежку за отдельными людьми в массовую? И смогут ли они теперь идентифицировать и отслеживать, скажем, активистов по ключевым словам?»

У нас не было ответа. Мы надеялись узнать больше и, если получится, выяснить, какое оборудование слежки поставлено в Сочи. Но на это требовалось время.

Одно мы видели – в своих комментариях того, как будет обеспечена безопасность в Сочи, российские чиновники все чаще ссылались на опыт Олимпиады в Москве 1980 года. Судя по комментариям, из них спецслужбы вынесли несколько ценных уроков в области слежки и обеспечения физической безопасности. Эти уроки сводились к двум вещам. Во-первых, много слежки не бывает, и КГБ контролировал каждый международный звонок со станции международной телефонной связи M-9. Во-вторых, лучший способ обеспечить безопасность – как можно лучше изолировать территорию Игр от внешнего мира. Олимпийские игры в 1980 году охранялись так, как это было возможно только в тоталитарном Советском Союзе, – Москва была жестко зачищена, всех неблагонадежных вывезли из столицы, некоторые были «превентивно изолированы». Все время соревнований город оставался практически пустым. На каждом углу стояли военные и сотрудники КГБ. Если на спортивные мероприятия приходило мало людей, власти заполняли трибуны солдатами. Паранойя началась задолго до Игр: КГБ засыпал Центральный Комитет КПСС докладами о предполагаемых «подрывных акциях спецслужб противника и зарубежных антисоветских организаций» перед Олимпиадой.

В Торонто мы говорили друзьям, что назначение контрразведчика Сыромолотова звучит вполне в духе советских времен. Было похоже, что в Сочи власти хотят совместить традиционные методы КГБ с новейшими достижениями технологий слежки.

Мы отлично знали, насколько интенсивно эти технологии применялись в России. Но то, что Путин дал ФСБ главную роль в обеспечении безопасности на Олимпиаде, означало, что все меры будут осуществляться в обстановке строжайшей секретности. Пресс-служба ФСБ игнорировала журналистские запросы и до Олимпиады. Но теперь не только спецслужбы, но и компании – поставщики систем безопасности для Игр отказывались общаться с прессой.

В тот день в комнате под куполом мы поняли, что слишком многого не знаем. Мы поняли, что Россия готовит нечто масштабное в области слежки, но никто не знал, как эта система будет использоваться. Каковы, собственно, цели ФСБ: предотвратить теракты, не дать активистам приехать на Игры или собрать данные, которые могут после Игр пригодиться спецслужбам?

Нас также интересовало, что станет с СОРМ в будущем и что российские власти сделают после того, как Игры закончатся. Станет ли Сочи плацдармом для новейших технологий слежки, которые внедрят по всей стране? В конце концов, многие меры безопасности, впервые опробованные на московской Олимпиаде, потом использовали по всему СССР – например, именно так создали первый отряд ОМОН, силовое подразделение по разгону митингов. Сейчас ОМОНы есть в каждом российском регионе.

Мы очень хотели знать, что за наследие оставит Сочи в области слежки и контроля над информацией.


Вернувшись в Москву, мы начали работать со всеми открытыми источниками, включая техническую документацию на сайте госзакупок (zakupki.gov.ru), на котором по закону должны публиковаться контракты министерств и ведомств, включая закупки техники и оборудования спецслужбами. Мы изучали презентации и публичные заявления, сделанные чиновниками и топ-менеджерами компаний – поставщиков Олимпиады. В поисках информации мы просматривали документы надзорных служб вроде Роскомнадзора и вскоре поняли, что наши догадки в отношении СОРМ были вполне обоснованы.

Судебный департамент Верховного суда собирает и публикует статистику ордеров, выданных спецслужбам на прослушивание телефонных переговоров и перехват переписки в интернете, хотя найти ее на сайте очень непросто. Получить такую информацию другим путем практически невозможно: например, депутат Геннадий Гудков однажды пожаловался Ирине, что обращался с официальными запросами на эту тему и ему неизменно отказывали, ссылаясь на гостайну. К счастью, один юрист объяснил нам, как обнаружить нужные данные, продравшись сквозь множество непонятных таблиц.

Статистика свидетельствовала, что за последние шесть лет количество прослушки и слежки выросло почти в два раза: в 2007 году спецслужбы получили от российских судов 265 937 разрешений на прослушивание и запись телефонных переговоров, а также перехват e-mail, включая сообщения в социальных сетях и мессенджерах. В 2012-м таких разрешений уже было 539 864. Больше полмиллиона человек стали объектами слежки, и «черные ящики» СОРМ выполняли большую часть работы.

Но на самом деле под наблюдением находятся намного больше людей: статистика Верховного суда не учитывает тех, кого прослушивают в рамках контрразведывательной деятельности, выслеживая шпионов, – там, где начинается сфера деятельности подчиненных Сыромолотова.

Информацию об установке СОРМ в Сочи было непросто обнаружить, и мы начали изучать отчеты Роскомнадзора, который следит в том числе за тем, чтобы черные ящики СОРМ устанавливались по правилам. Из отчетов стало ясно, что некоторых местных интернет-провайдеров в Сочи оштрафовали за то, что они не установили у себя комплексы СОРМ «Омега» – оборудование для перехвата, рекомендованное ФСБ. Согласно отчету Роскомнадзора, провайдера «Сочи-онлайн» в ноябре 2012 года привлекли к административной ответственности за невыполнение «требований по внедрению на сети связи технических средств по обеспечению оперативно-розыскных мероприятий (СОРМ)».

Тем временем наши друзья в Citizen Lab составили список провайдеров в сочинском регионе и удаленно тестировали их сети на предмет установленного оборудования слежки и фильтрации.

Наши подозрения по поводу СОРМ усилились, когда в апреле Гас Хосейн, директор Privacy International, переслал нам предупреждение Госдепартамента США для американцев, которые собираются приехать на Олимпиаду в Сочи. Документ, выпущенный Бюро дипломатической безопасности Госдепартамента, назывался «Информация о российской СОРМ, Зимняя Олимпиада; слежка, кибер» и предупреждал американцев, что во время поездки в Россию «они должны осознавать, что их телефоны и электронные коммуникации могут прослушивать, что ставит под угрозу конфиденциальность их информации».

Госдепартамент призывал людей, отправляющихся в Сочи, быть предельно осторожными:

«Рассмотрите возможность поездки с „чистым“ электронным устройством, а если нет необходимости, не берите и его. В противном случае вся информация, позволяющая идентифицировать владельца устройства, и все важные файлы должны быть удалены или „санированы“. Устройства с функцией беспроводного соединения должны быть отключены от Wi-Fi в течение всего времени.

В аэропорту не сдавайте личные электронные устройства в багаж… Не подключайтесь к местным сетям в кафе, ресторанах, отелях, аэропортах и прочих заведениях… Смените пароли до и после поездки… Вынимайте батарею смартфона всякий раз, когда не пользуетесь им. Коммерчески доступная технология может отслеживать ваше местонахождение и активировать микрофон телефона. Имейте в виду, что любое электронное устройство может быть скомпрометировано… Если вам все же необходимо пользоваться телефоном во время поездки, рассмотрите возможность использования «одноразового» телефона с местной SIM-картой, приобретенной за наличный расчет. Удалите все сообщения при первой возможности»{249}.

Когда мы прочитали это, нам стало интересно, что такого знают о СОРМ американцы, чего не знаем мы.

За год до того, в августе 2012-го, на Олимпиаде в Лондоне американцы были самыми многочисленными болельщиками: их приехало 66 000{250}. Было ясно, что тысячи американцев приедут и в этот раз.


Хотя нас беспокоило, как будут использоваться технологии слежки в Сочи, мы прекрасно понимали, что на Олимпиаде нельзя обойтись без мер безопасности из-за вполне реальной проблемы терроризма. Угроза терактов нависала над Сочи, Северный Кавказ был совсем рядом.

15 апреля 2013 года в Бостоне проходил ежегодный марафон, в котором приняли участие 23 тысячи бегунов. Через два часа после того, как победитель пересек финишную черту, а больше пяти тысяч бегунов еще оставались на дистанции, раздались два взрыва.

Три человека погибло, двести пятьдесят были ранены. В тот же день, по картинке с городской камеры наблюдения полиция идентифицировала двух братьев – Тамерлана и Джохара Царнаевых. В ходе операции по задержанию старший из них, Тамерлан, был убит, а младший, Джохар, арестован. Выяснилось, что больше десяти лет назад семья Царнаевых, этнических чеченцев, перебралась в США из Дагестана.

Взрыв в Бостоне серьезно повлиял на то, как в США и других странах стали воспринимать террористическую угрозу сочинской Олимпиаде. Долгое время считалось, что боевики на Северном Кавказе не стремятся атаковать западные цели. С 1990-х чеченское сепаратистское движение эволюционировало от национализма, отстаивающего право на независимость Чечни, до радикального ислама. В октябре 2007-го лидер боевиков Доку Умаров провозгласил создание на Северном Кавказе исламистского государства Имарат Кавказ, с тех пор движение расползлось по всему Северному Кавказу, найдя большое число сторонников в Дагестане. Они организовывали теракты и диверсии, в Москве продолжали звучать взрывы, на Северном Кавказе нападали на силовиков.

До взрыва в Бостоне иностранцы не были мишенью. Теперь же возник вопрос – не изменилась ли тактика боевиков. Все понимали, что через несколько месяцев тысячи американцев собирались прилететь в Сочи, расположенный на побережье Черного моря у подножия Кавказских гор.

Вскоре стало известно, что ФСБ передавала оперативную информацию о Тамерлане Царнаеве в ФБР и ЦРУ еще в 2011 году{251}. Это не было предупреждением, ФСБ лишь запрашивала информацию о Царнаеве, опасаясь, что тот собирался примкнуть к боевикам в Дагестане. Общественное мнение потребовало усиления сотрудничества между Россией и США в области борьбы с терроризмом. После взрывов в Бостоне Путин и Обама дважды говорили по телефону{252}. «Обе стороны подчеркивают свою заинтересованность в расширении тесного сотрудничества спецслужб России и США в вопросах противодействия международному терроризму», – утверждалось в заявлении Белого дома{253}.

11 мая британский премьер-министр Дэвид Кэмерон предложил Путину помощь и сотрудничество со стороны британских спецслужб при подготовке к Олимпиаде в Сочи. «Мы все хотим, чтобы игры в Сочи прошли спокойно и безопасно», – заявил он{254}.

В общем, это был явно неподходящий момент для вопросов о слежке на Сочинских Играх. После взрывов в Бостоне многие стали более терпимо относиться к электронной слежке из-за страха перед терактами.


19 августа 2013 года, за шесть месяцев до старта Олимпиады, Путин подписал указ № 686, фактически превратив Сочи в укрепленную крепость{255}. С 7 января по 21 марта 2014 года в город запрещался въезд любых автомобилей, кроме официально аккредитованных. Устанавливался запрет на любые акции протеста в регионе. И это были лишь видимые стены крепости.

Каждый, кто хотел попасть в Сочи, должен был пройти через процедуру проверки российских спецслужб. Власти ввели требование получить «Паспорт болельщика», обязательный для всех гостей. Для этого нужно было зарегистрировать паспортные данные и фотографию на специальном сайте, а потом ждать, пока ФСБ проверит информацию.

Если подозрений не возникало, заявитель получал «Паспорт болельщика». Только после этого можно было купить билеты на соревнования. Так спецслужбы открыто собирали данные о десятках тысяч людей со всего мира.

В августе 2013 года Ирина решила получить «Паспорт болельщика». Она зашла на официальный сайт, который потребовал сделать фотографию и попросил доступ к камере ее ноутбука. Ирина разрешила, но ее компьютер немедленно выдал предупреждение: «Веб-сайт запрашивает доступ к вашей видеокамере и микрофону. Нажатие кнопки "Разрешить" может активировать запись».

Выглядело это крайне подозрительно, поэтому мы попросили исследователя Citizen Lab Байрона Сонне взглянуть на сайт. «Просьба со стороны flash-содержимого сайта предоставить ему доступ к камере и микрофону действительно выглядит вмешательством», – ответил он. Нам стало интересно, зачем на самом деле нужна эта процедура: для обоснованного сбора личной информации или для того, чтобы дать людям понять, что за ними наблюдают.

Мы вновь обратились к открытым данным – технической документации, опубликованной на сайте госзакупок, отчетам государственных надзорных органов и презентациям компаний – поставщиков технологий для Игр.

Предположение подтвердилось: система СОРМ действительно была серьезно усовершенствована перед Играми. В ноябре 2012-го было объявлено, что на всех соревнованиях, в медиацентрах и отелях «впервые в истории Игр» будет работать бесплатный Wi-Fi. Тем не менее для того, чтобы подключиться к нему, нужно будет ввести данные «Паспорта болельщика» – в ФСБ хотели быть уверены, что никто не останется неузнанным.

Даже традиционные меры безопасности в Сочи впечатляли – 40 000 прикомандированных полицейских (всего же – 70 000 силовиков) и более 5000 камер наблюдения по всему городу. Чтобы обрабатывать данные с камер, в Сочи построили ситуационный центр, оснащенный самой современной системой анализа видеопотока. Стоимость программы составила более 1,5 миллиарда рублей; большую часть, 1,2 миллиарда, дал «МегаФон», один из национальных операторов сотовой связи. На Олимпиаде в Сочи впервые планировалось использовать для слежки беспилотники, которые активно закупали в ФСБ и МВД. Спецслужбы, помимо прочего, установили вдоль моря несколько гидроакустических комплексов, чтобы иметь возможность обнаруживать подводные лодки и тем самым исключить возможность атаки с моря.


Мы хотели опубликовать наше расследование до начала игр, надеясь обратить внимание международных и российских СМИ на Сочи как на пример города под надзором «Большого брата». Но где могла выйти эта статья? С такими деликатными темами российские СМИ вели себя крайне осторожно. Когда мы писали для нашего проекта «Россия как государство слежки», статьи сперва публиковались в американском журнале Wired , и лишь потом их переводили российские СМИ.

Очевидным выбором казалась британская The Guardian , которая всегда много писала об электронном шпионаже. В эти месяцы газета публиковала разоблачения Сноудена почти каждую неделю, а журналист Люк Хардинг был нашим другом еще с тех пор, как работал в Москве.

Мы написали Люку в самом начале сентября, рассказав все, что успели собрать. «Сочи – это отличная история», – был ответ. Он сразу переслал наше письмо редактору международного отдела The Guardian  и связал нас с новым корреспондентом в Москве Шоном Уокером. Мы встретились с ним в кафе, чтобы обсудить материал и возможные последствия его публикации. Тема была чувствительной, и мы не могли предсказать реакцию Кремля на появление подобного материала в западной газете, ведь Игры были личным проектом Путина, охраняемым ФСБ. Решение не было простым и для Шона: хотя он уже несколько лет прожил в Москве, эта была его первая неделя в качестве московского корреспондента The Guardian , а его предшественника, Люка Хардинга, ФСБ выдворила из страны двумя годами ранее.

Три недели ушло на редактирование и доработку материалов расследования. Шон все это время пытался получить комментарии. Дело шло медленно. Наконец Шон написал, что The Guardian  решила опубликовать статью 1 октября. Затем ее отложили. И вдруг неожиданный поворот: утром 2 октября власти объявили, что в два часа того же дня пройдет пресс-конференция, посвященная вопросам безопасности на Олимпийских играх. Шон немедленно отправился в здание РИА «Новости». На пресс-конференции выступил представитель ФСБ Алексей Лаврищев. «Нет, Сочи не будет похож на концентрационный лагерь», – сказал он. А потом вспомнил лондонскую Олимпиаду: «Видеокамеры там были установлены повсюду, даже, извиняюсь, в туалетах. В Сочи такого не будет!» Он подчеркнул, что все меры безопасности в Сочи будут «невидимыми и незаметными»{256}. Шон отправил нам SMS: «Потрясающая пресс-конференция! Он 15 минут зачитывал какую-то бумажку, а потом отвечал на вопросы, но только от российских СМИ. И в конце удрал, словно краб».

The Guardian  опубликовала наше расследование в воскресенье, 6 октября, поставив его на первой полосе под заголовком «Россия будет контролировать „все коммуникации“ на Зимней Олимпиаде в Сочи». Дальше шел подзаголовок: «Эксклюзив: проведено расследование системы слежки ФСБ „PRISM на стероидах“, предназначенной для прослушки спортсменов и гостей». Термин «PRISM на стероидах» придумал Рон Диберт – это было отсылкой к секретной программе АНБ PRISM, предназначенной для перехвата информации без ведома провайдеров, о которой ранее рассказал всему миру Сноуден.

Через три дня после выхода статьи на сайте англоязычного российского пропагандистского СМИ, Voice of Russia , появилось интервью с прокремлевским экспертом. Темой разговора стала наша статья, и она была полна личных нападок на нас и Шона Уокера{257}. Чего-то именно в этом роде мы и ждали. Но на следующий день позиция поменялась: тот же Voice of Russia  выпустил новый материал. Его содержание нас сильно удивило, особенно заголовок: «Не бойтесь телефонной прослушки во время Сочи-2014, это делается ради вашей же безопасности – мнение экспертов»{258}. В статье эксперты открыто говорили об установленном оборудовании для прослушки. Они признавали, что «техническое оборудование спецслужб позволяет прослушивать телефонные разговоры и анализировать переписку в социальных сетях и по электронной почте»{259}.

Одно было непонятно: почему позиция так радикально изменилась. Обычно власти отвечают на журналистские расследования молчанием или все отрицают. Теперь все было иначе. Мы не понимали, собирались ли спецслужбы на самом деле использовать все эти технологии в Сочи, или здесь было что-то еще? Или расчет был на то, что один лишь страх перед слежкой должен сдерживать потенциальную угрозу?


8 ноября 2013 года премьер-министр Дмитрий Медведев подписал постановление правительства, в котором перечислялись все, за кем будут следить в Сочи. В этот список попали организаторы и участники Игр, включая сотрудников Международных олимпийского и паралимпийского комитетов, сотрудников Всемирного антидопингового агентства WADA, представителей Спортивного арбитражного суда, членов международных спортивных федераций, национальных олимпийских комитетов, спортсменов, врачей и техперсонал команд и даже cудей. Отдельной строкой упоминались иностранные информационные агентства и средства массовой информации{260}.

Документ предусматривал создание базы данных на абонентов всех видов связи, включая интернет, в местах публичного доступа (Wi-Fi)«в объеме, равном объему информации, содержащейся в олимпийском и паралимпийском удостоверении личности и аккредитации». То есть база данных должна содержать не только имя и фамилию абонента, но и более подробные сведения, которые гарантируют его стопроцентную идентификацию. При этом в базу данных должны были попасть, в том числе, «сведения о расчетах за оказанные услуги cвязи, в том числе о соединениях, трафике и платежах абонентов». Это означало, что в базу попадет информация о том, кто, кому и когда звонил или писал. На языке спецслужб это называется сбор метаданных – именно такого рода информацию собирало АНБ, что было раскрыто Эдвардом Сноуденом.

Больше всего нас удивило, что документ был открыто опубликован на сайте правительства. Казалось, власти пытаются послать четкий сигнал каждому, собирающемуся приехать в Сочи, – будь осторожен, потому что мы будем внимательно следить за тобой.

Постановление Медведева требовало от правительства хранить собранные во время игр данные в течение трех лет и предоставить ФСБ «круглосуточный удаленный доступ к базе данных». Это означало, что у спецслужб будет целых три года, чтобы подробно изучить, с кем, когда и как общались спортсмены, судьи и журналисты.

13 ноября трое депутатов Европарламента составили список письменных вопросов по поводу слежки на сочинской Олимпиаде. Документ ссылался на наше расследование. «Учитывая, что в эти дни, кажется, все следят за всеми, представляется вполне обоснованным задавать вопросы не только относительно Евросоюза и США, но и относительно России», – сказала София Интвелд, депутат Европарламента от Нидерландов и одна из авторов вопросов. «Россия представляет собой отдельную проблему в связи с проведением Олимпиады, которая используется как повод для установления слежки, не санкционированной судебными инстанциями… Я надеюсь, что это послужит тревожным звонком»{261}.


29 декабря в 12:45 по московскому времени в вестибюле железнодорожного вокзала в Волгограде, почти в тысяче километров от Сочи, взорвался террорист-смертник. В результате взрыва погибло восемнадцать человек. На следующий день, в 8:30 утра, произошел еще один взрыв – на этот раз в троллейбусе, курсирующем между центром города и одним из спальных районов на его окраине. Этот теракт забрал жизни еще шестнадцати человек. Волгоград входит в Южный федеральный округ, частью которого является и Сочи. Эти атаки, организованные дагестанскими боевиками, вызвали сомнения в способности российских властей обеспечить безопасность Олимпиады. «Стальное кольцо», которым Путин окружил Сочи, больше не выглядело таким надежным. Ставки были высоки, и западные лидеры поспешили предложить российскому президенту свою помощь. Вопросы тайны частной жизни отошли на второй план.

В воскресенье 19 января исламские боевики в Дагестане взяли на себя ответственность за волгоградские теракты. На видео двое мужчин обращались лично к Путину, и в их обращении содержалась прямая угроза: «Если вы проведете эту Олимпиаду, мы преподнесем вам подарок за ту невинную мусульманскую кровь, что проливается по всему миру: в Афганистане, в Сомали, в Сирии… Для гостей мы тоже приготовим подарок»{262}.

За несколько дней до того, как видео появилось в интернете, власти сообщили о ликвидации Доку Умарова. Но это не значило, что Олимпиаде больше ничего не грозит – для боевиков Сочи были слишком большим искушением. Перед Олимпиадой внимание всех мировых СМИ было сосредоточено на Сочи.

Накануне открытия Игр журналисты обнаружили в аэропорту и отелях Сочи объявления о розыске трех так называемых «черных вдов», или шахидок. Полиция развернула операцию по их поиску. От российских СМИ требовалось освещать подготовку к Сочи в позитивном ключе, и теперь они не торопились писать о «черных вдовах», которые вполне могли оказаться внутри «стального кольца». Но местный блог, blogsochi.ru, опубликовал фотографии ориентировок на шахидок. Когда телеканал NBC сделал из этого новость, российские СМИ подхватили историю. Власти чувствовали себя неуютно – они не смогли предотвратить распространение этой информации.

Тем временем после публикации нашего расследования в The Guardian  десятки западных журналистов связывались с нами, спрашивая, как им вести себя в Сочи, чтобы избежать слежки. Некоторые уже возвращались из Сочи в Москву и рассказывали нам о странном «поведении» своих телефонов и ноутбуков. Корреспондент польской «Газеты Выборча» Вацлав Радзивинович не смог подключиться к серверу газеты, а его телефон получал не те SMS. «Наши техники рекомендовали нам не пользоваться публичным Wi-Fi, – рассказала Наталья Васильева, московский корреспондент Associated Press. – Но иногда нам все равно приходилось к нему подключаться, и каждый раз система требовала предоставить все идентификационные данные. Это было все равно что войти и сказать: „Привет, а вот и я“»{263}. Андрей предпочел оставить свой ноутбук дома, когда поехал в Сочи с журналистами NBC в начале января.

В 2013 году вышел доклад Бориса Немцова, подготовленный им совместно с Николаем Левшицем, гражданским активистом, о коррупции вокруг Олимпийских игр. Немцов утверждал, что больше половины из потраченных на подготовку к Олимпиаде 50 миллиардов долларов попросту исчезли. Незадолго до начала игр, в январе 2014-го, Левшиц попытался оформить себе «Паспорт болельщика». Он пробовал дважды, но каждый раз сайт отвечал ему: «Ваш запрос отклонен». При этом ноутбук вел себя странно – как будто сайт пытался взять его под свой контроль{264}.

5 февраля, за два дня до церемонии открытия, Дмитрий Козак, заместитель председателя правительства, отвечавший за подготовку к Олимпиаде, устроил экскурсию для иностранных журналистов по Сочи. После вопроса о состоянии гостиничных номеров он неожиданно вспылил: «У нас есть видео с камер наблюдения в отелях, на которых видно, как люди включают душ, направляют струю на стену и уходят из комнаты на целый день»{265}. Это звучало дико, но смысл был все тем же: мы следим за вами.

Игры начались 7 февраля, и церемония открытия на стадионе «Фишт» длилась три часа. 40 000 человек пришли посмотреть это масштабное зрелище. Спортсменов приветствовал лично Владимир Путин. Темой открытия были «Мечты о России», и у все


убрать рекламу






х было праздничное настроение.

В тот же день сайт nosochi2014.com, запущенный еще в 2007 году в знак протеста против проведения Олимпиады, и напоминающий об этнических чистках, проведенных царской Россией против коренного народа Сочи, черкесов, был взломан и заражен вирусом{266}. После внимательного изучения сайта эксперты Citizen Lab обнаружили в его коде вредоносный JavaScript, который базировался на домене e094bcfdc2d.com. В то время этот домен находился по адресу, зарегистрированному на НИИ информационных технологий и телекоммуникаций.

19 февраля, за четыре дня до окончания Игр, арт-группа Pussy Riot, известная своими политическими акциями, отправилась в Сочи, собираясь устроить там представление и снять новый видеоклип. Они знали, насколько это будет сложной задачей: после панк-молебна «Богородица, Путина прогони» в московском храме Христа Спасителя их объявили врагами государства. Трое из них попали в тюрьму.

В Сочи их сопровождала корреспондент «Радио Свобода» Анастасия Кириленко. Они знали о возможной слежке и заранее обсудили все детали предстоящей поездки через ChatSecure – мессенджер с функцией шифрования. Один из поклонников группы дал им новые сотовые телефоны – только ими они и пользовались в Сочи. Впрочем, им это не помогло. Видеокамеры зафиксировали их машину, и полиция задерживала их несколько раз под выдуманными предлогами{267}.

Тем не менее Pussy Riot удалось устроить свое представление, причем дважды. Пять девушек в разноцветных балаклавах начали кричать «Путин научит тебя Родину любить!» перед большим баннером «Сочи-2014». Их немедленно атаковала группа казаков, которые пустили в ход плетки, сорвали маски, отобрали и выбросили гитару. И само представление, и действия казаков были засняты журналистами. Видео с акции разошлось по всему миру.


Российские спецслужбы имеют давние традиции использования слежки не только для наблюдения, но и для запугивания. В КГБ был широко распространен метод «открытого наружного наблюдения» – демонстративной слежки за иностранными шпионами «для сковывания их разведывательной деятельности», по определению Контрразведывательного словаря Высшей школы КГБ от 1972 года. Эта же тактика использовалась против диссидентов.

После всех найденных нами доказательств установки в Сочи ультрасовременных технологий слежки, оказалось, что ФСБ в первую очередь использовала их для запугивания – для предотвращения акций активистов. Власти не стали опровергать наше расследование, а напротив, подтвердили это – материалом Voice of Russia . Возможно, они пытались использовать наше расследование для трансляции все той же идеи: «Подумай дважды, прежде чем решишь устроить протесты на Олимпиаде».

Выложенное в открытый доступ постановление Медведева служило той же цели. Даже комментарий Козака, несмотря на всю свою странность, по сути иллюстрировал ту же мысль: вам не удастся скрыться от нас в Сочи.

Но тактика запугивания не сработала. Блогеры, иностранные журналисты, Pussy Riot и активисты продолжали делать то, что делали. Если система электронного наблюдения, созданная в Сочи, должна была ограничить распространение негативной информации или предотвратить протестные акции, она сработала не слишком эффективно.

Тем не менее Сочи стал личным успехом президента Путина, получившего благодаря этому еще больше поддержки и дома, и за рубежом. Все сразу забыли о невероятной – 50 миллиардов долларов – сумме, потраченной на организацию игр{268}. Победителей не судят. Игры прошли без особых проблем – теракта не случилось, и национальная гордость была на подъеме.

Очевидно, что во время Игр российские спецслужбы собрали огромное количество данных о гостях Олимпиады, в том числе журналистах, дипломатах и чиновниках со всего мира. Эту масштабную операцию спланировали и провели под контролем главного контрразведчика страны – а контрразведки привыкли играть в долгую игру, на годы вперед. Не исключено, что рано или поздно – возможно, через много лет после закрытия Игр – информация, собранная в Сочи в феврале 2014-го, может быть использована против гостя или участника соревнований.

Глава 13

Большая красная кнопка Навального

 Сделать закладку на этом месте книги

23 февраля 2014 года, в день, когда Олимпийские игры закончились, только одно омрачало настроение Путина: его гость и ближайший политический союзник, президент Украины Виктор Янукович сначала срочно покинул Олимпиаду из-за протестов на Майдане и вернулся в Киев. А за день до церемонии закрытия Игр вообще исчез из украинской столицы.

Протесты на Майдане, центральной площади Киева, шли уже несколько месяцев, но никто не знал, куда пропал президент. Телевидение показывало покинутые правительственные здания и пустую штаб-квартиру Службы безопасности Украины. Полиции тоже нигде не было видно. События на Майдане напугали Путина куда больше, чем цветные революции и Арабская весна. Пустые здания в Киеве напоминали август 1991-го, после которого развалился Советский Союз.

Путин не только публично поддерживал Януковича, он отправил в Киев группу офицеров спецслужб под руководством генерал-полковника ФСБ. Протесты на Майдане Путин считал спецоперацией Запада, наглым вторжением в российскую сферу влияния, которая, по мнению Путина, включала Украину{269}.

Через неделю российские военные доставили Януковича в Ростов-на-Дону, а солдаты в форме без знаков различия, ставшие известными как «зеленые человечки» или «вежливые люди», оккупировали Крым. 1 марта Путин получил разрешение парламента использовать при необходимости вооруженные силы, в том числе и на территории Украины{270}. В СМИ была развернута беспрецедентная пропагандистская кампания. Протестующих на Майдане называли фашистами, угрожающими русскоязычному населению восточных регионов Украины{271}. Так на востоке Украины начинался вооруженный конфликт между украинской армией и сепаратистами, которых поддержала Россия. Тысячи людей погибнут, а Россия за участие в конфликте попадет под западные санкции.

Сразу после начала кризиса власти усилили контроль над интернетом. С 2012 года Кремль активно выстраивал механизмы контроля, теперь же настало время проверить их эффективность. 3 марта Роскомнадзор заблокировал в социальной сети «ВКонтакте» страницы тринадцати групп, связанных с протестами на Майдане{272}. 8 марта прокремлевские активисты запустили сайт, обличающий так называемых «национальных предателей», – predatel.net. Там был опубликован список либералов, обвиненных в антипатриотизме. Список начинался с Навального, за ним шел один из лидеров оппозиции Борис Немцов, журналист Сергей Пархоменко и другие известные люди – актеры, музыканты, писатели, гражданские активисты и журналисты, многие из которых принимали участие в протестах в 2011–2012 годах.

Через неделю популярный новостной сайт Lenta.ru внезапно столкнулся с традиционными методами запугивания. Утром 12 марта Роскомнадзор вынес сайту предупреждение за публикацию материала «экстремистской направленности» – интервью с одним из лидеров ультраправой украинской партии «Правый сектор». Интервью взял Илья Азар – репортер, разоблачивший технологию «каруселей» на парламентских выборах 2012 года. В тот же день владелец Lenta.ru Александр Мамут вызвал к себе главного редактора Галину Тимченко и потребовал уволить Азара. Тимченко отказалась, и тогда Мамут уволил ее саму. Все 39 журналистов Lenta.ru ушли из издания в знак протеста{273}.

16 марта в Крыму спешно провели референдум о присоединении России. Через два дня Путин собрал в Кремле обе палаты парламента и произнес «Крымскую речь». Под непрекращающиеся аплодисменты Путин говорил собравшимся о судьбе России. Ближе к концу речи он переключился на Запад. Путин сказал, что Запад угрожает санкциями и перспективой обострения внутренних проблем. После драматической паузы он добавил: «Хотелось бы знать, что они имеют в виду: действия некоей пятой колонны – разного рода "национал-предателей", – или рассчитывают, что смогут ухудшить социально-экономическое положение России и тем самым спровоцировать недовольство людей?» Он пообещал «соответствующим образом на это реагировать»{274}.

К тому времени Роскомнадзор уже неделю блокировал три независимых онлайн-СМИ: Kasparov.ru, Ej.ru и Grani.ru, а также блог Алексея Навального на LiveJournal.com{275}. Максим Ксензов из Роскомнадзора объяснил блокировки найденными на этих ресурсах «призывами к экстремизму», добавив, что Навальному запрещено пользоваться электронными средствами связи и размещать что-либо в интернете: «Где бы материалы не появились от его имени – блок»{276}.

Сайт политических комментариев Ej.ru («Ежедневный журнал») был открыт в 2005 году в отчаянной попытке сохранить команду журналистов, работавших в свое время в журнале «Итоги» и оставшихся без работы после уничтожения медиаимперии Гусинского. Вместе с Grani.ru Ej.ru стал площадкой для известных либеральных комментаторов, от сатирика Виктора Шендеровича до военных экспертов и независимых политических аналитиков. Сайт пользовался большой популярностью в среде либерально настроенной интеллигенции.

Ej.ru находился под давлением с февраля, после того, как Шендерович критически написал о небывалой волне патриотизма, поднявшейся из-за сочинской Олимпиады{277}. Но сайт продолжал работать, и в день блокировки, 13 марта, опубликовал статью, анализирующую эйфорию, охватившую прокремлевские СМИ после аннексии Крыма. Навальный в этот день разместил в своем блоге результаты телефонных опросов, проведенных его активистами. По их данным, отношение российского общества к проблемам Украины было прямо противоположным точке зрения, навязываемой пропагандой: 84,5 % опрошенных по-прежнему считали Украину дружественным государством.

С этого дня три сайта и блог перестали быть доступными на территории России. «Крымская речь» Путина, в которой он говорил о «пятой колонне» и «национал-предателях», показала, что решение усилить давление на интернет идет с самого верха.

Вечером после трансляции путинской речи взволнованные журналисты либеральных и независимых СМИ переписывались в Facebook. Они поняли, что им необходимо срочно встретиться. Договорились собраться 21 марта в Сахаровском центре – популярной площадке, которая собирала на дебаты самую разношерстную публику, от активистов Пиратской партии до диссидентов. Этот окруженный сквером особняк на набережной Москвы-реки Сахаровский центр получил от властей в 1990-е, когда власть еще  чувствовала себя в долгу перед диссидентами.


Вечером 21 марта Сергей Лукашевский, 39-летний директор Сахаровского центра, который привел своих детей 6 мая 2012 года на Болотную площадь, терпеливо ждал, когда журналисты и блогеры соберутся на втором этаже особняка. Пришли все главные редактора заблокированных сайтов – Александр Рыклин из Ej.ru, Владимир Корсунский из Grani.ru и Кирилл Самодуров из Kasparov.ru. Бывший редактор Lenta.ru Галина Тимченко подошла одной из первых. За ней на второй этаж поднялась Ольга Романова – лидер проекта «Русь сидящая», собиравшая через «Яндекс. Деньги» средства для протестов в 2011 году. Пришли Антон Носик, Григорий Охотин из «ОВД-Инфо». Вскоре появились Николай Ляскин, один из соратников Навального, и Елена Березницкая-Бруни, редактор Newsru.com, помогавшая нам противостоять давлению ФСБ в 2002-м. Всего собралось около трех десятков журналистов и блогеров и несколько адвокатов.

День, которого они так долго боялись, наступил. Интернет-цензура в России разрасталась с ноября 2012 года, выйдя далеко за границы защиты детей от вредного контента. К марту 2014-го в России существовало уже четыре официальных черных списка: в первый вошли ресурсы, объявленные экстремистскими, во втором находились сайты, содержащие детскую порнографию, материалы о самоубийствах и наркотиках, в третьем – нарушающие авторские права, в четвертом, самом новом, созданном в феврале 2014 года, – призывающие к проведению несанкционированных манифестаций.

Ej.ru, Kasparov.ru, Grani.ru и блог Навального попали в четвертый список. Список был создан по инициативе Андрея Лугового, бывшего офицера КГБ, которого британские власти считали виновным в отравлении полонием Александра Литвиненко – беглого сотрудника ФСБ. Тот все отрицал, в свою очередь обвиняя британскую разведку. Вскоре его сделали депутатом Госдумы и членом Комитета по безопасности, регулирующем деятельность спецслужб. 30 декабря 2013 года Путин одобрил законопроект Лугового о четвертом черном списке. 1 февраля 2014-го закон вступил в силу.

Разговор в Сахаровском центре начался эмоционально. Нежелание Роскомнадзора объяснить причины блокировок вывело редакторов из себя. В письмах, которые они получили, причины указаны не были. «Судя по риторике, которая звучит сегодня, нам объявлена война… Заблокировали сайты просто потому, что подавили вражеские информационные источники, – мрачно заметил Корсунский. – Путин так и сказал открыто: "Враги". Но с точки зрения закона у нас еще есть шансы – пока мы дышим, мы должны что-то делать. И продолжать работать». И добавил: «Мы должны быть готовы работать в состоянии войны».

Редакторы обсуждали перспективу оспорить решение в суде и технические решения для обхода блокировок. Шансы на победу в суде казались слишком малы. Рыклин гневно заявил, что сайты заблокированы навсегда и что всем нужно как можно скорее это понять. «Даже если адвокаты и выиграют суд, – говорил он, – на следующий же день Генпрокуратура найдет другую статью и возобновит блокировку»{278}.

Ольга Пашкова из Ej.ru предложила запустить объединенную платформу для заблокированных ресурсов. Другие журналисты говорили о публикации отдельных материалов на Facebook. «Забудьте о Facebook! – воскликнул Носик. – Его же заблокируют через месяц! Мы движемся в сторону Северной Кореи!» Тимченко настаивала на том, что надо больше использовать соцсети: «Запустите свою кампанию в соцсетях и свяжитесь с администраторами многочисленных групп. В том же "ВКонтакте", например. Это очень крупный ресурс».

Журналисты отчаянно пытались придумать какую-нибудь совместную акцию для поддержки заблокированных сайтов. Редактор сайта радиостанции «Эхо Москвы», присутствовавший на встрече, предпочитал отмалчиваться. Носик не терял оптимизма, настаивая, что у них есть преимущества: «Мы же все работаем с байтами, так? И можем взаимодействовать с этими байтами». Он говорил, что им совершенно не обязательно где-то регулярно встречаться для координации усилий, все же сидят в сосцетях.

Но, прежде всего, надо было найти способ обхода блокировки. Много говорили о популярном Tor, который перебрасывает пользователя с сервера на сервер и не только скрывает его личность, но позволяет изменить местоположение. Tor автоматически меняет российский IP-адрес пользователя на адрес в любой другой стране, и блокировка перестает действовать. Браузером Tor легко пользоваться, однако есть проблема: его нужно скачать и установить на компьютер.

Это был главный вопрос: как убедить читателей поставить Tor? Из-за блокировки сайты уже потеряли тысячи читателей, и пусть самая преданная аудитория нашла способ добраться до них, оставался вопрос, что делать с остальными.

Носик сказал, что будет рекламировать Tor и прочие средства обхода цензуры у себя в LiveJournal.com, призывая и других следовать его примеру. Кто-то вспомнил про самиздат, кто-то даже предложил печатать листовки.

На встрече присутствовал 35-летний Артем Козлюк. Он родился в Череповце в семье военных, получил военное образование и недолго служил в армии. В 2011 году, уже работая в Москве системным администратором, он присоединился к «Пиратской партии». Идея цензуры в интернете шокировала его, поэтому 1 ноября 2012 года, в день, когда черный список начал работать, он запустил проект против фильтрации по адресу rublacklist.net. Он назвал его «Роскомсвобода». Главной фишкой проекта стал публикуемый список заблокированных сайтов, включая те, что были заблокированы по ошибке. Роскомнадзор засекретил черный список – якобы для того, чтобы не пропагандировать попавшие в него сайты. Список был доступен только провайдерам, чтобы те могли ежедневно обновлять блокировки. Козлюк был уверен, что примитивная система фильтрации неизбежно приведет к блокировке ни в чем не повинных ресурсов, хостящихся на том же IP-адресе. Он стал сверять содержимое черного списка с реальным количеством заблокированных сайтов. Ему помогали либерально настроенные провайдеры. Разница в цифрах поражала: Роскомнадзор настаивал, что заблокировал лишь пару тысяч сайтов, Козлюк же нашел десятки тысяч.

Он знал лучше других, как работает система фильтрации, а потому был настроен оптимистично. В Сахаровском центре Артем рассказал, как однажды зашел проверить заблокированный Grani.Ru. Набрав адрес, он ожидал увидеть пустую страницу с сообщением о блокировке. Но на стандартной странице-заглушке местный провайдер написал: «Чтобы обойти цензуру, перейдите по этой ссылке». Ссылка вела на сайт Козлюка, где описаны средства обхода блокировок. Козлюк верил, что со временем таких провайдеров станет больше. Его поддержали, хотя мало кто из присутствующих считал, что это поможет решить проблему.


Вскоре техническое решение было найдено, и оно оказалось намного более эффективным.

Его предложил Руслан Левиев – 27-летний худой, невысокого роста парень c пирсингом в обоих ушах и татуированными руками. Руслан родился на Дальнем Востоке, с детства увлекался программированием, выучился на юриста и позже в Сургуте на волонтерских началах защищал малоимущих граждан в судах. В 2009 году он переехал в Москву. Через два года Руслан вышел на протесты против фальсификаций на выборах. Как и сотни других протестующих, он был задержан и отправился на двое суток в камеру ОВД «Якиманка». «Когда мы сидели в камере, люди нам носили еду и воду. Это было неожиданно», – вспоминал Руслан. Он познакомился с Навальным, и когда для проекта «Росвыборы» понадобился программист, Руслан немедленно подключился.

В 2012 году обсуждался закон о блокировках в интернете, и Левиев начал ходить на заседания Роскомнадзора в качестве представителя Навального, там он познакомился с Ксензовым. Левиев пытался объяснить ему, почему черные списки сайтов – очень плохая идея, даже пригласил Ксензова ответить на вопросы участников «Хабрахабр» – популярного онлайн-сообщества программистов. 4 января 2013 года Максим Ксензов начал отвечать на вопросы участников сообщества. Процесс общения с айтишниками занял несколько дней. Левиев счел это хорошим знаком и даже попросил публику быть вежливее, потому что трудно было представить другого чиновника, согласного на открытый диалог.

Когда 13 марта 2014 года Роскомнадзор заблокировал блог Навального Левиев понял, что разговаривать с властями бессмысленно. Все мгновенно изменилось: Ксензов начал нападать на Левиева и назвал его в твиттере «пятой колонной» за сотрудничество с фондом Навального.

Левиев думал о том, как эффективней обойти блокировку Роскомназора и снова сделать блог Навального доступным. Роскомнадзор продолжал вносить в черный список зеркала блога, а провайдеры их блокировали. Влад, друг Левиева, который по работе занимался организацией сетей для провайдеров и знал, как устроена система, предложил отличную идею.

Доменное имя обычно привязано к нескольким IP-адресам. Руслан и Влад придумали следующий ход: в домене зеркала блога Навального они изменили IP-адрес на IP-адрес другого сайта, то есть сделали редирекцию. Цензоры видели новые адреса зеркал, автоматически включали их в черный cписок, а провайдеры по всей России сгружали обновленный черный список.

Первым под удар попал сайт LifeNews – Руслан подставил их IP-адрес, и в один прекрасный день многие пользователи не смогли попасть на сайт, потому что тот автоматом попал под блокировку. Потом Левиев сделал редирект на IP-адрес страницы, с которой провайдеры загружали черный список запрещенных ресурсов. «В результате провайдеры не смогли зайти на страницу с черным списком и получить его. Получается, что Реестр запрещенных сайтов заблокировал сам себя», – с улыбкой рассказал Руслан{279}.

Система технической фильтрации имела серьезные дыры, и Левиев быстро научился использовать их для борьбы с цензорами.

Но главной задачей было вернуть в Рунет блог Навального. Вскоре Руслан зарегистрировал домен navalny.us, создав множество поддоменов, чтобы система не успевала их блокировать. Левиев обратился к народу за помощью: на сайте navalny.us он разместил инструкцию, как сделать поддомен, и призвал сторонников присылать ему ccылки. Больше шестидесяти человек отозвались, некоторые даже зарегистрировали по нескольку поддоменов. В результате Левиев получил целую сеть от 150 до 200 поддоменов, готовых для использования.

Так появилась «Большая красная кнопка Навального» – пользователь заходил на navalny.us, видел большую красную кнопку, нажимал ее и попадал на один из поддоменов. Заблокировать этот сайт цензоры не могли, потому что кроме кнопки на нем не было никакой информации.

Вскоре Левиев перешел от обороны к наступлению. Он решил выяснить, кто в Роскомнадзоре отвечает за блокировки. Для этого ему надо было выявить среди десятков тысяч посетителей того, кто заходил на сайт, чтобы проверить, как работает блокировка. Руслан с друзьями устроили ловушку{280}. Теперь при заходе на navalny.us каждый пользователь перенаправлялся на уникальный поддомен на *.fuckrkn.me. «Нам оставалось дождаться, пока какое-нибудь из этих зеркал попадет в реестр, и посмотреть по нему логи – с каких IP-адресов заходили», – вспоминал Руслан. В апреле Левиев разместил в своем блоге подробный пост, содержащий схему, логи и детальные объяснения, кто именно в Роскомнадзоре отвечал за проверку заблокированных сайтов. Охотой на неблагонадежные сайты, как выяснилось, занимаются специалисты Главного радиочастотного центра, подведомственного предприятия Роскомнадзора{281}.

На этом Левиев не остановился. Зная IP-адреса цензоров, он приготовил им сюрприз. Сотрудники Роскомнадзора заявили газете «Ведомости», что теперь при заходе на navalny.us они видят рыжего котенка. «Видимо, сотрудники Навального каким-то образом вычислили IP-адреса Роскомнадзора и подсовывают нам такую картинку. чтобы нам был сложнее искать адреса», – признались в ведомстве{282}. Левиев был доволен эффектом.

Несмотря на все старания Роскомнадзора, блог Навального оставался доступным, и чтобы зайти на него, не требовалось использовать никакие средства обхода блокировок.


Левиев рассказывал Ирине о «Большой красной кнопке», сидя в студии телеканала «Дождь» на «Красном Октябре». Небольшая компания Левиева Newscaster вела для «Дождя» онлайн-трансляцию с антивоенной акции, проходившей на улицах Москвы. Newscaster делал это бесплатно: Левиев считал данный сюжет слишком важным. Помещения «Дождя» были практически пусты, канал готовился к вынужденному переезду. В приступе патриотической истерики «Дождь» обвинили в цинизме за то, что канал разместил на своем сайте неоднозначный опрос, стоило ли отдать Ленинград Гитлеру в 1941 году, чтобы избежать ужасов блокады. Опрос появился в воскресенье 26 января, за день до 70-й годовщины снятия блокады. «Дождь» немедленно атаковали прокремлевские блогеры, и через тридцать минут Илья Клишин, в тот момент редактор сайта, удалил опрос и публично извинился за формулировку. В понедельник Путин приехал в Санкт-Петербург, чтобы принять участие в празднествах{283}. По пути на Пискаревское кладбище, где похоронен его умерший во время блокады брат, ему показали распечатку с опросом{284}.

27 января Наталья Синдеева находилась в своем офисе на «Красном Октябре», когда ей начали поступать звонки и письма от зрителей. Они жаловались, что «Дождь» пропал из эфира в некоторых регионах. Атака началась с заявления крупнейшего кабельного оператора, который счел патриотическим долгом выкинуть канал из своего пакета. Его примеру последовали и другие{285}. К тому времени «Дождь» был доступен в 18 миллионах домов. Ежемесячно его смотрели 12 миллионов человек, каждый день – около 1,1 миллиона. Аудитория в регионах продолжала расти, и Синдеевой стали говорить, что президентская администрация сильно обеспокоена: до этого считалось, что «Дождь» популярен исключительно среди московских хипстеров. Несколько операторов сами позвонили Синдеевой и рассказали о давлении со стороны Кремля, которому они не могли противостоять{286}. «Это было как снежный ком», – говорила Синдеева. Позже, 29 января, после заявления путинского пресс-секретаря Дмитрия Пескова о том, что «телеканал „Дождь“ перешел моральную „красную“ линию», к «акции» присоединились остальные операторы{287}. «Дождь» перестал быть кабельным телеканалом и потерял миллионы зрителей.

Синдеева отчаянно пыталась найти способ вернуть канал в кабельные пакеты. «Дождь» провел пресс-конференцию, где Синдеева рассказала о давлении на канал. Она попросила о личной встрече с Путиным. Сначала ей было сказано, что президент готов ее принять, но потом вмешался Володин, и встреча так и не состоялась. Тогда журналист «Дождя» отправился на пресс-конференцию Путина и задал вопрос о судьбе канала. Президент произнес пару обнадеживающих фраз, но это ни к чему не привело{288}. В июне работники «Дождя» предприняли еще одну попытку – с тем же результатом. Путин просто пожал плечами: «Не знаю, я не давал команды прекращать работу с вами. К решениям кабельных операторов никакого отношения не имею»{289}. Это было настоящее дежавю: примерно то же самое журналисты НТВ слышали от Путина в январе 2001 года.

С этого времени «Дождь» вещал исключительно в интернете. Он потерял множество рекламодателей, и Синдеевой пришлось ввести абонентскую плату за полный доступ к контенту.

В марте пришло письмо от арендодателя, владельца «Красного Октября». Телеканалу дали несколько месяцев, чтобы освободить помещения. Некоторое время журналистам «Дождя» приходилось вести эфир из собственных квартир. И все же они продолжали работать, пока не нашли новое помещение{290}.


В конце лета 2014 года агентство Ксензова перешло на новый уровень, решив заняться цензурой за пределами России. 2 августа Роскомнадзор потребовал от 14 сайтов убрать информацию о марше в Новосибирске за федерализацию Сибири. Акцию организовал Артем Лоскутов, местный художник-акционист. Так он хотел выразить свой протест против российского вмешательства в дела Украины, имитируя риторику Кремля о «федерализации» соседней страны{291}. Русская служба BBC взяла у него интервью. Роскомнадзор моментально отреагировал, потребовав удалить это интервью с сайта BBC. Ксензов подтвердил реальность запроса, при этом отказавшись давать какие-либо объяснения. В ответ BBC обнародовала запрос и отказалась удалять интервью{292}. Роскомнадзор пригрозил заблокировать bbcrussian.com на территории России, но так и не решился.

С другими сайтами Роскомнадзору повезло больше: некоторые из 14 сайтов, в том числе украинские, согласились удалить информацию. Среди них был сайт TSN.ua, редакторы которого заявили, что убрали статью «для того, чтобы наши читатели в России имели полный доступ к сайту ТСН.ua»{293}. Другие ресурсы, вроде obozrevatel.com, glavcom.ua или delo.ua, отказались подчиниться, и Роскомнадзор закрыл к ним доступ на территории России.

6 августа немецкий провайдер хостинга Hetzner Online AG получил от Роскомнадзора письмо с просьбой приостановить оказание услуг по предоставлению хостинга украинскому сайту glavkom.ua. Hetzner согласился, уведомив об этом редакцию сайта. Письмо тут же появилось в интернете, вызвав шквал протестов: никто не мог понять, почему по запросу из России в Германии отключают украинский сайт. Hetzner вынужден был извиниться и отменить свое решение.

В декабре 2014 года Роскомнадзор отправил предупреждение американскому новостному сайту Buzzfeed за размещение видео, содержание которого было признано в России экстремистским. В результате видео убрали – правда, не сам Buzzfeed, а Google, владеющий YouTube{294}.

Для Роскомнадзора это была победа: впервые агентство в открытую цензурировало иностранные сайты за их материалы о России.

В том же месяце Роскомнадзор предпринял новую атаку, на этот раз на Facebook. 19 декабря активисты открыли группу, которая звала на акцию в поддержку Алексея Навального. Оппозиционера вместе с младшим братом обвинили в мошенничестве, что дало основание месяцами держать его под домашним арестом. Обвинители требовали для Навального десять лет тюрьмы. Приговор должны были огласить через несколько дней. Генпрокуратура отправила Роскомнадзору запрос на блокировку группы в Facebook, а Роскомнадзор переправил его в офис Facebook{295}. 20 декабря соцсеть заблокировала группу{296}


убрать рекламу






.

В ответ активисты создали сразу несколько новых групп, а через пару часов Левиев добавил на navalny.us новую «большую красную кнопку», которая вела на актуальную, незаблокированную страницу мероприятия. Решение администрации Facebook пойти навстречу Роскомнадзору вызвало волну возмущения в Москве и за границей{297}. Под давлением общественного мнения Facebook и Twitter договорились больше не блокировать группы, созданные сторонниками Навального{298}.

Онлайн-протест вынудил власти изменить планы: вместо 15 января приговор братьям Навальным огласили 30 декабря. Алексея Навального приговорили к трем с половиной годам условно, Олега – к трем с половиной годам тюрьмы{299}. Если переносом даты объявления приговора на канун Нового года власти надеялись остудить пыл протестующих, они просчитались. В ту холодную ночь тысячи москвичей собрались на Тверской улице, в двухстах метрах от Кремля, чтобы поддержать братьев. Туда же приехал и сам Алексей Навальный, которого, впрочем, быстро арестовали за нарушение условий домашнего ареста. Вместе с ним полиция задержала и нескольких его сторонников.


Почти за четверть века до этого, в дни путча 1991 года, программистам «Релкома» и «Демоса» не нужен был чей-либо приказ, чтобы начать действовать. Точно также в 2014-м активисты не стали дожидаться решения лидера – в их случае Навального, – чтобы начать на Facebook кампанию в его поддержку. Это была горизонтальная структура – сеть, которая и сделала возможным такие действия.

Хотя Навальный был символом московских протестов декабря 2011-го, большую часть месяца он просидел под замком, а акции организовали активисты и журналисты. Три года спустя, в декабре 2014-го, Навального снова посадили – на этот раз под домашний арест, – и он не мог принять участия в организации протеста на Тверской. И снова это не имело никакого значения. Сначала Леонид Волков, друг Навального, запустил группу на Facebook, а после того, как ее заблокировали, ей на смену пришли десятки новых групп, созданных людьми, лично не знавших Навального, возмущенных цензурой.

Власти, желавшие блокировать, фильтровать и запрещать, просто не знали, что делать с людьми по ту сторону «большой красной кнопки».

Глава 14

Длинная тень Москвы

 Сделать закладку на этом месте книги

21 ноября 2013 года 32-летний украинский тележурналист Мустафа Найем очень разозлился, узнав о решении президента Виктора Януковича отложить интеграцию Украины в Евросоюз. Янукович никак не решался подписать соглашение из-за давления Путина: тот не хотел выпускать Украину из зоны российского влияния и активно противился любой ее попытке сблизиться с Западом.

Найем разместил на своей странице в Facebook гневный пост. «Ладно, давайте серьезно, – написал он. – Вот кто сегодня до полуночи готов выйти на Майдан? Лайки не считаются. Только комментарии под этим постом со словами "Я готов". Как только наберется больше тысячи, будем организовываться».

С этого поста началась украинская революция. Тысячи людей собрались вечером на площади Независимости, известной как Майдан, а собравшись, решили остаться. В следующие несколько месяцев Майдан превратился в импровизированную крепость, окруженную баррикадами, кострами, дымящимися покрышками, круглосуточно заполненную людьми, которые не хотели расставаться с мечтой о присоединении к Европе – с идеей, близкой жителям преимущественно западной и центральной части страны. Восток стремился к России, в том числе потому, что для подавляющего большинства русский язык был родным. Путин считал киевские протесты началом серьезного кризиса: он не мог допустить разворота Украины в сторону Европы, потому что для него это значило приблизить Запад к границам России.

30 ноября милицейский спецназ «Беркут» начал наступление на Майдан. Десятки человек были жестоко избиты, и протестующие пытались укрыться на соседних улицах. Некоторые нашли убежище в златоглавом Михайловском монастыре, и бойцы «Беркута» осадили монастырь.

27-летняя Саша Романцова работала в одном из киевских банков. Но должность банковского клерка вряд ли подходила ее энергичному характеру: она продолжала участвовать в организации студенческого самоуправления в Киеве и выходила на марши за интеграцию Украины в ЕС. Романцову тоже разозлило решение Януковича.

Когда протестующие укрылись в монастыре, ей пришло отчаянное SMS от друга: «Беркут» начал выламывать двери. Романцова боялась за его жизнь, и ее взбесило, что власти пошли на применение силы. Она позвонила знакомым в киевский Центр гражданских свобод и сказала, что нужно что-то делать, чтобы помочь людям в монастыре. Сотрудники центра, расположенного в обычной квартире недалеко от Майдана, думали о том же. Они решили собрать отряд волонтеров для розыска задержанных и раненых во время атаки «Беркута». Активисты открыли горячую телефонную линию по сбору информации о пострадавших и создали группу в Facebook, получившую название «Евромайдан SOS». Группа мгновенно набрала больше десяти тысяч подписчиков.

«Мы открыли горячую линию, – сказали Романцовой в Центре, – и теперь нам нужен человек, который сидел бы здесь с четырех до восьми утра». Романцова с радостью согласилась – работа в банке начиналась в девять.

Впрочем, просто сидеть на телефоне ей казалось мало. Все те месяцы, пока продолжалось противостояние на Майдане, она курсировала между офисом и больницей, куда отвозили раненых. Тем временем «Евромайдан SOS» стремительно разрастался, особенно после того, как несколько радиостанций и главный телеканал страны стали анонсировать номер их горячей линии – вернее, уже три номера. Начавшись как служба по поиску пострадавших, «Евромайдан SOS» превратился в один из главных источников информации о Майдане. Им звонили со всего города: люди сообщали о передвижениях «Беркута», и эта информация тотчас появлялась на странице «Евромайдана SOS» вместе с просьбой перепроверить{300}.

«Евромайдан SOS» использовал преимущества, которые давала горизонтальная структура сети: люди могли мгновенно делиться важной информацией и распространять ее повсюду, и при этом не было необходимости создавать какую-либо организацию. Происходящее в Киеве напоминало август 1991 года в Москве, когда «Релком» просил своих пользователей выглядывать из окон и сообщать о передвижениях вооруженных сил. Только на этот раз средством связи стала не электронная почта, а группа в Facebook.

Власти знали о существовании «Евромайдана SOS», но опять не успевали за скоростью распространения информации. Чем дольше длились протесты, тем быстрее росла группа. Вскоре активисты составили полные списки раненых, пропавших и задержанных «Беркутом», и эти списки постоянно проверялись и обновлялись. Вместе с Романцовой на «Евромайдане SOS» теперь работали 250 волонтеров – они разыскивали пропавших и поддерживали прямую телефонную связь с организаторами движения на Майдане. Там регулярно со сцены звучали объявления с именами пропавших и арестованных.


Протестующие были постоянно онлайн, но это могло обернуться и против них. Ночь 21 января 2014 года выдалась холодной, в Киеве было –12 °С. Большинство людей спали в палатках, когда внезапно их телефоны начали вибрировать от пришедших SMS. В сообщении, помеченном как сервисное, говорилось: «Уважаемый абонент, вы зарегистрированы как участник массовых беспорядков». Такое сообщение получили пользователи всех киевских мобильных операторов – «Киевстара», МТС и Life. Но получили его только те, кто находился на площади Независимости. Текст SMS напоминал только что подписанный Януковичем закон, вводивший наказание за участие в протестах. Этим утром закон как раз вступил в силу.

Смысл рассылки был абсолютно понятен. Власти предупреждали: мы знаем имена всех, кто собрался на Майдане. Это была акция устрашения.

Романцова тоже получила эту SMS, но она не произвела на нее особого впечатления. Множество людей сделали скриншот сообщения и немедленно выложили его в интернет – Сеть ответила на вызов.

Акция устрашения не дала ожидаемого эффекта. SMS лишь разозлили украинцев, и про рассылку сразу написали украинские и мировые издания{301}. Мобильные операторы тут же заявили, что не имеют к этому никакого отношения. Возник вопрос: кто тогда это сделал?

«Киевстар» предположил, что это была работа «пиратской» мобильной вышки. Речь могла идти об устройстве, известном как IMSI-catcher – технологии, которую спецслужбы разных стран используют уже несколько лет. Фактически это фальшивая базовая станция сотовой связи, которая может поместиться в обычный дипломат. Мобильные телефоны автоматически посылают сигнал на эту станцию, принимая ее за настоящую. Таким образом спецслужбы узнают не только местоположение телефонов в зоне действия устройства, но и перехватывают весь трафик, от телефонных переговоров до SMS.

Однако операторы не смогли предоставить доказательств использования ложной станции сотовой связи.

Оставался еще один вариант: СОРМ – черные ящики, способные мониторить как интернет, так и сотовую связь. С помощью СОРМ вполне можно было разослать подобное сообщение. У украинских спецслужб была технология СОРМ, и они могли воспользоваться ей как черным ходом в украинские сети, чтобы манипулировать ими незаметно для операторов. Эта версия вскоре получила неожиданное подтверждение. В конце января стало известно, что еще в начале месяца районный суд Киева предписал «Киевстару» предоставить МВД информацию о всех телефонах, включенных около здания суда во время протестной акции 10 января{302}. Судебное решение № 759/335/14-к, которое мы нашли, перечисляло шесть базовых станций оператора около здания суда и предписывало идентифицировать всех, кто находился в их зоне действия с 6 часов вечера 10 января до 4 утра следующего дня. При этом следователь просил провести рассмотрение ходатайства без вызова представителя «Киевстар». Суд эту просьбу удовлетворил, записи заседания не велось. Благодаря судебному решению стало понятно, что силовые структуры Украины имели все возможности прослушивать телефоны без уведомления оператора связи.


После 1 марта – дня, когда Россия аннексировала Крым, – многие западные эксперты говорили нам, что ожидают массированных DDoS-атак на украинские сайты. Эти страхи выглядели вполне реальными: в 2000-е ни один конфликт России с соседними государствами, в том числе с Грузией и Эстонией, не обошелся без атак на онлайн-ресурсы этих стран{303}. Поначалу казалось, что украинский конфликт развивается по тому же сценарию. 3 марта украинское информационное агентство УНИАН сообщило о мощной DDoS-атаке на свой сайт, из-за чего тот в течение некоторого времени был недоступен{304}.

Интернет-инфраструктура страны выглядела столь слабой, что едва не провоцировала на кибератаку. Украинцы это прекрасно понимали. В тот же день сторонник Майдана Константин Корсун, бывший сотрудник СБУ, к 2014-му возглавивший НГО «Украинская группа информационной безопасности» (UISG), обратился с воззванием в LinkedIn. «В связи с военной интервенцией РФ против Украины прошу всех, кто имеет технические возможности противостоять врагу в информационной войне, связаться со мной в личке и быть готовым к бою, – написал он на своей странице. – Будем связываться с силовиками и объединять усилия против внешнего врага».

Почти сразу он получил ответ от Максима Литвинова, начальника Управления борьбы с киберпреступностью в МВД Украины: «На меня можете рассчитывать». Литвинов писал: «Есть аналитики, есть лаборатория, личный состав без дезертиров. Предлагаю не ждать взломов, а провести пен-тесты (тестирование на проникновение) критических объектов, данные готов обобщить и перезнакомить тестеров с админами потенциальных потерпевших»{305}.

Ожидаемая массированная кибератака не заставила себя ждать, но приняла неожиданное направление. Вместо хакерских взломов Украина получила взрыв пропаганды в соцсетях, и прежде всего во «ВКонтакте»{306}. На этом направлении у Кремля было несколько преимуществ. Во-первых, Россию с Украиной связывало общее советское культурное и историческое наследие: опыт Великой Отечественной войны и повсеместное использование на Украине русского языка. Во-вторых, российская сеть «ВКонтакте» была самой популярной на Украине, насчитывая около 20 миллионов зарегистрированных пользователей. То есть Кремль прекрасно знал, как подать тему, и почти полностью контролировал «ВКонтакте». Но затем в Москве решили пойти дальше и попытаться отбить поле боя на площадках, которые прежде использовали активисты, – Twitter, Facebook и YouTube. Легионы троллей ринулись в Сеть, чтобы смущать, провоцировать и запугивать. Это были не только добровольцы, но и оплачиваемые Кремлем пропагандисты. В 2000-е их использовали внутри России против независимых СМИ и блогеров. Теперь эту армию выпустили за пределы страны.

Оружие тролля – комментарии на сайтах СМИ и посты в социальных сетях. Одним из бойцов этой армии была 21-летняя Катарина Аистова, работавшая до того в отеле на ресепшене. В апреле 2014 года, заметив критический пост о Путине на WorldNetDaily, она немедленно бросилась на защиту российского президента: «Ты против Путина! Да ты хоть знаешь, что он делает для страны и народа??? А Обама вообще теряет популярность».

Британская The Guardian  была одним из первых западных СМИ, попавших под удар троллей. 4 мая газета сообщила о необычно интенсивном потоке оскорблений от странных комментаторов, которые в связи с конфликтом на Украине «наводнили дискуссии на сайте The Guardian , несмотря на все усилия модераторов». Читатели и журналисты пришли к заключению, что авторами этих сообщений являются «тролли, в оскорбительных выражениях нападающие на любого, кто критикует действия России или президента Владимира Путина». Первая жалоба модераторам The Guardian  была зафиксирована 6 марта. Читатель писал: «Уже несколько недель ваша неспособность эффективно противостоять наплывам нашистских троллей с их бесконечной пропутинской пропагандой в любой теме, посвященной конфликту между Украиной и Россией, выводит меня из себя». The Guardian  ответила, что не располагает убедительной информацией о тех, кто стоит за троллингом. При этом модераторы, каждый из которых просматривает около 40 000 комментариев в день, посчитали, что сайт имел дело с хорошо организованной кампанией{307}.

В 2014 году французские и итальянские журналисты говорили нам об атаках троллей на их издания после публикации критических материалов о России. Тролли писали без ошибок, хорошим разговорным языком. Эти же пользователи были авторами постов ксенофобской и антииммигрантской направленности. Французские журналисты предположили, что за ними могут скрываться местные ультраправые активисты.

В мае Илья Клишин сумел пролить немного света на троллей, работающих по западным СМИ. В статье в «Ведомостях» он написал о троллях, имеющих дело с американскими изданиями. По его сведениям, их действия координирует Вячеслав Володин, первый заместитель руководителя президентской администрации, сменивший Суркова на пике протестов 2012 года. Его команда кардинально пересмотрела отношение к работе с сетевой аудиторией, «сделав ставку на системное манипулирование общественным мнением через инструменты новых медиа»{308}.

Источники, близкие к президентской администрации, сообщили Клишину, что подготовительная работа была начата еще осенью 2013 года и что Володин лично одобрил стратегию действий. С подачи Володина Константин Костин – кремлевский чиновник, который в свое время давил на команду «Яндекс. Новостей», – возглавил прокремлевский Фонд развития гражданского общества, при этом оставшись в подчинении Володина{309}. Еще летом 2013-го он анонсировал создание новой системы мониторинга социальных сетей, получившей название «Медиапульс». Это была амбициозная попытка мониторить социальные сети и манипулировать ими. Костин хвалился, что его система построена на базе американского продукта Crimson Hexagon, разработанного для определения потребительских предпочтений в соцсетях. «Медиапульс» может мониторить LiveJournal, Twitter и все российские сети. Но на новый проект легло то же проклятие, на которое жаловались российские спецслужбы: «Медиапульс» ничего не мог сделать с Facebook, потому что Facebook не пустил их к своим данным{310}.

Еще осенью 2013-го благодаря расследованию «Новой газеты» стало известно о существовании целой «фабрики» троллей. Как оказалось, она работала на окраине Санкт-Петербурга, в Ольгино. Сотрудникам платили по 25 000 рублей в месяц за комментирование новостных статей и записей в блогах. Тогда фабрика занимала два зала в современном, со стенами из стекла, здании. По данным «Новой», в первом помещении писались статьи для соцсетей, во втором составлялись комментарии. У компании оказались прямые связи с прокремлевскими молодежными организациями. Здесь же работала Катарина Аистова.

В мае 2014-го активисты движения «Анонимус» выложили внутренние доклады троллей. Документы содержали десятки аналитических сводок, посвященных размещению комментариев в американских СМИ. Для Politico.com, например, была сделана следующая рекомендация: «В дальнейшем следует публиковать комментарии более провокационной окраски для начала дискуссии с аудиторией».

Документы показывали, что особый интерес для начальства «фабрики» представляли массовые онлайн-движения поддержки западных политиков: так, в них проводился детальный анализ групп Facebook и Twitter, поддерживающих Барака Обаму. Отдельные инструкции рассказывали, как можно избежать запрета со стороны модераторов, один из разделов даже был посвящен «цензуре в американском интернете». Но наибольший интерес представлял документ о том, что пользователи из США могут легко распознать русского тролля. «В процессе изучения основных американских медиа были замечены комментарии пророссийского содержания. После детального изучения содержащих их дискуссий становится очевидным: такие комментарии крайне негативно воспринимаются аудиторией. Кроме того, пользователи интернет-ресурсов предполагают, что данные комментарии были написаны либо из идеологических соображений, либо были оплачены».

Хотя кампания троллей не сработала ни в США, ни в Великобритании, в русскоязычном пространстве все было по-другому . Фальшивые репортажи с Восточной Украины и сфабрикованные фотографии жертв заполонили Facebook и «ВКонтакте». Фото людей, получивших тяжелые ранения на войне в Сирии, редактировались и выдавались за кадры из Луганска или Донецка. Тьмы троллей рассказывали в соцсетях о жестокостях украинских «фашистов», подкрепляя слова кадрами из фильмов о Великой Отечественной войне. Среди множества подделок одна стала особенно популярной: душераздирающая фотография маленькой девочки, сидящей рядом с телом мертвой женщины, распростертом на земле. Подпись была на английском: «This is Democracy Baby – Ukrainian Army is Killing Donbass People» («Это демократия, детка. Украинская армия убивает людей на Донбассе»). Под хэштегом #SaveDonbassPeople она мгновенно облетела весь интернет. Правда, фальшивку быстро разоблачили: на самом деле это был кадр из художественного фильма «Брестская крепость» о вторжении нацистов в СССР в 1941-м, который вышел на экраны в 2010 году.

Несмотря на то, что эта и многие другие сенсации троллей держались на наглом обмане, они затрагивали эмоции людей, обращаясь к исторической памяти о Великой Отечественной войне, в которой погибло 30 миллионов советских граждан. Посыл было простым и действенным: фашисты вернулись, и сегодня их поддерживает Запад, поэтому сейчас не время для вопросов, критики и сомнений.

К концу 2014 года стало понятно, что армия троллей разрастается. Фабрика троллей в Ольгино переехала из стеклянного дома в четырехэтажное здание неподалеку. Ее штат увеличился до 250 человек{311}, эти люди работали в две смены по двенадцать часов, и каждый должен был постить по 135 комментариев в день{312}.

Одна за другой стали появляться новые инициативы, вроде псевдоновостного агентства ANNA News, зарегистрированного в Абхазии. Агентство открыло аккаунты на YouTube, Rutube, «ВКонтакте», «Одноклассниках», Facebook, Twitter и даже Google+. Оно размещало сюжеты, выдаваемые за новостные, но на самом деле пропагандистские, восхваляющие бойцов за независимость ДНР и ЛНР. Еще один проект, имитирующий деятельноcть СМИ, cайт «Новороссия ТВ», тоже обзавелся своими каналами в разных соцсетях, постил видео и даже собирал деньги для сепаратистов. Пропагандистские сюжеты периодически подхватывались прокремлевскими телеканалами. Десятки блогов патриотически настроенных граждан распространяли контент таких проектов.

Некоторым троллям удалось собрать большую и преданную аудиторию. Так, популярным стал персонаж Лев Мышкин – имя позаимствовано у героя Достоевского, отличавшегося чрезмерным правдолюбием и альтруизмом. Тролль Мышкин обладал совершенно иными качествами. Кто бы ни скрывался за этим именем, этот человек остается активным онлайн-пропагандистом. Среди его френдов в Facebook есть кремлевские политтехнологи, и на своей странице он высмеивает украинских политических лидеров, посты его переполнены антиамериканским и антизападным пафосом, он часто репостит прокремлевские фальшивки. В Facebook ему следуют почти 5000 человек, больше 2600 в Twitter, а его канал YouTube набрал больше миллиона просмотров. Видимо, поэтому ему дали столь важную роль в громкой пропагандистской операции.


4 февраля на YouTube появилась запись перехваченного телефонного разговора помощника госсекретаря США по делам Европы Виктории Нуланд и посла США на Украине Джеффри Пайетта. Американцы обсуждали, как разрешить затянувшийся конфликт между протестующими на Майдане и украинским правительством. Это был частный разговор между двумя американскими дипломатами, который состоялся в январе 2014 года, и Нуланд не стеснялась в выражениях по поводу того, как Европейский союз пытается разрешить кризис. По нашим данным, Пайетт разговаривал с Нуланд по обычному мобильному, а не по защищенной связи.

Фраза Нуланд «Fuck Евросоюз» поставила Государственный департамент в неловкое положение, однако возмущение русской аудитории вызвало не это. Нуланд вполне определенно выcказалась о тех, кто, по ее мнению, должен войти в новое украинское правительство, – с точки зрения Кремля это доказывало, что за событиями на Майдане стояли США. Те, кто перехватили разговор и опубликовали запись, явно хотели поставить США в неловкое положение, и у них была техническая возможность прослушивать сотовую связь в Киеве.

Запись была немедленно загружена на YouTube на канал Re Post, где размещались в основном антимайдановские и антиукраинские сюжеты. Все они были незамысловато срежиссированы: закадровым голосом оператор комментировал происходящее на Майдане, фокусируясь на оружии протестующих, например самодельных дубинках, и их действиях. Цель была очевидна – показать протестующих в виде опасных и агрессивных экстремистов. Обычно такое видео набирало не больше нескольких сотен просмотров на YouTube.

Когда 4 февраля перехват телефонного разговора Нуланд и Пайетта загрузили на YouTube, он поначалу остался незамеченным{313}. Через два дня Кристофер Миллер, главный редактор англоязычной украинской газеты Kyiv Post , получил e-mail от знакомого сотрудника украинских спецслужб, в котором была только одна фраза: «Ты это видел?» В письме была ссылка на разговор Нуланд и американского посла, аудиозапись была проиллюстирована их фотографиями.

Сначала Миллер не счел это серьезным: у ролика было лишь три просмотра, что вызывало сомнения в его подлинности. Но, послушав запись еще раз, он решил позвонить в американское посольство, чтобы подтвердить или опровергнуть свои предположения. Там вообще не понимали, о чем он говорит{314}. В тот же день Миллер опубликовал заметку на сайте Kyiv Post , снабдив ее цитатами из перехваченного разговора{315}.

Но вот что было странно: Миллер был не единственным, к кому попала запись. Перед тем, как вышла его статья, сенсационная запись оказалась у загадочного тролля Льва Мышкина, который разместил ее на своем канале в YouTube на день раньше Миллера, 5 февраля.

Странные обстоятельства появления этой записи в Сети показывали, что спецслужбы пытались повлиять на ситуацию на Украине всеми доступными им средствами. Перехват переговоров американских дипломатов мог быть сделан с помощью СОРМ на Украине, который по сути был устроен также, как в России, для него даже оборудование закупали у российских компаний. Видимо, запись переходила из рук в руки до тех пор, пока ее анонимно не загрузили в интернет, удалив все следы, которые могли указать на тех, кто ее сделал.

Запись стала сенсацией, но Служба безопасности Украины – главная спецслужба страны – отрицала свое участие в ее появлении и отказывалась расследовать этот эпизод. Через два дня СБУ провела пресс-конференцию в Киеве. Отвечая на вопрос о разговоре Нуланд и Пайетта, начальник Главного следственного управления Максим Ленко сказал: «В настоящее время СБУ не проводит никаких следственных действий по данному вопросу»{316}.

Запись активно использовалась российскими пропагандистскими СМИ как доказательство того, что Майдан организовали американцы. Обстоятельства, при которых был перехвачен звонок Нуланд, и то, как слили его запись, указывало, скорее, на причастность к перехвату СБУ, а не российских спецслужб. Вполне вероятно, офицеры СБУ перехватили разговор и затем нашли кого-то, кто загрузил запись на YouTube. Но, поскольку это не вызвало немедленного скандала, они продолжали поиски, пока не отправили запись Миллеру и Мышкину.

Перехваченные телефонные разговоры использовались на Украине время от времени как компромат против политических противников, а прослушка и слежка использовались для запугивания. Такая тактика породила множество конспирологических теорий. Одного украинского телекоммуникационного оператора обвинили в передаче персональных данных украинских граждан России на основании того, что он держит свои серверы в Москве, хотя доказательств не было.

На самом же деле объяснение может быть намного проще, если вспомнить о СОРМ – черных ящиках, много лет используемых в России для перехвата мобильного и интернет-трафика. У украинских спецслужб был свой СОРМ, к тому же они всегда, за исключением нескольких лет после «оранжевой революции», поддерживали тесные связи с российскими коллегами. Офицеры спецслужб двух стран не раз проводили совместные операции и обменивались информацией. Сотрудничество резко прервалось в феврале 2014 года, когда СБУ раскрыла имена генералов ФСБ, присутствовавших в Киеве в тот день, когда Янукович бежал из столицы.

На самом деле украинский СОРМ позволял даже больше, чем российский. «Украинский подход жестче: у нас, например, по закону нельзя прерывать разговор [во время перехвата], а на Украине это можно», – говорит Виктор Шляпоберский, начальник лаборатории сертификационных испытаний СОРМ Ленинградского отраслевого НИИ связи. Украина со времен распада СССР зависела от российских поставок технологий для прослушки, и российские компании имели сертификаты СБУ на поставку оборудования СОРМ{317}. Украина создала свою систему перехвата по самому непрозрачному образцу, основы которого были заложены еще КГБ.

Украина не только покупала оборудование в России, но и заимствовала терминологию. За 20 лет независимости не изменились даже названия подразделений в ее спецслужбах. В советском КГБ подразделение, ответственное за слежку, называлось ОТУ (Оперативно-техническое управление), а операции по прослушке и слежке – ОРМ (оперативно-разыскные мероприятия). В 1990-е ФСБ изменила аббревиатуру ОТУ на УОТМ (Управление оперативно-технических мероприятий), но на Украине многие годы использовали советский акроним ОТУ. Только недавно это подразделение переименовали в Департамент оперативно-технических мероприятий (ДОТМ), и название начало перекликаться с российским.

В конце февраля в Киеве начальник этого Департамента был уволен. За ним последовал Максим Ленко, за три недели до того отрицавший роль СБУ в перехвате разговора американских дипломатов{318}. В июле руководство ДОТМ снова поменялось{319}. Было ясно, что новые украинские власти не верят в то, что СБУ не имеет отношения к перехвату.

Похожая ситуация с перехватом сложилась во многих постсоветcких странах. Некоторые государства, ставшие независимыми в 1991-м, сохранили методы, унаследованные от старого режима. «Украина, Казахстан, Беларусь и Узбекистан по-прежнему пользуются системой ближе к СОРМ, чем к европейской или американской системам», – рассказал нам Шляпоберский. В ходе расследования мы нашли подтверждающие это документы: Беларусь, Украина, Узбекистан, Казахстан и Кыргызстан действительно создали собственные варианты СОРМ. В большинстве случаев это означало, что и законодательство в области перехвата было скопировано с российского, и техника закупалась в России{320}


убрать рекламу






.


К сентябрю 2014 года, через семь месяцев после Майдана, Киев почти вернулся к нормальной жизни. Площадь Независимости расчистили, на ней не осталось и следа от баррикад или горящих покрышек.

Начались выборы в парламент, и Мустафа Найем решил выдвигаться в депутаты. Выборная кампания занимала все время Найема, и он предложил Андрею встретиться в суде. Мустафа обнаружил, что один олигарх выдвинул свою кандидатуру на выборах, несмотря на то, что большую часть 2000-х провел за границей, а это нарушало закон о выборах. Он подал в суд, и Андрей встретил его в день слушаний.

Облезлое советское здание на Московской улице, в котором городской суд занимает несколько этажей, ничем не напоминало Мосгорсуд – помпезный и огромный новый комплекс, сверкающий внутри мрамором и отделанный дорогим деревом. В тесном зале, заполненном журналистами за столом расположились трое судей, а в первом ряду сел Мустафа, одетый во все черное, и двое его адвокатов.

Адвокат Мустафы встала и начала произносить длинную, полную деталей речь, когда один из судей повернулся и что-то прошептал своему коллеге. Увидев это, адвокат возмутилась: «Вы должны слушать внимательно, что я говорю!»

«Вся страна теперь слушает вас», – сказал судья извиняющимся тоном. И было ясно, что он имел в виду не только адвоката, но и Мустафу Найема. Люди, пришедшие на Майдан, наконец стали что-то значить в своей стране.

Глава 15

Сеть освобождает информацию

 Сделать закладку на этом месте книги

Кремль все время усиливал давление на глобальные платформы, но считал, что пришло время использовать свое влияние и на два российских ресурса – социальную сеть «ВКонтакте», где политизированные пользователи объединялись в крупные сообщества, и поисковик «Яндекс», который благодаря своему новостному сервису стал основным источником информации для миллионов россиян. Кремль рассматривал эту задачу как политическую – популярность «ВКонтакте» и «Яндекса» не ограничивалась Россией, она распространялась на многие страны бывшего Советского Союза. Когда в 2014 году российские власти начали масштабную пропагандистскую кампанию в русскоязычном пространстве, продвигая собственную версию украинских событий, стало ясно, что необходимость контроля над «ВКонтакте» и «Яндексом» резко возросла.

Год начался со скандала во «ВКонтакте». 24 января основатель соцсети Павел Дуров продал свою долю, 12 %, Ивану Таврину, гендиректору одной из крупнейших российских телекоммуникационных компаний «МегаФон». Дуров объяснил этот шаг на своей странице «ВКонтакте»: «То, чем вы владеете, рано или поздно начинает владеть вами». (Будучи замкнутым человеком, Дуров предпочитал общаться с внешним миром исключительно через свою же социальную сеть.) При этом основатель сети добавил, что с поста гендиректора уходить не собирается: «Моя ответственность состоит в том, чтобы беречь и защищать эту сеть».

Сеть «ВКонтакте», во многом скопированная с Facebook (даже цвета были похожи – белый и синий), набрала первоначальную популярность, потому что была местом, где можно было бесплатно смотреть фильмы и слушать музыку{321}. В 2012-м сеть стала самой популярной в России с чистой годовой прибылью более 15 миллионов долларов. Однако вскоре она оказалась в эпицентре конфликта двух основных акционеров – олигархов Игоря Сечина и Алишера Усманова. Сечин был другом Путина, Усманов – прокремлевским магнатом, собравшем свою медиаимперию из остатков когда-то либеральных СМИ: начал он с «Газеты.ру», потом приобрел «Коммерсантъ», а затем обратил взор в интернет, где его добычей стали LiveJournal.com и Mail.ru. Говорили, что Усманов очень интересуется «Яндексом».

Дуров лично ощущал давление двух олигархов. Внутри компании началось внутреннее расследование, касающееся расходов Дурова{322}. Весной 2014-го стало очевидно, что битва олигархов не проходит для 29-летнего Дурова даром. Он стал себя странно вести, совершая шаги, которые никто не мог понять. 11 марта он разместил у себя на странице статью под названием «Семь причин не уезжать из России», в которой написал: «В последние месяцы все более модной становится тема эмиграции из России. По обыкновению, пойду против тренда – публикую 7 причин оставаться в России». И далее – список этих самых причин, вроде низких налогов, одаренных людей, красивых девушек и т. д.

1 апреля он неожиданно объявил о своем уходе с поста генерального директора. Двумя днями позже он написал, что передумал и остается, а еще через четыре дня написал новый пост, в котором сожалел о ситуации, сложившейся внутри компании, и сообщал, что подал судебный иск, надеясь вернуться в совет директоров.

16 апреля тон его записей резко изменился. Первая запись, опубликованная в 21:36, гласила: «13 декабря 2013 года ФСБ потребовала от нас выдать личные данные организаторов групп Евромайдана. Нашим ответом был и остается категорический отказ – юрисдикция России не распространяется на украинских пользователей "ВКонтакте". Выдача личных данных украинцев российским властям была бы не только нарушением закона, но и предательством всех тех миллионов жителей Украины, которые нам доверились. В процессе мне пришлось пожертвовать многим, в том числе моей долей "ВКонтакте". Но я ни о чем не жалею – защита личных данных людей стоит этого и намного большего. С декабря 2013 года у меня нет собственности, но у меня осталось нечто более важное – чистая совесть и идеалы, которые я готов защищать».

К посту была прикреплена отсканированная версия запроса ФСБ – Дуров поступил точно так же, как в декабре 2011 года, когда отказался сотрудничать со спецслужбами во время протестов и опубликовал письмо генерала ФСБ.

Второй пост, двумя часами позже, был об отказе цензурировать сеть: «13 марта 2014 года Прокуратура потребовала от меня закрыть антикоррупционную группу Алексея Навального под угрозой блокировки "ВКонтакте". Но я не закрыл эту группу в декабре 2011 года и, разумеется, не закрыл сейчас. За прошедшие недели на меня оказывалось давление с разных сторон. Самыми разными методами мне удалось выиграть больше месяца, но сейчас настала пора сказать – ни я, ни моя команда не собираемся осуществлять политическую цензуру. Мы не будем удалять ни антикоррупционное сообщество Навального, ни сотни других сообществ, блокировки которых от нас требуют. Свобода распространения информации – неотъемлемое право постиндустриального общества».

21 апреля Дуров был уволен. Сам он узнал об этом от журналистов. Комментируя новость, он заявил, что причиной стал его публичный отказ сотрудничать с властями. На следующий день сайт TechCrunch отправил Дурову электронное письмо, в котором спрашивал о его планах на будущее. «Я уезжаю из России и не намерен возвращаться», – ответил он. Дуров покинул страну.

С его уходом компания перешла под контроль лояльного Кремлю олигарха Усманова: власти повторили ту же тактику, которую использовали с традиционными СМИ, вроде «Медиа-Моста» Гусинского, в 2000-е. Только теперь все было проще: не было ни журналистов, требующих личной встречи с Путиным, ни пользователей, готовых выйти с акциями протеста на столичные улицы.

Кремль поверил, что получил полный контроль над «ВКонтакте» – и компанией, и сетью, – и не ждал сюрпризов, упустив лишь одну деталь: соцсеть – не телеканал и не газета. Если в традиционных СМИ контент создается репортерами, работающими в редакции, то в социальной сети его создают пользователи, рассеянные по стране и мало интересующиеся тем, кто владеет и управляет этой сетью.

Олигарх, владеющий СМИ, может назначить нового главного редактора, а тот запугать журналистов. Владелец соцсети не в состоянии отдавать приказы миллионам ее пользователей, большинство из которых даже не знают, кто он такой.


24 апреля Путин нанес неожиданный и публичный удар по второй крупнейшей российской интернет-компании. Президент выступал на Санкт-Петербургском медиафоруме, организованном «Общероссийским народным фронтом» – популистским движением, в срочном порядке созданным Путиным в 2011 году для мобилизации региональных политических сил, пока «Единая Россия», состоявшая преимущественно из бюрократов, стремительно теряла уважение избирателей. Название и символика были заимствованы из советских времен, чтобы улучшить привлекательность среди среднего и старшего возраста. Зато политическая цель движения была вполне современной: противостоять либерально настроенной прозападной интеллигенции крупных городов.

Гости форума сидели в круглом амфитеатре, с президентом в первом ряду, что подчеркивало неформальность и непринужденность встречи. Здесь все были свои, объединенные преданностью к Путину. В середине беседы прокремлевский блогер Виктор Леванов обратился к президенту с неожиданно длинной речью об интернете. Первым делом Леванов атаковал США: «Собственно, ни для кого уже не секрет, что США контролируют мировой интернет», – а потом переключился на Google: «Пользуемся Google – он собирает пользовательские данные, личные данные. И всё это куда отправляется? Всё это отправляется на серверы в США. Соответственно вопрос: почему они не могут построить серверы здесь? – спросил он в полном соответствии с генеральной линией Кремля. – Мне не хочется, чтобы мои данные и данные политиков, которые управляют моей страной, уходили в США».

Путин ответил в обычном для себя ключе, сославшись на Сноудена и АНБ, и поддержал идею переноса серверов в Россию. Он заявил, что интернет начинался «как спецпроект ЦРУ США – так и развивается».

Однако Леванов не остановился. Его следующей целью стала не американская, а российская компания «Яндекс», один из самых узнаваемых российских брендов: «…мне не до конца понятно, что это такое, то есть, с одной стороны, все мы знаем, что это поисковик… но, с другой стороны, это вроде как и СМИ, потому что постоянно, каждый день пять топ-новостей "Яндекса", которые он собирает с других ресурсов, просматривают несколько десятков миллионов человек. "Яндекс" при этом не имеет лицензии СМИ и никакой ответственности перед законом как СМИ не несет, то есть это поисковик, интернет-сервис. Даже иностранные СМИ сюда приезжают и регистрируются здесь, чтобы не нести ответственность перед законом. "Яндекс" не несёт»{323}.

Это прозвучало как угроза. То, что на встрече с Путиным был поднят вопрос о регистрации «Яндекса» в качестве СМИ, означало новое направление атаки на компанию. Во-первых, любое СМИ может быть закрыто после двух предупреждений Роскомнадзора, во-вторых, это значит, что любой человек может подать к компании иск о клевете за информацию, опубликованную в подборке новостей «Яндекса». До этого момента деятельность компании под данные правила не подпадала.

Путин принялся развивать тему. Он явно был готов к вопросу, заявив, что сразу после основания компании на «Яндекс» «поддавили», заставив принять в руководящие органы американцев и европейцев. «И они вынуждены были с этим соглашаться», – сказал он. Путин вспомнил, что частично компания была зарегистрирована за рубежом, а потом наконец озвучил то, о чем действительно думал: «Родоначальники этой сферы, как мы знаем, я уже говорил об этом, американцы, и они стараются удержать свою монополию»{324}.

Его слова прозвучали зловеще: президент предположил, что одна из самых успешных российских интернет-компаний работает под американским контролем. Путин уже говорил в «крымской» речи о предателях и «пятой колонне», а теперь ясно давал понять, что есть что-то очень неправильное в присутствии иностранцев в «Яндексе».

На следующий день акции Yandex NV, нидерландской компании-учредителя российского поисковика, упали на 16 % на NASDAQ. Паника стала разливаться в воздухе, и в Москву начали съезжаться американские портфельные инвесторы, переставшие понимать, что происходит с российским интернет-бизнесом{325}. «Яндекс» выпустил заявление, в котором ответил Путину, что иностранные инвестиции – нормальная практика для технологичного стартапа. «В нашем случае это были исключительно финансовые инвестиции. Сейчас на бирже торгуется примерно 70 % акций, но акции, обращающиеся на бирже, не дают своим владельцам права на стратегическое и оперативное управление компанией»{326}. Наконец, «Яндекс» напомнил президенту, что Россия является одной из немногих стран, где в лидерах национальные интернет-компании.

Но пресс-релиза было явно недостаточно, и в начале мая «Яндекс» включил в совет директоров Германа Грефа, близкого Путину главу Сбербанка{327}.

Вскоре стало очевидно, что интерес президента к «Яндексу» не был случайным. В мае Андрей Луговой, автор закона, позволившего заблокировать в марте сайты Ej.ru, Grani.ru, Kasparov.ru и блог Навального, объявил о новой инициативе – заставить «Яндекс» зарегистрироваться в качестве СМИ{328}. Теперь это была прямая и непосредственная угроза.

Через неделю в офис «Яндекс. Денег» пришли сотрудники Следственного комитета. Они показали ордер на обыск{329}, поводом для которого послужило уголовное дело против Алексея Навального: СК обвинял блогера в хищении средств, собранных им через сервис «Яндекс. Деньги» прошлой осенью, когда Навальный боролся за пост мэра Москвы. Рейд стал для «Яндекса» шоком.

«Яндекс» с 1990-х был одной из самых известных российских компаний. Его прибыль шла не от продажи нефти или газа – традиционной для страны эксплуатации природных ресурсов, – а благодаря построенному высокотехнологичному бизнесу. В этой сфере русские инженеры успешно конкурировали с американскими коллегами: доля «Яндекса» на российском рынке была больше, чем у Google. У многих российских хай-тек-компаний в совете директоров заседали иностранцы – это было условием для выхода на мировой рынок и доступа к иностранным инвестициям. Теперь же президент приравнял директоров-иностранцев к агентам иностранного влияния.


Офис «Лаборатории Касперского» занимает два из трех полупрозрачных корпусов, построенных между каналом им. Москвы и Ленинградским шоссе. Дизайн штаб-квартиры разработан в духе Кремниевой долины, с логотипом у входа и зеленью вокруг зданий.

В мае 2014-го, когда Ирина пришла сюда, на газоне у красно-зеленого логотипа играли дети сотрудников. Андрей Ярных, отвечающий в компании за контакты с госорганами, объяснил, что сегодня день, когда сотрудникам разрешено приводить на работу детей.

Ирина и Ярных гуляли по территории, когда неожиданно в нескольких шагах перед ними затормозил большой черный внедорожник. Из него выпрыгнул крепкий, энергичный седеющий мужчина, одетый в яркую рубашку и джинсы. Он сразу направился к ним. Это был Евгений Касперский.

– Привет, – сказал он Ярных и пожал ему руку.

– Привет, Женя, – ответил Ярных. После этого Касперский исчез еще быстрее, чем появился{330}. Ярных объяснил Ирине, что Касперский терпеть не может формальностей – ни в разговоре, ни в одежде. В первые годы существования компании он считал нужным здороваться за руку с каждым сотрудником.

В этот день за прозрачными стеклянными стенами ощущалось беспокойство: здесь серьезно отнеслись к выпаду Путина в адрес иностранцев в «Яндексе». В «Лаборатории» гордились, что ее антивирусом пользовалось около 400 миллионов человек по всему миру. В какой-то момент частью компании владел американский инвестор General Atlantic{331}. В феврале 2014-го Касперский сформировал Международный консультативный комитет и пригласил в него несколько американцев, в том числе Говарда Шмита, бывшего советника по вопросам кибербезопасности президентов США Джорджа Буша и Барака Обамы. Если наличие иностранцев в одной российской интернет-компании вдруг стало проблемой, то власти вполне могли заняться и другой – «Лабораторией Касперского».

Точно так же, как и «Яндекс», «Лаборатория» была зарегистрирована за границей, в Великобритании, а ее представительства разбросаны по всему миру, от Австралии до США{332}. И, как и Волож, Касперский создавал свою «Лабораторию» без всякой поддержки государства.

Поведение Евгения Касперского не всегда было легко объяснить: на кибератаки на СМИ во время протестов он смотрел сквозь пальцы, а потом пришел на помощь «Новой газете». При этом в области регулирования интернета он часто поддерживал точку зрения Кремля. В феврале 2011-го «Лаборатория Касперского» присоединилась к Лиге безопасного интернета, одиозной православной организации, выступающей за цензуру под предлогом защиты детей от вредного контента{333}. Лига продвигала странные идеи о создании заранее одобренных «белых списков» сайтов и создала «кибердружины», которые «патрулировали» интернет{334}. Лига тесно сотрудничала с Роскомнадзором{335}.

В день, когда Ирина приехала в «Лабораторию», сотрудники горячо обсуждали решение некоторых интернет-компаний перенести свои офисы за рубеж. Собеседники Ирины говорили, что многие в «Лаборатории» восприняли слова Путина об интернете и ЦРУ и «наезд» на «Яндекс» как скрытую, но серьезную угрозу.


На Серебрянической набережной Яузы стоит огромное офисное здание из стекла и бетона, с продольными оранжевыми полосами. Своими уродливыми прямоугольными формами оно напоминает слегка обновленную архитектуру 1970-х и не может быть ничем иным кроме как бизнес-центром. Именно здесь, в Silver-City, 10 июня 2014 года Путин решил встретиться с лидерами Рунета – впервые за 15 лет, прошедших с декабря 1999-го.

За эти 15 лет многое изменилось. Тогда интернет-предприниматели еще могли говорить с Путиным открыто.

За 15 лет Рунет превратился в серьезную отрасль, которая давала 8,5 % ВВП. К середине 2014 года в ней трудились 1,3 миллиона профессионалов. Российские компании доминировали на местном рынке даже после прихода на него глобальных корпораций{336}. Но представление Кремля о контроле над интернетом за это время тоже сильно изменились – к лету 2014 года в стране уже два года действовала жесткая интернет-цензура.

Встреча с Путиным должна была пройти в рамках форума «Интернет-предпринимательство», и до приезда президента бизнесменов пригласили обсудить будущее интернета. Дискуссия продолжалась два с половиной часа, но за это время руководители крупнейших интернет-компаний говорили о чем угодно, только не о том, что в скором будущем Рунет в прежнем виде просто умрет. Откровенного разговора не было: никто не вскакивал с места и не говорил об отсутствии свободы слова в интернете, вопрос о контроле государства над Сетью не поднимался. Выступавшие ни разу не упомянули имя президента, хотя именно он устанавливал правила игры.

Среди сидевших на сцене был Аркадий Волож, основатель «Яндекса», который унес карандаш с первой встречи с Путиным 15 лет назад. Он понимал, что время шуток кончилась, – его компания находилась под серьезным давлением.

На сцене стояло кресло с надписью «ВКонтакте». Его занимал не Павел Дуров, а упитанный мужчина в очках, которого звали Борис Добродеев, и он олицетворял прокремлевский медийный истеблишмент: его отец возглавлял государственный холдинг ВГТРК{337}. В январе его назначили первым заместителем гендиректора «ВКонтакте».

Интернет-предприниматели прекрасно понимали, что судьбу Дурова может повторить каждый. Блогер Левиев, придумавший «Большую красную кнопку» Алексея Навального, тоже был на этой встрече – его компания вела трансляцию. Увидев Добродеева, он сразу подумал о Воложе. «Весь бизнес "Яндекса", вся его кровеносная система находится в России, – скажет он нам позже. – Все дата-центры, офисы, персонал. Да, есть филиалы за границей, но они лишь капли в море. Стоит Воложу что-то не так сказать – и отобрать у него его бизнес будет проще простого».

Путин, как всегда, опаздывал. Когда он приехал, он задержался у небольшой экспозиции, посвященной интернет-стартапам. Президента встретил Кирилл Варламов, воплощение путинского представления об идеальном интернет-предпринимателе, лояльном Кремлю. Инженер с «Уралмаша», он в начале 2000-х открыл небольшую компанию по разработке программного обеспечения и вскоре переехал в Москву. В 2011-м им заинтересовались люди из близкого Путину «Агентства стратегических инициатив». В декабре 2011-го он вошел в избирательный штаб Путина и стал его доверенным лицом. Варламову также дали одну из ключевых позиций в «Общероссийском народном фронте». Путин не забыл о нем и после выборов – Варламов возглавил «Фонд развития интернет-инициатив», который должен был распределять на интернет-стартапы государственные деньги.

В 1990-е в России появилось целое поколение блестящих интернет-предпринимателей, но Путина они не интересовали. Лояльность он ценил выше таланта. Ему нужны были собственные интернет-предприниматели, выбранные Варламовым. Это и был главный месседж июньской встречи. Путин доверил фонду Варламова организовать встречу, и когда президент наконец появился в зале и вышел на сцену, Варламов сел по его правую руку. Слева от президента сел Волож. Всю встречу он был крайне осторожен, лишь повторив однажды выбранный тезис: в мире не так много стран, где местные интернет-компании доминируют над глобальными.

Напротив, в первом ряду в зале, сидел Вячеслав Володин, первый заместитель руководителя Администрации президента, курировавший интернет.

Единственным, кто решился заговорить о регулировании, был 35-летний Дмитрий Гришин из Mail.ru. Инженер по образованию, Гришин сильно волновался, обращаясь к Путину. Сначала он напомнил, что интернет в России развивался в открытой среде. «И у нас сформировался за это время некоторый менталитет конкуренции, открытости, – сказал он. – Мы полагаемся на самих себя». Извиняющимся тоном Гришин добавил, что интернет-бизнес за это время привык к тому, что любой контакт с властью, в общем, ни к чему хорошему не приводит: «В принципе, если можно спрятаться, вдруг не заметят, лучше стараться это делать».

«Во-первых, от нас всё равно никуда не спрячешься, – тут же прервал его Путин под одобрительный смех в зале. – Надо вылезать из-под коряги и общаться. Как бы ни было неприятно, все равно нужно с обществом и государством общаться и искать общие решения».

Гришин покраснел. «Мы часто слышим в кулуарах о том, что все интернетчики – "отмороженные" и люди с другой планеты, – взволнованно продолжил он. – На самом деле это не так: мы не "отмороженные", мы на самом деле любим свою страну, мы хотим, чтобы здесь было комфортно жить и работать. И мы понимаем, что интернет стал, в принципе, большим, он вырос, и что это сейчас неотъемлемая часть всего общества. Поэтому в принципе регулирование, оно необходимо. И, если посмотреть, очень часто идеи, заложенные в регулировании, они очень правильные. Но, к сожалению, иногда бывает, что реализация, в общем, пугает. И очень бы хотелось разработать, может быть, какой-то системный процесс, позволяющий нас не только слушать, но и услышать… Это было бы очень и очень важно!»{338}

Этот робкий тон прекрасно показывал, как мутировали отношения Путина и интернет-сообщества. Предприниматели не пытались бросать вызов Кремлю. Многие присутствующие беспокоились лишь о том, что речь может зайти о «Чебурашке» – проекте автономного интернета, предложенном накануне одним из сенаторов. Ко всеобщему облегчению, дело до него так и не дошло.

Главным бенефициаром встречи 10 июня стали «Общероссийский народный фронт» и Кирилл Варламов. Лидеры Рунета были приглашены лишь для того, чтобы придать легитимности новой президентской игрушке – проекту госфинансирования интернет-стартапов. И они это сделали.


Под давлением Кремля «Яндекс» начал отступление. 12 сентября 2014 года компания согласилась зарегистрировать три своих сервиса – облачное хранилище «Яндекс. Диск», социальную сеть «Мой Круг» и почтовую систему – в качестве «организаторов распространения информации». Все они попали в реестр Роскомнадзора как сервисы, обязанные полгода хранить данные о пользователях и предоставить спецслужбам удаленный доступ к ним. В том же списке оказались Mail.ru и «ВКонтакте»{339}. Возможности СОРМ снова увеличились.

«Яндекс» пытался аккуратно пройти по минному полю украинского конфликта. Сервис предлагал разные карты русским и украинским пользователям: первым показывали Крым как часть России, вторым – Украины. «Яндекс» оправдывался тем, что карта подстраивается под позицию властей той страны, с территории которой ее просматривают{340}.


Но в интернет-сообществе еще оставались люди, которые верили, что и в новых условиях можно выжить и договориться. Андрей Колесников годами играл в эту игру и был хорошим игроком. С 2009 года он возглавлял неправительственную организацию «Координационный центр национального домена сети интернет». Он был одним из пионеров интернета в России: еще в 1993-м Колесников был одним из восьми человек, подписавших соглашение о предоставлении России домена. ru. Он присутствовал на первой встрече интернет-сообщества с Путиным в декабре 1999-го, был и на второй, в июне 2014-го, хотя на сцену его не пригласили.

Колесников был первым российским экспертом в ICANN, а потому отлично знал, что Кремль думает об интернете. Последние годы он тратил массу времени, участвуя в организованных прокремлевскими структурами встречах, на которых обсуждались вопросы интернет-безопасности. Его стратегия была простой – быть незаменимым для Кремля техническим экспертом по интернету. Таким образом он надеялся сохранить влияние айтишников на регулирование Сети. Но его позиция была шаткой: ходили слухи, что чиновники собираются отобрать функции делегирования доменов у его организации и передать их государству.

Когда Андрей приехал к нему в офис в сентябре 2014-го, Колесников стал с пылом доказывать, что репрессивные законы, принятые в отношении интернета, на самом деле находятся в параллельной реальности и никакого воздействия на Сеть не оказывают. Через полчаса препирательств он воскликнул: «Ну и что, влияет это на твой утренний кофе?»{341}

Но уже следующее утро принесло тревожные новости: «Ведомости» сообщали о планах Кремля собрать заседание Совета безопасности, чтобы обсудить стратегию отключения Рунета от остального мира в случае возникновения экстренной ситуации.

Сама централизованная структура русского сегмента Сети заставляла Кремль думать, что это возможно. Там верили, что можно отрезать международный трафик либо с помощью провайдеров, контролирующих магистральные каналы связи, либо в точках обмена, где международный трафик сливался с национальным.

Даже спустя столько лет после распада СССР российские телекоммуникации остаются слишком централизованными. Россия соединена с внешним миром оптоволоконными кабелями, большинство из которых проложено пятеркой крупнейших российских операторов во главе с подконтрольным государству «Ростелекомом», в чьем распоряжении находится магистральная сеть страны.

В России лишь около десяти крупных точек обмена трафиком (по сравнению с восьмьюдесятью в США){342}. Через сеть одной из них, MSK-IX, проходит около 60 % трафика. Сердце этой сети находится в здании станции М-9, принадлежащей «Ростелекому». (В январе 2015-го «Ростелеком» купил и компанию, которой принадлежит контрольный пакет MSK-IX.)

Географическое положение России усугубляет проблему. Если во всем мире интернет-трафик проходит по подводным кабелям, проложенным по дну морей и океанов, Россия соединяется с Западом в основном подземными и наземными оптоволоконными кабелями, ведущими из Москвы в Санкт-Петербург и оттуда в Хельсинки и Стокгольм. Лишь недавно «Ростелеком» протянул кабели в еще одном направлении – во Франкфурт, в Германию. Восточные линии ведут в Китай, Японию и Иран, но этого явно не хватает, чтобы обеспечить Россию полноценной связью с внешним миром.

Весной 2015 года Минкомсвязи и Роскомнадзор провели учения по отключению России от глобального интернета. В ходе эксперимента Роскомнадзор посылал на пункты управления крупных операторов указания блокировать трафик с зарубежных магистральных каналов. Провайдеры могли осуществить блокировки, используя технологию DPI. Но полностью перекрыть связь России с внешним миром не удалось: трафик все равно уходил за рубеж, причем маршруты его следования так и остались неизвестными. Архитектура Сети успешно сопротивлялась.


В 2014 году у Путина был секрет: присутствие российских войск на территории Украины. Спецслужбы преследовали тех, кто пытался раскрыть эту тайну, используя ту же технологию, что и 70 лет назад.

17 апреля 2014 года Светлана Давыдова, многодетная мать, подслушала в маршрутке в городе Вязьма интересный разговор. На окраине города находилась часть военной разведки, радиотехническая бригада ГРУ. Давыдова услышала, как военнослужащий этой части рассказывает собеседнику, что его с сослуживцами «небольшими группами переправляют в Москву, обязательно в штатском, а оттуда дальше в командировку» – на Украину.

В это время Россия вела с Украиной необъявленную войну, тайно поддерживая сепаратистов. У домохозяйки Давыдовой не было доступа к секретной информации, она просто стала случайным свидетелем разговора. Но событиями на Украине она живо интересовалась, и участие в них России ей совершенно не нравилось. Сначала она пересказала


убрать рекламу






услышанное мужу. В тот же день, примерно в два часа, она с сотового позвонила на горячую линию украинского посольства в Москве. Давыдова сказала, что у нее есть информация о присутствии российской военной разведки на территории Украины и она хочет предотвратить возможные жертвы. Через девять минут первый секретарь посольства перезвонил ей и попросил пересказать подробности. Давыдова пересказала разговор в маршрутке.

Она не знала, что горячая линия прослушивается ФСБ и что в этот самый момент спецслужбы записывают ее, пытаясь определить личность звонящего. С этим проблем не возникло: номер сотового Давыдовой сразу отследили.

Какое-то время ничего не происходило. Тем временем украинская война набирала обороты. Через полгода у Давыдовой родилась девочка. 21 января 2015 года, еще через два месяца, в дверь Давыдовых в Вязьме постучали. Открыл муж, и в квартиру ворвалась группа бойцов спецназа. Ее возглавлял полковник ФСБ, специально приехавший из Москвы. Давыдову арестовали, а маленькую квартиру перевернули вверх дном прямо на глазах у изумленных мужа и детей. Изъяли компьютер, все блокноты и другие документы. Саму Давыдову отправили в московскую тюрьму Лефортово. Женщина очень испугалась – главным образом за двухмесячную дочку, которую бесцеремонно оторвали от матери.

Через шесть дней против Давыдовой выдвинули обвинение в госизмене, которое грозило 20 годами заключения. Ей сказали, что ее звонок в посольство Украины был перехвачен. Она получила государственного адвоката, который посоветовал ей признать вину. Давыдова согласилась.

Но ФСБ было недостаточно признания, им нужно было провести фоноскопическую экспертизу, подтверждающую, что звонила именно задержанная. Для этого сотрудники должны были записать голос Давыдовой, однако предоставить образец своего голоса она отказалась.

Тем временем ее муж поднял шум в прессе. Несколько правозащитников посетили заключенную в Лефортово. Этот визит снимали на видео, о чем не были предупреждены ни правозащитники, ни сама Давыдова. Из снятого видео спецслужбы извлекли голос Давыдовой и сравнили его с записью перехваченного звонка: ФСБ воспользовалась технологией, у истоков которой стояли зеки Марфино и Кучино{343}.

Через две недели на фоне громкого скандала Давыдову отпустили. Еще через некоторое время все обвинения с нее были сняты.

Интернет-компании постепенно прогибались под давлением, но Кремль не учел структуру Сети и тот факт, что пользователи, а не корпорации, создают интернет-контент.

Летом 2014 года российские и украинские журналисты обнаружили «ВКонтакте» десятки аккаунтов российских солдат, где те постили фотографии, cделанные в Донецкой области на Украине. Контрактники хвастались своими подвигами в соседней стране, оставляя комментарии, выдающие их местоположение и даже принадлежность к конкретному воинскому подразделению. Эти фотографии и комментарии сделали явным то, что пытался скрыть Путин, – присутствие российской армии на Украине.


Летом 2014 года журналисты из Пскова обнаружили во «ВКонтакте» профили десантников из псковской дивизии ВДВ – и там тоже были фотографии с Украины.

А затем эти солдаты просто исчезли. Пошли пугающие слухи, что десятки псковских десантников попали в засаду на Украине и были убиты. 22 августа на странице одного из них, Леонида Кичаткина, журналисты наткнулись на свежую запись: «Жизнь остановилась!!»

Чуть позже появилась и еще одна запись: «Дорогие друзья!!!!!!!!!! Лёня погиб, похороны в понедельник в 10 часов утра в Выбутах. Кто хочет с ним попрощаться, приезжайте. Мой номер 8953254066. Жена Оксана».

Вскоре это сообщение исчезло. Вместо него появилось радостное описание семейного праздника. Когда журналисты позвонили по указанному Оксаной телефону, трубку поднял мужчина. Он представился Леонидом и сообщил, что жив и здоров. Но журналисты все же решили проверить информацию и отправились на кладбище. Там они обнаружили две свежих могилы. На одной из них было написано: «Леонид Кичаткин, 30.09.1984–19.08.2014». Но когда два журналиста «Дождя» и репортер «Новой газеты» появились на псковском кладбище, их атаковали неизвестные в масках. А местного депутата избили за публикацию расследования гибели десантников в местной же газете.

Но это не остановило поток утечек о присутствии российских военных на Украине, и главную роль сыграла сеть «ВКонтакте»: солдаты продолжали писать сообщения, а журналисты продолжали их находить. Солдаты выбирали «ВКонтакте», потому что им хотелось делиться впечатлениями с друзьями. 23 июля срочник Вадим Григорьев из Самары опубликовал фотографии артиллерийских орудий, сопроводив их словами: «Всю ночь долбили по Украине». Запись мгновенно разлетелась по Сети.

Захват Россией Крыма в начале 2014 года прошел бескровно: на полуострове просто появились «вежливые люди» и взяли его под контроль. Все произошло быстро и без лишнего шума. Говорили, что это новая тактика ведения войны. Но две свежие псковские могилы выпадали из красивой картинки войны без жертв. Солдаты гибли на Украине, и это становилось известно, потому что их родные и друзья продолжали писать сообщения «ВКонтакте».

Несмотря на все усилия Кремля взять информацию под контроль, неудобная правда о присутствии российских войск на Украине вырвалась наружу. Ее источником стали не журналисты, неправительственные организации или оппозиция, а обычные солдаты. Неопытные мальчишки, воспитанные на телевизионной пропаганде, пошли на войну и теперь просто хвастались своими подвигами.

Сеть выпустила информацию на свободу.

Эпилог

 Сделать закладку на этом месте книги

19 декабря 2011 года на сайте LifeNews появился материал с фотографией одного из лидеров оппозиции Бориса Немцова и заголовком: «LifeNews публикует тайные переговоры Немцова»{344}. Редакция хвасталась, что им удалось заполучить аудиозаписи телефонных разговоров Немцова общей продолжительностью более шести часов. Девять из них они сразу выложили в Сеть, – те, в которых Немцов, не стесняясь в выражениях, говорил о других оппозиционерах. Немцов говорил нам, что спецслужбы постоянно прослушивают его телефон, а эту утечку они организовали, чтобы спровоцировать конфликт внутри протестного движения.

Три года спустя, поздним вечером 27 февраля 2015 года, Немцов шел со своей девушкой по Большому Москворецкому мосту. Их догнал неизвестный с пистолетом и шесть раз выстрелил политику в спину. Четыре пули достигли цели, и Немцов скончался на месте. Стрелок сел в проезжавшую машину и скрылся.

Через два дня мы среди тысяч москвичей шли по Москворецкой набережной к месту убийства, чтобы почтить память Немцова. День выдался пасмурным, и настроение у всех было под стать погоде. Каждый принес цветы – белые розы, желтые хризантемы, красные гвоздики. В отличие от шумных протестов прошлых лет, люди молчали. Кто-то нес российские флаги с траурной черной лентой. У многих в руках были плакаты с простыми словами: «Я не боюсь».

Прослушка Немцова в 2011-м и его убийство тремя годами позже – два штриха, которые много говорят о современной российской действительности.

Это хорошо понимали тысячи людей на набережной. Перехват разговоров Немцова и их утечка в LifeNews был недвусмысленным намеком оппозиции. Убийство политика под самыми стенами Кремля стало сигналом всему обществу: пришло время бояться.

Страх – и самоцензура, порожденная страхом, – были основой государственного строя России веками, с царских времен до сегодняшнего дня. Мы пишем о деятельности российских спецслужб с 1999 года, и результатом этой работы стала выпущенная в 2010 году книга «Новое дворянство». Многие годы мы пытались проанализировать влияние на нашу жизнь оказавшихся у власти бывших сотрудников КГБ. Мы уверены, что во многих сферах точка зрения Путина все еще определяется его опытом работы в советских спецслужбах. И сам президент, и его коллеги по спецслужбам привыкли жить в мире угроз, с которыми надо бороться, и они принесли этот менталитет в коридоры власти. В первую очередь надо бороться с любыми угрозами политической стабильности, под которой они понимают свое бесконечное пребывание у власти.

То, чем может обернуться этот менталитет, стало ясно после 2011 года, когда Путин объявил о своем возвращении в Кремль, и люди вышли на улицы, возмущенные тем, что им в лицо сказали: их мнение как избирателей никого не интересует. Это были самые крупные акции протеста за все время пребывания Путина у власти, первые массовые выступления с начала 1990-х. Главным источником угрозы в глазах Путина и его советников были интернет, социальные сети и их роль в организации протестов, эхо которых отражалось от стен Кремля.

На первый взгляд система, созданная после протестов властями для контроля над интернетом, кажется технически безупречной. У каждого есть своя хорошо прописанная роль: парламент послушно издает репрессивные законы, прокремлевские активисты и тролли атакуют сайты независимых СМИ и взламывают почтовые аккаунты оппозиции, спецслужбы прослушивают лидеров протестов, Роскомнадзор цензурирует интернет, лояльные олигархи контролируют медиа. Последним также поручено скупать крупные российские интернет-компании, чтобы у Кремля была возможность влиять на сервисы, которыми пользуются десятки миллионов людей. В свою очередь, отечественные и зарубежные производители технических средств прослушки и наблюдения исправно обеспечивают спецслужбы всем необходимым.

На практике же система Путина оказалась малоэффективной. Технология цензуры столь примитивна, что пользователи без труда ее обходят. С осени 2015 года в России стали сажать за критические посты в социальных сетях, но быстро выяснилось, что авторов этих постов вычисляли не с помощью СОРМ или мониторинговых систем, которые закупали спецслужбы. Жертвы сначала попали в черные списки местных управлений ФСБ и Центров «Э» как активисты или оппозиционеры, и спецслужбы лишь искали повод для их преследования, или же на них написали доносы другие пользователи.

Это сильно отличается от репрессивных систем Китая и Турции. Имея в руках все необходимые механизмы, Кремль не перешел к репрессиям в отношении журналистов. Те издания, что были заблокированы Роскомнадзором, не пытались разогнать: силовики не приходили в их редакции, репортеров не сажали в тюрьмы. У Путина не было необходимости в массовых репрессиях: он считал, что может добиться нужного результата с помощью запугивания, ведь это у него хорошо получалось.

Когда дело касалось крупного бизнеса в интернете, данный подход работал. Когда государство потребовало установить по всей стране оборудование слежки, мало кто из провайдеров выступил против. Процветающие интернет-компании, многие из которых начинали с нуля в условиях свободного и открытого интернета, быстро согласились сотрудничать с государством в установлении цензуры. На встрече с Путиным они вели себя настолько робко, что просто побоялись поднять вопрос о гражданских свободах в Сети.

Путинский метод контроля основан на тактике, напоминающей советский метод управления: в СССР никто не читал законы, чтобы понять границы дозволенного, – для этого существовали местные партийные органы, которые объясняли, что можно.

Путин использует тот же подход принуждения к выстраиванию неформальных контактов с властью. Для этого репрессивное законодательство формулируется максимально широко. Чтобы узнать, что позволено, интернет-компании, провайдеры и СМИ торопятся в Кремль за разъяснениями. Такая схема предполагает, что Кремль оказывает давление, прежде всего, на владельцев и руководителей компаний: когда властям понадобился контроль над «ВКонтакте», они убрали его основателя.

Выстроенная Путиным система эффективна до тех пор, пока люди уверены, что Кремль все контролирует, а стабильности режима ничто не угрожает. Власти постоянно посылают обществу сигнал: мы следим за вами, спрятаться не удастся.

Но в период потрясений и кризисов все меняется: лавины информации накрывают Сеть в режиме реального времени. Одно сообщение может быть скопировано миллионами пользователей, и никакая система контроля не способна с этим справиться. Между тем в период кризиса именно обычные пользователи распространяют информацию. Так работает Сеть.

В путинской стратегии есть один крупный просчет. Кремль привык иметь дело с иерархическими структурами и организациями, которые можно укротить, договорившись с руководством. Но в сетях нет иерархии, их природа горизонтальна. Контент создается не компаниями, контролирующими сайты и соцсети, а пользователями. Путин и его советники это никогда не понимали.

Точно так же, как изобретение печатного станка дало возможность свободно распространять любые, даже самые странные и радикальные идеи, сейчас такие простые средства, как «ВКонтакте» и Facebook, создают среду, в которой остановить распространение информации невозможно.

Британский историк Кристофер Хилл, специалист по английской революции XVII века, в книге «Мир, перевернутый вверх дном» – работе, посвященной радикальным мыслителям того времени, – объяснял, почему английская революция вызвала такой «поразительный поток радикальных идей»: «В течение этого короткого периода свободы прессы в Англии эксцентрикам было намного проще напечататься, чем до или после того. До 1641-го и после 1660-го была строгая цензура. В период свободы между ними печатный станок был сравнительно дешевой и мобильной технологией. Издательское дело еще не успело превратиться в капиталистическую индустрию»{345}.

Сегодня интернет – платформа для всех и каждого. Чтобы его эффективно цензурировать, нужно взять под контроль каждого интернет-пользователя, что, разумеется, невозможно. Движение информации в Сети подобно движению воды или воздуха: она просачивается везде. Для этого не нужна ни организация, ни убежденные активисты. Солдаты, запостившие фотографии во «ВКонтакте», сделали куда больше для разоблачения кремлевской лжи о войне, чем журналисты и активисты. Так работает Сеть.

Благодарности

 Сделать закладку на этом месте книги

Написание любой книги требует много времени. Вот и работа над «Битва за Рунет» началась для нас в газете «Сегодня» в 1996 году. Во время работы мы постоянно чувствовали дружескую поддержку коллег. Мы многим обязаны Людмиле Телень и Михаилу Шевелеву, с которыми познакомились в 2004 году в «Московских новостях». Неисчерпаемым источником поддержки остается наш лучший друг Марина Латышева. Британский журналист-расследователь Ник Филдинг был всегда готов дать хороший совет. Морт Розенблюм – человек, освещавший тридцать военных конфликтов, – является примером настоящего репортера. Мы благодарны Ольге Пашковой, бесстрашному и не знающему усталости директору сайта «Ежедневный журнал» (или просто Ej.ru): она предложила нам писать для этого ресурса и всегда без колебаний принимала наши идеи, в том числе и цикл статей 2009 года «Контроль над обществом: Методы Кремля» – проведенные для него расследования легли в основу этой книги. Несмотря на блокировку Роскомнадзора, Ej.ru и сейчас жив и доступен читателям.

В России журналистские расследования встречают все больше и больше сопротивления, и публиковать их становится все сложнее, поэтому мы хотим сказать спасибо нашим друзьям и коллегам из OpenDemocracy, Wired.com, World Policy Journal  и The Guardian : именно с их помощью наши статьи о слежке и цензуре в России нашли путь к российской аудитории.

Интенсивная работа над данной темой началась в 2012 году, и с тех пор нам удивительным образом везет на новые знакомства как в России, так и за ее пределами. Мы бесконечно признательны Александру Верховскому, директору информационно-аналитического центра «СОВА» и лучшему в России эксперту по националистическим движениям, – надо ли говорить, насколько опасно изучать эту тему. Верховский приходил на помощь, когда мы в ней нуждались. Мы благодарны Сергею Лукашевскому и Лене Калужской из Сахаровского центра: они предоставили свою площадку для дискуссий, где мы провели «тест-драйв» многих наших идей, которые потом оказались в книге. Эти же люди помогли привезти в Москву наших друзей из различных международных организаций, деятельность которых связана с вопросами вмешательства в личную жизнь, или прайвеси. Без этого обмена идеями и информацией наша книга не состоялась бы.

Мы благодарны Рону Диберту и всей команде Citizen Lab, а также Гасу Хусейну и Privacy International. Они показали себя отличными товарищами, работать с которыми было настоящим удовольствием. Особое спасибо Максу Кашулинскому, руководителю Slon.ru, с которым мы вместе работали еще в газете «Сегодня». Если бы не Макс, многие крайне важные для этой книги интервью могли не состояться. Мы также благодарны Светлане Рейтер, щедро делившейся с нами своими контактами.

Мы хотели бы выразить признательность сотрудникам Министерства связи РФ, бывшим и настоящим, кто счел возможным поделиться с нами своими знаниями и оценками. Большинство из них искренне обеспокоено не выдуманной угрозой российскому «цифровому суверенитету», а тем, что страна, которую они так старались открыть миру в 1990-е, сейчас пытается снова «закрыться».

Мы в большом долгу перед Клайвом Приддлом из PublicAffairs, он всегда верил в нас и наши идеи. Эта книга никогда бы ни увидела свет без помощи создателя PublicAffairs Питера Осноса, поддержавшего нас еще пять лет назад, когда мы пытались опубликовать «Новое дворянство», нашу первую книгу.

Особая благодарность Дэвиду Хоффману – он целый год помогал нам в нашем расследовании, после чего его ждали две крайне напряженные недели в Москве, потраченные на редактирование рукописи. Майклу Бернбауму, руководителю московского бюро The Washington Post , спасибо за гостеприимство и терпение. Мы благодарим также Роберта Гинслера, нашего агента в Sterling Lord Literistic, за его бесконечное терпение.

И конечно же, черной неблагодарностью было бы не вспомнить Михаила Сергеевича Горбачева – человека, который сделал для освобождения информации в нашей стране куда больше, чем кто-либо еще.

Об авторах

 Сделать закладку на этом месте книги



Андрей Солдатов и Ирина Бороган – основатели сайта «Агентура.ру», авторы книги «Новое дворянство. Очерки истории ФСБ». Солдатов работал в «Новой газете» в 2006–2008 гг. Материалы «Агентуры.ру» были представлены The New York Times, The Moscow Times, The Washington Post, Online Journalism Review, Le Monde , The Christian Science Monitor, CNN, Federation of American Scientists и BBC. The New York Times  назвал ресурс «сайтом, вернувшимся домой, чтобы раскрыть все секреты России». Ирина и Андрей живут в Москве.

Сноски

 Сделать закладку на этом месте книги

1

 Сделать закладку на этом месте книги

РосНИИРОС – Российский НИИ развития общественных сетей, был создан Госкомитетом РСФСР по делам науки и высшей школы, Институтом атомной энергии им. И. В. Курчатова и Информационно-вычислительным центром Курчатовского института в 1992 году. До 2001 года это был единственный регистратор доменных имен зоны .ru.

2

 Сделать закладку на этом месте книги

ЛОНИИС – Ленинградское отделение Научно-исследовательского института связи, в настоящее время ЛО ЦНИИС.

Комментарии

 Сделать закладку на этом месте книги

1

 Сделать закладку на этом месте книги

Pew Research Center «Internet Seen as Positive Influence on Education but Negative on Morality in Emerging and Developing Nations» [«В развивающихся странах интернет оказывает благоприятное воздействие на образование, и негативное – на мораль»], «PewGlobal», 19 марта 2015, www.pewglobal.org/2015/03/19/internet-seen-as-positive-influence-on-education-but-negative-influence-on-morality-in-emerging-and-developing-nations.

2

 Сделать закладку на этом месте книги

Подробности биографии Трахтмана почерпнуты в основном из мемуаров, опубликованных онлайн семьей Виницкого: Трахтман дружил с ними на протяжении нескольких десятков лет. См.: https://arkady-vinitsky-100years.weebly.com , а также Российскую Еврейскую Энциклопедию – https://www.rujen.ru.

3

 Сделать закладку на этом месте книги

Константин Калачев «В круге третьем». Калачев работал в Марфино в качестве исследователя в 1947–1996 гг. В 1999-м он написал историю марфинского проекта. Когда авторы этой книги позвонили в НИИ автоматики (https://niia.ru), наследника шарашки, занимающего здание в Марфино и по сей день, нам сказали, что книга Калачева – единственный достоверный источник информации. Книгу можно найти на https://anmal.narod.ru/kniga/kniga.html.

4

 Сделать закладку на этом месте книги

Генералом был Фома Железов, глава отдела службы безопасности, занимавшегося разработками различных технологий, начиная с радио и оружия и заканчивая прослушивающими устройствами. Лев Копелев «Утоли моя печали» (Москва: Новая газета, 2011), 234.

5

 Сделать закладку на этом месте книги

Примечание редактора американского издания «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», «Правда», 28 января 1949, www.ihst.ru/projects/sohist/books/cosmopolit/100.htm.

6

 Сделать закладку на этом месте книги

Копелев «Утоли моя печали», 239.

7

 Сделать закладку на этом месте книги

Владимир Фридкин, интервью с авторами, сентябрь 2014.

8

 Сделать закладку на этом месте книги

Честер Карлсон, американский физик и изобретатель, разработал метод сухого фотокопирования в 1938-м и запатентовал его 6 октября 1942-го. US Patent, US2297691 A, через Google Patents, www.google.com/patents/US2297691.

9

 Сделать закладку на этом месте книги

Иосиф Сталин «Печать как коллективный организатор», «Правда», 6 мая 1923.

10

 Сделать закладку на этом месте книги

Евгения Альбац «The State Within a State: The KGB and Its Hold on Russia – Past, Present, and Future»  [«Государство в государстве: КГБ и власть над Россией – прошлое, настоящее, будущее»] (New York: Farrar Straus & Giroux, 1994), 234. Фотокопию документа можно найти в русском издании книги «Мина замедленного действия. Политический портрет КГБ (Москва, 1992), 314.

11

 Сделать закладку на этом месте книги

Римантас Плейкис «Радиоцензура», Agentura.ru, 2003, www.agentura.ru/equipment/radiocenzura.

12

 Сделать закладку на этом месте книги

Мария Орлова (дочь Копелева), интервью с авторами, октябрь 2014.

13

 Сделать закладку на этом месте книги

Юрий Андропов «Об использовании еврейскими националистами международного телефонного канала связи», приказ № 1428-А, цит. в «Еврейская эмиграция в свете новых документов», под ред. Б. Морозова, 41–44 (Тель-Авив: Центр Каммингса по изучению России и Восточной Европы, Тель-Авивский Университет, 1998).

14

 Сделать закладку на этом месте книги

Юрий Андропов «Об использовании еврейскими националистами международного телефонного канала связи», приказ № 1428-А, цит. в «Еврейская эмиграция в свете новых документов», под ред. Б. Морозова, 41–44 (Тель-Авив: Центр Каммингса по изучению России и Восточной Европы, Тель-Авивский Университет, 1998).

15

 Сделать закладку на этом месте книги

Юрий Андропов «Об использовании еврейскими националистами международного телефонного канала связи», приказ № 1428-А, цит. в «Еврейская эмиграция в свете новых документов», под ред. Б. Морозова, 41–44 (Тель-Авив: Центр Каммингса по изучению России и Восточной Европы, Тель-Авивский Университет, 1998).

16

 Сделать закладку на этом месте книги

Александр Парицкий, беседы с авторами, октябрь 2014.

17

 Сделать закладку на этом месте книги

Геннадий Кудрявцев, интервью с авторами, октябрь 2014.

18

 Сделать закладку на этом месте книги

Геннадий Кудрявцев, интервью с авторами, октябрь 2014.

19

 Сделать закладку на этом месте<hr><center><a target=_blank href=/premium>убрать рекламу</a><br /><br />
<!-- Yandex.RTB R-A-27845-23 -->
<div id="yandex_rtb_R-A-27845-23"></div>
<script type="text/javascript">
    (function(w, d, n, s, t) {
        w[n] = w[n] || [];
        w[n].push(function() {
            Ya.Context.AdvManager.render({
                blockId: "R-A-27845-23",
                renderTo: "yandex_rtb_R-A-27845-23",
                async: true
            });
        });
        t = d.getElementsByTagName("script")[0];
        s = d.createElement("script");
        s.type = "text/javascript";
        s.src = "//an.yandex.ru/system/context.js";
        s.async = true;
        t.parentNode.insertBefore(s, t);
    })(this, this.document, "yandexContextAsyncCallbacks");
</script></center><hr> <br /><br />
<center>
<script async src="https://pagead2.googlesyndication.com/pagead/js/adsbygoogle.js"></script>
<!-- read header -->
<ins class="adsbygoogle"
     style="display:block"
     data-ad-client="ca-pub-3560913519783077"
     data-ad-slot="8845389543"
     data-ad-format="auto"
     data-full-width-responsive="true"></ins>
<script>
     (adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
</script>
</center><br /><br />  книги

В 1989 году Кудрявцев наконец-то нашел способ обойти ограничения. Де́нис Тэтчер, муж премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер, консультировал телекоммуникационную компанию Cable & Wireless. Кудрявцев предложил ему совместный проект по размещению в московских гостиницах и аэропортах нескольких десятков телефонных будок для международной связи. Проекту был дан зеленый свет, и международная связь снова появилась в столице, пусть и в очень ограниченном виде. Впрочем, особой необходимости в этом не было: Советский Союз доживал последние годы.

20

 Сделать закладку на этом месте книги

Эдвард Фредкин, интервью с авторами, октябрь 2014.

21

 Сделать закладку на этом месте книги

Евгений Велихов, интервью с авторами, сентябрь – ноябрь 2014.

22

 Сделать закладку на этом месте книги

Подробно